авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«Библиотечка нахимовца Владимир Константинович Грабарь, писатель, историк, философ выпускник Ленинградского Нахимовского училища 1965 года ...»

-- [ Страница 2 ] --

Укладывание носимой формы это – ритуал. Ровненько на баночке по стрелочкам в три раза складываются брюки, затем тоже строго определенным образом форменка, также тельняшка, форменный воротник, а сверху скрученный в кольцо ремень с настоящей морской бляхой. Неиспользуемые в данное время года вещи: выходная форма, нижнее белье и прочее, хранились в специальной комнате, по-морскому называемой баталеркой – это было заведование ротной баталерши. Звали ее тетя Зина (Зинаида Некрасова. – В.Г.).

С 1961 года эту должность сократили, обязанности баталерш стали исполнять старшины рот, это, собственно, и была их исконная работа.

Уход за своей форменной одеждой целиком лежал на плечах самого нахимовца, какого бы возраста он ни был. Ему самолично надо было подшивать белый подворотничок на галстук, зашить протертую дырку а, если понадобится, то и заштопать или поставить на нее заплату, отгладить форму, отпарить брюки, почистить пуговицы и еще многое другое.

Для чистки латунных пуговиц и бляхи использовались асидол, пахнущая нашатырем эмульсия, или «зеленка», разведенная на бензине паста ГОИ. Попутно поясняем, что официальное название пасты никак не связано с художником Гойя (тот, который сказал, что сон разума рождает чудовищ), а образовано заглавными буквами имени того места, где ее создали: Государственный Оптический Институт им. академика С. И. Вавилова в Ленинграде. Чаще использовался асидол, потому что он продавался в готовом виде. Чтобы не пачкать форму, под пуговицы сначала надо подвести специальный трафарет, а затем уже сведенные в ряд пуговицы намазать полировочной жидкостью и с помощью маленькой щетки драить пуговицы до блеска. А их: на шинели – семь больших и три маленьких, на бушлате – 12 больших, на форменке – четыре маленьких. Хорошо, что в более поздние времена стали изготавливать анодированные пуговицы, которые не надо было драить. Среди разнообразной фурнитуры, кстати, иногда попадались металлические «союзнические» пуговицы с маркировкой «US army» и двумя прорезями вместо дырочек. Эти пуговицы – со времен войны, как память о ленд-лизе и втором фронте.

Особой заботой была бляха, ее надо было не только чистить, но и довольно часто полировать. Полировать можно вручную на любом куске сукна. Но легче это сделать на полировальном станке в наших мастерских. Удавалось подобраться к этому станку только в свободное время, да и то не всегда. И еще для этого надо было иметь свой кусок «зелёнки». Бляхи чаще всего царапались о гранитные парапеты набережных, когда нахимовцы свешивались через них, чтобы проследить за мощным течением Невы, и при этом терлись о гранит животами. Но, однажды многие в роте стали замечать, что царапины стали появляться и на ремнях, причем в местах, никак не связанных с животом.

Ремни мы тоже обихаживали, покрывая их черным лаком, поэтому и стали выискивать того гада, который так всем пакостит. В итоге оказалось, что на гладильном столе, в том месте, где была прибита суконная полоса, на которой мы полировали бляхи, из стола выполз гвоздь. Им то мы сами и царапали ремни. А все уже были готовы всыпать первому заподозренному.

Библиотечка нахимовца Ещё один писк моды – латунные и тоже отполированные вместо вышитых жёлтой нитью буквы «Н» на погончиках. Долгое время эти буквы имели затейливый вид. На чёрном квадратном погончике с белым кантом красовалась золотая заглавная буква «Н» в виде слегка упрощенного вензеля. Их вытачивали самостоятельно, и при этом какую только форму этой буквице не придавали. Особенно изгалялись над видом перекладинки.

Чаще ее делали в виде парящей чайки. А если ножки буквы чуть сблизить, то вместе с витиеватыми лапками буква «Н» становилась похожей на якорь, и тогда нахимовский погон трудно было отличить от курсантского (очень хотелось быть взрослыми!) У сегодняшних нахимовцев, к сожалению, эта буквица на погонах деградировала до самого примитивного вида, и стала похожа на регбийные ворота.

Уход за формой дело муторное, рассчитанное на любителя. Через два-три года нудная полировка надоела, да и морская мода менялась. А к нашему выпуску и вовсе стало модным не драить бляху. Чем она была более окисленной, тем была более мариманистей.

Одна деталь нашего гардероба с пятого по седьмой класс была особенной, ее не было ни у матросов, ни курсантов. Это - ночная рубашка. Худущая ребятня в этих рубашках выглядела чудаковато. И обычно в них мальчишки изображали приведений.

Кубрик почему-то располагал к театрализованным действиям. Наверное, вдали от классов сознание было свободнее и воображение раскованней. Вот Вася Калашников пристает ко всем: «А, поворотись-ка, сынку…», после чего следовал удар подушкой. А Толя Крамаровский, не произносящий букву «р», будто специально выбрал для себя фразу из кинофильма «На дальних берегах»: «Точнее, я не ба’он, а лейтенант Гонча’енко». Толя заядлый любитель футбола и поклонник Лобановского, а в кубрике он был советским разведчиком.

*** Как неожиданно порой рождаются воспоминания! Володя Полынько вдруг вспомнил, что в коридоре спального помещения первое время стоял бильярд. И посыпались подробности. Большой бильярд стоял на первом этаже в кадровой команде. А у нас в роте был, конечно, малый, но все-таки с костяными шарами. Шары вместе с киями хранились где-то у старшины роты в баталерке. И получить их можно было только в субботу после большой приборки или в воскресенье.

Бильярд – это шик, достаточно вспомнить Михаила Жарова в фильмах о Максиме:

«Менял я женщин тиль-диль-ямти как перчатки …». И после каждого забитого шара – рюмочка водки на подносе. Добавь к этому умение играть на рояле и в преферанс, и это уже вполне пристойный офицерский стиль, которым не плохо бы владеть. И некоторые начали его осваивать еще в детстве. На бильярде мы чаще всего играли в «американку», она быстрее «пирамиды», а почти всегда была очередь. Основные бильярдные термины:

«свой, чужой, дуплет, зайцы, круазе» и другие, – мы узнали от наших офицеров воспитателей и старших нахимовцев.

В конце 50-х – начале 60-х годов эта игра уже не была столь массовой, и правил игры было трудно отыскать, а их свободная трактовка у нас сначала приводила к потасовке: у сильного всегда… Но в дальнейшем, перед игрой мы договаривались о некоторых правилах. Например: бить подставку или нет;

можно ли играть двух шаров, если между ними шар не проходит;

можно ли при ударе отрывать ноги от пола и т.д.

Часто возникал вопрос и о выигрыше. Каков он будет? На деньги никогда не играли, не было принято, да и, откуда они? А вот на щелбаны или компот – это, будьте любезны, завсегда «могём».

Но у братьев Козловских никакие правила не действовали. Они не пропускали случая, чтобы не подраться между собой или не напакостить один другому. И однажды в пылу схватки Марк, вдруг, схватил бильярдный шар и запустил им в Лёньку. Тот вовремя Библиотечка нахимовца пригнулся, но шар попал в стену, отвалив от неё кусок штукатурки, и раскололся пополам.

Мы с изумлением обнаружили, что он был сделан не из кости, а из какого-то прессованного материала. Случай был не единственный, шары приходили в негодность или терялись, а сукно стола имело тенденцию рваться, и настал момент, когда бильярд из ротного коридора убрали насовсем. Так что поиграть на нём нам довелось не более двух лет. Но навык остался. И в дальнейшем это помогало нам разгонять холостяцкую скуку в закрытых гарнизонах.

Что же до спального корпуса с его незатейливой обстановкой, то, как видно, мы там не только спали. Там происходило множество всяких дел и случаев. Можно вспомнить пожар в бытовой комнате, который устроил нахимовец Грабарь, забыв выключить утюг. Пожарная часть стояла впритык, но пожарные приехали на машине, произвели, как положено, боевое развертывание и наломали столько дров! А сгорела-то всего только столешница, обтянутая сукном.

Да, что там, пожар! Нормальному человеку и представить трудно, сколько может рассказать один только кусочек мыла.

Для ежедневного пользования нам выдавалось обычно два сорта дешёвого мыла:

красное «Земляничное» и желтое «Яичное». В баню часто давали и хозяйственное мыло.

Ветерану в этом факте ясно виден чей-то корыстный интерес, поскольку по норме вещевого довольствия такое мыло предназначалось исключительно для стирки белья, а вовсе не для мытья детей. Нахимовцы этого не знали, но всеми порами ощущали противность того мыла, про которое к тому же говорили, будто варили его из дохлых кошек. Поэтому, кто мог, покупал себе более дорогое туалетное. И часто это мыло было почему-то белого цвета. Поэтому любое белое мыло у нас было в цене.

В старших классах добровольным помощником в баталерке у старшины роты был Саша Алёхин, он и выдавал мыло всех сортов. И вот, в один из вечеров кто-то бросил «мульку», что Алёхин выдаёт, но далеко не всем, белое мыло. Несмотря на ежедневные подначки, нашлось с десяток доверчивых ребят, кто поверил в «чудо». К ним, для достоверности присоединились и те, кто это «чудо» сотворил. И все они, как бы невзначай, подходили к Саньке и просили у него по дружбе дать им кусочек белого мыла.

Расчет был прост - довести Сашку до точки кипения. А надо сказать, в детстве Саша Японец был очень заводным (таким он оставался до конца жизни – ВГ.). После девятого или десятого просителя он понял, что идёт розыгрыш, начал наливаться дурной энергией, и каждый следующий рисковал послужить в качестве громоотвода. Теперь оставалось только подобрать подходящую кандидатуру. Лучше, чем Коля Петров и не найдешь. Едва смыв деревенскую грязь, он превратился в такого чистюлю, что без мыла не представлял жизни. А тут – белое! Не оценив обстановки, Филимон радостно подошёл к Японцу, и, как ни в чем ни бывало, простодушно попросил для себя заветный кусок вожделённого белого мыла. Спусковой крючок у Алёхина сработал, и Филя мигом получил оплеуху. Не понимая причины столь неадекватной реакции, он встал на ноги, и едва не началась драка.

Под нескончаемый хохот их с трудом успокоили, а Кольке все разъяснили. Он был разочарован.

*** Рассказ о мыле логично продолжить рассказом о мытье. Дома большинство из нас ходило с родителями в городские бани. Процесс мытья в бане обычно заключался в медленном размазывании грязи, пока не брал в оборот твое щуплое тельце кто-либо из взрослых. В училище мы мылись самостоятельно, и точно также, но после этого надо было идти в раздевальную, где тебя встречал старшина. Проверка качества мытья была жесткой: старшина тер твое плечо до тех пор, пока на коже не появлялись окатыши. По их наличию, а то и по цвету, он определял степень помытости. Кто сачканул, получал легкий «пендель» и летел обратно в помывочную, не успев спросить, за что? Теперь уже моешься Библиотечка нахимовца по-настоящему. А, миновав проверку, получаешь комплект чистого, пахнущего мочалом белья - и душевное спокойствие еще, как минимум, на неделю.

Училищная баня была оборудована в учебном корпусе в подвале под актовым залом, там же, где это было предусмотрено проектом здания. Мытье было шумным, то там, то здесь возникали потасовки. В историю вошла драка Стражмейстера и Поросятникова, оба хорошо физически развитые, они били друг друга жестяными шайками. Еще одна драка в бане состоялась между Листруковым и Градосельским, один из третьего, другой из первого взвода. Листруков – парень напористый, недаром ему была дана кличка – полковник Рульс, и Витя Градосельский вскоре почувствовал, что ему не сдобровать. На помощь подоспел товарищ по взводу Костя Калинин, без него не обходилась ни одна серьёзная драка. И тот, не задумываясь, огрел «полковника» по голове тазом 5. В результате удара Листруков попал в госпиталь с сотрясением мозга, а впоследствии у него стало падать зрение, и он был отчислен по здоровью. Градосельский же со своим гибким умом стал военным дипломатом – военным атташе. Эта должность в начале прошлого века называлась проще и без иностранной вычурности – военный агент.

Одно время в мытьевом отделении бани был собран небольшой резиновый бассейн, где проводились занятия по плаванью. Удивительно, но именно в этом незатейливом водоеме, где воды-то было «нам по пояс», а взрослому - чуть выше колена, многие научились плавать. А, кроме этого, занятия по плаванию проводились и в настоящем бассейне.

*** Училищная баня по разным причинам часто не работала. Первое время мы мылись на «Авроре», но однажды что-то в исторической механике крейсера перепуталось, и из рожка душа рванул вместо воды пар. Миша Голубев тогда порядком обварился. С тех пор мы ранним утром ходили в городскую баню, на углу Малой Посадской и Певческого переулка. В народе они и сейчас именуются Посадскими банями.

По заведенному порядку белье и банные принадлежности привозили туда загодя, на автобусе типа «Фердинанд», или по-нашему «Гроб». В стремлении захватить комплект получше на лестнице бани устраивались настоящие гонки. И вот однажды запыхавшаяся толпа, точнее – ее авангард, перепутав этажи, случайно залетел в женское отделение. А выбежать сразу обратно не получалось, потому, как сзади уже напирала основная масса.

Женщины реагировали по-разному: кто постарше, громко возмущались, а помоложе тихо повизгивали. И не у всех раздетых получилось прикрыться шайкой, к нашему вящему удовольствию. Впрочем, о настоящих чувствах юных нахимовцев история умолчала. Да и весь этот эпизод вызывает сомнения. Но скоро порядок выдачи белья был изменен.

Теперь в банный день или загодя белье приносили в связанных узлом простынях, и дневальные раскидывали его по кроватям – вне зависимости от размера. Далее начинался обмен, выклянчивание у старшины чего-нибудь получше. Но с возрастом становится ясно:

зачем идти к старшине, когда все это можно незаметно поменять у соседа. Впрочем, и сосед может это сделать с твоим бельем, тут уж – кто прибежит раньше.

Поэтому случалось и такое. Вечером, накануне банного дня рота строем спокойно приближается к спальному корпусу. Но перед самым входом кто-либо, обычно из третьего, гвардейского взвода издает дикий вопль, похожий на клич каманчей: «Меня-я-я ют!!!». Тут же в дверях начинается жуткая давка. Следующее препятствие – маленький трап на первый этаж. Его тоже штурмуют, но уже со сдавленными криками, оставляя на ступеньках павших, не успевших подняться. Дальше эта орда влетает на первый этаж, где при входе сидит дежурный офицер с помощником. И горе им, если они встанут на пути Этот факт подтвержден К. Калининым и В. Градосельским в апреле 2004 года в московском трактире «Кувшин» на собрании московской фракции нашего выпуска.

Библиотечка нахимовца этого молодого и мускулистого потока. Все вместе могут запросто оказаться сразу на втором этаже. Там шалый авангард со свистом залетает, завинчиваясь маленькими шквалами в кубрики, и быстро начинает менять разложенные по кроватям простыни, наволочки, полотенца, тельняшки, кальсоны, носки и остальное бельё. Разница между чужим и своим небольшая. И весь этот «жуткий» спектакль разыгрывается с одной единственной целью: размять свои мышцы и похрустеть костями молодых скелетов. Это игра! Это молодость! Это шалость! Это, наконец, традиция! На посторонних это действо оказывало шоковое впечатление. Для людей знающих – обычное, вызывающее в памяти кадры штурма матросами Зимнего дворца из многократно виденного фильма «Ленин в Октябре».

*** Спальный и учебный корпуса напрямую соединяются Пеньковой улицей. Свое название она получила от некогда располагавшегося здесь Пенькового буяна, обширного складского пространства с причалами, где когда-то, еще в раннюю историю города, хранили пеньку. В наше время улица была вымощена булыжником и покрыта бурьяном и очень редко убиралась, в общем, имела довольно запущенный вид. Туда выводили погулять собак из близлежащих домов. Ох, и доставалось от нас тем собачкам. Много всяких событий происходило у нас на этой улочке длиной всего 330 метров. С утра – пробежка. Проходила она обычно без приключений, потому что спросонья. Разве что, найдется пара сачков, о которых и говорить не хочется, потому что такие есть везде.

Маршрут пробежки, также как и форма одежды, назначались в зависимости от возраста и погоды. Для младших - по Пеньковой, туда и обратно всего 600 м. Для старших круг вдвое больше. Осенью в начале учебного года, а также летом, в конце, проводились общеучилищные зарядки.

Переходы утром из спального корпуса в учебный и обратно вечером совершались строем под барабан или с песней. Утром обычно в спешке, и подгонять не надо, потому что впереди завтрак. А возвращение вечером считалось вечерней прогулкой. Хотелось подольше побыть на воздухе. Старшие выбирали маршрут подлиннее, вокруг домика Петра, им бы только поглазеть на гуляющих по набережной девушек. А выпускники, если без провожатого, уходили так далеко, что не скоро и возвращались, этим надо показать себя - вот они, принцы! Идут в строю «и все как на подбор – отличники» 6.

Вожделенная мечта многих была пройтись впереди строя с барабаном, поэтому тренировки по отстукиванию походного марша на столах, тумбочках и табуретках проводились постоянно. Но у Володи Грабаря было неоспоримое преимущество, он еще в школе был барабанщиком пионерской дружины. Вторым ротным барабанщиком был В.Смирнов. Еще одна блатная должность – флажковой (он же в темное время фонарщик), тот, кто вместо габаритных огней предупреждает едущих по дороге, что впереди все-таки идут люди. Идущий впереди фонарщик светил белым светом, а сзади шел с красным фонарем. Флажкового Валеру Иванова однажды чуть не задавил автомобиль Одна рота шла за другой. Старшие пели нехотя, разбавляя установленный репертуар модными, слегка переделанными песнями. А пятиклассники голосили старую:

«По морям, по волнам. Нынче здесь, завтра там». Особенно здорово получалось у малышей продолжение: «Ты не плачь, моя Маруся, я морскому делу научуся».

Следующий шаг в репертуаре – «Зараза»:

«Что ты смотришь на меня в упор?

Я не испугаюсь твоих глаз, зараза…»

Ироническая фраза из фильма «Судьба барабанщика»

Библиотечка нахимовца Во время перехода, разумеется, можно было втихую поговорить. А одно время были популярны серии анекдотов про дистрофика или шпиона Джексона. Про шпиона непременно заканчивались фразой «Спокойно, Джексон, резьба сорвана», а про дистрофика заговаривались до того, что достаточно было только протянуть: «Сестра-а!» и все покатывались со смеху. И тогда старший, тот, кто вел роту, строй останавливал, а то и возвращал назад, или заставлял топать – были и такие неуставные меры воздействия. А, надо сказать, что почти все меры в училище носили неуставной характер, и были выработаны самой училищной жизнью. Да и какой, коли серьёзно говорить, может быть устав, если мы по возрасту были ещё настоящими детьми.

Некоторые мичманы своим «вниманием к подчиненным» были настолько надоедливы, что в ответ им частенько хотелось «подкузьмить». В спальном корпусе на первом этаже в квартире с отдельным входом жил мичман А. М. Альбинский (прозвище – Циклоп) с семьёй. У него, одного из немногих, был автомобиль «Запорожец» (народное название – Консервная банка). Где-то в классе десятом кто-то предложил поставить эту машинку впритык между стволом большого дерева и воротами гаража пожарной части.

Автомобиль мы вручную подняли и поставили на указанное место. В исходное положение его можно было вернуть опять же только вручную. Как бедный Циклоп с этим справился, можно только догадываться.

Но иногда довольно крутые меры нахимовцы принимали в своей среде сами.

Наказанию, да и то очень редко (не все такое и помнят), подвергались те, кто допустил тяжкие прегрешения перед коллективом: кто совершил попытку воровства, заложил товарища или сделал что-то похожее. Способы были разные. Один общеизвестный, под названием «темная», когда виновника накрывают одеялом и бьют. Другой способ можно назвать милицейским. Брали вафельное ножное полотенце, на конце его делали узел, потом это полотенце мочили водой, не до конца отжимали, и получалось настоящее орудие пыток. Оно синяков не оставляло, но удар им был вполне ощутимым. При этом по голове и чувствительным местам никогда не били. Это считалось недопустимым. Вообще раньше даже в драках были какие-то нравственные правила: лежачего не бьют, до первой крови и т.д. Случаев расправы было не боле трех за все семь лет. И все они происходили именно в спальном корпусе после отбоя, когда обеспечивающий офицер покидал нас до следующего подъёма.

Обычно же после отбоя шел обмен впечатлениями, накопленными за день. И, как только старший ушел, начинаются прыжки по койкам в ночных рубашках. Но вот, все угомонились. Множество дел завершено. Детский, глубокий сон подводит жирную черту под итогами дня. И если, вдруг, ветром открывалась фрамуга, ее уже никто не закрывал, из-под одеяла вылезать неохота, пусть уж лучше будет закалка. Моряк должен спать в любых температурных условиях. И так – ночь за ночью.

Субботнее утро начиналось с «вытряхивания» одеял - за неделю в них набиралось столько пыли, что они становились ощутимо тяжелее. Нахимовцы разбивались по парам.

Каждый берет по концу одеяла в руку и сначала сводит их, как бы складывая одеяло пополам, а затем надо одновременно и слаженно раздернуть концы в стороны, так, чтобы получился хлопок. Если в одеяло в этот момент бросить камешек, или положить его заранее, то камень вылетал из одеяла с приличной силой. Так появилась очередная забава – кто дальше запустит камень или разорвёт одеяло. Мощеная булыжником Пеньковая улица в эти часы вся была в клубах пыли.

*** Какие бы случаи не происходили окрест, но все же главные события происходили в учебном корпусе. Много всяких помещений разного назначения вмещало это грандиозное сооружение, но на самом верху был камбуз.

Библиотечка нахимовца Представьте птенцов в гнезде, когда к ним подлетают родители, и вы поймете, что столовая – это самое главное. Добрый запах камбуза зовёт к победе!

Столовая изначально, еще по проекту здания, размещалась в нескольких вытянутых помещениях пятого, мансардного этажа с большими овальными окнами, отдаленно напоминающими корабельные иллюминаторы.

В одном из обеденных залов находилась маленькая выгородка с таинственной, вечно закрытой на ключ дверью. У скольких же поколений ребятни эта дверь будоражила воображение! Оказалось, что там находился механизм часов, которые видны на фасаде. В залах стояли массивные, на 10 человек столы. Составленные в длинные, человек на ряды, они заполняли собой все пространство, казалось, из-за них это место и называлось столовой.

На столах - бачки, слегка суженные книзу кастрюли. Бачок для первого, для второго. Тяжелые фаянсовые кружки с якорями по бокам и буквами– ВМС (Военно Морские Силы). И, что интересно, попадались еще трофейные штампованные чайные ложки с плохо забитыми свастиками. Говорят, что их можно было встретить в училище и в недавние времена. Перед каждым нахимовцем лежала салфетка в кольце. Нож, вилка, две ложки: столовая и чайная – на мельхиоровой подставочке.

Питание четырехразовое: завтрак, обед, ужин, вечерний чай. Завтрак обычно перед началом занятий. Обед – после четвертого часа. В иные времена вводился второй завтрак, и тогда обед сдвигался. Ужин – после свободного времени. А после самостоятельной подготовки – вечерний чай. Столы накрывали официантки, у каждой роты были свои. Тогда их знали только, как тетя Юля и тетя Таня. Но сегодня мы обязаны назвать их полные имена: это Юлия Дмитриевна Дмитриева и Татьяна Фёдоровна Дроботенко. Они работали еще и в 1980-е годы. Запомнилось их по-матерински теплое отношение к нам. Иногда после вечернего чая они просили помочь убрать зал. Чаепитие заканчивалось поздно и официанткам хотелось побыстрее уйти домой. Работа была несложная. В конце приема пищи подавалась команда: «Посуду – на край стола!», затем вдоль столов катили тележку, на которую ставили грязную посуду, так что теперь оставалось убрать пару тарелок-чашек, смести со столов и подмести пол, а официантки в это время мыли чашки и столовые приборы. И всегда их помощников ждали стакан компота или киселя с булочкой, спасибо им.

Прием пищи, что на флоте иначе и не назовешь, у нахимовцев отнюдь не процесс, а – настоящий спектакль.

*** Как театр начинается с вешалки, так прием пищи – с перехода в столовую. К несчастью для малышей их путь проходил мимо классов старшеклассников. Формально все воспитанники училища делились на учащихся старших и младших классов. Негласно существовало другое деление: старшие именовались питонами, младшие сосами. Слово «сос» одни возводят к слову «сосунок», другие объясняют сигналом «SOS» - Save Our Souls - Спасите наши души. И то и другое по существу было близко к истине. Нельзя сказать, что старшие издевались над младшими. Как раз, наоборот, у нас было много друзей старшеклассников. Но одна училищная традиция была довольно неприятной и связана она с переходом в столовую. Даже присказка такая была: «мичман Косов водит сосов».

Не раз описываются случаи, когда старшие сажали младших на шкаф, да еще закрывали у себя в классе, предварительно обставив пространство вокруг перевернутыми стульями, что и не спрыгнешь. Это случалось и с нами, но, разумеется, не со всеми.

Московенко: «Меня десятиклассники посадили на шкаф. Причем в начале урока.

Вошедший в класс преподаватель немедленно это прекратил, и меня также мягко сняли, как и посадили. Даже не помню, плакал я или нет». Слово Строгову: «Лично меня сажали Библиотечка нахимовца на шкаф, причём, думаю не со зла, но получилось, на мой взгляд, очень зло. Наша рота шла в столовую через старшую роту (старше нас года на четыре). Вдруг открывается дверь одного из классов, меня хватают и сажают на шкаф, вокруг стулья ножками вверх.

Короче говоря, просидел на шкафу весь обед, затем меня сняли со шкафа, наша рота как раз шла с обеда, я встал в строй и пошел вместе со всеми обратно, единственное отличие было в том, что я-то остался голодным. Разговора о том, чтобы жаловаться, и быть не могло. Обидно было очень, да и голод не тётка».

Ясно, что Витя с Мишей пали жертвой в силу своего минимального тогда веса. А рота, миновав опасную зону, выходит на парадную лестницу. Там сходятся голодные потоки со всех этажей. Однако, как ни хочется есть, никто ни с кем не сталкивался.

Потому что и порядок установлен, и командиры смотрят, и сама лестница обязывает. Там витиеватые поручни, и фонари, висящие на цепях по всему пролету. Внимание невольно отвлекается, и подъем на пятый этаж происходит незаметно.

Прием пищи начинался и заканчивался по команде. Времени на еду выделялось достаточно для того, чтобы тщательно пережевать пищу, но в столовой кроме процесса еды находилось масса интересных занятий: потолкаться с соседями ногами под столом;

потихоньку спрятать ложку соседа, а потом «помогать» ее искать;

рассказать или послушать новый анекдот и проч. И вот, время вышло. Мичман, конечно, подождет, но недолго. Кто не успел, тот не съел. В итоге все успевали. Домашнего понятия «Не хочу!»

у нас не было.

*** Нахимовская норма питания значительно отличалась и от матросской, и даже от курсантской. Факт зачисления в училище мы ощутили на своих желудках. Особое впечатление произвел первый нахимовский обед. Поскольку зачисление происходило не для всех одновременно, то случилась такая история. Одним сентябрьским днем питание кандидатов было переведено с «Авроры» в училище. И вот, войдя в обеденный зал, ребята увидели, что столы были разделены на две части. Уже зачисленных ребят ожидали свежие скатерти на столах и накрахмаленные салфетки в кольцах. В бачках дымился куриный бульон и картофельное пюре с аппетитными кусками курицы. Рядом на тарелочке румяные пирожки с рисом и яйцом. Да еще от завтрака оставались масло, сыр и кусок арбуза. И еще что-то… А в тарелках кандидатов было то, что и прежде – матросский паек и ни крошки больше! В результате у одних – восторженные лица с сияющими глазами, другие от обиды едва сдерживали слезы! И вот, рыдания, душившие Толю Крамаровского, вырвались наружу, повергнув в уныние всех. Его утешила официантка, принесла ему чего-то вкусненького. Через несколько дней всех ребят, слава Богу, уровняли в правах. И все пошло установленным порядком.

Блюда были разнообразны: молочный и другие известные супы, картофельное пюре, макароны по-флотски или каша: рисовая, пшенная и, что в иные периоды было вообще редкостью - гречневая. Самым экзотическим был бигус 7 – тушеная капуста с нарезанными сосисками. У нас его звали – силос. В рацион нахимовцев обязательно входили фрукты. В те времена наличие овощей и фруктов было делом сезонным. От времени года зависело, что мы будем есть. Осенью – все свежее: сначала был короткий сезон арбузов, затем яблоки, апельсины. А зимой чаще всего давали консервы (ах, какими же вкусными были консервированные груши!). Еще одной особенностью нахимовского пайка является обилие молока и яиц. Яйца нам давали в разных видах: вареные вкрутую, яичницу, омлет и пр. В общем: разнообразие блюд, непременные фрукты, молоко, яйца – Бигос, (бикус, пигус) кушанье из капусты и кусочков различного мяса;

в Польше и Литве и др.

Библиотечка нахимовца все выверено по калориям и витаминам - это и есть нахимовский рацион. Но перечислить его – это только половина рассказа.

Разнообразить стол помогало подсобное хозяйство. В училищном лагере заготавливали варенье – клубничное и смородиновое. Но ягодники надо было пропалывать, для чего по весне нахимовцев классами вывозили туда на несколько дней, называлось это ездить на латифундию. Ежегодно туда же отправлялись работницы камбуза для варки варенья. И нам действительно иногда давали пироги с вареньем. А хотелось клубнички. Той самой, которую мы пропалывали, которая созревала буквально перед самым концом лагерного периода. И самые отчаянные пускались по-пластунски в опасный рейд между грядками. Добытые 3-5 ягодок могли восстановить справедливость, но не утолить аппетит. Зато в лесу к тому времени успевали созреть земляника и черника.

А еще в подсобном хозяйстве был свинарник. Для откормки свиней употреблялись отходы питания нахимовцев. Так что наши отходы нам же и возвращались в виде лишней отбивной. Кроме того, в подвале квасили капусту. Механическая овощерезка строгала кочаны в два дубовых чана выше человеческого роста, а мы месили это крошево ногами, обутыми в резиновые сапоги. Сапоги были обычные до колена и, когда чан постепенно заполнялся, длины сапог уже не хватало. «После того как мне довелось квасить капусту, - признался Саша Белогуб, - я год ее не ел, а потом ничего, опять стал употреблять».

Там же в подвалах находились и другие продукты, их перевозил на тележке и поднимал на лифте камбузный рабочий по имени Аркаша (А. Н. Петров – Ред.), жилистый детина, казавшийся нам Герасимом из только что пройденного «Му-Му». Свою тележку он прикреплял цепью на замок. Но, какой там! На этой телеге мы раскатывали по двору, навалившись целой кучей. Из трех колес телеги одно свободно разворачивалось, потому и телега на полном ходу сначала плавно, а затем вдруг круто поворачивала. Куча рассыпалась по двору. И однажды случилось неизбежное. Разгоняющим был Н. Петров (Филимон), впередсмотрящим – М. Хрущалин, он же Чама, ему и слово: «Когда телега вышла в режим неуправляемого движения, я сидел спереди, свесив ноги вниз. Все спрыгнули, а я успел только поднять одну ногу. В итоге левая нога попала между платформой тележки и стеной, Перелома или трещины не было. Был сильный ушиб». – «Спасли ботинки» – резюмировал Калашников. Главный недостаток «гадов», их дубовость, обернулся в данном случае спасительным достоинством. Через трое суток Мишу уже выпустили из санчасти.

А в хлеборезке работала одна вредная, да ещё и необъятных размеров тётка (кажется, тётя Тося). Что-то она нам однажды такое плохое сделала, что мы почти всей ротой обстреляли её окошко чёрствым хлебом так, что она спешно и в панике закрыла свое кукушкино гнездо.

Надо еще отметить, что при достижении 14 лет каждому нахимовцу отдельным пунктом в приказе увеличивалась норма хлеба. Но хлеб в то время уже не являлся мерилом сытости нахимовца. Часть хлеба оставалась не съеденной, и остатки хлеба сушились на сухари. В иные времена, как нам объясняли - из-за неурожая, с хлебом случались перебои. Тогда для экономии, чтобы не оставалось надкусанных огрызков, хлеб резали на маленькие кусочки. Начальник политотдела А. А. Стенин в такие периоды вывешивал по пути на камбуз плакаты: «Кто кусок хлеба бросил, тот гроша ломанного не стоит».

Порции разных блюд на младших и старших нахимовцев были одинаковы, а потребности в пище разнились весьма значительно. Поэтому младшие делились остатками еды со старшими, равно как и меньшие с большими. Запомнился один, чуть ли под два метра старшеклассник, у нас он имел прозвище Рубон, потому что часто, особенно по субботам и воскресеньям, когда наши ленинградцы были в увольнении, он подходил к столам нашей роты и говорил: «Ребята, а рубон у вас не остался?».

Библиотечка нахимовца *** Едоки, как и на кораблях, делились по бачкам. Один из них попеременно назначался бачковым, в обязанности которого входила дележка поданной на стол еды. На каждом бачке делили по-своему, однако годами были выработаны устойчивые приемы дележа, в особенности это касалось порциальных блюд и штучных продуктов. Один способ - справедливый, типа игры в фанты, другой – быстрый: «на хапок». И, конечно же, бытовал старый проверенный – бросить «на морского». Суть его такова. По команде каждый показывал (считалось, что бросал) своё количество пальцев на одной или, по договоренности, на двух руках. Количество всех пальцев суммировалось, и начинался счёт по кругу. При этом заранее оговаривалось: направление счёта (по часовой стрелке или против), с кого начинать счет (с меньшего или с большего), и на кого падает (на конечного, на следующего или еще как). Таким способом можно выбрать все, что угодно:

учебник, лакомство, трофей, очерёдность на экзамене и т.д.

Важной особенностью сервировки нахимовского стола является одна незаметная деталь, которой нет нигде на флоте. Нахимовцам масло подавалось единым куском на бачок, оно не делилось на каждого. Придумано это было еще в 1945 году и тогда считалось достижением педагогической мысли – общее масло напоминало домашнюю обстановку. Попутно этот прием избавлял и от одного человеческого порока – жадности, или, по крайней мере, внешнего ее проявления.

Фрукты также давали сразу на весь стол, на четверых, и по весу, а не по количеству. Если яблоки были мелкими, то их число было больше, чем количество едоков, и одному могло достаться два яблока, другому только одно. Но по справедливости завтра такой расклад не должен был повториться. Поэтому очередность выбора «бросалась на морского». При этом трогать руками лежащие на тарелке фрукты запрещалось. В. Калашников признал, что семилетний опыт выбора фруктов без прикосновения к ним пригодился ему в жизни. С вероятностью не ниже 0,8 он может на рынке выбрать яблоки нужного вкуса. В чем не раз убеждалась его жена – опыт не пропьёшь! Но Слава является также изобретателем деления масла, которое было в каше.

Тут – дело такого рода. Более или менее твердые каши (рисовая и т.п.), возвышались в бачке горкой. В продавленной лунке на макушке находилось прилагаемое к каше масло, уже растопленное. Масло в каше – самое вкусное и ценное. Разделить его можно было бы просто - перемешав кашу, но тогда, если не съесть до конца кашу, то пропадало и масло.

Слава решил этот вопрос с пользой для себя: если в горке каши быстро сделать подкоп снизу к масляному озерцу, то его можно спустить в свою сторону. Гениальный ход!

Были среди нас, как уже сказано, ребята из разных семей. Особенно это бросалось в глаза именно за столом.

Саша Берзин бы вегетарианцем. Просто они с бабушкой жили так бедно, что мяса на их столе в хлебном городе Баку не бывало. Он и здесь, уже по привычке, не ел мяса, и мог его выменивать у соседей по столу на сахар. На пачке сахара часто писалось по украински «Цукiр», и процесс обмена такого рода получил название «цукориньга» - с английским выразительным окончанием ing. Этим словом стали дразнить Сашу. Грабарь с Сиренко изобразили его в стенгазете в виде менялы на восточном базаре. Дразнилка существовала недолго. Под давлением Калашникова Саша превозмог себя, и перешел на всеядный образ жизни. Теперь, наверное, жалеет об этом.

Особенно мы не терпели ребят с претензией в манерах. Эдаких «аглицких снобов».

Этикету нас специально никто не обучал, и в нашем тогдашнем, детском понимании морской офицер – это несколько грубоватый по причине суровости моря, ладно сбитый атлет. А манерные, жеманные ребята – не мужчины вовсе. И, если такие появлялись, то возникало желание привести их в общий со всеми меридиан.

Первым этапом перевоспитания «сноба» было истребление у него чувства брезгливости. Для этого достаточно было опустить палец в его кружку, и при этом Библиотечка нахимовца грустно доложить всему столу: «А компот-то сегодня тёплый!». Брезгливый мальчик после этого естественно свой компот уже не пил, на радость соседям. Так продолжалось до тех пор, пока он не переставал обращать внимание на фокусы соседей. Он становился таким же, как и мы все. Моряк – не барышня, в обморок не упадет! Братья Козловские могли вылить компот один другому на голову, и – ничего!

Можно, конечно, сказать, что манеры нашего поведения за столом совершенствовались со временем. Хватать еду мы перестали довольно скоро, это ушло вместе с детством. Во-первых, эту дикость старались пресечь офицеры и мичманы. А, во вторых, в начале шестидесятых годов столы были заменены на квадратные. То есть где-то в шестом или седьмом классе мы уже сидели в столовой по четыре человека за одним столом. И, конечно же, четверки формировались в основном по взаимным симпатиям. Но желание выкинуть какой-либо фортель не пропало. На этот счет можно отнести следующий случай.

В столовом зале стояли огромные, вероятно, трофейные буфеты. Туда ставилась большая бутыль с рыбьим жиром. Как известно, этот жир богат витаминами, поэтому в январе-марте в разгар авитаминоза он был особо необходим. Но также известно, насколько этот жидкий витамин противен на вкус. Употребляли его натощак перед обедом, и сначала, можно сказать, из-под палки. Руководила этой экзекуцией наш врач А.Д. Будникова, а следил за исполнением кто-нибудь из командиров. Нахимовцы становились в очередь к большой бутылке с рыбьим жиром со своими столовыми ложками. Со временем мы смогли всё же себя перебороть – полезно, значит нужно, тем более, говорили, что от него растут. Но однажды Миша Хрущалин, склонный к экзотическим поступкам, «хлопнул» этой гадости целую кружку, а во флотской кружке – не менее 300 грамм. Рассказанный в подробностях, этот факт имеет и некую научную ценность. За столом с Мишей сидел Слава Калашников, Горелик (?) и еще один, теперь уже неизвестный, который и поспорил с Мишей на 10 рублей. Причина спора также не запомнилась. Предмет спора, как вспоминает сам Хрущалин, – выпить половину наличного ротного запаса, а это - двухлитровая бутылка. Значит кружка, по всей видимости, была не одна! Миша по условиям спора, не торопясь, съел первое, второе и компот, а потом преспокойно выпил рыбий жир и даже не поморщился. В течение последующих двух часов при нём неотступно находились свидетели, дабы убедиться, что выпитое оставалось в организме испытателя. Миша доказал, что это возможно, и в этом состоит биологическая сторона эксперимента. Но есть еще и историческая! Спор был выигран, и надо было отдавать деньги, а это – целых 10 рублей! Много это, или мало?

Вопрос в том, что еще 26 февраля 1960 года начальник училища запретил хранить на руках более 10 рублей, а с 1 января 1961 года в стране началась денежная реформа, десять «старых» были приравнены к одному «новому». Теперь 10 рублей стали для нахимовцев просто неслыханной суммой. В общем, спор наверняка состоялся в 7-м классе, а датировать точнее нет никакой возможности. Может быть прав Боря Горелик, утверждая, что в тот раз спорили не на деньги, а по компоту с каждого. Может прав Калашников, говоря, что с того случая пошло поветрие спорить по любому случаю, но на деньги, причём ставка всегда была стандартной – 10 рублей. В таких расчетах следует учитывать, что тогдашнее время, теперь уже основательно подзабытое, делилось на две части: до и после денежной реформы.

Кажется, Лёша Мирошин тогда глотал хромированные шарики от спинки кровати и ел сырые лапки лягушки, по Горелику - купленной в зоомагазине напротив «Великана», по Крылову – пойманной в лагере, а по другим воспоминаниям лягушек глотал сам Горелик. Таково свойство памяти.

Можно еще вспомнить соревнование: кто больше съест. Стандартом являлась манная каша – ее не надо было жевать. Количество каши, съеденной претендентом на звание чемпиона, казалось, превышало его собственный вес. В чемпионах ходили Библиотечка нахимовца Овчинников и Грабарь – вполне приличные в будущем люди, хоть и не худые, но вовсе не жадные до еды.

Вот столько всякого может быть связано с одним только приемом пищи.

*** Излишне говорить, что Миша Хрущалин на рыбий жир не может смотреть до сих пор. Да и вряд ли кто из нас отважится отведать его еще раз. А вот лягушек, в их французском варианте, кое-кому удалось попробовать. Оказалось – вкусно.

Да, столовая была тем местом, где мы получали и первые обиды, и первые уроки жизни. И вовсе не случайно воспоминание о первом обеде Володя Полынько пронес через всю жизнь. И не случайно Слава Калашников, когда в 2004 году дочь принесла домой банку консервированных груш, вспомнил именно детство, хотя подобные консервы сопровождали нас всю службу: и на подводных лодках и в отдаленных гарнизонах.

Несколько лет назад преуспевающий Валя Овчинников встретил нашу официантку тетю Юлю, теперь уже – престарелую женщину. Поговорил. Его добрые слова были для нее целебнее лекарств. Такова она, оказывается, вкусовая память!

*** Нахимовцы, как и все дети, иной раз заболевали. Тогда надо было записаться в ротную книгу больных и идти в санитарную часть. Санчасть находится под актовым залом. Она была хорошо оборудована: зубной и рентгеновский кабинеты, лаборатория, небольшой лазарет с боксом. В 1945-48 годах возглавляли медицинскую службу полковник В. Р. Баудер, его племянник Валя Баудер по кличке Молоток, уже закончивший 5-й класс, некоторое время учился с нами, но был переведен на класс старше. Из тех, кто командовал санчастью в наше время, запомнился подполковник С. И. Кляус, а из персонала – рентгенолог, чья фамилия ускользнула из памяти, но он был знаменит тем, что снимался в фильме Козинцева «Гамлет». Он играл на свирели в сцене пира во дворце.

Но всё-таки особым почетом у нас пользовался ротный врач, призванный следить за здоровьем воспитанников своей роты. О нашей роте все семь лет заботилась Алевтина Дмитриевна Будникова. Алевтина Дмитриевна была очень доброй и отзывчивой женщиной. Она всегда к нам относилась с любовью, а мы ей платили взаимностью. К своему врачу мы шли со своими детскими хворями. Миша Московенко, да и не он один, любили болеть. Полежать в санчасти. Поесть витамины и поспать вдоволь. Если болезнь ничем серьезным не грозила, то - вырваться на миг из водоворота будней и отлежаться в тихой заводи лазарета – о чем еще мечтать!

С болезнями типа ОРЗ справлялись в лазарете, а в сложных случаях ребят отправляли в специализированные лечебные заведения: инфекционную больницу Боткина, детскую им. Раухфуса и д. т., но чаще всего – в Военно-морской госпиталь на проспекте Газа (теперь это – Старопетергофский проспект). Иной раз случались эпидемии гриппа, которые при тесном, хоть и не стесненном обитании распространялись в училище молниеносно. Тогда уж под лазарет выделялись отдаленные учебные кабинеты, а то и целые коридоры. И, надо отдать должное, училищные медики с этими напастями успешно справлялись.

Алевтина Дмитриевна сама часто заходила к нам в роту. Одно время у нас была в ходу одна опасная забава. Задерживая разными способами дыхание, можно было на очень короткое время «вырубиться» – потерять сознание. Процесс вхождения в транс и выхода из него для нас со стороны выглядел смешно. Но можно представить состояние Алевтины Дмитриевны, когда однажды на перемене она увидела результаты наших экспериментов.

За здоровьем воспитанников следили тщательно. Периодически проводили ультрафиолетовое облучение, для чего в спортзале выставлялась маячная лампа, и нас выставляли перед ней по кругу, и при этом, что было самым интересным, давали темные Библиотечка нахимовца очки. Особой заботой было состояние зрения воспитанников. Оно уже с первых лет существования училища вызывало тревогу у врачей. Предпринимались все меры, потому что снижение зрения – потеря будущего командира. Плафоны в классах периодически менялись на более современные: сначала матовые шары, затем стеклянные колокольчики, а потом и металлические кольца. В постоянной готовности находился электрик со стремянкой, перегоревшие лампочки мгновенно заменялись. Врачи ходили по классам с люксометрами. А зрение у ребят все равно падало. Это – загадка. Сами ребята решали ее по-своему. Чтобы все за время учебного года все смогли равномерно посидеть у окон, мы каждую четверть попеременно передвигались из ряда в ряд. Но и при этом хотелось сидеть у окна самую длинную третью четверть или четвёртую, когда наступает весна и смотреть на уроках в окно одно удовольствие.

И все-таки по состоянию зрения (ниже 0,5) после 7-го класса были отчислены:

Белоусов, Стародубцев, Иволгин, Проценко, Михотайкин, Листруков.

А в начале 11-го класса мы проходили предварительную медкомиссию на предмет дальнейшей годности для военной службы на различных кораблях. От этого зависел и дальнейший выбор военной специальности, то есть, в какое высшее училище поступать.

Естественно, что самые высокие требования по здоровью предъявлялись к будущим подводникам. Один из них В. Калашников был признан годным для службы на подводных лодках с ядерными энергетическими установками, но при условии удаления гланд до окончания Нахимовского училища. И таких набралось несколько человек. Гланды им удаляли в военно-морском госпитале. Вернувшись через три дня в училище, Слава пожаловался Алевтине Дмитриевне на то, что при еде было всё-таки больно глотать. «Она меня осмотрела, дала, как я и ожидал, освобождение от физзарядки и приборок, а в придачу выписала мне глубокую тарелку сметаны вместо обеда. Сначала это было здорово, но вскоре я почувствовал, что стал заложником сметаны: и отдавать жалко, и чего-то еще хочется. Алевтина Дмитриевна меня застукала при попытке совместить и то, и другое. И лафа на этом прекратилась».

*** Еще одним, маленьким, но важным для нас местом была парикмахерская. В этой связи вспоминается короткометражный сатирический фильм «Секрет красоты». Суть его в том, как парикмахер-практикантка (ее играет молодая Тамара Носова) использовала в качестве экзаменационного экземпляра своего друга (Олег Анофриев). Сначала у подруги не получилась «полька», затем она завалила и «полубокс». А всё закончилось «боксом».

Вошел он в салон со стильными тонкими усиками и мощным коком на голове, а вышел с едва заметной челочкой.

У нас все было наоборот: сначала нас стригли под ноль, затем с седьмого класса разрешили носить чёлочки, а с 9-го – полубокс и польку. А все нормальные люди в то время носили некое подобие кока, то есть были волосаты. И парикмахером у нас был опытный Алексей Александрович Овчинников – дядя Леша. Массовые стрижки под ноль, он производил в ротных помещениях и бесплатно, а «модельные» стрижки – у себя в парикмахерской. Его маленькая парикмахерская и он сам пользовались благоговейным почтением. От него зависело, как ты будешь выглядеть. В парикмахерской стоял шахматный столик, и взрослые любители шахмат заходили к нему на «партейку».

Продолжает рассказ об Алексее Александровиче его сын Валя Овчинников.

«В лагере с 1949 года по 1965 год отец жил на жёлтой даче, а затем приобрел в поселке Ганино-2 (недалеко от зверосовхоза) баньку, которую впоследствии перестроил в жилой домик. Нахимовское озеро и лес вблизи озера удивительно живописны, не было людей, кто был бы равнодушен к этим местам;

вблизи домика отца позднее и я поставил свою дачу. Пока он работал в училище, он ездил на все парады в Москву, более пятидесяти раз, менялись начальники, нахимовцы, старшины, а он дважды в год ехал, как Библиотечка нахимовца ехали повара, официанты, сапожники, портные, как ездил П. А. Буденков. Вместе с нахимовцами он был на экскурсиях в Кремле, музеях Москвы, в театрах Москвы и концертных залах. За эти годы можно было увидеть и услышать многое. Например, тех хоккеистов и футболистов, кто блистал в 1950 - 1970 годы, тех артистов, кто выступал в театрах, музеи, которых сегодня нет (Музей подарков Сталина, например).

Отец был очень трудолюбив, чтобы содержать семью он работал (и не только в училище) ежедневно по 12 – 14 часов, в свой первый отпуск он пошёл только в 1964 году всего на 2 недели.

Он был исключительно сдержан в оценке окружающих, любил и понимал юмор, часто шутил, его шутки никого не обижали. Со многих в училище он не брал денег за обслуживание: с руководства училища, командиров и старшин рот, с офицеров и мичманов нашей роты, со своих друзей, поэтому ему приходилось зимой стричь соседнее зенитное училище и академию Можайского, а летом все пионерские лагери Нахимовского озера. Он обслуживал многих высоких чинов ВМФ и ВС страны. Среди них адмиралы: А.

Е. Орел, Ю. А. Пантелеев, Н. И. Виноградов, И. И. Байков, В. Ф. Трибуц, В. А. Касатонов, Н. Д. Сергеев и др. Среди клиентов отца были известные в стране люди: спортивный комментатор В. Набутов, актёр В. Меркурьев, командир партизанского отряда Д.

Медведев (у него воевал разведчик И. Кузнецов) и многие другие люди».

А с 1958 по 1965 его клиентами были мы, и многие из нас помнят на своей голове прикосновение его теплых и ласковых, а, когда надо, то и твердых рук.


*** Основное время мы проводили в классах. В учебном корпусе для каждой роты было хоть и не изолированное, но строго очерченное место. Часть коридора с туалетом и три классных помещения. Для командиров и учителей – канцелярия.

У нахимовцев, как и у всех интернатовцев, есть одна особенность: они не носят из дома учебники, поэтому у них нет портфелей. Учебники каждому выдаются в библиотеке учебного отдела, и хранят их в специальных шкафах, на отведенном каждому в алфавитном порядке месте. Эти шкафы с аккуратно разложенными по полкам книгами стоят в классных помещениях. У нас было их два и между ними – стол для газет. Над столом висит щит с всякими классными атрибутами: расписанием занятий, графиком дежурств и пр. В разные годы в классах были и другие детали, о которых мы расскажем попутно. В младших классах мы сидели за партами. В старших - за столами, по два человека.

Первое, довольно короткое время в нашей роте была оборудована игровая комната. Это явление настолько неординарное, что не все его и помнят. И все же такая комната была. Посередине комнаты стояло сооружение, которое можно было назвать тренажером по вождению автомобиля. Электромотор вращал ленту с нарисованной на ней извилистой дорогой. А по дороге «бежал» маленький автомобиль, который через систему рычагов управлялся с помощью рулевого колеса. Прообраз современной электронной игры. Вдоль стен комнаты стояли шахматные столики, разные настольные игры.

Нешуточные страсти разыгрывались за настольным хоккеем. В деревянной коробке были сделаны прорези, куда вставлялись фигурки хоккеистов, выпиленные из фанеры и насаженные на проволочные ручки. Снизу за ручки их держали и гоняли по прорезям члены команд, вместо шайбы – пластмассовая шашка. Игроки вполне отождествляли себя со своими фанерными двойниками, игра была жесткой и зачастую заканчивалась потасовкой. По этой причине хоккей выставляли в коридор, поскольку он плохо сочетался с игрой на пианино. На этом инструменте, к слову сказать, «тренировались» все, кому не лень. Но иногда устраивали джазовое трио офицеры воспитатели: Б.А. Кузнецов, В.А. Невзоров, В.В. Тарбаев.

Библиотечка нахимовца Очень скоро эту комнату ликвидировали, как архитектурное излишество. А та машина еще некоторое время стояла в коридоре спального корпуса.

Вспоминается еще одно «игровое» мероприятие - празднование теперь уже нашего профессионального праздника, Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота. Конец февраля был холодным, и когда нас привезли в продуваемый насквозь ЦПКиО им.

Кирова, то из автобусов нам вылезать не хотелось. Но когда воспитатель достал из кармана пачку билетов на аттракционы и раздал каждому по несколько штук, ситуация изменилась. Тут стало не до мороза... Из всех аттракционов запомнились американские горки. Но уж душу отвели на всех остальных «качелях-каруселях». Другого такого случая в жизни не было.

*** Поначалу казалось, что все помещения в училище существовали для того, чтобы делать в них приборку. На флоте есть два вида приборок: большая или мокрая – с мытьём переборок и всех палуб, и малая – только с вытиранием пыли 8. Малую приборку мы делали каждое утро. В классах подметали, ровняли столы, мыли классную доску, мочили тряпку для этой доски, доставали, а чаще воровали у соседей мел и др. Делали приборку и в ротных помещениях и на трапах и прочих местах.

Наши приборки организовывались с учетом нашего возраста. В первое время приборку в коридоре и в гальюне делала уборщица. Об их существовании упоминается в приказах начальника училища: «5 марта 1958 года нахимовец X, поспорив с нахимовцем Y на 20 порций компота, очистил свой желудок в ботинок, принадлежавший уборщице роты…». По счастью этот приказ не имеет к нам прямого отношения. В существовании уборщиц, сомневается и М. Хрущалин, поскольку едва он поступил в училище, ему был представлен В. Коновалов, как «главный гальюнщик». Видимо, на этом этапе Володе досталось изрядное количество нарядов на эту не самую благородную работу. Одно другого не исключает. Очень скоро штаты ротных уборщиц были сокращены, и тоже с воспитательной целью: чтобы привить нам трудолюбие.

Безусловно, что для ребятни приборки были мощным средством воспитания. Речь не идет о неотвратимости наказания. Приборки элементарно приучали нас не только к самообслуживанию, но и к обыкновенной работе, к тому, что любую работу, даже неприятную, лучше надо сделать хорошо и сразу, да и нет приятных и неприятных работ, есть просто работа. В этом нас старались убедить командиры. Причем делали это собственным примером. О первых таких примерах вспомнил А. Белогуб: «Помню как кто-то из мичманов, кажется Саратов, учил меня мыть писсуар и унитаз (не слишком приятое занятие). Засучил рукава и голыми руками отдраил по одному до блеска, сопровождая показ назиданием. Всю службу с писсуарами и унитазами у меня проблем не было».

Каждый день мы делали малую приборку, а по субботам была большая приборка аврал. Ежедневно натирали палубу до блеска с применением парафина и щеток, а два раза в месяц по субботам натирали полы по полной программе: с намазыванием специальной мастикой. Это требовало настоящего искусства. Первое – добиться определенной густоты мастики и точно выбрать время намазывания, чтобы до натирки она не успела пересохнуть. Второе – суметь хорошо натереть. Поначалу недостаток умения восполнялся выдумкой: то и дело можно было видеть, как одного из нахимовцев, сидящего верхом на щетке с шумом толкала компания товарищей. Но это было скорее весело, чем эффективно, поэтому постепенно ребятами осваивалось ремесло настоящего заправского полотера. А еще, перед началом учебного года циклевали паркетный пол с помощью кусков битого стекла. Два раза в год приходилось мыть окна, при этом надо было статья 297 КУ-ВМФ 1979 г.

Библиотечка нахимовца привязать себя веревкой, для страховки. Практически каждую субботу, а по необходимости и чаще приходилось мыть стены, их в училище называли панелями, имея в виду - поверхность.

Парты в младших классах были белыми, а писали тогда простыми ручками, называемыми вставочками, макая перья в чернильницы. От чрезмерного усердия, а то и от перекрестного «огня» в чернильных кляксах оказывались не только лица и парты, но и стены, и вообще все вокруг. По субботам мы ликвидировали следы своего прежнего усердия с помощью стирательных резинок (ластиков). Пока трешь, вспоминаешь всех и вся. Но бросить нельзя, так как после приборки – увольнение в город, и от того, насколько чисто ты выдраишь свой участок стены, могло зависеть – увидишь ли ты сегодня своих родителей. Расписанием по приборкам, как и на корабле, каждому отводилось свое место.

Кому класс, кому гальюн. И ничего тут не попишешь и не откажешься. Каждую четверть происходила ротация, для справедливости. Делать приборку в канцелярии командира роты считалось почетным делом. Во-первых, поближе к начальству, что иногда оборачивалось и другим концом, но главное – в канцелярии стоял телефон. Загрубив голос, можно было попросить телефонистку: «Кирочка, дайте город, пожалуйста!». Кира Вадимовна Панина (с 1957 до 1962 года – Саенко) 17-летней девочкой пришла в училище в 1946 году и с тех пор чего только не слышала. В наши годы еще молодая женщина, она проработала на коммутаторе всю свою трудовую жизнь (до середины 1980-х). И только в годы перестройки, когда некоторые из нас уже заканчивали службу, выяснилось, что она – внучка последнего царского Морского министра адмирала И. К. Григоровича.

Много всякого может произойти, особенно во время приборки. Но по общему признанию умение убирать за собой пригодилось в будущем всем. И, как подытожил В.

Крылов: «Таких качественных приборок я больше не делал нигде».

Большая приборка венчает трудовую неделю, после нее – заслуженное увольнение.

А заслужить его было можно лишь при двух условиях: отсутствием двоек в классном журнале и примерным поведением.

Трудовой день в классе также начинается с приборки (если она не была сделана с вечера).

Но вот все вычищено до блеска, выровнено в струнку. Звенит звонок, в класс входит преподаватель и начинается новая жизнь, или содержательный рассказ о том, что было, что есть вокруг, и что еще ожидает тебя в этой загадочной жизни.

Глава Обучение Классы в училище имеют свои причудливые двузначные номера. Первая цифра – номер роты, вторая – номер взвода, который в обычных школах обозначается буквой. класс – в школе бы назывался 5 «а». Мы будем все-таки называть их взводами (первый, второй и третий), а вместо номера роты будем называть класс, в котором мы в это время учились – от 5-го до 11-го.

Рассказ об учебе, конечно же, следует начать с уроков английского языка. Потому что их у нас было больше, чем любых других уроков: по семь часов в неделю. Но главное - с английским у нас связаны самые ранние и самые детские воспоминания.

На урок английского языка класс был поделен на две группы по 13 – 14 человек, каждая со своим преподавателем. Преподаватели английского тогда были совершенно особые люди. Они оказали на нас влияние большее, чем кто-либо другой. На кафедре (они в училище назывались предметными комиссиями) были опытные преподаватели:

начальник подполковник Д. И. Эльянов, Н. Н. Избушкина, К. Н. Базилевская, М. И.

Черняк, которые работали с первых лет. В 1944 -1947 гг. воспитанники изучали по два языка: обязательный английский, а также немецкий или французский. Делалось это по инициативе Главкома ВМФ Н. Г. Кузнецова и прекратилось с его первым уходом с Библиотечка нахимовца должности (1947). А в 1956 году приказом Министра Обороны 9 все суворовские и нахимовское училища были ориентированы на интенсивное освоение иностранных языков. В Нахимовском была значительно расширена программа изучения английского.


Вот тогда-то в училище пришла плеяда молодых педагогов, только окончивших институты. Кроме того, все офицеры-воспитатели училища были заменены на офицеров, обучавшихся в Военном институте иностранных языков, снятых с 4-го курса и почему-то летчиков. Через два года почти все они постарались найти себе места достойнее, в училище остались, точнее, вернулись только Ф. Д. Пасечник и Г. А. Кравченко, завершившие свое образование в Педагогическом институте. У всех педагогов была единая, в те годы передовая система обучения. Младшими ребятами занимались педагоги женщины. Такими и были наши первые преподавательницы: А. П. Белявская, В. Г.

Игнатьева и Г. П. Грищенко. Первый год в первом и втором взводах нашей роты преподавали Белявская и Игнатьева, а в третьем – Белявская и непродолжительное время Галина Петровна Грищенко, дочь прославленного подводника.

Анна Павловна Белявская, коротко побеседовав с нами на первом уроке, вдруг заявила, что это были ее последние слова на русском языке. Мы растерялись - как же мы будем ее понимать? И ведь понимали. Когда выучили все буквы алфавита, Анне Павловне кто-то задал вопрос: когда же, наконец, мы будем разговаривать? Тогда казалось, что стоит написать русское слово английскими буквами, и оно превратится в английское.

Однако к овладению языком лежал долгий и трудный путь. Обучение шло от устной практики, минимум правил. Смысл некоторых заученных до автоматизма фраз дошел только в старших классах. Анна Павловна ставила нам английскую артикуляцию. Камнем преткновения было произношение сочетания «th», в частности артиклей the. При этом она так старалась и вкладывала столько души, что можно сказать – попутно возмещала нам дефицит материнского тепла. Саша Иволгин самозабвенно выводил ing–овые окончания и был у нее в любимчиках. К тому же он был запевалой в английском хоре, которым Анна Павловна руководила, и, кстати, сама неплохо играла на фортепьяно. Наконец, Анна Павловна совсем недавно вышла замуж. Наши предшественники, знают ее по фамилии Мазья, а при нас она уже готовилась стать матерью, что у некоторых ребят, озадаченных тайной деторождении, также оставило свой след.

В это время в другой группе вела занятия Валентина Герасимовна Игнатьева, она тоже, кстати, вышла замуж перед самым нашим приходом, в девичестве она была Корчагиной. Занятия вела спокойно и методично, и при этом была строгой. Однако и на ее уроках случалось всякое. Валера Гришин сидел в ряду у самой двери. Он прикинул, что сможет незаметно прокрасться в коридор, опустился на четвереньки, и тихо попытался осуществить замысел. Но учительница заметила маневр и встала у него на пути. Увидев перед глазами туфли, Гришин, не меняя позы, развернулся и также на карачках пополз обратно к парте. Валера Гришин училище не закончил. Белогуб встречал его в 1979 г. в Москве.

Как и в любом военном учебном заведении, дежурный по группе теперь встречал преподавателя с докладом: « Stand up! Shun! Comrade teacher! Class namber 71 is ready for english lesson. On list eleven, present ten. Nachimovite Melnichenko is on duty». Далее следовал ставший классическим вопрос «комрэд тычи»: “Who is absent?” – Кто отсутствует?

После урока группы вновь объединяются и взахлеб делятся впечатлениями:

- Мы проходили «Here it is» - с нарочито русским нажимом на «р» говорят одни. - А мы – «Who is absent» еще более выразительно парируют другие.

В конце каждого года по английскому мы сдавали экзамены. До сих пор помнится экзаменационный текст 5-го класса на тему «Body and face»: Every morning I do my morning exercises. It is good for my body. It is good for every part of my body: for my arms, Приказ МО СССР 1956 года № Библиотечка нахимовца hands, legs, neck, chest… В. Полынько клянется, что помнит все песни, которые разучивал в хоре у Анна Павловны.

В последующие годы, в наши группы пришли другие преподаватели: Валентин Васильевич Певцов и Марк Семенович Фрадкин, Владимир Александрович Диже. Они продемонстрировали нам мужской подход к преподаванию языка. Но к учительницам у нас сохранились те же чувства, что испытывает любой ученик к своему первому учителю.

Анна Павловна уже долгое время живет с мужем в США. Несколько лет назад она приезжала в Санкт-Петербург и встречалась со своими коллегами. Судя по фотографиям, хорошо выглядит и, видимо, счастлива.

А Валентина Герасимовна, видимо, благодаря своей природной требовательности, стала директором школы № 238 (Адмиралтейский канал, д. 11) с углубленным изучением английского языка. Одно время она возглавляла одну из комиссий по присуждению медалей за успешное окончание средней школы. Тогда то ее и встретил Валя Овчинников, поскольку среднюю школу экстерном заканчивала его дочь Настя.

*** Из первых учителей математики запомнился Кузьма Егорович Жерздев. Он носил шляпу, похожую на котелок, и вообще, был человеком странноватым. То смачно плюнет в урну и подолгу рассматривает результат. А то во время урока внезапно выйдет в гальюн.

Скоро стало очевидным, что он там расширял сосуды с помощью спиртного. При этом пил из горла четвертинки маленькими порциями, а оставшееся затыкал пробкой, сделанной из скрученной газеты, закладывал во внутренний карман пиджака и ободрённый, возвращался в класс. Один раз его подловили во время этой процедуры и заперли в гальюне на швабру.

Но нужно отдать Кузьме Егоровичу должное – при всем при этом он виртуозно владел вычислениями на счетах, и умудрялся не только складывать и вычитать, но (что вызывает сомнение) возводить в степень и брать логарифмы. А то, что мы усердно решали на доске, он проверял двумя-тремя щелчками костяшек. У Васи Калашникова и проверять было нечего, и Кузьма Егорыч, ставя ему уже которую двойку, доводил его до слёз, приговаривая при этом: «Не плачь! А то сейчас ещё одну двойку поставлю!». И ставил. А однажды он влепил Ваське сразу четыре двойки подряд за один урок. В журнале они заняли последние клеточки, и мы утешали Васю тем, что уж в ближайшие дни его наверняка не вызовут, так как клетки в журнале на эти дни уже заняты.

Однажды Кузьма Егорович щелкнул кого-то из нахимовцев по лысой голове, а тот вдруг вывалился из-за парты и упал. Подошедшие друзья нагнулись над «бездыханным»

телом и, сожалея, заявили: «Эх, Кузьма Егорович, такого человека убили!», и в гробовой тишине потащили товарища в коридор. Кузьма Егорович не на шутку сдрейфил, но раздавшийся вскоре ребячий хохот все вернул на свои места.

С 6-го класса и до самого выпуска все разделы математики нам преподавала Нина Александровна Груздова. Попав в военное училище, она уж слишком буквально поняла требования строевой дисциплины и любила, когда устраивала проверки по устному счёту, подавать ею же придуманные команды: «Ручки взять!», «Ответ или черточку (если нет ответа) записать!», «В пол-оборота сесть!», «Листы передать», и т.д. За что получила прозвище «Строевичка». А её классическое выражение «ложный стыд»? Оно до сих пор иногда нами используется в беседах на наших традиционных встречах. Этим выражением она однажды защитила от неодобрительно гула класса Володю Миронова, когда тот нечаянно, но громко испортил воздух. С тех пор и пошло гулять: «ложный стыд», к месту и ни к месту.

Преподавателем Нина Александровна была довольно хорошим. Замечательный методист. Очень интересно вела кружок математики. Говорила при этом, что она училась у самого Брадиса. Владимир Модестович Брадис известен своими четырехзначными Библиотечка нахимовца таблицами логарифмов ("Таблицы четырехзначных логарифмов и натуральных тригонометрических величин"). Основные его труды посвящены теоретической и методической разработке вопросов повышения вычислительной культуры учащихся средней школы. Видимо это передалось его ученикам. В 1920-1959гг он почти безвыездно работал в Тверском институте народного образования (Калининский педагогический институт). Как Нина Александровна пересеклась с Брадисом неизвестно, но культура вычислений у нее действительно была высокой. Благодаря приемам устного счета, которым она нас обучила, мы могли спокойно решать довольно сложные примеры.

Многим (хотя и не всем) это очень пригодилось в жизни. Александр Белогуб поражал своих компьютеризированных учеников уже в ХХI веке, когда сам работал в школе.

*** Русский язык в пятом классе преподавали: в первом и втором взводах – подполковник С. В. Аквилонов, а в третьем – Н. В. Панина. Затем уже во всех взводах уроки вел майор Е. Г. Пупков, и завершала наше обучение Н. В. Дубровина.

Сергей Васильевич Аквилонов в училище с первых дней. Он (еще гражданский человек) принимал вступительные экзамены у самых первых воспитанников летом года. Более того, однажды, оценивая работу наших Федорова и Литвина, он заметил: «А ваши родители учились лучше». Поскольку до войны их родители жили на Петроградской стороне и учились в 176 школе, которая располагалась в этом здании, то, видимо, он преподавал здесь еще в 30-е годы. В 1950 - 1953 был инструктором по общеобразовательным предметам Управления ВМУЗ ВМС. А затем вернулся в училище и оставался в нем, пока ноги носили. При нас он, уже Заслуженный учитель школы РСФСР в марте 1959 отпраздновал 60-летие, а в ноябре 1964 ушел в запас, а вернее сразу в отставку.

Надежда Венедиктовна Панина начала свою преподавательскую деятельность в Политическом училище им. К. Е. Ворошилова в Новом Петергофе и в 1939 году приняла присягу. В войну преподавала в различных училищах г. Баку, а с 1943 г в Бакинском подготовительном, вместе с ним перевелась в Калининград, затем в Рижском и Ленинградском нахимовских. В 1955 уволена в запас в звании майор. Но и при нас еще она носила свою чёрную тужурку с узкими серебряными погонами (административный состав). Таким образом, за то короткое время, которое она нам преподавала, у нас была возможность прикоснуться к истории довузовского военного обучения. Но об этом мы узнали много позже. Преподавала она у нас всего только один год.

Похожий путь прошел и сменивший ее Евгений Григорьевич Пупков. На фронт ушел с 3-го курса пединститута им. Герцена, воевал на Малой земле, не раз награждался.

Продолжил службу в Рижском, а после его закрытия в Тбилисском и, наконец, в Ленинградском нахимовских училищах. У Евгения Григорьевича день рождения – февраля и потому праздновал его раз в четыре года. С Пупковым связан один эпизодик более поздних лет. Нахимовцы, как и обычные школьники, бывало, подсказывали отвечающим у доски. На сей раз, кто-то решил это сделать по-английски, надеясь, что в таком варианте подсказка пройдет незамеченной, и вместо «запятая» в классе прозвучало неожиданное «comma». На беду Евгений Георгиевич знал английский не хуже нас. И его:

«Кто сказал кома?» – вошло в историю нашего выпуска. А Белогуб обязан Пупкову своим прозвищем. На одном из уроков Евгений Григорьевич зачитал отрывок из «Войны и мира», в котором упоминался Петя Ростов. И, видимо, желая, чтобы мы лучше представляли героев романа, сказал, что внешне на него похож Саша Белогуб.

Посмеялись, но две клички к Саше как приклеились: Ростов и Петя. Вторая намертво, на долгие годы, по-другому его уже никто и не называл.

Если говорить серьезно, то, наверное, главной задачей и заслугой преподавателей русского языка и являлся тот хороший устный язык, который им удалось нам привить.

Аквилонов называл этот процесс – «установлением в училище единого режима Библиотечка нахимовца литературного русского языка». Первым признаком хорошего воспитания является правильно расставленные ударения в словах. Вторым – начитанность. Поэтому каждый нахимовец должен был прочитать целый список рекомендованной литературы. По этому поводу у нас состоялся следующий диалог.

Калашников: «…рекомендуемые для прочтения произведения литературы в своей массе, мне почему-то очень не нравились. Всё время хотелось прочитать то, что в школьном курсе не упоминалось вовсе. Для примера, нам обязательно надо было прочитать у Оноре Бальзака “Гобсека“, “Эжени Гранде“ и другие повести и рассказы. К сожалению, я их так и не прочитал, а для ответов на уроке пользовался кратким описанием, помещённым в учебнике, рассказами одноклассников и др. Но зато прочитал почти всю его “Человеческую комедию“. А у Виктора Гюго, конечно же, читал “Собор Парижской богоматери“, “Человек, который смеётся“. Даже умудрился прочитать два из трёх авантюрных романов нашего великого русского поэта Н.А. Некрасова: “Три страны света“ и “Мёртвое озеро“».

Грабарь: «По поводу «краткого изложения», могу передать, не называя фамилий, один случай из истории одного из первых выпусков. Некоему нахимовцу рассказали вкратце содержание “Войны и мира“. У доски его попросили рассказать о Наташе Ростовой. Не представляя, о ком идет речь, он рассказал о ней следующим образом: «Она гуляла то с одним, то с другим, то с тем, то с этим. В общем, Наташа оказалась шалавой».

Второй случай касается романа “Мёртвое озеро“. Как мне поведал Ю. А. Барышев, в романе было описано наше Нахимовское озеро. И у нас действительно ходила легенда, что это озеро называлось Озером смерти, то есть Мертвым. Однако, в действительности оказалось, что Мертвым называлось озеро Куолема (смерть - фин.)-Ярви, ныне озеро Пионерское у Приморска».

Среди нахимовцев были заядлые книгочеи, а были и читавшие по слогам.

Учителям, особенно в первые годы действительно удалось окультурить нашу речь. Но все их достижения враз рухнули, как только мы попали на борт крейсера «Киров». В 9-м классе от нашей оморяченной речи педагоги уже хватались за голову.

*** Школьный предмет Истории, как известно, имеет свои подразделы. В наше время в 5 классе изучали историю Древнего мира, а в последних – новейшую историю.

Отдельным предметом шло изучение Конституции.

О Древнем мире: историю Египта, Греции, Рима и пр. нам рассказывал капитан Алексей Андреевич Рзянин. Участник войны, был ранен, преподавал в Саратовском подготовительном училище, училище ПВО ВМС, с 1952 в Тбилисском нахимовском и в 1955 перевелся в Ленинградское, кандидат исторических наук. Под его руководством юные историки в свободное время делали разные макеты, но всем хотелось сделать миниатюрную катапульту или баллисту. Летом 1960 он был уволен в запас в связи с сокращением Вооруженных Сил. Но еще раньше, то есть еще в 6-м классе его заменила Наталья Сергеевна Поллак. Женщина симпатичная и большая умница. Рассказывала потрясающе интересно. До сих пор стоят в ушах ее рассказы о восстании Спартака, Жакерии, Великих географических открытиях. Продолжила преподавание истории Валентина Филипповна Нестерова. Участница войны, она очень характерно одевалась:

весь её внешний вид вместе с причёской напоминал то ли петровского гренадера (хотя для этого она была слишком стройна и миниатюрна), то ли Павловского солдата, чрезмерно стройного, затянутого в мундир, но без косы, винтовки и кивера. В соответствии с этим имела и прозвище. Она была довольно педантичной и строгой дамой. Какое-то время занятия вел Василий Николаевич Носырев. Участник войны, он преподавал и в ВМА им.

К.Е. Ворошилова и в Рижском, а в 1948 – 1951 гг. и в Ленинградском нахимовских училищах. Затем работал во ВМУПП, а в 1961 вновь пришел в ЛНУ с должности Библиотечка нахимовца заместителя начальника Центрального военно-морского музея. Очень интеллигентный человек.

Не оценивая талант преподавателей истории, надо все же сказать, что из наших ребят получилось несколько квалифицированных историков. В. Зиборов – профессор, специализируется по древнерусской литературе, вместе с ним истфак ЛГУ окончил А.

Мирошин. Про Мирошина можно точно сказать, что любовь к истории он вынес из училища. Он до того любил Наполеона Бонапарта, что даже пытался походить на него внешне. Миша Московенко стал кандидатом исторических наук, что среди военных моряков встречается крайне редко. Кое-кто (Калашников, например) всерьез увлекается исторической литературой.

Раздел Новой истории, посвящённый Английской буржуазной революции и периоду правления Кромвеля, третий взвод изучал на английском языке. И вёл уроки только что прибывший из загранкомандировки старший лейтенант Плюхин Дмитрий Алексеевич, высокий блондин с заиканием средней тяжести. Наша В. Ф. Нестерова лишь присутствовала при этом и консультировала не понятные нам моменты. Д. А. Плюхин, очень эрудированный человек, впоследствии будет преподавать военный перевод, а затем и историю. Интересно заметить, что упомянутая Н. С. Поллак в свое время самостоятельно вела этот раздел, для чего изучила язык и сдала необходимый экзамен. В других наших классах на английском языке изучали географию.

*** Почти весь курс географии вела у нас Елена Федоровна Макарова. Она относится к поколению молодых педагогов (кроме нее еще Поллак и Дубровина) пришедших в начале 1950-х годов. Очень на вид мягкая, миловидная женщина. Видимо, желая нам привить любовь к географии, она при описании стран приводила характеристики проживающим там женщинам, так, самые красивые по ее мнению были малазийки. Моисеев вспомнил один курьезный случай, когда он, оговорившись, обозвал вершину Ферсмана в Хибинах вершиной Херсмана. Весь класс заржал, засмеялась и Елена Федоровна. А он, не поняв причины, обиженный сел за парту. И только на перемене ребята рассказали о причине смеха, тогда и он расхохотался до коликов. Строгов вспомнил, как в 9 классе она вызвала его к доске и за хороший ответ поставила 5. К следующему уроку готовиться не имело смысла, и «когда прозвучала моя фамилия и фатальное - «к доске», это был конец света.

Та двойка запомнилась на всю жизнь». Видимо она повлекла за собой какие-то важные для Вити последствия, по крайней мере, научила не почивать на лаврах.

География нравилась почти всем. Видимо интуитивно понимали, что без географии моряку – никуда. Но вот, что странно. Ведь те наши уроки были единственными на служебном пути. Только в академии еще преподавали военную географию. Выходит, мы проплавали с тем запасом сведений по географии, который получили в Нахимовском училище. Поэтому, бывало, смотришь на карту Мира с двумя полушариями, и вся Земля кажется не очень-то и большой, а выйдешь в Баренцево море, скроются берега, и от горизонта до горизонта – никого.

*** Кабинет зоологии представлял собою целый сад. Те же лабораторные столы, что и в других кабинетах, но вокруг – разные растения, аквариумы. А еще в лаборантской – оранжерея и зооуголок. Ворона, кролики и змеи. Мы привыкли к тому, что на лабораторных занятиях у нас стоял на каждом столе микроскоп с набором препаратов разного вида клеток. А, ведь, не в каждой школе был хотя бы и один. Из биологии запомнилось, как мы изучали внутренности рыбы и лягушки. Преподавала нам Ольга Васильевна Григорьева. Она не выговаривала букву «л», и вместо «голова» у нее Библиотечка нахимовца получалось – «говова», что, конечно же, не осталось у нас без внимания, но из уважения к ней мы промолчим. В кабинете работал кружок. Там точно занимались В. Полынько и Е.

Фрейберг и еще несколько ребят. Женя Фрейберг был фанатом биологии, вечно со скальпелем и горящими глазами, но очень симпатичный и добрый мальчик. А вообще каждый стремился выкроить минутку, чтобы сбегать в «живой уголок». Там в террариуме жил змееподобный желтопузик. Если постучать по стеклянной стенке, то можно было добиться, чтобы он хлестанут по стеклу хвостом.

Ольга Васильевна в 1961 ушла на пенсию, но еще некоторое время преподавала.

Анатомию и основы дарвинизма преподавала Зинаида Ильинична Федорова. Все ждали, когда же будет самая главная тема - «об этом». Но, к всеобщему сожалению, ее нам предоставили изучать самостоятельно. А, странно, почему? Ведь стесняться было некого.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.