авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«Библиотечка нахимовца Владимир Константинович Грабарь, писатель, историк, философ выпускник Ленинградского Нахимовского училища 1965 года ...»

-- [ Страница 5 ] --

В этом факте заключена вся парадоксальность ситуации: мы своими выкрутасами все время старались сделать так, чтобы было хуже, а все равно получалось, как лучше. Пока мы воспитывали Георгия, у его отца наметилось новое направление в деятельности: он стал Первым заместителем председателя Госкомитета по науке и технике, а в 1971 году при этом комитете он основал и стал Первым директором ВНИИПОУ – Всесоюзного научно-исследовательского института проблем организации и управления. Интересно, смог бы он стать директором, да еще членкором АНСССР, если бы не мы? Интересно было бы также знать, что стало с самим Георгием?

Глава Корабельная практика 1961 – 1962 учебный год. Мы учимся в восьмом классе. Средний наш возраст 14 – 15 лет. В училище в это время было 486, а в следующем учебном году еще меньше – нахимовца.

По исполнении 14 лет нахимовцев переводят на повышенную норму питания хлебом и почти автоматически принимают в Комсомол. Коля Петров, когда заполнял анкету, в графе «пол» написал – «деревянный». К маю 1961 года комсомольцами стали практически все нахимовцы 1946 года рождения и начала (январь, февраль) 1947-го. Всего – 13 человек. Комсомольцам, принятым в мае, билеты вручали у мавзолея Ленина. А через Библиотечка нахимовца год – у памятника Зое Космодемьянской, по пути на Бородинское поле. Последним в роте был принят в Комсомол Боря Быханов.

Дела с учебой у нас обстояли по-прежнему неважно. По итогам 1-го полугодия рота занимает 5-е место. Из десяти двоечников училища пятеро – наши. В то время для хорошистов было введено дополнительное увольнение по средам, но воспользоваться этой возможностью могли не многие.

В соответствии с Законом "Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в СССР" (1958 года), мы должны были оканчивать восьмилетнюю неполную среднюю общеобразовательную трудовую политехническую школу. Но мы были последними в истории училища, кто получил свидетельства об окончании не восьми, а семи классов. По идее, у нас должны быть переходные экзамены, но ничего подобного почти никто не помнит. Настоящим экзаменом для нас явилась первая корабельная практика.

Наши классы в это время выходили окнами на Большую Невку. Сверху мы наблюдали за корабельной жизнью на крейсере «Аврора». У крейсера стояли наши шлюпки, их по весне драили и красили, а летом на них ходили по Неве. Глубокой осенью мы наблюдали, как наши старшие товарищи грузили на «Аврору» уголь, 800 тонн без перерыва, день и ночь. А после они выскабливали деревянную палубу металлическими голиками. Вот такое представление у нас было о кораблях – из окна.





До 1955 года нахимовцы проходили практику на парусных судах, и это было здорово! Но, к сожалению, нарождающаяся политехнизация потеснила романтику, и с 1957 года практика была организована на боевых кораблях: на трофейном крейсере «Адмирал Макаров» и на канонерской лодке «Красное знамя», которая была еще старше «Авроры». Но в 1961 и 1962 годах самые старшие нахимовцы (1 и 2 роты) совершили выходы в океан на крейсерах послевоенной постройки и получили жетоны «За дальний поход». Это – тоже здорово! Наконец, как говорится в известной сказочной феерии А.

Грина «Алые паруса», и для нас «настало время из щенка делать капитана».

В нашей роте первая морская корабельная практика проходила после 8-го класса (летом 1962 года) на легендарном Краснознамённом крейсере «Киров». Первые впечатления начались еще в училище, когда нам выдали белую брезентовую робу. В училище мы ходили в синей, более мягкой и тонкой, а главное – не такой маркой. Кроме нас в синих робах ходили только подводники и курсанты ВВМУПП. На крейсере в ходу была, конечно, белая.

На палубе морского буксира мы отправились в Кронштадт. Для большинства из нас это было первым морским путешествием, и мы должны были испытывать душевный трепет: буксир шел мимо портовых сооружений и стапелей судостроительных заводов. Но в памяти осталось лишь то, как в Морском канале мимо борта буксира лениво проплывали свидетельства любовных утех предохраняющихся ленинградцев.

*** Крейсер “Киров” считается первенцем советского флота. В середине 1930-х годов были задуманы корабли, которые при водоизмещении 8600 т несли бы девять 180-мм пушек и развивали скорость хода в 35 узлов. Таким образом, они по водоизмещению и скорости были легкими крейсерами, а по артиллерийскому вооружению приближались к тяжелым. Итальянская судостроительная фирма “Ансальдо”, в Генуе взялась консультировать их проектирование и обязалась поставить машины для головного корабля. Головным из них стал крейсер “Киров” 21, он вступил в строй на Балтике сентября 1938 года. За ним последовал “Максим Горький”, “Ворошилов” и “Слава”.

Крейсер «Киров» (пр. 26). Заложен 22.10.1935, спущен 30.11.1936. 9436 т;

35,5/18уз, 191,3х17,6х7,2 м;

110000 л.с., 3750 миль;

9-180 мм, 8-100 мм и 10-37мм, 2х3-533мм ТА, 872 чел. Дальность стрельбы 202 каб.

Масса снаряда главного калибра 96 кг.

Библиотечка нахимовца 15 октября 1939 года в составе эскадры КБФ “Киров” прибыл в Таллин. 1 сентября 1940 года совершил переход из Таллина в Лиепаю под флагом Наркома ВМФ Н.Г.Кузнецова. На корабле находились также замнаркома Л.М.Галлер и командующий КБФ В. Ф. Трибуц. В море корабли встретил 6-балльный шторм. Ветер усилился до 9— баллов, волна — 7 баллов.

22 июня 1941 года «Киров» встретил на Рижском рейде и уже днем вступил в бой.

Противник, выйдя к Западной Двине, заминировал выходы из Рижского залива.

Свободным от мин оставался только мелководный пролив Муху-Вяйн (Вяйнамери), соединяющий Рижский и Финский заливы. Углубив фарватер, удалось перевести крейсер в главную базу флота — Таллин. И 22 августа 1941 года в 20.55 «Киров» первым из кораблей на Таллинском рейде открыл огонь по позициям немцев в районе мызы Кейла.

Началась эвакуация Таллина. На «Кирове» находились Военный совет КБФ, члены правительства Эстонской ССР, а также Краснознаменное знамя Балтийского флота. Кроме того, на крейсер были погружены ценности Госбанка.

После легендарного перехода флота из Таллина в Кронштадт 30 августа буксиры ввели крейсер в Лесную гавань и поставили у стенки, а позднее он был перебазирован в Ленинград.

В зависимости от назначаемого главному калибру сектора обстрела «Киров» не раз менял место стоянки. Сначала он стоял у стенки завода № 194, затем у 19-й линии Васильевского острова. В 1942 году крейсер был поставлен на бочки между мостами Лей тенанта Шмидта и Республиканским (ныне Дворцовый). В конце июня его перевели к правому берегу Невы, к Университетской набережной. В январе 1944 года началась операция по разгрому немецких войск под Ленинградом. Утром 19 января буксиры взломали невский лед, крейсер вышел на середину реки и стал на якорь напротив Академии художеств (Университетская набережная). А 20 января загремели зенитные орудия крейсера салютуя в честь долгожданной победы под Ленинградом. В июне года «Киров», заняв огневую позицию в Ленинградском торговом порту, огнем главного калибра уже разрушал доты и дзоты «линии Маннергейма».

Крейсер «Киров» с доблестью прошел войну, 27 февраля 1943 года «За образцовое выполнение экипажем боевых заданий командования и проявленные при этом мужество и отвагу» первым среди надводных кораблей КБФ был награжден орденом Красного Знамени. Не раз бомбы противника попадали в корабль, но самое крупное повреждение он получил уже после войны. 17 октября 1945 года в носовой части с левого борта раздался сильный взрыв. Причиной разрушения явился взрыв немецкой донной магнитной мины типа «С» с весом заряда взрывчатого вещества 700 кг ТГА (эквивалентного 910 кг тротила) на расстоянии 20 м от днища в районе носовой башни.

Ремонт на Кронштадтском Морском ордена Ленина (1944) заводе продлился до декабря 1946 года. Это было второе рождение корабля, которое примерно совпало с нашим первым рождением. А 29 апреля 1958 года заслуженный корабль вывели из боевого состава и поставили в Кронштадте на отстой - осенью того же года мы поступили в Нахимовское училище. В сентябре 1960-го корабль был расконсервирован, введен в строй и передан в состав ЛенВМБ, а 3 августа 1961 года переклассифицирован в учебный крейсер. На нем проходили первую плавательную практику курсанты военно-морских училищ.

16 июня 1962 года, миновав ворота Военной (ныне Петровская) гавани Кронштадта, к борту крейсера подошел морской буксир. На палубу крейсера высадилась наша орава.

После войны в гаванях Кронштадта стояло много кораблей. А с 1958 года, когда была принята программа сокращения корабельного состава ВМФ, их число поубавилось.

Порезан линкор «Октябрьская революция» (бывший «Гангут»), зенитное орудие и огромные якоря корабля установлены в городском Летнем саду, ныне они стоят на Якорной площади. Порезан обрубок линкора «Петропавловск» (бывший «Марат»). В Библиотечка нахимовца 1956 г. была переформирована в учебный корабль, а в1960 сдана на слом канонерская лодка «Красное знамя» (бывший "Храбрый", спущен 9.11.1895 г.). В 1961 поставлен на разборку ровесник «Авроры» учебное судно «Комсомолец» (бывший «Океан», немецкой постройки). Учебное судно «Неман» (бывший немецкий минзаг «Изар») переведено на СФ, и в качестве плавбазы поставлено в Лиинахамари. Порезан крейсер «Адмирал Макакров» (бывший «Нюрнберг»).

К 1962 году из старых кораблей оставался только финской монитор «Вяйнемяйнен» 22, переименованный в «Выборг», только вот что-то не помнится, чтобы его кто-нибудь так называл, а чаще звали «Ваня–Маня». Две войны на него охотились балтийские летчики, но потопить так и смогли. В 1947 г. корабль был куплен у Финляндии. Монитор произвел на нас колоссальное впечатление. Он отличался низким бортом и мощными 254-мм стволами орудий в двухорудийных башнях, до того тяжелыми, что их поддерживали специальные подставки. Видом он напоминал скорее какого-то крокодила, лежащего почти незаметно на поверхности воды, но с высоко торчащим перископом. Служил этот «крокодил» до 1966 г.

*** Нам выпала честь проходить морскую практику на учебном легком крейсере (УКРЛ) «Киров», который и стал нашим пристанищем на целый месяц. С нами были наши командиры: Н.П. Оверченко, Э.А. Авраменко и В.М. Румянцев, мичман Лесничий.

Вместе с нашей ротой была еще и рота Л. Ф. Бориченко, старше нас на год, но это почему-то не всем запомнилось. К тому же в одну из практик на крейсере по нескольку дней были и преподаватели: Е. Г. Пупков и В. В. Певцов.

Как же начинается знакомство с кораблем у мальчишки неполных пятнадцати лет?

Едва ступив на борт, и даже не распаковав еще вещмешки, мы первым делом разбежались кто куда, словно тараканы. День был субботний, и никому до нас дела не было.

Большинство из нас первый раз были на боевом корабле. Вокруг масса любопытных вещей. Когда все доступные места на верхней палубе были осмотрены, самые шустрые из 3-го взвода: Овчинников и Хрущалин и еще кто-то третий, как помнит Задворнов, по трапам фок-мачты вскарабкались под самые радиолокационные станции, не сознавая того, как это было опасно. «Выше нас, - далее вспоминает он, - были только топовые огни.

Погода была прекрасная, и Ленинград был виден невооруженным глазом. Кто-то пытался отбивать чечетку на крыше дальномера главного калибра. Было невдомёк, что можно не только «загреметь» с высоты метров в 20-30, но и получить дозу облучения от радиолокационных станций, если бы они вдруг заработали».

Когда это дошло до командования корабля, все силы были брошены на то, чтобы «сбить» наших верхолазов с высоты. Шуганул их оттуда вахтенный офицер. С годами эта история дополнилась одной подробностью - подействовала прозвучавшая по трансляции команда: «Прибывшим из нахимовского училища обезьянам срочно слезть с мачт и построиться на юте!» - так рождаются байки. На деле нахимовцы катились вниз по крутым трапам, подгоняемые крепкими словами старпома.

*** Старпом от нахимовцев просто шалел, и его можно понять, он отвечает за все, что творится на корабле. Его: «Сгною на камбузе!» -- превратилось из должностного девиза в принцип воспитания подрастающего поколения. За старпомом следовал главный боцман, который отвечал за порядок, а за ним поспешали и офицеры корабля.

Спущен на воду в 1932. Полное водоизмещение 3900 тонн, длина 92,96, ширина 16,92 и осадка 4, метров. Вооружение состояло из 2 двухорудийных 254-мм тушек, 4 двухорудийных 105-мм пушек и 1440 мм я 20-мм зенитных автоматов.

Библиотечка нахимовца Офицеры проводили с нами занятия, но особой радости при этом не выказывали, потому что мы для них были довеском к их многочисленным заботам. В их лицах можно было прочесть одновременно жалость к себе и зависть к нашей беззаботной судьбе, и, похоже, эта смесь вызывала у них жажду мщения.

В общем, наши шалости теперь оценивались совсем по другой шкале. Порой и жестоко. Вспоминает Виктор Строгов: «Уже в 1963 году со мной был такой случай. По каким-то причинам я проспал подъём в 6.00 и во время зарядки дежурный по кораблю поднял меня, заставил одеться и отправил в наказание чистить дымоход в котельном отделении. Никакого респиратора предложено не было. Стальная щётка и теснота корабельного дымохода. Там под бдительным оком вахтенного машиниста и проходил процесс чистки до 20.00 - без завтрака, без обеда и без ужина. Самое интересное, что никто не спохватился, и меня не искал. Сам дежурный, назначивший меня на эту каторгу, тоже забыл, давно сменился и сошёл на берег. Фамилию его не знаю, но вспоминаю всю жизнь тихим и недобрым словом».

Матросам, наоборот, было в радость научить малолетних умников вещам, которые на корабле знает каждый. Удивляло искреннее стремление рассказать все известные только ему тайны устройства своего боевого поста, и то терпение, с которым они это делали. Срочная служба на кораблях составляла тогда четыре года. «Годки», матросы последнего года службы, казались нам пожилыми людьми. У одного старшины срочной службы была лысая голова и чуть ли не двое детей. Годки относились к нам покровительственно, в минуты отдыха нас допускали курить в самом начале полубака за нулевым шпангоутом, куда по неписанным корабельным правилам заходить разрешалось только им. А, в нашу третью практику годками стали те, кого мы знали еще молодыми матросами, через них и мы теперь пользовались в команде определенным почетом. На всю жизнь сохранили нахимовцы благодарность команде крейсера. И вряд ли кто из нас, в каких бы рангах мы потом ни были, хоть раз в жизни преступил уважительное отношение к матросу.

Но самым главным человеком на корабле был, конечно, командир. Он – царь и бог!

Особенно такой, как Борис Васильевич Викторов. Про него ходили легенды. Главная из которых, как он без буксира заводил крейсер в гавань Кронштадта. Правда, мы такого не видели. Командовал он кораблём с 1958 года, и еще два года до этого (когда корабль был на отстое) был на нём старпомом. В 1962 он ушел на командные курсы при ВМА, и затем командовал 10 бригадой ПЛО СФ. А в 1967 назначен начальником факультета ПЛО во ВВМУ им М.В. Фрунзе.

Через пару дней после нашего прибытия этот опытный командир, решил собственными глазами посмотреть, что за чудо объявилось на его корабле. Нас построили, он долго рассказывал о традициях корабля, а в конце спросил, есть ли жалобы? Жалоба была одна – хотим есть. Командир, вдруг опешил: здоровенные матросы его команды никогда не жаловались на недостаток еды, а эти желторотые… Разгадка была та же, что и у всех подростков: мы росли. А свежий морской воздух разжигал аппетит до нестерпимых пределов.

После Викторова кораблем последовательно командовали его старшие помощники:

В.Макаров и С.А. Налетов.

*** Мы провели на этом корабле три практики к ряду. Первая совпала с запоздалой сдачей кораблем курсовых задач, что обычно проводится перед вступлением корабля в кампанию. Нахимовцы все были расписаны по боевым постам. По тревогам (а в период сдачи кораблем курсовых задач их было немало) мы исполняли обязанности дублеров боевых номеров. Исключение делалось только, когда что-то интересное происходило на верхней палубе. Корабль, естественно, больших плаваний не совершал, но мы были Библиотечка нахимовца свидетелями таких учений, какие мало кто видел и в настоящей службе. В таких случаях по трансляции звучала команда: «Учебно-боевая тревога! Нахимовцам собраться на верхней палубе». У нас от изумления открывались рты, и закрывались только по команде «Отбой учебно-боевой тревоги!»

Когда наш крейсер стоял у стенки, нас водили по разным кораблям. Первым мы посетили стоящий рядом флагман Антарктической китобойной флотилии плавзавод «Юрий Долгорукий». Это судно (бывший немецкий лайнер «Гамбург», 40 тыс. т) периодически заходило в Кронштадтский Морской ордена Ленина судоремонтный завод, и отстаивалось рядом с крейсером у стенки военной гавани – Усть-рогатки. Оно было вчетверо больше «Кирова» и давило своими размерами. Судов таких размеров мы больше за всю свою службу на флоте не встречали. Внутри оно было таким же огромным, но всех ошеломил запах рыбьего жира, которым это судно пропахло от киля до клотика.

В один из заходов в Кронштадт парусного барка «Седов» мы, конечно, побывали на палубе парусника, и все удивлялись, как это матросы успевали выучить мудреные названия многочисленных деталей такелажа. Экскурсию проводил командир корабля капитан 2 ранга П. С. Митрофанов. Барк «Седов» (бывший «Командор Йонсен») и его собрат «Крузенштерн» (бывший «Падуя»), которые раньше использовались в качестве учебных, теперь служили в Атлантической океанографической экспедиции.

Посещали мы и бригаду подводных лодок, стоящую в Купеческой гавани. На подводной лодке толстого Саню Сиротинского пришлось с силой пропихивать через люк.

*** Общими усилиями команды крейсера нас удалось кое-чему научить. Двое наших одноклассников: Н. Петров и М. Хрущалин, стали специалистами 3 класса уже в первую практику. Во вторую практику их уже было 28, а в третью ими стали почти все.

Практика 1963 года отличалась от первой обилием морских походов. Мы пропахали всю Балтику вдоль и поперек. Подходили к Таллину, Риге, Лиепае заходили в Балтийск. Ходили вокруг шведского острова Готланд, прошли мимо датского острова Борнхольм и подошли к проливной зоне. Но в открытом море вокруг – один горизонт, и если ты не ведешь прокладку на карте, для тебя важна не столько дальность плаванья, сколько его длительность. Интересную практику можно организовать и, не заходя далеко.

Следующая, третья по счету практика, вероятно, ничего не дала нам нового и потому не запомнилась. Танцоры опять саканули, их отправляли на празднование 20 летия Нахимовского училища.

Впечатлений от корабля много. Поэтому, чтобы не повторяться, разделим приобретенный опыт по боевым частям. Экипаж корабля, как известно, организационно разбит на боевые части пяти основных корабельных профессий (не считая служб и команд).

БЧ-1 – штурманская. Корабль отходит от стенки. Это – и первое впечатление и первые метры, кабельтовы и мили, которые войдут в морской ценз офицера. Корабль вышел на Большой Кронштадтский рейд, последовала звучная команда: «На четыре бочки становиться». А после того, как осмотрелись и пополнили недостающее, начался поход.

Мимо проплывают острова Финского залива. За ними мы наблюдаем в пеленгатор.

Особое впечатление производит Гогланд. А еще через несколько часов хода вырастают на горизонте кирхи Таллина. Во время более длительных походов в открытом море мы вроде бы мы пробовали вести прокладку. Во всяком случае, мы знали, как это делается, и следили за вывешенной картой похода. Морская карта постепенно становилась родной.

БЧ-2– артиллерийская. Современное её название по Корабельному уставу – ракетно-артиллерийская. Но на крейсере-ветеране она еще была просто артиллерийской.

Предстояли учебные стрельбы главным калибром. На корабле все плафоны на это время снимали, чтобы они от встряски не лопнули. Это настораживало. А нас, будто Библиотечка нахимовца специально (так оно, оказывается, и было) поставили на кормовом мостике, башня главного калибра – прямо под нами. Ухнул первый залп. Уши заложило, в голове звон. А, кто испугался? Очнувшись, все начинают друг перед другом хвастать: «Во, здорово!».

Мы видели практически все виды артстрельб, которые только проводятся на крейсерах. Стрельба установленными на дула 45-мм стволиками. Стрельба по движущимся сетям. Тяжелее для ушей переносилась резкая и жёсткая, как звук огромного хлыста, стрельба универсальными (они могли стрелять и по летящим целям) 100-мм орудиями. После этих стрельб нахимовцам, расписанным по башням, доверяли банить стволы. Наконец, стрельба из 37-мм автоматов по шарам, наполненным гелием.

Стрельба из этих автоматов, которые официально именовались солидно - зенитной малокалиберной артустановкой «В-11» - считалась верхом мечты. Потому что тем, кто на них был расписан, разрешали выполнить упражнение №5, то есть пострелять самостоятельно. К тому времени нам еще не было шестнадцати, но шестерым все же повезло: Е. Смирнов, В. Лебедь, В. Градосельский, В. Васильев, С. Мельниченко, Стражмейстер. Во время стрельбы вновь, как и в 1960 году на крейсере «Орджоникидзе», произошел казус. Когда после завершения упражнения стали собирать отстрелянные гильзы, то среди них обнаружили неразорвавшийся снаряд. У офицеров, которые были рядом, волосы на голове встали дыбом. После этой стрельбы два дня в ушах стоял звон.

Интересно, что производились эти автоматы в «КБ точмаш» 23, где долгое время будет служить, а затем и возглавит Военную приёмку Минобороны, и сейчас еще работает заместителем директора Сашка Разговоров (бывший Стражмейстер). Может быть, с металлического сидения турели того автомата и начался его путь в мягкое кресло руководящего работника этого прославленного КБ.

БЧ-3– минно-торпедная. На крейсере было два трехтрубных торпедных аппарата.

Но, как они стреляют, мы не видели. Зато в 1962 году проводились ночные торпедные стрельбы, в которых наш крейсер служил мишенью. Торпеда, выпущенная эскадренным миноносцем, идущим чуть ли не у линии горизонта, прошла под самой серединой киля крейсера, разглаживая над собой пену волн. Восхищаясь точностью стрельбы, испытываешь и жутковатое чувство: а вдруг бы?! Видели мы и учение по постановке мин, но это скучновато.

БЧ-4 – связи. В эту БЧ входят сигнальщики и радисты. В заведование БЧ-4 входили все радиопередатчики и радиоприёмники с антенными устройствами, организационно объединёнными в передающие и принимающие радиоцентры корабля. Но нас туда не допускали.

Зато наши ребята неплохо семафорили. В марте 1964 Мельниченко занял второе место в училище в состязании сигнальщиков. На корабле случалось, мы сдавали экзамены за проходивших практику курсантов высших училищ. Но, конечно, нам было далеко до корабельных сигнальщиков. Мало того, что они это делали быстрее, у них еще был свой почерк и стиль. Сигнальщики также могли «разговаривать» с помощью прожектора или же сигнальных флагов. Грамотный корабельный сигнальщик втихаря может даже набрать из этих флагов признание в любви своей девушке. Гражданским людям эти же самые флаги известны лишь как украшение, которое вывешивают на реях и стеньгах кораблей в дни государственных праздников и в день ВМФ.

Если у себя на озере мы пользовались Шлюпочной сигнальной книгой, в которой сигналы передавались одним или сочетанием двух флагов, то на флоте в сигнал входили четыре и более флагов – каждой композиции этих флагов соответствует определённая команда для эволюции (действия) кораблей. И для их обозначения служит Боевой эволюционный свод сигналов – целый гроссбух.

Ныне - ФГУП «Конструкторское бюро точного машиностроения им. А.Э. Нудельмана».

Библиотечка нахимовца Нас первым делом ознакомили с двумя сигналами. Вопрос: «К, Л, Ж?».

Правильный ответ: «Н, Х, Т!». Для тех, кто владеет правильным произношением старославянских букв, предлагаем произнести эти сигналы, только, чур, не вслух.

Сигнальный мостик находится поблизости от ходового, поэтому некоторым из нас пришлось видеть командира корабля Б. В. Викторова «в деле». Валера Иванов был свидетелем такого случая. Крейсер стоял на БКР и уже был готов к отходу, когда с башни Итальянского дворца, в котором находился штаб базы, просигналили распоряжение командования задержать выход и взять на борт кого-то из штаба. Борис Васильевич, нахмурился: «Напиши ему, что корабль – не велосипед, его на ходу не остановишь», а затем скомандовал вахтенному офицеру: «Трогай!». В машинное отделение полетела команда «Малый вперед!»

БЧ-5 электро-механическая. Все что на корабле крутится, светится, шипит и горит, входит в заведование этой боевой части. «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй» - это будто бы сказано о котельном отделении старого крейсера. Как утверждали матросы, на четырех котлах корабль в их бытность всё ещё умудрялся развивать 34 узла.

Резвость даже на сегодняшний день приличная. Чтобы попасть к котлам, надо было пройти через шлюз, для выравнивания давления: наружного с давлением в разгоряченной котельной. И надо сказать, что желания появляться там лишний раз не было.

Именно туда нас загоняли под пайолы (съемный дюралевый настил в трюме), чистить и убирать грязь. В этом - нормальная психология корабельного офицера: если на борту корабля есть практиканты, то на самые грязные работы лучше послать их, чем своих матросов. Вот и на нашу долю доставались скопившиеся водяные протечки, перемешанные с машинным маслом и различными видами смазок, короче грязь. Там мы изнутри и даже из «подполья» увидели, что значит на корабле эта самая электро механическая боевая часть. Единственная привилегия механиков – это возможность дать на прощанье шапку дыма из трубы. В боевой обстановке это ведет к демаскированию корабля, поэтому за такие шапки дают «по шапке». Но традиция обязывает.

Через котельную проходил путь «из носа в корму, не выходя на палубу». Пройти таким образом вдоль всего корабля - задача на засыпку салаге. Не всегда это удавалось сделать, потому что матросы перекрывали отдельные переборки, обычно это было в душевых команды. Душевые, а лучше сказать, вода в душевых – это особая статья. На корабле существует запас воды для разных целей: питьевая, мытьевая, техническая и прочая. Кроме того, есть малопроизводительные опреснительные установки. Как-то кораблю потребовалось зайти в гавань, чтобы пополнить запас пресной воды, и командир Б. В. Викторов запросил у штаба «Добро» (буква «Д» означает – Да, согласен, разрешаю).

В ответном тексте, содержалось предложение запустить эти самые опреснительные установки. На что Викторов прорек через сигнальщика: «Крейсер – не корова, его ведром воды не напоишь!»

Мытье на корабле, когда он в море, представляет трудность, так как из экономии пресной воды для мытья подают забортную воду, а она – соленая. Обычное мыло в такой воде не мылится. В походе давали специальное мыло (кстати, белого цвета), но и оно мало помогало. В душевых не только мылись, но еще стирали свое нательное белье и, конечно же, робу.

Белая брезентовая роба. О ней надо бы сложить песню. Возможно, она была хороша во времена парусного флота. Но на современном корабле пачкается мгновенно.

Корабельный способ стирки оригинален. Рубаху или брюки бросаешь на кафель душевой и трешь щетками до заданной чистоты. А сушить робу можно у вентиляторов, которые выдувают горячий воздух из котельных – несколько минут и все сухо. Тысячу таких премудростей мы и постигали во время практики.

В заведование БЧ-5, точнее в состав ее второго (электротехнического) дивизиона, входила вся слаботочная телефония. Когда в 1962 году после окончания практики мы уже сошли с трапа корабля, нас остановили на стенке и обыскали вещмешки. Оказалось, что с Библиотечка нахимовца нашим уходом на разных боевых постах корабля из телефонов исчезли 47 капсюлей динамиков ДЭМШ-1. То есть 47 постов были лишены связи. Несмотря на наличие в наших рядах радиолюбителей, ни одного капсюля обнаружено не было. До сих пор не ясно, то ли наши так исхитрились, то ли матросы «смолотили» под наших.

В общем, от БЧ-5 у нас остались неприятные воспоминания. Тем не менее, шестеро наших однокашников после Нахимовского пошли учиться в инженерное училище, именуемое в народе Дзержинкой – подходящая ассоциация.

*** Из всех военно-морских баз Балтики запомнился лишь Таллин. С этим городом у нас есть свои счеты.

К причальной стенке Таллина, как гласила экипажная молва, «Киров» после Великой Отечественной войны никогда не швартовался из опасения актов со стороны местных эстонских националистов, и чтобы не тревожить лишний раз национальные чувства эстонцев. Потому что летом 1941 года при переходе кораблей Балтийского флота в Ленинград, именно на «Кирове» был вывезен весь актив таллиннского банка, в том числе и золотой запас, чтоб не достался фашистам.

Говорили также, что орудия крейсера стреляли по городу, когда в городе уже были немцы. Это – не правда. Били по окрестностям, где появились фашисты. Там же в районе хутора Харку волости Кейла сводный отряд моряков балтийцев вступил в бой с противником. А в том отряде был торпедный электрик лидера эскадренных миноносцев "Минск" Евгений Александрович Никонов, имя которого носила наша пионерская организация.

Раненный, матрос попал в плен, был растерзан и сожжен. Существует, по меньшей мере, с десяток версий трагедии на хуторе Харку, в том числе, что он попал не к немцам, а к эстонским националистам. Они еще более зверски относились к нашим, чем немцы.

Сохранились документальные кадры, как немцы входят в Таллин, как их встречают с цветами, как эстонские девушки бросаются к танкам.

В общем, морякам действительно не стоило обольщаться по поводу искренности чувств эстонцев. Но остается и другой вопрос: почему звание героя матросу Никонову было присвоено так поздно? Только в 1957 году. Здесь – своя история.

Политрук Григорий Шевченко, который опознал Евгения в обезображенном краснофлотце, в том же бою сам был тяжело ранен в ногу, перенес ампутацию, долго скитался по госпиталям. Лишь весной 1943 года ему в руки попала "безымянная" листовка с изображением казни неизвестного матроса - "Запомни и отомсти!" И тогда весь Балтийский флот узнал имя героя. Так что удивительно не то, что поздно, а то, что вообще имя героя сохранилось в истории. Его стали присваивать кораблям и судам, улицам, школам, пионерским отрядам.

19 марта 1951 года горисполком Таллина принял решение переименовать одну из старых улиц города - Соо. Этим же постановлением было удовлетворено ходатайство командования Балтийского флота - отвести в районе парка Кадриорг место для сооружения памятника Никонову. Вскоре останки Никонова, покоившиеся на хуторе Харку, торжественно, со всеми почестями были перезахоронены в живописнейшем месте таллинского парка на холме Маарьямаа, на берегу моря. Над могилой воздвигли памятник в рост: в плащ-палатке, с автоматом и биноклем в руках. Туда же перевезли обожженный, казавшийся безжизненным вяз, на котором сожгли Никонова. Мы поэтому и знали, что матроса сожгли в парке Кадриорг. И «пепел матроса стучал в наших сердцах».

Стоя в 1963 году на Таллинском рейде и рассматривая диковинные силуэты городской ратуши и кирхи Олевисте (Олайа), мы, конечно, не думали, что у тех девушек, которые в 1941 году встречали вошедших в город фашистов, после войны родились дети – наши сверстники. Хорошо все-таки, что крейсер «Киров» тогда так и остался на рейде.

Библиотечка нахимовца Летом 1991 года из Эстонии пришло известие, что могилу Никонова в парке Кадриорг сровняли с землей. С нашей стороны за дело взялись энтузиасты. Эстонские власти стали затевать интриги. Памятник Никонову был объявлен культурной ценностью, мол, голову Никонова лепили с Георга Отса. Хотя и памятник – так себе, и популярный в советское время эстонский певец у них теперь не в почете. За перезахоронение просили огромные деньги, а когда разобрали могилу, она оказалась пустой. Дубовый гроб - по всем признакам, с останками Никонова – оказался в руках неизвестных людей, также предлагавших свои условия.

В конце концов, гроб с прахом отправили "грузом-200" на военном самолете, принадлежащем Балтфлоту. 2 марта 1992г. прах Никонова Евгения Александровича был перезахоронен на его родине в селе Васильевка Ставропольского района Куйбышевской (ныне Самарской) области. А нахимовская пионерская организация, названная его именем, прекратила свое существование еще в 1966 году, в связи с переходом обучения с 9-го класса.

*** На легендарном крейсере из любых рассказов рождаются легенды или байки, когда невозможно понять, где здесь - правда, а где вымысел. Большинство из них связаны с заходом в гавани и с буксирами.

Вспомним случай с подрывом на немецкой мине 17 октября 1945 года. Авария произошла недалеко от Кронштадта, на оживленном фарватере. Но, несмотря на поднятый на корабле сигнал бедствия и выпущенные в воздух красные ракеты, находившиеся рядом суда никак не реагировали на сигналы бедствия. В том числе и проходящий мимо большой морской буксир «Сердоболь». Только после того, как командир крейсера М. Д.

Осадчий приказал дать очередь из 37-мм автомата перед его форштевнем, буксир направился к «Кирову». Почти одновременно к терпящему бедствие кораблю подошел тральщик ТЩ-186, и через его радиостанцию в Кронштадт было передано сообщение о подрыве на мине.

Был такой случай и на нашей практике 1962 г. Из-за какого-то, как мы слышали, ЧП крейсерам (и только) было запрещено заходить в гавань и швартоваться к стенке Усть рогатки самостоятельно - только с помощью буксиров. Крейсер «Киров» стоял на Большом кронштадтском рейде, и только во второй половине субботнего дня едва дождался буксира, который должен был обеспечить швартовку корабля. Буксир довел крейсер до середины ковша Военной гавани и вдруг отдал буксирный конец. Громада крейсера застыла метров за 300 от родной стенки. Связь с буксиром шла через громкоговорящую связь. С мостика крейсера последовал вежливый вопрос о причинах такого поведения буксира. Капитан буксира не менее вежливо ответил одной убийственной фразой «У меня рабочий день закончился». Далее последовала продолжительная дискуссия с широким использованием ненормативной лексики на тему «Кто, куда и почему должен идти». Обмен мнениями с восторгом слушали экипажи ошвартованных на Усть-рогатке кораблей. Каковы были ощущения посетителей Петровского парка, можно представить. Где-то через полчаса правда жизни восторжествовала, буксир вернулся к исполнению своих обязанностей. Крейсер благополучно занял свое законное место у стенки.

Тогда же мы услышали и другую историю. Вот она. В своё время, где-то в конце 50-х годов на одном довольно большом морском буксире капитаном был один из уволенных по сокращению флотских офицеров. До этой буксирной должности был он командиром эскадренного миноносца. Тоже, кстати, паросилового. А корабли с паросиловой энергетической установкой имеют настолько лёгкое и маневренное управление, что их часто сравнивают с велосипедами.

Этот командир по своему призванию был настоящим мариманом, и потому любил Библиотечка нахимовца щегольнуть. Он швартовался кормой к стенке с таким шиком, что корма как вкопанная останавливалась за метр от стенки. И матросам из кормовой швартовой команды не приходилось даже метать лёгости, чтоб протянуть кормовые швартовые концы, а оставалось только мягко спрыгнуть на пирс, на зависть морякам соседних кораблей, и спокойно завести огоны за палы.

Так вот однажды в тихий летний воскресный день этот лихой капитан, теперь уже на своем большом морском буксире, заскакивает на всех парах в Кронштадтскую гавань.

Буксир круто разворачивается на 180 градусов и несётся кормой к стенке. Подходило время «тормозить». Капитан в белоснежной фуражке с красивой улыбкой на гладковыбритом лице спокойно, но, чтоб было слышно фланирующим на набережной дамам, командует: «Полный вперёд!», - но буксир продолжал полным ходом пятиться назад. Тогда капитан также спокойно даёт следующую команду: «Самый полный вперёд!». И вновь никакой реакции. Буксир продолжает нестись на стенку, и когда оставалось уже метров 20, из люка вылез чумазый механик и громко заорал: «Мостик, переднего хода не будет – кулису заело!!!». И ближайшие полчаса культурная публика на набережной смотрела, как буксир, словно в припадке падучей, бился кормой о стенку, пока не затих. Так что морской шик бывает иной раз коварен. А того капитана теперь уже окончательно списали на берег.

*** Ни один рассказ о кораблях не обходится без страшилок о крысах. Крысы живут на корабле с самого его рождения. На «Кирове» в силу его почтенного возраста их было чуть меньше, чем на «Авроре», но тоже хватало. Крысы завоевали все шхерное пространство корабля, бегали по палубе, даже научились скатываться по поручням, охватив их лапками. Ночью они с шумом пробегали внутри воздуховодов, мешая спать, и постоянно устраивали концерты. Проснувшись, можно было увидеть крысу у себя на груди, внимательно смотрящую тебе в глаза, как это случилось с Мирошиным. Было замечено, что эта крыса просто влюбилась в Алексея, оба они были длинноносыми.

Иногда крысы падали на обеденный стол и не спешили с него сходить. Зато для дневальных они были настоящим развлечением, помогающим коротать ночное время вахты.

Но не надо думать, что на крейсере с ними не боролись. Боролись и ещё как!

Командиром была установлена железная такса: за 10 (есть и другие цифры) хвостов – суток краткосрочного отпуска. И на корабле появились такие мастера-крысоловы, что по месяцу ежегодно бывали дома. История флота хранит рассказы о том, как особым способом выводили породу крыс – пожирателей сородичей. И стоило одному из этих «братков» полюбить какую-нибудь крысиную красавицу, как через некоторое время появлялось новое, ещё более хитрое и злобное поколение. Страх!

Но крысы это на корабле отнюдь не самое страшное.

*** Редкий поход обходится без шторма. Обычно это бывало в открытом море на переходе из Таллинна в Ригу. Могучий крейсер кренился на борт до 30 градусов. Вся противность качки на больших кораблях, в том числе и крейсере заключается в том, что, высоко подняв борт при наклоне в одну сторону, корабль потом долго и мучительно его опускает до критического минимума. А пища в животе при этом предательски поднимается все выше и выше до критического максимума. И недавно съеденный флотский борщ так же долго плещется в твоем горле, просясь наружу.

Нормальные люди подвержены «морской болезни». Уже всем известно, что даже адмирал Нельсон страдал от неё. А поговаривают, что и Нахимов тоже. Качку каждый Библиотечка нахимовца переносит по-своему. Оттого и не возможно составить единый вид корабля во время шторма. Есть такие люди, кто ощущает весь желудочно-кишечный тракт: ото рта до ануса - эти не отходят от гальюна. А рядом с ними люди, которые ничего не испытывают, кроме дискомфорта от наклона палубы. Этим вторым выпало «счастье» убирать за первыми. К пище, естественно, первые не притрагивались на радость вторым. Но обед, по-прежнему состоящий из первого и второго и третьего, никто не отменял.

На «Кирове» матросы, и мы в том числе, обедали не в специальной столовой, как теперь на современных кораблях, а в жилых кубриках, то есть также, как на дореволюционных тяжелых кораблях. Тяжело было тем, кому выпало во время шторма бачковать. Не у всех получалось донести бачки до места. Поэтому картина шторма для нас, это не переваливающие через борт волны, а мотающиеся по палубе от борта к борту макароны по-флотски. Коновалов, однажды, чуть не вывалился с бачками за борт, одна нога уже была там. Володя спокойно поставил бачки на палубу, подтянулся и встал.

Видевший это Задворнов ничего не сказал о том, как он помогал Коновалову у борта. На него произвело большее впечатление, как оба они лихо управлялись за столом.

За столами сидели счастливчики. А с коек доносилось только: «Как вы только можете это жрать?». И это – не шутка. Витя Виноградов, и не он один, мало сказать изменился в лице, лицо у него было чисто зеленого цвета.

Но, как ни бывает тяжело, а голод одолевает, и ближе к ночи самые голодные потянулись по скользкой и качающейся палубе на ют крейсера, где, как у всякого уважающего себя парохода, стояли принайтовленные к палубе бочки с солёными огурцами и селёдкой. Говорят, соление помогает пережить тошноту. Однако у Калашникова есть уточнение к этой теории: «После того, как я сожрал целиком селедку, не прошло и 15-ти минут, и ослабевшие было позывы тошноты превратились в многоструйный водопад за борт… Лучший рецепт от этой болезни – заняться делом.

Лежание в койке – дело пропащее». Но нахимовцы предпочитали блевать сутками, чем хотя бы час поработать. Н. П. Оверченко бегал от койки к койке, угрожая, что в наших характеристиках он запишет: «Морской болезни не подвержен, но работоспособность теряет полностью» (В характеристике у Нельсона было наоборот). А в это время подуставший крейсер «Киров» втягивался в Ирбенский пролив. Там в глубине – Рижский залив, там – спасение!

*** На третье лето мы знали корабль до последнего винтика. На корабле мы закалились душой, научились не теряться в неожиданных ситуациях: ориентироваться на боевом посту в темноте, бороться с подступившей водой - или паром, свистящим из лопающихся то и дело старых корабельных паропроводов. Научились и стирать белую робу и греться на верхней палубе у вытяжных вентиляторов, которые назывались с любовью «Ташкент».

И узнали, что корабельная крыса может быть очень забавным существом. Узнали многое другое. И при этом еще мы накрепко усвоили простые правила: не твое – не тронь, не знаешь, как действует – не включай, и прочее.

Корабль стал для нас серьезным жизненным экзаменом. Некоторых он заставил изменить представление о своем будущем. Но большинству, наоборот, дал почувствовать, что впереди их ожидает блестящее будущее. С борта корабля-ветерана мы собственными глазами видели, как на смену приходили новейшие ракетные корабли. Совершенно иная архитектура с примечательными башнеобразными надстройками и современными обводами. Мы видели, как в Кронштадтскую гавань зашел фантастический крейсер нового поколения.

Теперь уже известно, что эти корабли были задуманы еще в 1956 году, причем, как эсминцы с зенитным и ударным ракетным оружием. В основу конструкции корпуса был положен теоретический чертеж эсминца пр.56а. Любопытно, что и корпус модели Библиотечка нахимовца фантастического ракетного корабля, построенной в судомодельном кружке Нахимовского училища, тоже походил на корпус этого эсминца. Однако реальное проектирование в дальнейшем привело к значительным изменениям, и технический проект, завершенный в марте 1958 года в сущности обогнал фантазии нахимовцев 24. Превосходило фантазию и новое оружие корабля (комплексы М-1 "Волна" и П-35).

Совершенно точно, что в 1964 мы видели ракетный крейсер "Адмирал Головко", но могли также видеть в 1962 и головной корабль серии (пр.61) "Грозный". Тогда в этих кораблях нас поражало отнюдь не огневая мощь корабля, а совсем другое. Новенький корабль ошвартовался быстро и тихо. На верхней палубе – никого! После суетных швартовок родного «Кирова», когда казалось, что даже тяжеленные якоря поднимаются со дна силой матерного слова, этот незначительный факт удивил. Но еще больше нас волновали обитаемость и порядок приема пищи. В иллюминаторы было видно, что матросы живут в каютах и матрасы у них не пробковые, как у нас. На этих кораблях (впервые на нашем флоте) было устроена столовая на 2/3 старшин и матросов. Все это окончательно убедило: перед нами – новый корабль, новая морская культура. Это была совершенно новая служба – наша будущая служба.

Но мы благодарны нашему старенькому, заслуженному крейсеру «Киров». 12 июля 1965 года, то есть в те дни, когда мы заканчивали обучение в училище, его посетили:

Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И.Брежнев, секретарь ЦК КПСС Д.Ф.Устинов, министр обороны Р.Я.Малиновский и главком ВМФ С.Г.Горшков. Что они там решали неизвестно, 22 февраля 1974 года крейсер исключили из состава ВМФ и передали в ОФИ для разборки на металл. Так закончилась почти 36-летняя геройская жизнь балтийца ветерана.

Две его носовых артиллерийских трёхорудийных башни решили сохранить — ныне они установлены на площади Балтфлота на Васильевском острове в качестве памятника знаменитому кораблю.

Глава Юность После корабельной практики мы почувствовали себя совершенно другими людьми.

Мы убедились в том, что помимо той теплички, в которой мы росли, есть другой мир – грубый и жесткий мир взрослых ответственных мужчин. Мир, к которому надо как-то приспосабливаться, потому что это и есть наша будущая морская жизнь.

Девятый и десятый классы были во многих аспектах временем перемен.

Постепенно нас покидают помощники офицеров-воспитателей. Их настоящими помощниками становятся младшие командиры – наши же ребята. В девятом классе в их число входили:

– старшина роты вице-старшина 1 статьи Лебедь В. И.;

– старшины классов – тоже вице-старшины 1-й статьи Смирнов Е, Сипачев А.

Калашников В. В.;

– командиры отделений (и секретари комсомольский организаций классов)– вице старшины 2-й статьи Головной корабль, получивший наименование "Грозный", был заложен на Ленинградском судостроительном заводе имени А. А. Жданова (Северная верфь) в 1960 г. Спуск на воду состоялся 26 марта 1961 г., а в июне 1962 г. его предъявили на государственные испытания комиссии. Второй корпус, крейсер "Адмирал Головко" (до 18.12.62 – «Доблестный») был заложен 20 апреля 1961 г. Спущен на воду 18.07. г., вступил в строй 30.12.1964 г. К этому времени корабль уже был причислен к классу крейсеров, подклассу "ракетный крейсер", отнеся к кораблям I ранга.

Библиотечка нахимовца 1-й взвод: Градосельский, Мельниченко, Александрович;

2-й взвод: Виноградов, В.В. Иванов, Трофимов, Моисеев 3-й взвод: Задворнов, Грабарь, Полынько, Московенко.

Должности у них были наитруднейшими, потому что их подчиненными были их же друзья, и как прикажете ими командовать? И этот приведенный список иной раз обновлялся. В третьем взводе на должности старшины класса попеременно бывали Петров и Калашников, пока их не сменил, и теперь уже до самого выпуска, Саша Берзин. Эти смены сопровождались разжалованиями. Слава Калашников запомнил, что Потитак разжаловал его в своей каюте по левому борту на «Кирове», а за что и не упомнил.

Грабарь в восьмом классе занимал много должностей, но в девятом остался без единой. И все-таки восемь человек сохранили свое звание до момента выпуска, оно останется за ними и в высших училищах.

Произошла очередная смена начальников училища. В марте 1963 года Н.М. Бачков был назначен Начальником штурманско-гидрографического факультета ВВМУ им. М.В.

Фрунзе, и Нахимовское училище покинул. Через год он ушел в запас. Он и его жена Нина Дмитриевна жили потом в Ялте, кое-кто из нахимовцев в то время побывали у них в гостях. А сам Николай Мефодьевич иногда приезжал в Севастополь в ЧВВМУ им. П.С.

Нахимова, где продолжало учебу немало его воспитанников. Вспоминает Калашников. «В последний раз я видел его в день Победы 9 мая 1982 года в Ялте у памятника защитникам города и вечного огня. В Ялте мы с женой находились на отдыхе. Утром пришли к вечному огню, чтоб возложить к нему цветы. Ведь у меня в Крыму воевал отец, награждённый впоследствии медалью «За оборону Севастополя». Но я, видать, не один был такой. К огню выстроилась длинная очередь, а около самого огня стояли почётные граждане города Ялты и ветераны Великой Отечественной войны, и среди них я увидел родное лицо дорогого контр-адмирала Николая Мефодьевича Бачкова. Когда подошла наша очередь, мы положили цветы, и я представился своему бывшему начальнику, а также представил свою жену. Он был очень рад и, похоже, меня вспомнил, как только зашёл разговор о наших факультетских вечерах в высшем училище. Николай Мефодьевич пригласил нас к себе в гости, но в связи с тогдашним интересным положением жены, мы этим приглашением воспользоваться, к сожалению, так и не смогли».

*** Новым начальником училища стал однокашник Николая Мефодьевича по Курсам комсостава ЧФ (1935), контр-адмирал Вячеслав Георгиевич Бакарджиев. Сдержанный человек с героическим прошлым. Вот одна только строчка из наградного листа: «31.10. легко раненый помощник командира ЭМ «Бодрый» В. Г. Бакарджиев вступил в командование вместо тяжело раненого командира эсминца… вывел корабль из боя и возвратился в базу». В 1945-м он награжден Орденом Нахимова 2-й степени. С 1960 года был заместителем начальника 2-го Военно-морского института. Став начальником Нахимовского училища, он стоял так высоко над нами, что мы его и не видели, поэтому и сказать о нем нечего. От него на память осталась одна только подпись в аттестате о среднем образовании.

Едва вступив в новую должность, он должен был ехать с парадным батальоном в Москву.

*** Нахимовское училище с мая 1946 года сначала попеременно с другими нахимовскими училищами, а после их закрытия по два раза в год: 1-го мая и 7-го ноября, участвовало в парадах войск Московского гарнизона. Наши ребята из первого и второго взвода ездили в Москву в мае 1959-го (47 чел.), а в мае 1960-го ездил один первый взвод.

Библиотечка нахимовца Подготовка к параду начиналась уже в начале сентября. Одиночная строевая подготовка проводилась по классам в зачет занятий по общевойсковой подготовке. А после учебных занятий, проводились строевые занятия батальона – ходьба по квадрату (будто заключенные на прогулке) в колонну по одному в составе шеренг. Сначала медленно с задержкой поднятой ноги, затем быстрее вплоть до парадного темпа: 120 ти шагов в минуту. Ритм задавали барабанщики оркестра: монотонно ухал большой барабан, а малый поддакивал ему двумя тактами или сухой рассыпчатой дробью.


В это же время в классы к участникам парада приходили портные и снимали мерку. К концу месяца парадная форма была готова, ее паковали в фанерные ящики - в следующий раз нахимовцы ее наденут только на генеральную репетицию парада уже в Москве.

За месяц до праздника парадный батальон строем со знаменем и оркестром отправлялся на Московский вокзал. Прибыв в столицу, жили на призывном пункте, представляющем собой целый казарменный городок рядом с сортировочной станцией Краснопресненского района, напротив пересыльной тюрьмы. От этого места остались и соответствующие впечатления. С одной стороны – тюрьма, с другой - сортировка составов, которая работала в основном по ночам, оглашая всю округу усиленными репродукторами командами диспетчера. Иногда от прибывшего состава выстраивались колонны конвоиров с собаками, значит, прибывала очередная партия зэков. Рядом с нами в городке жили прибывшие на парад суворовцы Тульского или Калининского редко когда другого суворовского училища. На их территории мы питались и мылись в бане.

В Москве строевые занятия длились четыре часа, затем - обед, отдых и занятия в школе.

Учились мы после школьников в их родных классах во вторую смену. Одна из тех школ до сих пор стоит в 1-м Хорошевском проезде, который находится в тылу Боткинской больницы. Территория той больницы давно была известна Славе Калашникову – в той больнице почти 50 лет отработала его мама.

Обстановка в школах была, конечно, не та, что у нас в училище. Но учиться было можно. Школьные парты во время занятий превращались в почтовые ящики:

опустив записку в щелку на крышке, можно было на следующий день получить ответ от сидящего на том же месте ученика первой смены. Если это был мальчик, то шел обмен колкостями, бывало, что мальчик «косил» под девочку, тогда дело кончалось курьезом. Но чаще попадались девочки, и тогда завязывалась переписка, назначались свидания. Бывало, что переписывались годами.

В столице нас везде развозили в автобусах, к парадному батальону училища была прикреплена целая автоколонна: по автобусу на класс, а начальником колонны был отец нашего Александра Фролова. Сам Саша после 7-го класса по семейным обстоятельствам ушел из училища.

В свободное время посещали московские театры. Фактически каждый день после ужина у казармы выстраивалось несколько автобусов: каждый отправлялся в какой-либо театр, и нам оставалось только выбрать автобус и записаться у дежурного.

По существу, именно в Москве мы и набирали «театральный багаж». А к концу учебы этот «багаж» уже оттягивал плечи. Пресыщенные театралы (если это слово применимо), прибыв в театр, иногда не ходили дальше буфета.

Парадную форму, тщательно подогнанную и отменного качества, мы еще некоторое время носили после парада, как выходную (1-го срока). Но порой не успевали относить положенный срок, как вырастали из нее. На этот случай существовал подменный фонд, из которого можно было получить уже ношенное твоим более высоким товарищем. Впрочем, скоро вновь наступала парадная пора, и нам вновь шили форму. Хуже было с ботинками: на парад к их подошвам привинчивали четыре подковки, а то и металлическую пластину. Чтобы шаг был звонче. Но Библиотечка нахимовца пластины часто отрывались сами, а подковы приходилось после парада вывинчивать, иначе они царапали паркетные полы, и с ними возникали проблемы при посещении музеев. Оставались дырки, отчего обувь часто промокала.

*** В апреле 1961 мы впервые поехали на парад всей ротой – 77 человек. Эта поездка запомнилась грандиозным событием - 12 апреля 1961 года был запущен космический корабль с первым космонавтом на борту! Всех быстро облетело сообщение – старший лейтенант Гагарин в космосе! В тот день в Москве была демонстрация и салют. Нас повезли на Ленинские горы, оттуда открывалась великолепная панорама салютующей столицы. А на самом параде сводный оркестр уже играл марш: «Заправлены в планшеты космические карты, и штурман уточняет последний раз маршрут…. Я верю, друзья, караваны ракет, помчат нас вперед от звезды до звезды…» – с этих слов романтический ореол перешел от моряков и летчиков к космонавтам. Теперь все мальчики хотели стать Гагариным. Юрий Гагарин – уже майор – во время парада стоял на трибуне мавзолея.

Впервые в состав парадного батальона был включен 3-й взвод. Теперь нашей была почти вся последняя десятая шеренга – самые маленькие. Эта шеренга замыкала строй батальона нахимовцев и пешую колонну всех участников парада. Идти по Красной площади, надо признать, было тяжело. Брусчатка скользкая, и наши подковы скользили по ней как настоящие коньки. Эхо на площади такое, что если первая шеренга слышит музыку оркестра, то последняя – ее запоздалый отзвук, и оттого легко «сбить ногу», то есть, потерять темп марша. Мало того, что нужно было держать равнение в шеренгах и колоннах, было еще принято держать диагональ – это нахимовский шик. А новички были еще почти того же роста, с каким поступали в училище. Когда эти малыши проходили мимо трибун, женщины не в силах были сдержать слез. А, пройдя мимо мавзолея и трибун, эти ребята спиной ощущали прощальные взгляды зрителей. В след им смотрели тысячи глаз, и ни за кого не спрячешься. Поэтому самую последнюю шеренгу по праву называли «десятой гвардейской».

Нахимовский батальон замыкал прохождение парадных батальонов. За ними на площадь выкатывались механизированные колонны других участников парада. Оркестр в это время перестраивался, и нахимовцы уже без музыки поворачивали налево и покидали площадь. Далее батальон шел по улице Куйбышева, где ждали своей очереди колонны участников спортивного парада. Теперь десятая шеренга находилась слева от всего строя, то есть шла вплотную к спортсменам. Что творилось с пышущими здоровьем девушками знаменосицами! Они выхватывали малышей из строя и возвращали не иначе, как запечатлев смачный поцелуй. Ребята были все в помаде!

На том параде приказом Министра обороны СССР 25 батальон был отмечен в числе лучших частей и военно-учебных заведений, показавших хорошую строевую выучку, высокую дисциплину и организованность.

*** Следующая наша поездка в Москву состоялась через год в апреле 1962 года. Рота убыла в составе 64 человек. Эта поездка также была примечательна памятным событием:

150-летним юбилеем Бородинского сражения в Отечественной войне 1812 года. В один из выходных парадный батальон в полном составе отправился на экскурсию на Бородинское поле. Проездом видели Можайск с церквями. У памятника Зое Космодемьянской сделали остановку. Состоялось вручение комсомольских билетов. И, наконец, вот оно – поле Приказ МО СССР от 1 июня 1961 г. № Библиотечка нахимовца Бородинского сражения. Такого размаха былых баталий трудно представить, не побывав там. И такого обилия памятников Славе русского оружия вряд ли где еще можно увидеть.

И батарея Раевского и Шевардинский редут, эти названия остались в памяти именно с тех времен. Целый день мы ходили или даже переезжали на автобусах от памятника к памятнику слушали экскурсоводов, лазили по пушкам. В голове звучали слова из приказа перед сражением начальника всей артиллерии графа А. В. Кутайсова: «… – пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор, и батарея, которая таким образом будет взята, нанесёт неприятелю вред, вполне искупающий потерю орудий».

Было потрясающе интересно, но за день все порядочно устали.

А еще был культпоход в только что открытую панораму Бородинской битвы на Кутузовском проспекте. Еще мы ходили в гости к суворовцам московского музыкального училища. Они исполнили неизвестный нам марш на слова М. В. Лермонтова: «Скажи-ка, дядя, ведь не даром, Москва спалё-о, Москва спалённая пожаром французу отдана.

Французу отдана…». А в кинотеатре «Россия» мы смотрели новейший фильм «Гусарская баллада».

Москва участников парада встречала по-царски. Стадионы. Театры. Цирк. Володе Полынько было поручено представлять училище, когда после шефского концерта представители всех родов войск в ответ вышли на арену, и какой-то офицер зачитывал благодарственный адрес. И, не поверите, рядом с Володей стоял сам Юрий Никулин.

По-прежнему были обязательные походы: в музей Ленина, музей Карла Маркса. Мы были во Дворец съездов на премьере оперы Ванно Ильича Мурадели «Октябрь» (1961), где Ленин речитативом произносил: «Революция, о необходимости которой всё время говорили большевики, совершилась!». Но особенно впечатляло посещение Мавзолея. Не то, что там лежали вожди, а то, что в темноте – мертвые. До апреля 1961 года там их было двое, а в ночь с 30 на 31 октября (последний день работы XXII съезда КПСС) состоялся вынос тела Сталина. Впрочем, подробностей мы не знаем, потому что нас в это время в Москве не было. Приехав на парад в очередной раз, мы заметили, что старая надпись на Мавзолее «ЛЕНИН, СТАЛИН», была заменена на новую (как оказалось, старую, самую первую, предусмотрительно оставленную): «ЛЕНИН». Теперь, когда колонна посетителей, побывав в траурном зале, проходила за Мавзолей, чтобы ознакомиться с другими захоронениями: в кремлевской стене и вдоль нее, среди особо почетных могил, отмеченных надмогильными бюстами, была и могила Сталина, позже над ней также был сооружен памятник с бюстом из серого гранита.

*** В 9-м классе, о котором собственно и идет сейчас речь, рота участвовала в парадах дважды. В ноябрьском параде 1962 года и майском 1963-го. Мы уже составляли костяк парадного батальона. К этому времени ребята заметно подросли. Все в разной степени, но даже те, кто не мог похвастаться ростом, продвинулись на одну две шеренги вперёд, их рост – 1 м 66 см. Значительно подросли братья Козловские, Задворнов, Назаренко, Монахов, теперь они стояли в середине строя. Вытянулись до первой шеренги Толя Комаров и Жора Малахов. Жора после 9-го класса заболел во время летнего отпуска и долго лежал в госпитале, а когда вернулся, то его не узнали даже однокашники: из субтильного мальчишки он превратился в красавца юношу с золотой фиксой и есенинским чубом соломенных волос.


Ноябрьский парад 1962 года проходил после Карибского кризиса (10 октября), а в апреле 1963 года Фидель Кастро посещал Советский Союз и, естественно, стоял на трибуне мавзолея 1 мая, поэтому в музыкальном сопровождении появился Кубинский марш: «Слышишь чеканный шаг. Это идут барбудос …». Перед майским парадом Библиотечка нахимовца училищный знаменосец мичман П. А. Буденков сломал ногу и его заменил Саша Белогуб, а Женя Смирнов и Миша Трофимов были у него ассистентами, то есть ходили с палашами рядом, символически охраняя знамя училища.

Московские парады – зрелище незабываемое. За многие участия (третий взвод ходил семь раз, а первый – девять) некоторые детали перепутались. Но несомненно, что, участвуя в парадах, мы еще подростками приобрели качества, важные для дальнейшей службы, такие как выдержка, чувство колоссальной ответственности, чувство слаженности и почти в прямом смысле - чувство локтя. Чеканя шаг по Красной площади, ты ощущал себя частицей мощных Вооружённых Сил великой страны. А это чувство для военного человека многое значит. Иначе выходит, как в песне у Высоцкого: «Мы вышли в море служить народу, да что-то нету вокруг людей…»

После парада колонна автобусов долго протискивалась сквозь толпы народа.

Все машут флажками, бросают цветы, поздравляют. Ты – герой! Ты - любимец народа!

И ты будешь защищать свой народ, даже ценой собственной жизни!

А в казарме уже ждали собранные вещи. Нахимовцы-москвичи оставались в Москве на каникулы, а весь остальной батальон, не мешкая, отправлялся на вокзал и к ночи он был уже в Ленинграде. Или же ночью ехали, а прибывали к утру.

*** В Ленинграде нас ждали хмурое межсезонье и веселые ленинградские подружки. Девочки в круг интересов нахимовцев входили постепенно и по-разному. В силу неравномерности развития мы очень сильно отличались друг от друга. Одни девчонок еще сторонились, другие уже бегали на свидания в «самоволки».

Встречи с девочками в городе иной раз сопровождались драками с их гражданскими дружками. Иногда это заканчивалось печально. Незлобивый Юра Монахов, провожая подругу своей двоюродной сестры Гали (которая в пятом классе указала ему на ботинки), вдруг почувствовал удар в спину, и потерял сознание. Хорошо, дело было рядом с домом. Родители доставили его в госпиталь с проникающим ранением. Юра по дворовой терминологии получил перо. Поэтому не мудрено, что чаще знакомые девчонки приходили к нам, и для свиданий не надо было куда-то уходить. Места встреч – скамейки прилегающих к училищу бульваров и скверов, садик у домика Петра. Можно было спрятаться в гаражах у «Буржуйки». На Пеньковой улице была своя достопримечательность – у двухэтажного детского садика была оборудована детская площадка, на которой стояли два игрушечного домика по размерам раза в два большим, чем собачьи конуры. И именно в этих домиках нахимовцы-старшеклассники совращали девчонок.

А бывало и наоборот. И сразу вспомнилась Софа Руфинская – жгуче накрашенная, перезрелая девочка с чрезвычайно сексуальной внешностью и впечатляющими выпуклостями. При всем этом - искренне любящая флотских ребят. Да, были когда-то преданные Флоту девушки! Софа сделала не один выпуск из ЛНУ! Да и «Фрунзе» с «ВВМУППом» годами не выходили из-под её юбки. Из наших добился её благосклонности, похоже, один только мощный Костя Калинин.

Но самые первые и трогательные попытки общения – игра в волейбол со сверстницами из «Буржуйки». Из всех девчонок «Буржуйки», запомнились Лиза Шишлакова, которая встречалась с Александром Оводовым (старше нас на год) и две подруги: брюнетка Таня Чикалюк и блондинка Лена Васильева. Обе они были очень симпатичными, высокими, стройными и с ними гуляли в основном ребята первого взвода.

Позже В. Калашников их встретил на танцах уже в училище Фрунзе где-то на первом курсе. Но потом их больше не видел… И вот, когда Слава служил уже в Москве, служба свела его вместе Владимиром Николаевичем Ильиным, выпускником 1968 года 3-го факультета ВВМУ им. М.В. Фрунзе, с которым они вместе служили в только что Библиотечка нахимовца организованном Морском отделе в составе 13 Управления Минобороны СССР. «Где-то через полгода совместной службы – вспоминает Слава, -_наш начальник В.Н. Ильин пригласил почти весь коллектив отдела со своими жёнами к нему на квартиру для более тесного знакомства. Мы вместе с женой прибыли по назначенному адресу и в указанное время. Дверь открыл хозяин, из-за его спины в узкой прихожей выглядывала жена. В её лице было что-то такое неуловимо знакомое, и я сперва опешил. Но память что-то подсказала, и, познакомившись, я узнал, что её зовут Таня, и спросил, а не та ли это Таня, с которой мы когда-то играли в волейбол рядом с «Буржуйкой». Получив утвердительный ответ, я даже вспомнил и её девичью фамилию. Это была Таня Чикалюк».

Вот так и получилось, что более чем через 20 лет Слава встретился с одним из мимолётных свидетелей своей юности. И ни где-нибудь в Питере, а в московской квартире, да ещё и своего непосредственного начальника. От Татьяны он тогда узнал, что Лена Васильева давно умерла, еще в середине 70-х годов.

*** Одним из преимуществ старших нахимовцев – питонов - было право посещать вечера танцев. И они это право надежно оберегали. Даже ставили при входе в клуб дежурных, чтобы салага не прошел. Бывало, конечно, что старшие друзья, могли и провести тебя, но даже это не поощрялось. Старшие носили красные галочки на левом рукаве: девятиклассники – одну, а нахимовцы выпускного класса – три. И еще питоны носили прически.

Наступило время, когда и у нас появились галочки и прически, и нас стали пускать на танцы. Танцевальные стили тогда быстро сменяли один другой, называть некоторые новые танцы танцами следует с известной оговоркой. Временами работали кружки бальных танцев -- но кто теперь танцевал «бальные»? Мы порой специально надевали на танцы тяжеленные рабочие яловые ботинки с заклепками: новые «па» строились на каком-то «очумелом» примитивном топоте.

На танцах всегда присутствовал обеспечивающий, он же наблюдающий офицер, а то и несколько. Они постоянно одергивали танцующих. Однако в целом командование такие организованные встречи с девочками поощряло. Видимо в них, в этих встречах, была педагогическая, что ли целесообразность. Когда объявлялись танго или вальс, большинство сидело в креслах, и в этом были явные издержки однополого воспитания.

Изредка нас водили в разные, по преимуществу «женские» учебные заведения. Но в обычных школах обучение было совместным, и там, в школах, хватало и своих кавалеров.

Запомнилось посещение Музыкального педагогического училища на Петроградской стороне. Еще вспоминают о медицинском училище, там девочки подробно изучали физиологию, и первая настоящая любовь веяла оттуда.

В 1963 году в училище была попытка организовать молодежно-эстрадный оркестр.

К сожалению, по мнению командования, не было проявлено «художественного вкуса». О вкусах не спорят, но дело прекратили. Впрочем, нашей роты это коснулось только тем образом, что теперь вновь стали танцевать под духовой оркестр.

У нас появились гитары и свои гитаристы: в первом взводе Мельниченко, а во втором – Назаренко. Они играли по нотам. Валерка Назаренко учиться играть начал где-то в 8 классе и так упорно и напряжённо это делал, что порой походил на маньяка, на столько его этот процесс захватил. Эти двое действительно играли. Для Бори Горелика гитара была доской со струнами. Он эти струны рвал, исполняя полу- или совсем блатные песни:

Друзья, купите папиросы.

Подходи пехота и матросы.

Покупайте, пожалейте, сироту меня согрейте Посмотрите – ноги мои босы Библиотечка нахимовца Боря, выбивал слезу, завывая о несбыточном счастье. Он пришел к нам в роту декабря 1959 года. Боря действительно был сиротой и несчастным ребенком. Умерла его мать, его сначала взял к себе отец, давно живший с другой семьей, затем и он умер. Боря ходил по рукам, и везде обращались с ним довольно жестоко. «Я завидовал Золушке» вспоминает он о тех годах. У нас его тоже встретили не очень то приветливо, впрочем, как и всех, входящих в коллектив. Но прошло три года, теперь он был и обогрет, и уважаем.

Однако, заканчивал свое выступление непременным: «… и мое счастье раскололось под орех», именно «под орех» - так считал Боря.

Доходили до нас и запрещенные песни Высоцкого. Эти запреты были довольно призрачными: никто не говорил, что эти песни петь нельзя. Ходили всякие слухи, и оттого его песни были еще привлекательней. Мы ревели о порванном парусе и выли: «Лечь бы на дно, как подводная лодка, и позывных не передавать». А из далекого Ливерпуля слышалась песня про желтую подводную лодку из репертуара волосатых «жуков» Beetles.

Культуру андеграунда мы черпали от наших москвичей. Столица – есть столица.

После очередного летнего (1963 г.) отпуска Воронков, Лебедь, Стражмейстер привезли песни никому доселе неизвестного автора Б.Окуджавы.

Она по пров(о)локе ходила.

Мотала белою ногой.

И страсть Морозова схватила Своей мозолистой рукой Вскоре возникло повальное увлечение альбомами, куда заносили понравившиеся песни и стихи. Туда вклеивались и разные картинки. Песни и стихи переписывались из альбома в альбом. Сережа Мельниченко запомнил редкозвучащую:

Она была тоненькой спичкой в красном платьице скромном.

Но однажды она случайно задела шершавую стенку И мигом вспыхнула ярко. И первому встречному щедро она отдала свое пламя.

Теперь она в куче пепла среди обгоревших спичек: брошенных, жалких, потухших.

Ах! Если бы принц заметил юную стройную спичку.

Но у принца была зажигалка.

Но, по крайней мере, одну песню Б. Окуджавы – «Последний троллейбус», мы знали все. Были в нашем репертуаре и песни Юрия Висбора и Александра Галича, и другие бардовские, записанные на каких-то закрытых концертах.

В лингафонном кабинете на уроках английского мы прослушивали подлинные (аутентичные) тексты, записанные носителями языка, а, кроме того, и песни: Гарри Белофонто и Пита Сигера. А песня «We shell overcome” (Все преодолеем) стала, чуть ли не гимном нахимовцев. Кого мы хотели победить? И что нам нужно было преодолевать?

На корабле, когда мы были на практике, во время приборок крутили по трансляции одни и те же, тоже, как правило, зарубежные песни, полюбившиеся команде: в одно лето – «16 тонн…», в другое - «Играл я на трубе, теперь я безработный…».

Но стоило кораблю оставить за горизонтом родные берега, как в мозгу начинали свербеть гармошки с балалайками. И Ольга Воронец, будто специально для нас пела вдогонку: «Я земля, я своих провожаю питомцев…». А Людмила Зыкина добивала своей задушевностью:

Сказала мать: «Бывает все, сынок… Быть может, ты устанешь от дорог.

Когда придешь домой в конце пути, Библиотечка нахимовца Свои ладони в Волгу опусти»

В общем, музыка нас не отпускала.

*** Все большую роль теперь играли в нашей жизни увольнения в город. В увольнении теперь у каждого появлялись свои маршруты. Грабарь и Сиренко чаще ходили в музеи:

Эрмитаж, Русский, залы ЛОСХа. Дима Аносов - в Театр кукол на улице Некрасова. Там уже шли спектакли: «Божественная комедия» и «Похождения Дон Жуана», они действительно были открытием и выходили за рамки нашего детского представления о кукольном театре. Но куда бы ни ходили, а в положенное время срабатывал «верный наш брегет» - приученный к расписанию желудок. Не будешь же возвращаться в училище на обед или ужин, поэтому неизбежно наши пути приводили к местам, где можно было подкрепиться.

Сначала такими местами были городские кондитерские. Заходишь в такое заведение и гордо заказываешь за 44 копейки два пирожных (каждое по 22 коп.) и чашку кофе с молоком (10 коп.). Дёшево и сердито. И вкусно! Сытость, правда, часа через три куда-то улетучивалась, ну, а дальше опять хотелось что-нибудь поесть.

Со временем в круг интересов стали входить кафе, их появление в городе знаменовало победу нового быта. Первым, которое открылось в Ленинграде, было молодежное кафе с модным тогда названием «Ровесник». Открылось оно на Выборгской стороне, на проспекте Карла Маркса (ныне Большой Сампсониевский, дом 45. – Ред.). Не так уж и далеко от училища. Из его окон можно было видеть Сампсоньевскую церковь, построенную в честь победы русских войск под Полтавой. Кафе было очень большим по размерам и даже, кажется, в два этажа. Вот с этого кафе, кажется, всё и началось.

Некоторые из нас ходили туда. Кому-то удавалось попасть в молодежное кафе «Белые ночи» на Садовой или «Буратино». Грабарь, Полынько и Сиренко посетили в Москве кафе «Молодежное», что на улице Горького, где пили сухое вино «Алиготе», курили сигареты «Дукат» и закусывали шоколадными конфетами «Лебедь».

Однако, чтобы отобедать в кафе, надо было иметь, как минимум, рубля три «на рыло». Но для нас и три рубля были деньги. Поэтому часто бывать в этих заведениях мы не имели возможности, и посещали кафе далеко не все. И тогда в сложившиеся дружеские связи вклинивался Саша Сиротинский.

Нахимовец Александр Сиротинский, имевший в 8-м классе неудовлетворительные оценки по алгебре, геометрии, английскому языку, летом 1961 года был включен в список нашей 5-й роты. То есть, он был оставлен на второй год. Его отец в то время был командиром Керчь-Феодосийской военно-морской базы в звании контр-адмирала.

Над Сашей у нас издевались из-за его неуклюжести, а часто поводом были его же выдумки. В Москве за ним приезжала, чуть ли не правительственная машина «Чайка».

Неуловимой реакцией он мог дать понять, что он – родственник адмирала Зозули, тогдашнего начальника Главного штаба ВМФ. Частенько эти его фантазии принимали причудливые формы.

Саша явно искал друзей, они ему нужны были для защиты и поддержки.

Оказывается, не один из нас побывал с ним в местах не слишком праведных. Юра Монахов был с ним в общежитии ЛИИЖТа. Когда возвращались оттуда, попались дежурному по спальному корпусу, и только авторитет отца Саши спас от нежелательных последствий. Неразлучные Грабарь и Сиренко были с ним шашлычной на Садовой у Никольского моста (по терминологии курсантов ВВМУРЭ – «Рваные паруса»). У Саши на это деньги были всегда, а его спутникам приходилось выворачивать карманы до самых глубин.

Но, когда Саша начинал рассказывать, - заслушаешься! На очередной латифундии, когда вся рота ездила на уборку картошки, мы жили на Синей даче. За окнами финского Библиотечка нахимовца дома – жуткая дождливая ночь. Саша загадочно выводит: «Это было на заре двадцатого века, когда в Лондоне стали пропадать люди….».

Было это, по всей видимости, осенью 1963 года. А последний раз на работах в лагере мы были в мае 1964, и то не все: 18 человек 3-го взвода во главе с Авраменко в это же время отправились на крейсер «Киров» для очередных киносъемок.

*** Об учебе в эти годы отдельно по предметам нет особого смысла говорить. Те же кабинеты, те же уроки. Но появились некоторые особенности. Отношение к учебе становится серьезнее. Появилось стремление изучить больше, чем написано в учебнике. В ходу были учебники Я. И. Перельмана, Л. Д. Ландау. Яков Исидорович Перельман, автор «Занимательной физики» и «Занимательной математики» в 1920-е годы преподавал астрономию во ВМУ им. М. В. Фрунзе, умер в Ленинграде весной 1942. А до войны, кстати, он жил в том же доме (Плуталова, 2), где после войны жил наш Н. И. Исаев.

Многие из нас, даже те, кто до этого учился спустя рукава, к 10-му классу очнулись, поскольку приближалось распределение в высшее училище. А другие, наоборот, распустились настолько, что уже не в силах были взять себя в руки. К тому же – возраст. В те лета многие рассеяны.

Быханову на истории задают вопрос: Кто был предводителем восстания сипаев?

«Радж Капур» - подсказывают ему. «Радж Капур» - вторит Боря, даже не усомнившись.

Боря – это отдельная страница в жизни 2-го взвода, он отличался страшной заторможенностью, одним словом - флегма. Например, если Боре дашь шелобан, то он не успеет ответить мигом, а будет ходить за тобой хоть целый день, пока все-таки не ответит таким же.

Борю Горелика спрашивают: Как зовут адмирала Нахимова? – Петр Сергеевич, не задумываясь, также, конечно, с подсказки, говорит нахимовец Горелик. Однажды Боря отвечал на уроке экономической географии по теме, связанной с проблемами капитализма и его высшей стадии - империализма. В его ответе часто встречалось слово «кризис». Он произносил его и к месту и не к месту, но довольно уверенно. Когда он закончил отвечать, то Елена Фёдоровна его и спрашивает, а что такое – «кризис»? Боря слегка задумался, а потом (тоже, видимо, с подсказки) бодро доложил: «Это что-то вроде рекламы». Класс дружно громыхнул.

Особенности возраста можно определить еще одним случаем. На уроке английского подполковник Д. И. Эльянов уже в который раз просит перевести какую-то фразу, и каждый раз – нулевой результат. Наконец, поднимается Вова Щукин, и тоже – полный ноль. Взбешенный, Эльянов подбегает к нему: «Вот, оказывается, в чем дело! Вы своим «причинным местом» прикасаетесь к крышке стола, и от излишнего трения сперматозоиды ударяют вам в голову – и в ней не остается места ни для чего другого».

Эльянов в этом смысле был оригиналом. Как-то раз он дежурил по училищу и, по телефону объяснял кому-то, как проехать в лагерь: «Сначала надо доехать до Рощино, а там пересесть на подкидыш. Повторяю – не на выкидыш, а на подкидыш!» Тогда электрички ходили только до Рощино, а дальше ходил маломощный тепловоз с несколькими вагонами, который и назывался в народе «подкидышем».

*** И, если речь зашла об английском языке, то надо сказать, что именно в последних классах эти занятия были наиболее интенсивны.

Мы давно уже перешли под опеку преподавателей мужчин. Они были разные:

энергичный М.С. Фрадкин, вальяжный В.В. Певцов. На первых занятиях они нам очень не понравились, т.к. заставлял работать всех в течение всего урока. Марк Семенович в Библиотечка нахимовца порыве своего пафоса брызгал слюной и выпалил свою знаменитую фразу: «You must work like a horse!» – Вы должны работать, как лошади. И вскоре мы поняли, что это не пустой лозунг. Они и сами так работали на уроках, и оба продемонстрировали нам типично мужской способ преподавания. Обычное школьное правило: если тебя вызвали сегодня, то в следующий раз точно не вызовут, у них не работал. Потом мы втянулись в такой режим, воспринимали его как должное, и до настоящего времени благодарны им за то, что знание языка оказались довольно прочными.

Каждый их урок был захватывающим спектаклем. Певцов говорил, что счастлив тот, кому преподавал Марк Фрадкин. Но и сам он был отличным преподавателем с очень широким кругозором и интересами. Урок у него начинался с обсуждения новостей.

Казалось, он знал все, что происходило вокруг. Критикуя наше плохое произношение, он передразнивал нас фразой: Theoretical material we know very well. But practical material is difficult for us, причем произносил ее с нижегородским акцентом: «Тиаретикал матирьял ви ноу вери вел, бат практикал матирьял из дификалт фор аз».

Атмосфера на уроках была по-настоящему творческой. Класса с седьмого-восьмого мы готовили политинформации на английском. Для этой цели использовались: сначала «Moscow News», а затем «Morninig Star» и «Dayly Worker», эти газеты тогда продавались в единственном киоске на улице Бродского (Михайловская). Но Валентин Васильевич, дав задание для самостоятельной работы, садился за свой преподавательский стол и разворачивал – итальянскую газету. Любопытным он попутно разъяснял, насколько языки похожи. И это тоже было ценным.

Позднее они нам преподавали на английском один из предметов: историю или географию.

В конце обучения, в 10 – 11 классах, отдельным предметом шел военный перевод.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |
 



Похожие работы:





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.