авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«Библиотечка нахимовца Владимир Константинович Грабарь, писатель, историк, философ выпускник Ленинградского Нахимовского училища 1965 года ...»

-- [ Страница 4 ] --

Но, как и в других центральных кинотеатрах, там была отдельная касса для брони, в число которых входили и моряки загранплавания. А наша «Служебная книжка нахимовца» синего цвета с тисненым якорем, увитым цепью, то ли была похожа на их удостоверение, то ли золотой якорь так магически действовал на всех билетёрш. Но, убедив кассиршу, что ты только-только сошел с палубы ещё солёного корабля, ведь – город же портовый, можно было купить по брони билет на любой сеанс.

Надо вот еще что сказать. Сразу после Отечественной войны, да еще и в наше время военных часто пропускали в разные места, если не бесплатно, то без очереди. Чаще это бывало в очереди за пивом. Приглашение в очередь с непременной присказкой: «Я тоже был моряком» – слышал, наверное, каждый из нас.

Для тех, кто жил в пригородах, помимо того, что добираться до дома было дольше и сложнее, была еще одна особенность. Им, как прибывшим в другой гарнизон, необходимо было вставать на учет в тамошнем военкомате. Когда дежурный записывал адрес, по которому ты будешь находиться, мальчишка для себя мог это объяснить только одним: если начнется война, то его, как человека военного, срочно вызовут в училище.

Для поездки в увольнение в Кронштадт, которая длилась ни один час, собиралась отдельная группа: Володя Грабарь, Толя Крамаровский и Сережа Мошков. Сначала за ними приезжал кто-либо из родителей, а зимой из кронштадтцев формировали команду и отправляли домой под началом старшеклассника Бори Сердюкова. Скоро компания распалась: Крамаровского отчисли после 6-го класса, Машкова после 7-го.

После увольнения приходилось возвращаться в училище. Вроде бы не хочется, но, уже на подходе, чувствуешь, словно лошадь, приближение дома. Снова друзья, горячий обмен впечатлениями. Волна училищной жизни вновь подхватывает тебя и еще целую неделю мотает по кабинетам, залам и мастерским. Вновь подъемы и отбои. Вновь приборка и опять увольнение. Таков был семидневный жизненный цикл.

*** Библиотечка нахимовца И вот, четверть закончилась, и ты едешь в краткосрочный отпуск, у гражданских сверстников это называется каникулами.

На каникулы отпускали в те же сроки, что и школьников: ноябрьские праздники, новый год, после окончания III четверти с 24 по 31 марта, первомайские дни. В зимние каникулы для сирот и иногородних в училищном лагере устраивался лагерный сбор, места на берегах Нахимовского озера прелестные, а зимой они просто волшебны.

Москвич Миша Московенко в первые зимние каникулы побывал дома. Мама, папа, брат, родной двор, друзья, свобода! Новый год и десять дней пролетели незаметно. И вот, опять казарма и «кашалотовское» - «хыы-рно!». Миша, как и его далекий предшественник Ванька Жуков, взвыл: « Милые родители! Возьмите меня обратно!»

«В феврале, - заключает Миша, - приехал отец. Спросил:

- Ну что, поехали домой?

А у меня уже хандра прошла.

- Нет, говорю, я здесь останусь.

- Ну, тогда служи, сказал отец, и не ной. И уехал.

И больше я никогда не ныл».

Летний период делился у нас на две части. Первые 45 суток длился лагерный сбор.

А затем уж – личный отпуск.

На целых 45 суток все разъезжались по домам. В первые год - два нам выдавали деньги за неиспользованный в эти сутки продпаёк. Официально: выплачивалась денежная компенсация взамен продпайка. Набегало где-то больше 450 рублей, значит наша суточная норма питания была чуть больше 10 рублей, Полынько считает, что 14 рублей копеек, или в после реформенных ценах – 1р 49 коп.

А чтоб мы в отпуске «не оттягивались в полный рост», нам выдавали так называемые пионерские путевки. Необходимо было прочитать рекомендованный список литературы и отработать на каком-либо предприятии установленное количество часов.

Где и как ты работал, никого не волновало, но отметки за подписью и печатью должны были быть непременно.

*** Как-то незаметно пролетел первый год обучения. Может быть, на самом деле он тянулся долго, потому что все впервые, и всего много. Но память мало что сохранила. По ряду признаков заметно, что в памяти первый год слился со вторым: не запомнился преподаватель Хрчонович, не все помнят Панину. И официантка тетя Юля тоже была у нас не с первого года.

Зачастую только отчисление друзей и приход новых ребят и может отличить в памяти один год от другого. Недолго проучился с нами Кокоуров. Дополнительно зачислены были Валера Листруков и Володя Писарев. В декабре был зачислен Боря Горелик. Отчислены: Крамаровский, Гудушин, Волков, Литвин, Мизиков.

Шестой класс отличался от пятого еще и тем, что теперь мы в училище были не самыми младшими. Теперь и нам было, на кого цыкнуть. С началом 6-го класса в роту пришли Володя Лебедь, генеральский сын, и Саша Берзин – круглый сирота. Сиротам в училище выплачивались деньги на карманные расходы, а 160 детей из малоимущих семей (треть воспитанников училища) получали бесплатные билеты в театр.

В феврале1960 года мы наверняка проходили по пению биографию композитора Мусоргского. Это следует из того, что в Приказе начальника училища был отмечен Сергей Мошков, который вырвал из 28 тома БСЭ лист со статьей, посвященной композитору. В марте Козловский Марк нашел наручные часы с браслетом и передал своему воспитателю для возврата потерявшему. Марку Козловскому объявлена благодарность, а судьба часов не известна. Наверное, это был единственный случай в Библиотечка нахимовца жизни Марка, когда его погладили по головке. Учебный год после окончания пятого, шестого и седьмого классов заканчивался поездкой в лагерь – лагерным сбором.

*** Нахимовский лагерь находился на Карельском перешейке, между Рощино и Выборгом, на живописном берегу озера. С 1951 года оно и называется «Нахимовским». А до этого носило финское название Суула-ярви (другие написания названия не точны). До лагеря обычно добирались так: с Финляндского вокзала сначала до Рощино на электричке, а там еще подкидышем до станции Каннельярви. От станции всегда ходили пешком.

Сначала это была Каннельярви (10 км), а, чуть повзрослев, топали на своих двоих и от Рощино (24 км). Этот поход тогда входил в зачет норм «Юный турист».

Устройство лагеря с самого его основания, практически не изменилось. Только было проведено электричество и заменены палатки на более мелкие. Те же дачные домики для офицеров, та же черника в лесу для нас. Тот же столб с гигантскими шагами, впервые установленный в 1945 году.

Первыми в лагерь попали нахимовцы третьего взвода. Дело в том, что в апреле первые два взвода ездили в Москву в составе парадного батальона. Теперь их оставили доучиваться. А третий был послан в лагерь, на латифундию готовить кусты клубники и чёрной смородины к урожаю – вскапывать и удобрять. Подневольная работа, конечно, радости не приносила, но приобретенные навыки, в конце концов, кому-то и пригодились.

Попутно мы помогали матросам кадровой команды и экипажа крейсера «Аврора»

готовить лагерь к приезду остальных нахимовцев. Чистили линейку, убирали футбольное поле. Как нас ни приучали к труду, но трудоголиками нахимовцев не назовешь, и толку от нас, по правде сказать, было мало.

А в это время в Ленинграде состоялось празднование 15-й годовщины со дня основания ЛНУ. Кто-то рассказал нам о том, как праздновали: самым главным оказалось то, что всем нахимовцам шефы с фабрики им Н.К. Крупской подарили по золотой шоколадной медали. Тогда, вычищая граблями иголки из-под сосен, кое-кто завыл: «Нам грабли, а им лимонад. Нам тяпку, а им шоколад». Примерно также пели свои песни куклы из театра Карабаса Барабаса. Кто-то наши жалобы услышал, и нам эти медальки привезли.

Вместе с нашим воспитателем Б.А. Кузнецовым в поселке находилась его семья:

жена Валерия Владимировна, для краткости все звали ее Лерой, и пятилетняя дочка Маринка. Жили они на Желтой даче недалеко от территории лагеря. Финские дачи имели свои названия по их цвету. Мы жили на самой большой – Синей. В один из свободных вечеров Борис Афанасьевич устроил рыбалку. Был какой-то жор, наловили столько, что готовить отдельно каждую рыбку было невозможно. Грабаря послали за мясорубкой, тогда он впервые увидел симпатичную Желтую дачу, а позже сделал ее акварельный рисунок. На этой даче побывали и другие нахимовцы. Задворнов помнит, как Валерия подбивала мальчиков познакомиться с девочками. Но в пятом классе для нас ее затея была непреодолимой. Вот, пожалуй, и все, что осталось в памяти.

На дачах жили семьи работников училища. На Белой - дети Н. И. Исаева и полковника Н. И. Мишина. Его сын Алексей Мишин – будущий тренер по фигурному катанию. Но и отец, кстати, находился в прекрасной физической форме. Запросто мог во время урока на спор сделать стойку на руках. Полковник вверх ногами - это класс.

В тот период наши ребята ходили на двух шлюпках на противоположный берег в гости в пионерский лагерь. Пионеры встретили тепло, все показали. Там у них было много всяких развлечений. На прощание предложили сыграть в футбол. Шутка ли - их целый лагерь, есть возможность выбора игроков, а у наших – низкорослый и совсем даже не спортивный взвод, вряд ли и форма была. Но мелкие не дрогнули и выиграли 2:1. На воротах стоял В. Коновалов.

Библиотечка нахимовца Затем приехали остальные нахимовцы младших классов. Был открыт лагерный сбор. Это время не очень отложилось в памяти. Совершенно точно можно говорить о втором лагерном сборе летом 1960 года 17. Время, проведённое в лагере Нахимовского училища, то есть морская практика на лагерных плавсредствах – первый серьёзный этап становления юных моряков.

Лагерь нахимовцев мало походил на пионерский. Нахимовцы жили в палатках. И день у них проходил по строгому распорядку. Утром мылись на озере. Завтрак, линейка и подъем флага, учебные занятия. Те же морские узлы и флажный семафор. Кстати, к нам в лагерь приезжали преподаватели и проводили занятия по школьным предметам. Конечно, это были ботаника и география, но также помнятся и математика, русский и английский (наверное, для отстающих). Для занятий были устроены классы под открытым небом. А для стрельбы из мелкокалиберной винтовки оборудовано стрельбище. В хорошую погоду купались на озере, голышом, там даже подглядывать было некому. Но главное это – шлюпки. Их было много, да еще швертботы. После пятого класса осваивали греблю на четырехвесельных ялах, потом на шестивесельных. Озеро не такое уж и большое: в самом широком месте 2 км, а до дальнего острова было 6 км. Но тогда оно казалось настоящим морем, особенно, когда гребешь на шлюпках. Сущие галеры, но зато потом – хождение под парусом – как награда за мучения.

Помнится один эпизод, когда мы чуть не перевернулись. Ветер на озере имел одно неприятное свойство: обычно сдерживаемый высокими елями, росшими на обрывистом берегу, он иногда внезапно прорывался, и тогда уж -- не зевай. Так случилось и в тот злополучный раз. Мы сидели на дне шлюпки и держали в руках шкоты (привязанные к концам паруса веревки). В небе – солнце, в парусах – веселый ветерок. Как вдруг шлюпку резко наклонило на борт. Надо было отпустить паруса, чтобы высвободить кренящий шлюпку ветер, а пальцы наоборот - вцепились в шкоты, как в соломинку, и ни в какую. Не успели испугаться, а вода уже хлестала по плечам. Но свое дело знал сидящий у руля офицер-воспитатель, бывший нахимовец Б.А. Кузнецов -- вывернув шлюпку против ветра, он спас положение. Неизбежного, как казалось, переворота вверх килем удалось избежать.

После занятий устраивались разные развлечения. Футбол, походы за ягодами, рыбалка. Вечером кино в столовой или шлюпочном сарае. По воскресениям проводились спортивные праздники. Из соревнований помнится эстафета во время лагерного сбора 1960-го года, среди этапов были: установка палаток и перенос «раненных». Кроме того бег на 400 метров в противогазах. Для облегчения дыхания те, кто по хитрее, отвинчивали гофрированную трубку от коробки. Когда подбегали к финишу, у Берзина трубка выскочила из сумки. Слава богу, никто из контролеров не заметил, и первое отделение третьего взвода выиграло торт.

После войны прошло 15 лет, а в близлежащем лесу спокойно можно было найти немецкую каску. На территории лагеря был один взорванный дот, но не было целых: с оружием и боеприпасами. И вот три «бойца»: Волков, Сиренко и Хрущалин, решили отправиться за всем этим на линию Маннергейма. Запасшись продуктами: по паре картофелин и кусок хлеба на брата, после ужина отправились на поиски приключений.

Никто толком или хотя бы приблизительно дороги не знал. Пошли на юг вдоль берега Нахимовского озера – там заросли были гуще. Чуть отойдя от лагеря, решили сделать привал и подкрепиться. Картошку испекли на костре. В результате весь наличный запас продуктов был съеден, и желание продолжить путешествие пропало. Да и шли они, как оказалось, в обратном направлении. К счастью, вернулись незамеченными и остались ненаказанными за отлучку.

В лагере находились: 5 рота 63 чел к2р Романенко, пп Егоров, мр Борисов, кап Ануфриев, Мичманы Белоусов, Сгурский, Борисов;

6 рота 78 чел к2р Оверченко, Невзоров, Торбаев, Кузнецов, мичманы Саратов, Кормилицын, Чумаченко;

7 рота 82 чел к2р Шаповал, Пименов, Конев, мичманы Косов, Бойко, Погодин Библиотечка нахимовца В праздники приезжали в гости пионеры из соседних лагерей, которых в округе было достаточно. Жгли пионерские костры: «Взвейтесь кострами синие ночи. Мы пионеры, дети рабочих». Дружеская встреча по футболу – на десерт. Теперь у нас была очень сильная футбольная команда, и поддержка трибун многого стоила. Мы довольно часто одерживали победы. Особенно хорош был наш вратарь Володя Ерошкин – прыгучий, как блоха, и бесстрашный, как лев (аки пардус). На левом краю – Женя Смирнов, Лёня Козловский и Миша Московенко. Центрфорвард таранного типа – Саша Алёхин с очень сильным ударом. Справа – Слава Калашников, Миша Заслонкин и Саша Бабиков.

Завершала лагерный сбор Военная игра. Младшие обороняют лагерь и знамя, а старшие, семиклассники, загодя уходят на шлюпках в самый дальний конец озера на остров, ночуют там, а затем возвращаются и скрытно нападают на лагерь. Нахимовцы разрабатывали хитроумные планы, но каждый раз получалось почти одинаково. Потому что объект захвата был досконально известен, и направление ожидаемого удара тоже.

Основными силами старшая рота совершает пеший переход и скрытно подкрадывается к лагерю. А небольшая её часть открыто идет на шлюпках по озеру и высаживает демонстративный отвлекающий десант с моря, иной раз, даже ставя дымовую завесу.

Кругом – взрывы «снарядов» и взрывпакетов, дымовые шашки и фальшфейеры.

Заканчивалось все на футбольном поле, где стояло знамя «оборонщиков». Наше знамя держал Вова Щукин. Борьба за знамя быстро перерастала в грандиозную драку.

Участвовали в ней почти все, в том числе и наши офицеры.

Из этого обычного ряда, пожалуй, выделяется военная игра 1961 года. Мы в лагере были старшими. Следующая – 5 рота И. И. Шаповала, и самые младшие - рота М. Р.

Тихонюка, воспитателем в которой был майор Конев Иван Николаевич. По замыслу игры две младшие роты убыли из лагеря к острову: одна по берегу озера, другая на шлюпках.

На берегу против острова они спрятали знамя и заняли оборону, ожидая нашего нападения.

В ночь следующего дня под прикрытием сумерек вышла в поход наша старшая рота. Чтобы не обнаружить себя, предварительно смазали и забинтовали уключины (ночью скрип на озере слышан за километр), и маршрут был выбран вдоль противоположного берега озера. Прикрываясь островом, мы незаметно высадились на неприятельский берег. Был легкий туман. Неискушенный противник был беспечен, и по звукам мы легко определили место их лагеря. Высланная разведка: Берзин (старший), Калашников, Московенко и Полынько, беспрепятственно проникла в их лагерь. Из доносившихся разговоров они поняли, где находится знамя. Затем зашнуровали палатки противника и завязали в узлы их одежду.

Группу все-таки обнаружили. Истерично задудел горнист. Уже не скрываясь, трое разведчиков стали отходить к берегу, пытаясь отвлечь внимание от четвертого – боевого пловца Московенко, угонявшего тем временем неприятельские шлюпки. Но и он был обнаружен, и чуть было не попал в плен. От преследователей его отрезала спасительная глубина. Выбежавший на берег майор Конев с досады пальнул из ракетницы. И тут грохнуло дружное «Ура!» - это наш основной десант пошел на штурм.

Возвращались в лагерь на своих шлюпках. Грести не хотелось - устали, а парусное вооружение было специально оставлено дома, чтобы увеличить десантовместимость шестивесельных ялов. Тогда мы развернули плащ-палатки и растянули их на отпорных крючьях. Строй приобрел вид пиратского каравана. На флагманской шлюпке замелькал кулак командира роты. Как можно дольше мы старались делать вид, что не разобрали его «сигнала». Раны, полученные в боях, зализывали уже в городе.

*** Библиотечка нахимовца В училище, едва приехав, сдавали старшине роты ненужные вещи и, собрав манатки, получали проездные документа и с радостью отправлялись по домам.

Летний отпуск каждый проводил по-своему, и рассказать обо всех невозможно. В качестве примера мы предлагаем рассказ Славика Калашникова. «Летом 1960 года после окончания шестого класса и прохождения лагерного сбора со мной произошёл очень интересный случай, в результате которого мнение о себе, как уже о взрослом человеке, сильно упрочилось. А дело было так.

С началом летних каникул мы всей семьёй (отец, мать, сестра и я) планировали недели на две съездить погостить к приятелю отца, школьному учителю на Западную Украину. Звали его Нестор Иванович Личук. Его я видел лишь один раз и со слов отца знал, что он живёт в простом селе, недалеко от города Снятин Львовской области.

Название этого города мне надо было запомнить, чтобы вписать его в отпускной билет. На этом основании мне должны были выписать проездные документы до Снятина и обратно.

Тогда эти документы назывались «литер». Но дело в том, что литер по инструкции выписывался всегда по кратчайшему маршруту следования, а за любые отклонения от маршрута (т.е. разницу в стоимости билетов) надо было самому отпускнику платить из своего кармана. Такие случаи были обычным и понятным делом для работников училищного строевого отдела.

Я был готов это сделать, так как мне, конечно же, надо было сперва заехать в Москву, чтоб затем на Украину следовать вместе с родителями в одном купе. Всю эту процедуру оформления документов отец мне в письме подробно и расписал. Я, в свою очередь, её повторил помощнику офицера-воспитателя Н. И. Исаеву, когда он собирал сведения по отпуску.

И вот закончился лагерный сбор. Все вернулись в училище. Как всегда в спешке и суете получали проездные документы и отпускные деньги. Иногородние ребята разъезжались на вокзалы в зависимости от времени отправления поездов. Помню, что наш взвод почему-то отправлял в отпуск Лёша Хомяков, а не Н.И. Исаев. Я получил у Лёши свои документы и увидел, что мой заезд в Москву не предусмотрен. Спросил об этом у Хомякова, а он ответил, что мои родители будут меня ждать во Львове на вокзале. Я поверил такому объяснению. Ведь мы – русские всегда верим, пока нас не обманут.

Собрал свои мыльно-пузырные принадлежности в маленький чемоданчик и убыл на Варшавский вокзал.

Билет мне взяли на пассажирский поезд Ленинград-Львов. Такие поезда тогда назывались «весёлыми», потому что они останавливались не то что на каждой станции, а не пропускали ни одного мало-мальски значимого полустанка. Проще говоря, где надо было отдать почту, там они и останавливались. Моё место в этом «сто-весёлом» поезде оказалось в общем вагоне без постельных принадлежностей. На нижних полках пассажиры сидели, а на верхних лежали на матрасах. С тех пор я больше никогда не ездил с такими «шикарными» удобствами. Ехать надо было почти двое суток. Тянул нас по большей части обыкновенный паровоз, который изрыгал клубы чёрного дыма. В вагоне было жарко, и окна почти всё время суток старались держать открытыми. Как я до Львова сохранил белую форменку чистой, до сих пор не знаю. Этот переезд запомнился мне двумя основными моментами. Первый – после станции Даугавпилс мы поехали кормой вперёд, а второй – я постоянно волновался за сохранность большущих по тем временам для меня денег. Да и по размеру тогдашние купюры были раза в три больше нынешних.

Утром третьего дня, наконец-то, докатились со всеми остановками до Львова.

Вышел на перрон, смотрю по сторонам в надежде увидеть родные лица родителей и сестры. А их нет. Да, дела! Все пассажиры с поезда давно ушли, поезд тоже куда-то отогнали, и я один остался ждать чего-то на платформе. Ну, почти как у Феллини: раннее утро, тишина, косые лучи солнечного света сквозь закопченные окна дебаркадера, огромная пасть вокзала и на пустой платформе совсем ещё молоденький морячёк. Зачем Библиотечка нахимовца он здесь? Как сюда попал? … И нет ответа. Только какая-то жалость и тревога в груди за этого человечка.

Вокзал во Львове чем-то похож на Киевский в Москве или на вокзал в Калининграде. Стоял, потом ходил по платформе. Ждать надоело. Никого нет. Куда идти?

Что делать? Стало так обидно, что меня не встретили. Надо действовать. Не ночевать же здесь, в совершенно незнакомом городе? После грустных раздумий пошёл в привокзальное отделение линейной милиции и спросил, как мне добраться до города Снятин. Оказалось, что сначала ещё надо часа четыре ехать местным поездом до города Станислав. Приехал в Станислав (потом его переименовали в Ивано-Франковск, сейчас как он называется, не знаю 18 ) и опять же в отделении милиции повторил свою историю.

Мне сказали, что вот теперь надо проехать на автобусе километров 30 до Снятина, а там уже местные помогут. Добрался до города Снятин. Застенчивость в глазах исчезла, вместе с усталостью появилась уверенность в движениях и поступках, что не замедлило сказаться. Сразу из автобуса смело направился прямиком теперь уже в горотдел милиции (эту силовую структуру тогда мы все ещё уважали). Вот тут меня ждал финальный сюрприз. Оказалось, что в ближайшей округе живут сразу целых три Нестора Ивановича Личука: председатель колхоза, шофёр и директор школы. Какой мой? Да, задачка! Мой, помню, был учителем. А директор школы – это другой уровень, уже начальник. И всё таки я выбрал директора школы. Тогда, в очередной раз объяснили мне, надо сесть теперь уже на другой автобус и доехать до конечной остановки. Это будет село такое-то (названия теперь не помню), а от него надо ещё пройти километров пять и попадёшь в село Пидвисокое. Вот в нём-то и живёт разыскиваемый мною Нестор Иванович Личук.

Дело шло уже к вечеру. Но на последний автобус всё же успел. Конечная остановка его была на площади в центре большого села. И надо же такому случиться. Выхожу я в сумерках из пыльного автобуса, молодой морячок, одетый по форме номер два, вступаю на пыльною дорогу далёкого, тогда ещё нашего Прикарпатья, и внимательно так осматриваюсь. Мимо меня из церкви после вечерней службы валит гурьбой народ. Все чисто одеты и говорят на непонятном, но очень знакомом языке. Идут и с добрыми вопросительными улыбками смотрят на меня. Отколь здесь в сухопутном селе, далеко от моря, и вдруг заезжий хлопец в белой бескозырке с интересной надписью «Нахимовское училище»? Из толпы отделяется здоровенный мужчина и идёт прямо ко мне. Смотрю, а это Нестор Иванович Личук. Как раз тот, кто мне нужен. Меня то он сразу узнал.

Оказалось, что в этот день на бричке он приезжал в больницу этого села навестить свою жену. А тут такая встреча. Его первым вопросом, как и моим, стал, а где мои родители. И в ответ мы оба в незнании пожали плечами. Всю дорогу до его дома мы обсуждали создавшуюся ситуацию. И приняли решение, что утром надо звонить родителям в Москву.

А утром потому, что к междугороднему телефону надо было вернуться в село, где он меня встретил. Заканчивались третьи сутки, как я выехал из Ленинграда. На следующий день он позвонил моим родителям и успокоил их, потому что у меня дома был чуть ли не траур. Сын пропал!

А дома вот что происходило в это время. Родители знали, что лагерный сбор в училище закончился такого-то числа, и на следующий день я должен был уже быть в Москве. Но я им не позвонил и не сообщил номер поезда. А отец меня встречал всегда, кажется, класса до девятого. На второй день отец начал звонить в училище. Телефон в канцелярии нашей роты не отвечал, потому что воспитатели одновременно с нами сразу же ушли в отпуск. Тогда он дозвонился до дежурного по училищу, который сообщил, что ещё вчера все иногородние нахимовцы нашей роты убыли домой. После этого на полном серьёзе запаниковала моя мать. Под её нажимом отец начал усиленный поиск пропавшего сына. На третий день поисков, когда были поставлены на уши руководители ВМУЗ и Нахимовского училища, родители через дежурного по ВМУЗам, наконец-то узнали, что я Город Станислав в 1962 переименован в Ивано-Франковск, по имени украинского писателя И. Я. Франко.

Последующих переименований не было.

Библиотечка нахимовца один уехал во Львов на каникулы. А они чуть было, не объявили меня во всесоюзный розыск.

На четвёртый день как я уехал, состоялся упомянутый разговор Н. И. Личука с родителями, и они ему передали, что в гости к нему уже не смогут приехать, так как им ещё долго надо приходить в себя после случившегося. По просьбе Нестора Ивановича я ещё дня три провёл в его гостеприимном доме. Кстати впервые там попробовал малосольные огурцы с мёдом. Вкуснятина обалденная! Затем он помог мне достать билет на Москву, и я благополучно уехал домой с целой сумкой разных подарков. На Киевском вокзале Москвы со слезами меня встретила мать. С отцом разбор полётов состоялся уже дома. Так и закончилась моя «одиссея». Ещё на одну ступеньку самостоятельности жизнь подняла меня. Но, как оказалось, энергия для этого подъёма была задействована за счёт моральных потерь родителей. И в который раз прав великий и гениальный М.И.

Ломоносов: сколько в одном месте чего-то убудет, то столько же в другом месте того же и прибудет.

Вопрос. А возможно ли 12-летнему мальчугану совершить такое безопасное путешествие по сегодняшней России?

Ответ. Уверен – нет!»

Гл. Отрочество Отрочество - понятие весьма туманное. Трудно определить тот возраст между детством и юностью, когда детское «Почему?» еще остается, а подростковое «Зачем?»

незаметно превращается во вполне взрослое «А на черта все это надо?» Для каждого этот период свой, и лишь условно можно сказать, что отрочеством для нас был короткий переходный период с 7-го по 8-й класс. У слова «отрок» есть и второе значение – младший дружинник князя – оно нам тоже подходит, потому как, если бы собралась вдруг княжеская дружина, то мы опять оказались бы самыми младшими. Совершенно случайно для нас отрочество совпало со значительными событиями в училище. Начало им - 1960-й год, мы заканчивали 6-й класс, средний наш возраст 13 – 14 лет.

В стране началось очередное, на этот раз «значительное сокращение Вооруженных Сил». Проведение первых подобных мероприятий было оправдано, так как после окончания Великой Отечественной войны в составе Вооруженных Сил СССР находилось порядка 13 млн. военнослужащих. К 1955 году их оставалось 5 млн. 763 тысячи. В 1955– 1958 трижды были проведены довольно значительные сокращения в общей сложности на 2 миллиона 140 тысяч человек. Эти уже были связаны с ломкой судеб, так как увольнялись профессиональные военные, в том числе и бывшие нахимовцы, посвятившие жизнь службе Отечеству. После этого, казалось, что сокращать больше некуда, однако в 1960 все же состоялось еще одно, вошедшее в историю числом пострадавших - 1200000 «миллион двести». Это сокращение было уже убийственным. Все сокращающий меч навис и над нами.

Над училищем стали сгущаться тучи, и, как часто бывает в такие времена, страшнее всего оказались различные домыслы и сплетни. Нас стали готовить к предстоящей перемене и даже водили на экскурсию в какой-то интернат, кажется с усиленным изучением индийского языка. Но там – покрывальца, салфеточки на лакированных тумбочках. Не то! Мы жили проще, и теперь находились в томительном ожидании.

Это государственного масштаба дело касалось многих училищ и долго решалось в верхах. Наконец, конкретно по Ленинградскому Нахимовскому училищу был издан Совместный Приказ Минпросвещения и Главкома ВМФ от 27.05.60 г. № 3152, который оговаривал условия передачи училища в Министерство просвещения и переформирования Библиотечка нахимовца его в школу-интернат. И в тот же день 27 мая 1960 года начальник училища подписал приказ о роспуске училища.

*** Училище было взбудоражено. Мы радовались, не осознавая до конца, чему.

Учебники летали по классам, как птицы: конец учебе, конец воспитательскому гнету, конец военной дисциплине. Подобную, кратковременную и не объяснимую радость испытывали русские солдаты на фронтах I Мировой войны осенью 1917 года, когда им объявили, что все, кто хочет, могут идти по домам. Женя Беляев вспоминает, как рванул на груди форменку до пупа: «Эх, яблочко, да на тарелочке…».

Но затем наступило отрезвление. Это был первый удар по нашей вере в светлое будущее. Настроение, у всех было растерянным, так как эта была первая неопределённость в жизни, решение которой тебе было неведомо. Было много вопросов.

Например, какая будет у интернатовцев форма? Все сходились на том, что специальной не будет. Только снимут погоны, как уже не раз было в истории, и вот тебе - готовый интернатовец. Некоторые, не согласные оставаться в интернате, готовились к побегу.

Начали копить сухари на дальнюю дорогу и готовить рюкзаки (вроде бы одним из них был Силыч – Валерка Иванов). В. Калашников вспоминает: «Я тоже решил покинуть интернат, хотя смутно представлял свою дальнейшую жизнь на гражданке. Звонил неоднократно в Москву родителям, они меня успокаивали. А однажды отец твёрдо сказал, что никакого интерната не будет».

Начальник училища контр-адмирал Григорий Евтеевич Грищенко к тому времени находился на своем посту уже 12-й год. Под его управлением в училище была создана блестящая педагогическая школа, и само училище обрело тот блистающий вид, который восхищал посетителей любого ранга. Ему было ясно, что такое училище может существовать только в военизированном виде и только в составе Вооруженных Сил. Уж он-то, наверняка знал, как и где это государственное решение готовилось, и как на него можно было повлиять.

Подвернулся удобный случай: изъявил свое желание поступить в училище Сережа Полянский, как оказалось – племянник Дмитрия Степановича Полянского, тогдашнего председателя Совета министров РСФСР, а главное - Члена Президиума ЦК КПСС.

Племянник, был принят в 5 класс 10 июня 1960 года, раньше других, еще с оговоркой, что «стоимость продовольственного пайка компенсируется Ленинградским Городским отделом Народного образования» 19. И началась работа по ликвидации этой «оговорки».

Григорий Евтеевич лично провел мать Сергея по всему училищу, а затем повез ее в лагерь, где счастливая ребятня брызгалась в кристально чистой воде Нахимовского озера и сноровисто управляла парусами шлюпок.

Затем пошли звонки по инстанциям и, думается, что не одного только Д.С.

Полянского, но и других высокопоставленных лиц, чьи сыновья, племянники и внуки процветали на этой обихоженной грядке нивы просвещения.

Училище отстояли, вернули в лоно Министерства обороны и родного Военно Морского Флота.

*** Но судьбоносная чехарда не прошла даром. Как мудро утверждают современные выпивохи: «Ошибка в опохмелке влечёт за собой трёхдневное пьянство!». Так оно и было.

Этот год вообще был для училища несчастным. Летом на практике погиб нахимовец выпускной роты Владимир Павлов. Трагедия произошла на крейсере ЦВВМА. Ф.903. Оп.16. Д.7. Л. Библиотечка нахимовца «Орджоникидзе». Во время учебных стрельб в зенитном автомате заклинило гильзу.

Расчет орудия пытался банником выколотить ее из ствола. Произошел взрыв, расчет погиб, а банник, описав некоторую кривую, попал в грудь нахимовца.

А в ноябре погиб нахимовец 10-го класса вице-старшина 1-й статьи Георгий Федяков. По просьбе однокашников Георгия мы этот случай не комментируем, скажем только, что парень он был очень хороший: высокий, симпатичный, секретарь комсомольской организации, очень добрый и внимательный в отношении к младшим.

Естественно, что после таких трагических случаев в училище произошли кадровые перестановки. С 11 по 20 января 1961 в училище работала комиссия Главного политического управления СА и ВМФ. Вины в происшедшем начальника училища Комиссия не усмотрела и отзыв о его работе дала положительный. Но это не помогло.

Вскоре он был уволен. Гибель нахимовцев тяжелым грузом лежала на душе Григория Евтеича, и в конце того же года он умер. Гроб с его телом был выставлен в актовом зале училища для прощания.

Новый начальник училища Николай Мефодьевич Бачков был настоящим боевым адмиралом. В войну - начальник штаба отдельного дивизиона траления Амурской флотилии, последняя должность - командующий Краснознаменной Дунайской флотилией.

Николай Мефодьевич как-то сразу полюбился своим питомцам, быстро запомнил многих из них, почти всех знал по имени и мог поговорить о проблемах каждого. Энергичный, невысокого роста, с черными усами, он тут же получил прозвище «Таракан», которое воспринималось нами безобидно и произносилось с уважением.

В 1961 году в училище пришел новый заместитель начальника училища по учебной работе, известный катерник времен войны Николай Георгиевич Танский. Воевал он на морских охотниках Северного флота. Участвовал в охранении союзных и наших конвоев, на своем катере высаживал десантные и разведывательные группы на вражеское побережье. В ноябре 1944 был удостоен звания Герой Советского Союза, а еще он был награжден довольно редкой наградой - Орденом Нахимова 2-й степени. После этого он перешел служить на берег. Его упоминают подготы Бакинского ПУ ВМФ, у них он был командиром роты. В Нахимовском училище должность, которую занимал Н. Г. Танский, была хоть и важная, но незаметная воспитанникам, и он не получил никакого прозвища, разве что иногда его называли – «герой», и было ясно, о ком речь. Он оставался на своем посту до1975, когда перешел на должность начальника Гидрографического факультета ВВМУ им. М. В. Фрунзе и в том же году ушел в запас.

Кстати, в том же Бакинском Подготовительном училище ВМФ заместителем начальника по политической части служил и А. А. Стенин, тогда еще капитан 3 ранга. А после окончания Военно-политической академии в 1954 году, он был назначен начальником политотдела Тбилисского нахимовского училища, а в Ленинградское нахимовское он пришел одновременно с нами в 1958-м. В 1961 году его помощника по комсомольской работе старшего лейтенанта А. Я. Гринина, перешедшего в воспитатели, сменил старший лейтенант И. Г. Теряев. Впоследствии Ваня Теряев, как его звали нахимовцы, сделал в училище успешную карьеру.

*** Попытка переформирования училища на фоне сокращения Вооруженных Сил отразилась на жизни всего большого коллектива училища – отлаженный механизм теперь работал враздрай. Неопределённость продолжалась до конца учебного года, и всё это время мы фактически не учились. Да и преподаватели на нас особо не давили. Они сами пытались приспособиться к новым условиям службы и жизни.

Видимо произошло сокращение преподавательского состава. Опытные педагоги, такие как Е. Г. Пупков и заслуженный учитель РСФСР майор Б. Ф. Блошкин вынуждены были перейти на менее квалифицированные должности офицеров-воспитателей. По Библиотечка нахимовца сокращению штатов ушел в ноябре 1961 заслуженный учитель РСФСР подполковник С.В.

Полуботко, а он, если серьезно говорить о педагогической школе ЛНУ, был ее стержнем.

В 1962 году рота бывшего педагога Б. Ф. Блошкина (11-й класс) имела 100% успеваемость. Но остальные роты понесли урон. В нашей роте характерным было то, что три основных предмета (русский, математика, физика), которые старшеклассникам обычно преподавали офицеры мужчины, у нас вели женщины.

Училище стремительно теряло набранную высоту. Ушли некоторые нахимовцы.

Конкурс в училище с 3-4 человек снизился до 2-х человек на место. У нас в стране так уж исторически сложилось, что любой перегиб обязательно дойдёт до перелома.

Кардинальные перемены произошли и в командном составе нашей роты. После шестого класса по разным причинам оно почти полностью сменилось. К. Ф. Осипенко был уволен в связи с сокращением Вооруженных Сил СССР и с тех пор его больше никто не встречал (а умер он аж в 1994 году на 75-м году жизни. – В. Г.). Б. А. Кузнецов из-за сложившейся ситуации в семье был переведён на Северный флот (СФ). В. В. Тарбаев, еще до назначения в Нахимовское закончил Высшие офицерские курсы ВМФ. Служа в Нахимовском, он заочно или на вечернем отделении учился в Строительном институте, и перевелся туда же. В. А. Невзоров просто плюнул на все и подал рапорт о переводе его в действующий флот. Кашалота И. В. Васильева «застукали» милиционеры, когда он на рынке продавал комплекты нашего рабочего платья. Его сослали на Север, служил он вместе с Б.А. Кузнецовым в одном соединении. После увольнения в запас жил в Сосновой поляне, новом районе Лениниграда (умер в 1983).

Наши первые молодые офицеры-воспитатели работали с нами менее двух лет, а оставили о себе неизгладимые, самые добрые воспоминания. К ним, первым, обращены и первые слова благодарности. По счастью нам еще предстояло с ними встречаться и не раз.

Но эти встречи носили совсем другой характер.

Валерий Антонович продолжил службу старшим помощником командира большого десантного корабля на СФ. А в 1967 был назначен командиром судна безобмоточного размагничивания (СБР). В 1972 году его встретил Сергей Мельниченко:

«Мы перед автономкой проходили размагничивание на рейде в Гаджиево. И для того, чтобы ускорить этот процесс, я, молодой командир электромеханической группы, был послан с двумя литрами “ускорителя” на СБР. Вот там я и увидел знакомое лицо Невзорова - командира судна. Он тоже меня узнал. Посидели у него в каюте. Поговорили.

Перспектив у него не было никаких. Приняли принесенного “ускорителя“ и разошлись».

Владимир Васильевич, долгое время служил и до сих пор работает в Ленинградском Инженерно-строительном институте. Доцент кафедры технологии строительного производства. Одно время возглавлял цикл, а в 1984 закончил службу в звании полковника. Он несколько раз бывал на наших встречах, еще более веселый и заводной, чем прежде.

Борис Афанасьевич служил помощником начальника центра обработки и информации морского радиоотряда ОСНАЗ, и командиром группы разведки, часто бывал на подводных лодках в качестве офицера ОСНАЗ. В том числе, как он сам рассказывал, и во время известного Карибского кризиса в составе экипажа одной из подводных лодок в районе острова Куба. Но орденом «Красной Звезды» награжден он был за поход 1963 года на ПЛ К-133 (12.5.63 они пересекли экватор), а у него была и еще одна «Звезда» - за освоение новой техники. Затем (1967 -1970) он был командиром роты во ВВМУППе, у курсантов о нем тоже хорошие воспоминания. Он был прирожденным воспитателем. Но и оттуда его снова перевели на север. Вспоминает Калашников:

«Судьба ещё раз свела меня с ним, но уже в посёлке Гаджиево, где он командовал плавучей казармой ПКЗ-145 (с12.2.1970 г. – Ред.). Эта ПКЗ входила в состав кораблей 3-й флотилии подводных лодок Краснознамённого Северного флота, на ней жили экипажи РПК СН (ракетных подводных крейсеров стратегического назначения). Было видно, что служба на флоте у Бориса Афанасьевича складывалась не удачно». Позднее на стоящей Библиотечка нахимовца рядом штабной плавказарме ПКЗ-160 разместили экипаж, в котором служил В. Крылов:

«Я видел Бориса Афанасьевича всего один раз, он заканчивал службу и сдавал дела. Меня он не узнал, я не стал его окликать, думал, что увижу ещё, но он скоро уехал». Борис Афанасьевич Кузнецов был уволен в запас в звании капитана 3 ранга в 1972 году.

Рассказ о Борисе Афанасьевиче не возможен без упоминания о его семье. Мы часто, особенно, когда бывали в лагере, встречались с его женой Валерией. Более того, Боря Кузнецов, Лера и их дочь Марина летом на каникулах жили в гостях у родителей Московенко. Они Бориса Афанасьевича помнили и уважали. Лера сыграла значительную роль в жизни некоторых из нас и в судьбе своего мужа. И вот, они уехали на Север. Борис Афанасьевич как-то раз заходил к нам в гости, а затем связь с ними прекратилась. Спустя двадцать лет после нашего выпуска, готовясь к юбилейной встрече, мы решили разыскать наших первых воспитателей. Грабарь вспоминает: «Звоню, не рассчитывая, что меня и помнят. По голосу узнал Леру, но на всякий случай переспросил, а в ответ:

- Володенька! У нас до сих пор висит твой рисунок Желтой дачи!… После встречи выпускников Грабарь и Марк Козловский отвезли Бориса Афанасьевича домой. Лера нас не ожидала и была по-домашнему, в папильотках. Марк, аж, протрезвел – что делает с людьми время! Грабарь же после побывал у них еще раз.

Пригляделся – нет, Лера была все та же: веселая, добрая, заводная! Было много воспоминаний. Прощаясь, спросил у Бориса Афанасьевича, как здоровье? – «Пить не бросил, курить не бросил, значит - хорошее». Через полгода он умер. На следующую нашу встречу пришла их дочь Маринка. Взрослая женщина держала за руку дочку, такую же, какой мы знали когда-то Маринку и помнили ее все эти годы.

После ухода Кашалота старшинами рот были Кормилицын и Саратов. А чуть позже старшиной нашей роты был назначен бывший старшина кадровой команды мичман Алексей Ефимович Хомяков. Подростком Алексей Хомяков был связным в партизанском отряде Егора Ивановича Ленчикова в Белоруссии. Был награждён Партизанской медалью.

После войны пошел служить на флот. Срочную служил машинистом-турбинистом на корабле, а в 1949 его перевели в наше училище. Здесь и началась для него, что называется, работа по призванию. Он был для нас родным, доступным и любимым. Много тайн доверяли ему дети, а потом уже и взрослые парни. И никогда он их не предавал. И даже намёка не подавал начальству. С ним всегда мы были предельно откровенны. За характерное произношение с небольшим дефектом речи в шипящих звуках его звали просто «Лёфа Хомяков» или «партизан», а то и все вместе. Диалог с Васей Хомко перед строем вошёл в историю: «Фомко, вытащи руки из карманоф, а не то я тебе все карманы зафью». – В ответ Вася применил где-то услышанное: «Лёфа, а я тебя игнорирую!». – «Я те понарирую!».

И тут надо сказать, что даваемые старшим прозвища не обязательно были признаками неуважения. Старшина роты везде и всегда пользовался особым почетом, и мы своего «Лёфу» очень любили. Он был у нас до самого выпуска. Но мы, у кого была возможность, навещали его в училище и когда уже были офицерами 20.

*** Пришел новый командир роты – капитан 2 ранга Николай Павлович Оверченко.

Судьба Николая Павловича была типична для его сверстников: досрочный выпуск из Черноморского ВВМУ в 1941 году и война на сухопутье. Орден «Красной Звезды» он получил за взятие ДЗОТа на Карельском фронте еще в 1942 году. Проявил при этом настоящее геройство, но об этом никто из нас не знал. Он сам о том умалчивал, видимо боялся, что упоминание о сухопутном прошлом может лишить его авторитета у ребят.

Подробнее см.: Сапанкевич Ю. Боевые годы ветерана// Советский моряк. 9 февраля 1968.

Библиотечка нахимовца После войны ему удалось вернуться на флот и послужить на торпедных катерах. Вот об этой части его биографии сохранилось некое предание.

Каждое свое выражение Николай Павлович заканчивал присказкой – «понимаете, так», она у него превратилась в паразитное словосочетание: «поти – так». За это сочетание он и получил свое прозвище - «Потитак». Коля Петров уже долгие годы хранит в своей памяти рассказ Потитака о том, как после войны тот разминировал на своем катере Феодосийскую бухту. То ли Коля не так запомнил, то ли Потитак не так рассказал, но эта история, как мы теперь ее понимаем, – сущий бред! В практике противоминной борьбы есть способ разминирования с помощью прорывателей минных заграждений, кораблей с повышенной живучестью, но чтобы на торпедном катере?! Такой способ назывался бы – разминированием путём собственной гибели. История Черноморского флота ни одного такого факта не сохранила. Ещё бы! Если бы такое было на самом деле, то погибших наградили бы, а пославших их на дурацкую гибель, когда один катер равен одной мине, точно бы расстреляли.

Так или иначе, Потитак остался жить. В наше время был он уже капитаном 2 ранга, дотошным воспитателем-дознавателем. То и дело заставлял выворачивать карманы, надеясь найти в их складках крошки табака. Но, не смотря на все его усилия, никто из нас, если уж решил, не бросил ни курить, ни пить. Оверченко командовал ротой почти до самого до 1965 года. И остался в памяти несколькими дознаниями и тем, что личным примером показывал, как надо чистить унитазы. Интересно, сколько же раз он это показывал? Слишком много человек об этом вспоминают, а суть дела простая. Один раз он показал, как надо очищать унитаз от ржавчины, в другой раз, как чистить писсуар с помощью тряпки и питьевой соды. Николай Павлович, спокойно засучив рукава, лез туда рукой, и доводил этот мужской настенный прибор до первозданно белого цвета. А после, вымыв руки, говорил, что на флоте нянек нет! А иной раз во время уроков он от скуки сам делал приборку в гальюне. Ну что ж, сердцу не прикажешь. Зато гальюн у нас блистал. Неприятности с туалетом бывали частенько, ведь газета, которой мы пользовались, как и все граждане Советского Союза, может накрепко забить всё колено слива. Но, как сказал Черчилль по прибытии на Ялтинскую конференцию: «Народ, который зимой ест мороженое, а задницу вытирает газетой – непобедим!». Все неприятности у нас в стране начались с тех пор, как народ перешел на более нежные сорта бумаги.

Приказом начальника училища от 8 января 1965 года Николай Павлович был переведен командиром в следующую за нами роту и сменил ушедшего в запас Ивана Игнатьевича Шаповала, старейшего воспитателя, который был командиром роты еще в Тбилисском Нахимовском училище. На его фоне наш Потитак смотрелся неважно. И у тех ребят мнение о нем было подобным нашему, с той разницей, что они нас за него и обвиняли: мол, не сумели воспитать хорошего командира!

*** Все проблемы переходного возраста, борьба с издержками нашего роста и прочее достались уже второй волне офицеров-воспитателей: бывшему политработнику Вячеславу Михайловичу Румянцеву и бывшему командиру башни главного калибра крейсера «Кронштадт», такому же «башенноподобному» Эрнесту Андреевичу Авраменко. Во 2-м взводе некоторое время офицером-воспитателем был Владимир Иванович Туркин.

Опытный командир, работавший с самого первого дня истории училища, он оказался командиром в той роте, где произошло упомянутой несчастье, связанное с гибелью вице старшины 1-й статьи Федякова. Направленный к нам с понижением, В. И. Туркин работал у нас недолго и, вероятно, с пониженным напряжением, о нем нечего сказать. Еще какой то период в 1962 году взводом командовал капитан 3-го ранга Пименов Владимир Библиотечка нахимовца Петрович, человек легкий, с высокой культурой, он был сначала нештатным, а с работал штатным корреспондентом в газете «Советский моряк» Ленинградской ВМБ.

Новые командиры отличались от наших первых. А, может быть, так их воспринимает детская психика: первые всегда – лучшие. Во время нашей совместной службы эти вторые учились на каких-то педагогически-воспитательных курсах, и стали к нам после этого относиться, можно сказать, почти с научных позиций. Все наши «достоинства» - а их, по-прежнему, было немало – они фиксировали в своих блокнотах;

это была мера психического воздействия и называлась она «взять на карандаш». Мичманы поступали проще. Старшина роты мог по-отечески дать легкую затрещину, и это, честно сказать, было лучше, чем выслушивать занудные проповеди офицеров.

*** А мы росли, переходили в стервозный возраст, время постепенного возмужания.

В переходном возрасте все в сознании переворачивается. У каждого это происходит по разному и в разное время, но, судя по приказам о наказании, самое сложное время – восьмой-десятый классы. Старшим грубишь, стараешься ниспровергнуть столетиями заведенный воинский порядок. Ходить в строю в ногу теперь кажется просто неприличным. Отдаешь воинскую честь, как будто она стоит тебе больших денег. Ремень спущен так, что его бляха болтается значительно ниже пояса, только звона и не хватает.

Вместе с неизбежной для всех мутацией голоса, когда он понижается в среднем на октаву, происходили «мутации» в лексиконе и во внешнем виде.

Как говорится: «сначала было слово». Мы переняли почти весь жаргон, царивший в морских школах послевоенной поры, а те, по всей видимости, многое заимствовали у предшественников. Мы называли форменный воротник гюйсом, яловые повседневные ботинки — гадами, носки — карасями. Тельняшка — тельник, кальсоны - кальсы, форменная суконная рубаха — суконка, галстук — слюнявчик или сопливчик, рабочая одежда называлась робой.

Но при этом у нас с предшественниками была и разница. Брюки мы не называли шкарами и тем более клешами, поскольку клеш в наше время не был в моде. По-прежнему бескозырку мы называли беской, но не чепчиком. Чепчиком у нас именовался берет или применяемый вместо него съемный чехол. Никто не называл хромовые ботинки корочками, хотя слово это бытовало для обозначения модной обуви. Не называли часы – баками, часы у нас были далеко не у всех. А слово винтовка, вообще редко употребляемое, как и сама винтовка, не заменялось словом винтарь. Редко еду называли рубоном, а вместо слова рубать в значении – есть, говорили «хавать». Увиливающих от занятий или работ по-прежнему называли сачками, а уклоняться — значит саковать. Если курсанты Подготовительного училища называли курсантов нового набора албанцами, то мы – сосами, причем это слово было в ходу только в 1960-е годы, а в 1970-е их уже называли карасями. Более устойчивым здесь оказалось общекорабельное слово - салаги.


Корабельная терминология применялась для обозначения помещений или конструкций здания: спальное помещение — кубрик, столовая – камбуз, туалет – гальюн, пол — палуба, а лестница — трап. Но потолок не назывался подволоком, а комната командира роты — каютой. А класс так и остался классом.

В официальных документах применялись общегражданские слова. Но, само собой разумеется, что слова компас и рапорт произносились с ударением на последний слог компас, рапорт. Эти два слова всегда и везде являются сигнальными для обозначения морской устной речи.

Часть жаргона была заимствована из блатных песен, из сленга стиляг и музыкантов вокально-инструментальных ансамблей – лабухов, у которых «лабать» значило играть, «берлять» – есть, «бухать» – выпивать, а вся окружавшая их публика состояла из чуваков и чувих.

Библиотечка нахимовца В то же время и мы привнесли в сленг свои изобретения. Не упомнить, в какое время, но в словаре нахимовцев появилось странно звучащее в устах юношей слово «старо». Сначала оно употреблялось в значении такого же словечка «железно», которым пользовалась почти вся молодёжь 60-х годов, но постепенно вытеснило не только его, но и большую часть словаря, и в зависимости от интонации могло означать: да, согласен, конечно, еще бы, да ну тебя...

А еще это загадочное: «Хауи!», незнамо как возникшее словцо. Автором этого фонетического недоразумения был Володя Коновалов. Произносил он его с надрывным на выдохе хрипом в полураскрытый кулак. Что-то в этих звуках было призывное, и вскоре у Володи появилось много подражателей. Само выражение происходит от английского словосочетания «Have we?», которым часто заканчивались вопросы М. С. Фрадкина.

Близким по звучанию было выражение - «Хабеба чибиз-пока!» и также с акцентом в кулак - «Ха!». Здесь «Хабеба» происходило от английского же слова however (как бы ни, однако, тем не менее.- англ.), а «чибиз-пока» - чистая абракадабра. Красиво звучащее английское слово «shoulder-strap» (погон-англ), по созвучию часто использовалось вместо русского «Черта с два», тоже с какими-то вариантами. И еще было великое множество вариантов использования всяких словечек и присказок.

И это лишь часть не раскрытой до конца тайны морфологии питонского жаргона.

Она еще ждёт своего исследователя-лингвиста. Но некоторый анализ необходимо применить уже сейчас. Мы уже не раз применяли слово «питон» и тем самым ввели кого то в недоумение. Питон же в нахимовском варианте происходит от слова воспитанник и имеет очень строгую этимологию: воспитанник – воспитон – питон, и в наше время означало – старший нахимовец. Причем «старший» мог быть и чуть старше и самым старшим. А самый старший уже носил форму седьмой год, и по сравнению с ним «годок»

- матрос последнего четвертого года службы – был просто пацаном. Звание питон – очень почетное. Близко к нему стоит вроде бы всем понятное слово «мореман». Но и тут возникает чисто лингвистический вопрос, как писать: мореман или мариман?

Словари дают разные варианты написания, без всякого, впрочем, обоснования.

Думается, что нахимовцу приличней писать это слово через «а», потому что одной его составной частью является романоязычное слово «ман» [англ. man] – человек.

Следовательно, и вторая составная часть должна быть романоязычной – «мари» [от латин.

marinus - морской]. Подобно слову маринист. Противоположное русоподобное написание встречается в чисто русских словах: мореход, мореплаватель и т.п.

С некоторой натяжкой можно увидеть в написании «мореман» - блатной оттенок.

Мы слово «мореман», именно в таком его написании, употребляли только в одном случае:

Олег Осипов у нас носил кличку – Рюша-мореман. Интуитивно понятый блатной оттенок этого слова в данном случае был уместен.

Знать точное написание и значение слов очень важно, но в те юные годы мы больше подражали, чем знали, и нередко попадали впросак. Как-то во время одного шумного мероприятия в клубе кто-то из наших возмутился: «Ну, бардак!» (в смысле – бедлам). Стоявшая рядом Анна Павловна Белявская повернулась и пояснила: «Вот в бардаке, как раз, всегда порядок». Припечатала на всю жизнь! Влияние преподавателей было очень велико. И мы к нашему счастью научились применять весь наш жаргон, а потом и матерщину, только там, где это можно и нужно.

Все эти выражения в сочетании с часто меняющимися прозвищами позволяли скрыть от постороннего истинный смысл речи, они придавали ей конспиративный характер, таинственный и непонятный флёр.

Придумывание прозвищ – это еще одна отрасль нахимовского словотворчества. Не всегда они были безобидны, поэтому мы не будем вникать в детали этого явления, в котором, безусловно, есть свои пока еще не раскрытые закономерности. Лишь некоторые прозвища является единожды данным. Большинство живут своей жизнью: уточняются, наполняются смыслом, затем отрываются от первоначального значения и, истощившись, Библиотечка нахимовца трансформируется. К прозвищам относятся легко. Возможно, отдаленным эхом этого легкого отношения к своему прозванию является тот факт, что трое наших товарищей уже в зрелые годы поменяли и свои фамилии. Поросятников стал Невельским, Стражмейстер – Разговоровым, Хламков – Лариным. Разумеется, у каждого были на то свои причины. Но мы их по-прежнему знаем под фамилиями, данными им родителями.

*** Внешне мы, конечно, тоже менялись, и не только потому, что росли. В приказах о наказаниях и в характеристиках о нас теперь все чаще пишут: «имеет небрежный внешний вид». Некоторые, действительно, выглядели «расхристанными» до беспредела. Так, казалось, ты выглядишь мужественнее, особенно в глазах девчонок. Хотя девочкам чистюлям нравятся такие же, как они чистюли-мальчики: аккуратные и умненькие. Да и любому гражданскому понятно, что человек с космами на голове, в мятых брюках и грязных ботинках – это уже не военный человек.

Нам это тоже было понятно. На флоте, где на кораблях значительна скученность людей, вопросам личной гигиены традиционно уделяется пристальное внимание, и нахимовцам чистоплотность передавалось «по наследству». Та «небрежность», как ее называли в приказах, на самом деле являлась бережно взращенным плодом сложившихся традиций и собственных фантазий.

Если посмотреть глазами неискушённого человека на нахимовца, одетого во флотскую форму, то что, скажите на милость, можно в этой ладной форме ещё улучшить?

Всё придумали умные люди ещё до тебя. Но если надеть на себя то, что тебе дали эти умные люди, то ты будешь похожим на чайник: уши торчат, зад топорщится, и от стыда пар идет.

И всё же нет в нашей стране никакой другой военной формы, чтоб была красивее морской! И лучше всего это знают представительницы любимого нами противоположного пола. И с ними не поспоришь. Речь, как раз, и идет о таинствах настройки этой своеобразной ловушки для девичьих сердец.

Почти всегда отступления от правил требовали немалых усилий и усердия, поэтому далеко не все и занимались этим форменным безобразием. И это безобразие на самом деле было точно выверенным в пропорциях и линиях доведение военно-морской формы одежды «до ума». И был стиль, свой нахимовский стиль. Он, как и гражданская мода, менялся во времени.

*** Голову нашего молодца венчает бескозырка – самый заметный и знаменитый элемент формы одежды. Бескозырка – гордость матроса. У наших бескозырок на лентах было написано «Нахимовское училище», и этим сказано все. Ты – один из пятисот человек на весь мир, у кого на лбу та же надпись.

Беска (бескозырка - сленг.), которую многие из нас относили на своей голове 11 лет (на последнем курсе высшего училища их сменили на фуражки-мичманки), конечно же, заслуживает отдельного поминания. Этот головной убор порой заменял нам и веер, и сумку, и подушку, и сигнальный флаг, и украшение на голове обнятой девушки, и кое-что ещё... К нему настолько привыкли, что возникло поверье: если хочешь, чтоб у тебя родился сын, подложи бескозырку под заветное место. Но эта давнишняя морская байка к нам пока отношения не имела.

В разные сезоны моряки носят то белую, то черную бескозырку. Устройство белой сложнее, поэтому будем говорить о ней. Базовая модель белой бескозырки имеет съёмный, чтоб его можно было периодически стирать, чехол. Две пружины растягивают в тугую, как сам чехол, так и основание внутри него. Это – строевой, сугубо уставной вид Библиотечка нахимовца бескозырки, сверху напоминающий бубен шамана. Девиз строевой бески – носи её в той форме, в какой получил со склада.

Однако, такая бескозырка не удобна. Она едва сидит на голове, и любой порыв ветра ее сдувает. Поэтому во все времена моряки ее дорабатывали. Существовало несколько признанных конструкций ярко выраженного архитектурного стиля.

На флоте известен «Блин» - вид бески предвоенного и военного времени, являющийся первой производной от её строевой праматери. Само название говорит о ее внешнем виде. Всем встречным он как бы говорил с характерным одесско-морским выговором: «Я настолько мариманистый и уставший, что ты лучше меня не задирай.

Иначе будет как вчера». И, действительно, это - бескозырка вчерашнего дня. У нас таких никто и не носил.

Другое дело «гриб» или, ласково, «грибок»! Это когда пружина вставляется в белый чехол под его шов в натяг. Тогда плоскость чехла, увеличенная за счет шва, принимает форму гриба. В каждой роте были выдающиеся мастера «грибоделы», у каждого – своё «know haw». С грибами велась постоянная, но безуспешная война. В нашей роте закоренелыми жертвами ношения «грибов» были: Вася Семёнов, Олег Осипов и Женя Смирнов. Не отставал от них и Костя Калинин, и, конечно же, Слава Калашников:


«Бережно надеваешь беску на свой черепон, при этом правой рукой удерживаешь её за талию на лбу, а левой, чистой рукой за конец чехла легко осаживаешь её вниз. Всё готово.

И все девки твои!»

А еще эта черная лента! Она имеет длину более двух метров и сделана из такого прочного материала, что может запросто выдержать вес человека, но, как и бескозырка в целом, она требовала особой доработки. При печатании якорей концы ленты пропитывались каким-то раствором, и теперь его засохшие остатки надо было удалить, иначе ленточка скручивается в трубочку. С этим можно справиться, если на 1-2 минуты опустить концы ленточки в кипяток. Затем обычной швейной иглой с якорей можно выцарапать золото таким образом, что оставался только их абрис. Лента была цельной и сзади завязывалась так, что два её конца с золотыми якорями свисают на спину счастливого обладателя. Но и эту ленточку можно было особым способом удлинить. Но этот хитроумный способ хранится в тайне.

«Гриб» стал визитной карточкой питона в любом высшем училище. И многие продолжали носить «грибы» вплоть до звания капитан 3 ранга. Флотское командование их также не жаловало и выказывало своё неудовольствие. Старшие офицеры переходили на ношение фуражек, пошитых на заказ. Стоили они не дёшево, но того заслуживали.

Своими классными фуражечниками особенно славился Черноморский флот. Их произведения имели солидный декор: чехол из белой шерсти, тулья любой высоты, красивая внутренняя отделка и кожаный козырь. Некоторые из адмиралов (почему-то всегда малого роста) заказывали козырьки такой площади, что во время дождя под ними не мокли даже колени. Одним словом – шик!

*** Следующий элемент формы – гюйс, синий отложной воротник с тремя белыми полосками. На белой форменной рубахе (форменке) он был пришивным, а на остальных пристегивался и надевался поверх. В наше время воротник почти не видоизменялся, только заглаживались три складки. А в вороте рубахи между швов делалась прорезь, в которую можно вставлять авторучку. Очень удобно. Сама форменная рубаха носилась с напуском на ремень. Погоны пришивались так, что они налезали на шов рукава – чтобы плечи казались шире. Ворот тельняшки не трогали, то есть не вырезали его глубже, как это делалось в 1950-х годах. Из других видов одежды шинель можно было укоротить с см от пола до 45 – 50 см (за испорченную таким образом шинель удерживалась сумма в Библиотечка нахимовца р 48 коп. – В. Г.), шапку лучше особым образом примять. И только бушлат вроде бы оставался в первозданном виде.

Но самым примечательным элементом формы были флотские брюки.

Отличительной особенностью флотских брюк являлись отнюдь не клеши, как принято думать, а отсутствие гульфика, то бишь ширинки. Клеши, когда приходила мода, носили и гражданские люди. Форменные брюки, кроме морской молоди всех видов, расклешивали суворовцы, и даже кадеты дореволюционных времен. А вот гульфик в морскую форму пришел не так уж и давно. Раньше считалось неприличным иметь его, если он не прикрыт другой одеждой. А у матросов и ширина брюк, и застегивание их с помощью двух клапанов по бокам было обосновано функционально: чтобы легче их сбросить с себя в воде. Но моряки прославились тем, что довели клеши до непомерной ширины. В наше время мода была другая.

Вообще, мода подразумевала не только ширину брючины, но и ее форму: прямая, заужена в коленях, конусом вниз, конусом вверх и пр. С конца пятидесятых брюки вслед гражданским дудочкам зауживались во всех местах. А ушивались брюки в швейной мастерской. Там же можно было заказать шикарные погоны и курсовые знаки, конечно, не бесплатно. Портным за эти штуки попадало, как и нам, но дело не умирало. Руководил швейным производством Аркаша (Абрам Фалкович) Пинский. Его педагогическая мудрость заключалась в том, что за приведение брюк в исходное состояние (а это тоже приходилось, в конце концов, делать) он брал вдвое дороже.

Те семь лет, которые мы носили нахимовскую форму, срок для моды большой, и если посмотреть пристальней, то пик зауживания брюк был, когда мы еще трогать форму едва решались. А в одиннадцатом классе Козловский Марк первый из нас и единственный придал своим брюкам форму «конус вниз» и тем самым опередил время.

Интегральный нахимовский стиль, пожалуй, ярче всего проявлялся в облике парадного батальона. Его можно определить тремя словами: чистота, ладность, скромность. И это имеет свои объяснения. Поскольку организм нахимовца и его тельце еще не оформлены окончательно, то любая экстремальность в форме его одежды выглядит смешно и нелепо. Но, как только строй распускают, все интегральное становится дифференциальным. Профессор В. Зиборов рассказывает, как при возвращении после парада на поезде из Москвы, он всю ночь вручную ушивал парадные брюки. Чтобы в Ленинграде не выглядеть парадным охламоном. Но на платформе Московского вокзала его засек замполит А. А. Стенин и заставил тут же привести брюки в исходное.

*** Еще более нелепым теперь кажется то, что нахимовцы (опять же, не все) не избежали обычных для взрослого человека пороков. Курение – это, наверное, первый из грехов, который, едва появившись, вскоре обрел массовость. Отдельные куряги заражали пагубной привычкой своих друзей, те - своих, и - так далее. Настоящая цепная реакция. В 15 лет регулярно смолили и вполне приличные мальчики. Первыми нашими сигаретами были отечественные: «Ароматные», «Ментоловые», «Аврора». Но затем их быстро сменили сначала в Москве, а потом и в Ленинграде сигареты с фильтром: польские и болгарские. Поэтому с иностранными сигаретами у нас связаны московские воспоминания, с русскими – ленинградские. Русские: «Аврора» или в Москве «Прима»

стоили 14 копеек, а польские в белой пачке c красной заглавной буквой «F», кажется, копеек 18, к тому же они быстро сгорали. Впервые мы их попробовали в Москве на параде году в 1961 или в 1962. Ну, а дальше пошли всякие там: «Trezor», «Болгартабак», «Шипка», «Jebel», «Пчёлка» и др. А затем в дело пошли и крепкие кубинские с сигарным табаком сигареты типа «ligeros», «Partagos».

Пойти покурить выражалось фразой: «пойти пофарить». За курение, конечно, Библиотечка нахимовца наказывали строго. Самым безопасным местом было курение в кочегарке, которая находилась в подвале учебного корпуса. Но спуститься туда, и вновь подняться на этаж за пять минут перемены надо было еще успеть. Ближе был гальюн, место общего пользования. И без того всегда чистый и свежий, он был доведен штрафниками до идеального вида, и теперь стал настоящим «общественным местом». Там кипела своя неформальная жизнь: рассказывались свежие анекдоты, делались первые затяжки табачным дымом. Курение в гальюне было чревато неприятными последствиями: из него был один выход, и если его занимал кто-то из командиров, то положение становилось «безвыходным». И все-таки выход был найден: вещественные доказательства бросались в унитаз, а дальше все зависело от того, насколько сильно ты упрешься, отрицая свою причастность к курению: не курил и всё тут. В качестве контрмер следовали:

обнюхивание, вытряхивание карманов и тщетная команда: «Не спускать!» (последнее имеет ввиду – не спускать воду в унитазе). А однажды… Женя Беляев спрятал не затушенный окурок в карман, а там как на грех лежала целлулоидная расческа. Потитак, чувствуя неладное, устроил затяжной допрос, и вдруг карман полыхнул, и повалил едкий дым. Такое не забудешь, хотя ряд знатоков нашей истории считают, что этот случай произошел с сыном Героя Советского Союза Олегом Осиповым (он же Рюша-Мореман).

Но шрам на ноге Жени Беляева все ставит на свои места и напоминает о былых прегрешениях. Впрочем, случай мог иметь повторение. Расчески в кармане были у каждого, потому что теперь нам уже разрешали носить некое подобие прически.

А после отбоя, когда все воспитатели, обеспечивающие и дежурные, наконец-то, покидали нас, устраивался массовый перекур, который получил только что вошедшее тогда в быт название «Голубой огонек». По жизни, чего только не приходилось курить. В лагере раскуривали сухие листья веников, и даже трубки тростника, зажигая ее с одного конца – лишь бы дым шел. Вариантов этой заразы не счесть, а вариант отказа от нее у всех один и тот же: на каком-либо участке жизненного пути подворачивается «благоприятный» кардиологический случай, и вредной привычки как не бывало. И остается только сожаление, что не решился на это раньше!

*** In vino veritas - истина в вине. К сожалению, эту поговорку мы, как люди читающие, узнали очень рано. Особо любопытные из нас пытались постичь ее смысл с детства. Так поиски истины незаметно превратились в поиски вина. Первые индивидуальные употребления алкоголя во внутрь совпадали с его наружным употреблением: простудившихся детей раньше часто растирали спиртом и отогревали стопкой Кагора, но это, конечно, еще до училища. В училище во время посещения кондитерской фабрики помыслы нахимовцев, наконец, обратились к специальному цеху, где делали конфеты с ликером. Первыми о нем узнали те, кто чаще бывал на фабрике, а это - участники художественной самодеятельности. У одного из танцоров, Коли Петрова, на фабрике работала мама. Попасть в цех, конечно, не удавалось, но некое стремление осталось. И первыми, кто устроил коллективную пьянку, да еще в стенах училища, были «танцоры». В истории танцевального кружка сохранился случай, датируемый ноябрем 1959 года, когда был употреблен спиртной напиток – портвейн «33». Его для них купил старший нахимовец Мурашкин, друг Мишки Московенко, тот самый, что год назад обещал его маме «за Мишей приглядеть». И эту первую бутылку они выпили на пятерых (Голубев, Грабарь, Жидких, Калашников, Московенко), замаскировавшись спортивными матами в Актовом зале училища. Потом, уже с класса девятого, это стало недоброй богемной традицией. И посоветовали им принимать перед выходом «по чуть-чуть»

матросы крейсера «Киров» на совместном концерте в Зале Революции ВВМУ им. М. В.

Фрунзе. Затем уже перед каждым выходом на сцену наши танцоры принимали для Библиотечка нахимовца раскованности небольшую порцию алкоголя. В высшем училище эта норма составляла четвертинку водки на двоих, и иногда приводило к падениям на сцене.

Тем временем, в феврале 1962 в руки правосудия попались первые наши «алкаши».

Это были совсем другие люди, но отнюдь не случайные. Ерошкин и Заслонкин водили компании в своих старых дворах. В тот раз, вернувшись из увольнения, они еле стояли на ногах. Кто-то пытался натолкать им во рты зубную пасту, чтобы отбить перегар. Но это их не спасло, и они были отчислены. Известен также случай употребления отдельными личностями «Горного дубняка» в Артиллерийском музее.

Истина, которую мы так упорно искали, заключалась в известном всем взрослым людям правиле: надо знать с кем, когда и сколько. В те годы ходили поговорки: «Пить надо в меру», - сказал Джавахарлал Неру, - «А у нас водку пьют до сыта», - сказал из-под стола Хрущёв Никита. Конечно, условия училища ограничивают степень алкогольной свободы, и случаи употребления спиртных напитков были единичны но, что происходит после училища? Дальше каждый должен был сам решать, до какого момента он может заниматься этим опасным «спортом». Кто вовремя не соскочил с катящего под уклон поезда, тот поплатился жизнью.

*** Спиртное в магазинах по правилам запрещено было продавать лицам, не достигшим совершеннолетия, то есть 16-ти лет. Существовал ещё один искус, связанный с возрастным ограничением, это фильмы «до 16 лет...».

Если в детстве, когда в фильме встречалась любовная сцена, казалось, что зря на нее пленку тратили, то теперь ты уже жаждешь увидеть хоть что-то подобное. Но в те времена была категория фильмов, просмотр которых детям до 16 лет (время получения паспорта и возможности наниматься на работу) не разрешался. Это сейчас о сексе узнают еще в детском саду, а тогда «у нас секса не было». Секса в том испохабленном виде, какой он приобрел сейчас, тогда действительно не было, и любой намек на него: будь то слишком крепкий поцелуй или обнаженная выше колена нога, ставил фильм в разряд «Дети до 16 лет не допускаются».

Мы повзрослели раньше этого возраста. Поэтому стоящая на входе в кинотеатр контролёрша, ангел или дьявол в зависимости от того, как ты ей понравился, раздражала задолго до 16-ти. Физически мы выглядели по-разному, и каждый преодолевал этот возрастной барьер по-своему. У высоких первовзводников этот переход остался незамеченным, но никто так не ждал свой 16-й день рождения, как ребята из третьего взвода, на вид они выглядели моложе. И в день исполнения заветных 16-ти лет эти ребята с глубоким чувством удовлетворения могли себе сказать: «Свершилось!»

Да! Можно сказать, что стены училища не уберегли нас от соблазнов. Все препоны, заботливо расставленные вокруг нас мы успехом преодолевали. И все-таки существовал ряд нравственных норм, своеобразных табу, которые нельзя было приступить. Одно из них относилось к чужим вещам.

*** Нашими личными вещами в большинстве своем были те же казенные вещи, выданные в личное или индивидуальное пользование. Это форма, белье, учебники и прочее. Эти предметы были на виду у всех и не запирались. Зачем запирать, если у всех есть то же самое, что и у тебя? Чтобы различать их по принадлежности, все помечалось надписями, специальными бирками, тайными знаками. Однако сохранялось желание иметь и свое сокровенное. Прятали в основном вещи, которые не положено было иметь:

еду, сигареты, деньги и прочее, или то, что других не касалось: фотографии и письма девчонок. Для их хранения самые хитрые (а это – единицы) пристраивали, где это Библиотечка нахимовца возможно, второе дно. Мелочи, вроде полотенца, щетки и прочие предметы иной раз пропадали, но эти пропажи были, скорее, следствием небрежного отношения к вещам:

своим и чужим.

Случаи воровства в памяти наших нахимовцев не сохранились. И все-таки в году, когда мы учились в 6 - 7-м классах имели место несколько незначительных пропаж:

в мае пропали тапочки у Воронкова, в июне – вазелин у Брыкина, а 13 октября – зажигалка у Попова. Пропажи мелкие, и о них не стоило бы говорить, если бы все эти вещи не оказались в одних руках. По нахимовским понятиям это были кражи, и вор должен быть изобличен и наказан. По мнению воспитателей, это как раз тот случай, когда требуется принятие всех возможных мер, чтобы предотвратить расправу. Воришек, обычно, сразу отчисляли. Так был отчислен Лебедь В.П. (теперь в роте остался только один Лебедь В.И. – полная противоположность первому).

Почему же все же такое случалось? Кражи в училище бывали в послевоенное время, и тогда это хоть как-то можно было объяснить. Но в то наше время, когда все вроде бы жили относительно благополучно!? А ведь кражи случались и до революции в кадетских корпусах. Известный поэт Баратынский Евгений Абрамович был исключен в 1816 году из Пажеского корпуса за элементарное воровство. Поэтому интересен вопрос:

почему случаются кражи в столь приличных заведениях? Может быть это детская зависть? Может быть доступность чужих вещей? Представление о личной собственности, когда твое и мое лежит рядом, наверное, искажается. Может, это было и не воровство вовсе, а свободное распоряжение чужими вещами.

Также сохранялось и желание в нашей суетной общей жизни сохранить участок личной территории, своего пространства, где бы можно было уединиться. Все места, где прятались вещи или прятались мы сами, назывались шхерами. Спрятаться – значит «зашхериться». Белогуб поясняет: «Стремление если не уединиться, то хотя бы на время исчезнуть из-под недремлющего ока наших воспитателей не исчезало и по мере взросления. В 10-11 классах очень было неплохо в теплое время сидеть на чердаке над актовым залом, из слухового окна вид открывался потрясающий. Когда эту «шхеру»

обнаружили и на дверь повесили здоровенный амбарный замок, переместились в подвал в котельную. Что делали в «шхерах»? Курили, конечно, а в остальном - ничего предосудительного. Разговоры «за жизнь», о чем публично говорить не будешь, а держать чувства в себе мы еще не научились».

*** В итоге отрочество выглядит неким периодом, когда прощаешься с иллюзиями детства, начинаешь знакомиться с пороками взрослой жизни. Но, во-первых, не только они одни были в нашей тогдашней жизни, а во-вторых, вовсе не они определяли нашу судьбу. Из отчисленных, пожалуй, только Ерошкин, Заслонкин и В.П. Лебедь (не путать с В.И. Лебедем) пали жертвой порока. Причем, Ерошкин начинал хорошо и даже был председателем совета пионерского отряда. На этих ребят слишком большое влияние оказывала улица, что само по себе кажется странным, если речь идет о закрытом учреждении, но так было.

Из отчисленных в 7-м классе (1960–1961г.г.) преобладают ушедшие по здоровью.

Сергей Машков, Иванов Виктор (язва), в августе проведен массовый отсев по зрению:

Белоусов, Стародубцев, Иволгин, Проценко, Михотайкин, Листруков. А вот Жора Лиодт и Женя Фрейберг ушли по желанию. Два Васи - Семенов и Калашников и Владимир Григорьев (сын 1-го секретаря Молотовского райкома партии) получили переэкзаменовки.

Некоторые из отчисленных даже не запомнились, но с большинством из этих ребят было очень жалко расставаться. Летом 1962 ушел по здоровью Володя Миронов. Он дружил с Юрой Монаховым, оба были застенчивы и скромны. Оставшись без друга, Юра очень переживал. Сожалели и другие ребята. Восьмой класс вообще явился неким Библиотечка нахимовца рубежом в судьбе многих. Очень много ребят в это время либо сами ушли, либо были отчислены.

Однажды в часы самоподготовки нас посетил с дружественным визитом когда-то покинувший стены училища Женя Фрейберг («Фрунсель»). Гость был нежданный. Он воспользовался всем известной тропой - через заборы бассейна водопроводной станции.

Он удачно форсировал препятствия и прибыл к бывшим своим однокашникам. На беду его «засек» бдительный охранник, и наше общение с Евгением было непродолжительным.

Он был выдворен из учебного корпуса с почетом через центральный выход.

*** Из принятых к нам в роту в 1961 году была одна колоритная личность. Это Георгий Жимерин – сын министра энергетики. Весь прокуренный, в очках-линзах. Родители его прислали явно на перевоспитание, особо, наверное, не надеясь, что из него получится моряк, но вышел бы «просто» человек. Отец у Георгия - талантливый ученый и организатор государственного масштаба. В 1941 он осуществлял руководство демонтажом Днепро- и прочих ГЭС, расположенных на территории Украины. 15 лет он возглавлял Министерство электростанций (так раньше называлось Министерство энергетики). С заместитель председателя Госплана РСФСР. Под его руководством была развёрнута работа по объединению энергосистем, которая завершилась созданием Единой европейской энергосистемы. В 1958 Дмитрий Гергиевич вышел на пенсию, казалось, настало время для воспитания детей, но в 1961 он был назначен начальником отдела Государственного комитета Совета министров СССР по координации научно исследовательских работ. И в октябре того же года он отправил сына в Нахимовское училище.

Сам Георгий – парень неплохой, и был принят нами как свой. Но все-таки он совершенно был неспособен соблюдать порядок, и в учебе отметился только тем, что однажды отстоял целый урок черчения на коленях перед Тимофеичем, выклянчивая себе троечку. Он пробыл в училище менее года и был отчислен. Родители, однако, прислали потом письмо командованию с благодарностью – сын, на их взгляд, в корне изменился в лучшую сторону.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.