авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ УКРАИНЫ

ДНЕПРОПЕТРОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Факультет украинской и иностранной филологии и искусствоведения

Е.А.

Прокофьева

Своеобразие мифопоэтики русской

исторической драматургии

XIX века:

А.С. ПУШКИН

А.К. ТОЛСТОЙ

А.Н. ОСТРОВСКИЙ

Днепропетровск

Пороги 2007 УДК 821.161.1 «18» – 2 ББК 83.3 (4 Рос) 5 Рекомендовано к печати Ученым советом Днепропетровского национального университета 21.12.06 (протокол № 4).

Рецензенты:

О.Л. Калашникова, доктор филологических наук, профессор (Академия таможенной службы Украины, Днепропетровск);

Л.А. Орехова, доктор филологических наук, профессор (Таврийский национальный университет имени В.И. Вернадского, Симферополь).

Прокофьева Е.А.

П 80 Своеобразие мифопоэтики русской исторической драматургии XIX века: А.С. Пушкин, А.К. Толстой, А.Н. Островский:

Монография. – Д.: Пороги, 2007. – 232 с.

В монографии исследуется русская историческая драматургия XIX века. Научное внимание сконцентрировано на историко-литературных аспектах функционирования традиционного сюжетно-образного материала в пьесах А.С. Пушкина, А.К. Толстого, А.Н. Островского. Выявление черт индивидуального мифомышления этих авторов позволило сделать вывод о создании каждым из них оригинального инварианта мировой мифософской традиции. Вместе с тем раскрыто художественное своеобразие реализации архетипа и мифа в русских драматургических произведениях определенного периода.

Прокоф’єва К.А.

П 80 Своєрідність міфопоетики російської історичної драматургії XIX століття: О.С. Пушкін, О.К. Толстой, О.М. Островський:

Монографія. – Д.: Пороги, 2007. – 232 с.

У монографії досліджується російська історична драматургія XIX століття.

Наукова увага сконцентрована на історико-літературних аспектах функціонування традиційного сюжетно-образного матеріалу в п’єсах О.С. Пушкіна, О.К. Толстого, О.М. Островського. Виявлення рис індивідуального міфомислення цих авторів дозволило зробити висновок про створення кожним з них оригінального інваріанта світової міфософської традиції. Разом з тим розкрито художню своєрідність реалізації архетипу та міфу в російських драматургічних творах визначеного періоду.

ББК 83.3 (4 Рос) ISBN 978-966-525-829-2 © Прокоф’єва К.А., ВВЕДЕНИЕ. РУССКАЯ ДРАМАТУРГИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ Историк и поэт отличаются не тем, что один пользуется размерами, а другой нет: можно было бы переложить в стихи сочинения Геродота, и, тем не менее, они были бы историей, как с метром, так и без метра;

но они различаются тем, что первый говорит о действительно случившемся, а второй о том, что могло бы случиться. Поэтому поэзия философичнее и серьезнее истории: поэзия говорит более об общем, история о единичном.

Аристотель Русская историческая драматургия богата традициями. Именно «Артаксерксово действо», пьеса со вполне историческим сюжетом, написанная для придворного театра царя Алексея Михайловича по случаю рождения его сына Петра, считается первым драматургическим произведением на русском языке. Затем следуют сочинения Ф. Прокоповича, А.П. Сумарокова, М.В. Ломоносова, Я.Б. Княжнина, Н.П. Николева, В.А. Озерова, М.В. Крюковского, Ф.Ф. Иванова, И.И. Лажечникова, Л.А. Мея, Н.А. Чаева, Д.В. Аверкиева… Давно замечено, что каждая эпоха в жизни общества сопровождается своей художественной интерпретацией известного или малознакомого исторического материала. Литература и искусство изображают конфликты и сдвиги, присущие борьбе «старого» и «нового». Подвергаются критике предания и авторитеты, воскрешается строй мысли, обычаи, верования, чувства людей минувшего времени. Здесь драматические коллизии, хотя и опосредованы, но особо напряжены, обострены, тесно связаны с социальными, политическими, человеческими потрясениями. А реципиент – читатель или зритель – может оказаться их очевидцем.

Однако подобные творения нередко превращаются или в злободневную публицистику, «переодетую» в костюмы прошлых лет, или в 4 ВВЕДЕНИЕ археологическое исследование, музейно экспонирующее прошедшее. Они теряют интерес, как только «злободневное» само становится историей, а наука получает новые данные по исследуемой теме. Этого не происходит только в случае, если наряду с собственно историческими проблемами, оценками ушедшего века, взаимосвязи состоявшихся общественных процессов с современными авторы обобщают и расширяют представления о Человеке. Если они (авторы) выдвигают на первый план мировоззрение, миропонимание, миропостижение личности в различных цивилизационных, бытовых, моральных, семейных контекстах.

Такими мастерами исторического жанра являются А.С. Пушкин, А.К. Толстой, А.Н. Островский. Их художественные обращения к событиям далекого прошлого – а самое хронологически близкое произведение отделено от эпохи возникновения двумя столетиями – отразили общественный интерес к конкретному периоду русской государственности и вневременным ценностям культуры. «За частными, на первый взгляд, конфликтами и коллизиями, как правило, „просматриваются“ проблемы универсального звучания, которые актуальны и этически значимы для общечеловеческой цивилизации при всей „многоцветности“ составляющих ее народов и культур» [138, с.5]. Авторы сочетали качества политологов, социологов, психологов, художников, что позволило им создать пьесы, ставшие вершинами русской исторической драматургии и вехами мировых литературы и театра.

В XIX веке бурно и стремительно развивалась историческая наука.

Труды Н.М. Карамзина, К.Д. Кавелина, М.П. Погодина, Н.И. Костомарова, С.М. Соловьева, Н.С. Тихонравова, И.Е. Забелина составили главные ее достижения и определили основные направления. Драматурги получили и использовали возможность не только непосредственного обращения к работам известных историков, но и личного общения с ними, переписки и даже индивидуального «заказа» научных разысканий, требуемых для художественного сочинения.

Пьесы А.С. Пушкина, А.К. Толстого, А.Н. Островского снова и снова притягивают к себе внимание исследователей. Феноменальность мышления каждого из драматургов, творческий метод, своеобразие форм произведений, идейная напряженность содержания требуют постоянного изучения и переосмысления с учетом изменяющихся жизненных и научных реалий.

Литературоведение на современном этапе развития пристально и детально изучает освоение, перекодировку, использование в оригинальных сочинениях традиционного сюжетно-образного материала. Ассоциативно символическая связь с вечными, непреходящими бытийными категориями позволяет просмотреть под иными углами зрения на роль личности в истории, мотивы ее участия в общественных противоречиях, активность человека в преобразовании мира, взаимообусловленность индивида и социума. Происходят актуализация и обновление общеизвестных констант, обогащающие глобальный художественный метатекст.

РУССКАЯ ДРАМАТУРГИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ Драматурги, осмысляя природу исторического жанра, привносили в него собственные мировоззренческие системы. А.С. Пушкин отождествлял летописца и историографа. Н.М. Карамзина он одновременно называл тем и другим. Комментируя – критикуя – исследование М.П. Погодина, на полях журнала А.С. Пушкин написал: «но летописцы!», считая их свидетельства не менее доказательными, чем научные выводы. А.К. Толстой обнаружил, что если историческая правда не укладывается в концепцию создаваемого произведения, то автор преимущественно обходится без нее. Прерогативу получает вымысел, именно он становится художественной правдой.

А.Н. Островский ценил в истории дидактическую составляющую – поучение опытом предыдущих поколений. Свою задачу он видел в наполнении исторических сентенций эстетической привлекательностью и в то же время доходчивостью к восприятию, эмоциональной силой.

В пьесах, таким образом, выстраивается семантическая этажность. В конкретном сюжете «на уровне персонажей и отдельных событий действие развивается по обычной, натуральной причинно-следственной логике» [136, с.461]. Но в исторической фабуле – общечеловеческой проекции – «провиденциально осуществляется высший смысл происходящего» [136, с.461]. В ходе вещей обнаруживаются телеологичность и психопомпность:

«то, что происходит, происходит не только „почему-то“, но – „для чего-то“.

Причинно-следственные отношения в некотором смысле переворачиваются»

[136, с.461]. Получается, во-первых, что процессы, которые происходят в государстве, в обществе, в политике, в семье, даже в душе героя, всегда направлены и этически значимы. Во-вторых, они относятся к целому, всеобщему, глобальному, к тому, что, безусловно, вне (сверх) временного контекста объединяет художественное произведение и реципиента.

Потому наиболее интересен и плодотворен в русской исторической драматургии анализ протоисточников, архетипических черт, мотивов, моделей. Здесь требуется не просто знание мифологии, первобытных, древних, средневековых или религиозных традиций – того, что достаточно известно. Поскольку «каждая … культура не замыкается в себе, но открывается другим, предшествующим и грядущим, из них вытекает и в них впадает, подобно рекам, в античном понимании являющихся олицетворением текущего вещества жизни» [41, с.11]. Необходимо вдумчивое кропотливое осмысление их соединения, проникновения, генезиса в смысловых полях самостоятельных, ярких, уникальных художественных структур.

Подобный ракурс исторических произведений подразумевает уяснение и оценку еще одного семантического уровня-слоя. Открывается и осваивается «пространство» между зафиксированной документально реальностью (происшествием, лицом, эпохальной или национальной обусловленностью) и литературной интерпретацией (вымыслом).

Фиксируется момент трансформации означаемого в знак. Исторические воззрения эволюционируют в аксиологический взгляд на историю.

6 ВВЕДЕНИЕ Изучение такой творческой рецепции, тонкого и точного использования А.С. Пушкиным, А.К. Толстым, А.Н. Островским в своих пьесах всечеловеческих, общезначимых культурных архетипов и универсалий явилось целью настоящей монографии. Ее задачами сделались:

– рассмотрение исторической драматургии каждого из названных авторов;

– выявление в произведениях традиционных сюжетно-образных элементов;

– разбор их индивидуальных трактовок на конкретных примерах;

– определение соотношения в сочинениях оригинальных авторских компонентов и вероятных заимствований;

– установление закономерностей движения и развития архетипических констант в русской исторической драматургии XIX века, сферы их распространения и влияния;

– обоснование первоочередного аксиологического ряда в смысловом строе пьес, образованного мифопоэтическими актуализациями.

Они решаются на материале «Бориса Годунова» А.С. Пушкина, драматической трилогии А.К. Толстого, которую составили трагедии «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович», «Царь Борис», шести разножанровых исторических пьес А.Н. Островского, эпистолярного и литературно-критического наследия названных авторов.

Методологической основой монографии стали фундаментальные теоретические труды, описывающие архетип, поэтику мифа, мифопоэтику художественных произведений. Выделим среди них принадлежащие Е.М. Мелетинскому [118-120], О.М. Фрейденберг [192-194], В.Я. Проппу [157], М. Элиаде [213-217], К.П. Эстес [219], Д. Кэмпбеллу [96;

236], К. Кереньи [78], К.Г. Юнгу [220-222], А.А. Потебни [156], К. Леви-Стросу [98], П. Радину [161]. Ценные сведения о специфике традиционных обществ и культур почерпнуты из работ Д.Д. Фрэзера [195], Э. Тэйлора [185], Л. Леви-Брюля [97]. Представление о рассмотрении этих вопросов в XIX веке современниками А.К. Толстого и А.Н. Островского составилось по ознакомлении с сочинениями А.Н. Афанасьева [16] и Ф.И. Буслаева [29].

Подчеркнем, что перечень имен авторитетных исследователей, безусловно, не ограничивается названными.

Изыскания современных украинских ученых А.Ю. Мережинской [121], А.Е. Нямцу [138;

139], Л.А. Ореховой [141], Е.Е. Бондаревой [25], А.А. Чумаченко [205], А.Б. Холодова [198] позволили глубже осознать существенные особенности сложных и многоаспектных проблем изучения литературных универсалий. Статьи российского философа-герменевта Л.В. Карасева [66-68], ориентированные на постижение онтологической самоорганизации текста, способствовали прочтению известных произведений, с обязательным выделением в них того, «что прежде казалось малозначительным или не замечалось вовсе» [67, с.72]. Мы старались сочетать анализ творческих усилий драматургов, энергию и художественный РУССКАЯ ДРАМАТУРГИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ потенциал протоисточников, использованных ими, и возможности, открывающиеся читательской (зрительской) рецепции.

Исследование проводилось в историко-литературном плане. Оно ориентировано на показ перспективы и характера использования традиционной составляющей, векторно возрастающей в пьесах от А.С. Пушкина к А.Н. Островскому, на «роль и границы предания в процессе личного творчества» [33, с.493]. Вслед за М. Элиаде мы употребляем понятие «архетип» как синоним к «образцам для подражания» и «парадигмам» [214, с.30]. «Усредненно отображая миллионы индивидуальных переживаний, они дают таким путем единый образ психической жизни, расчлененный и спроецированный на разные лики мифологического пандемониума» [220, с.283]. Нас интересовало обилие, наполнение и значимость таких «ликов» в лучших, эталонных сочинениях русской исторической драматургии XIX века.

Композиционно работа состоит из трех глав, посвященных особенностям архетипии каждого из рассматриваемых нами авторов.

Принцип единообразия в построении глав предполагает акцентировку внимания на специфике стиля и метода конкретного драматурга, а также изучения его творчества в научной литературе. Это позволяет сделать определенные гносеологически обоснованные выводы о мировоззрении А.С. Пушкина, А.К. Толстого, А.Н. Островского и его художественных претворениях.

Трансляционные и репродуктивные возможности коллективной памяти безграничны. Она способна наполнять текст, происшествие, поступок, личность не только конкретным социальным или историческим смыслом, но и всечеловеческим, вневременным, общезначимым. А.С. Пушкин, А.К. Толстой, А.Н. Островский нигде не эксплуатируют эти возможности прямо. Но, мастерски используя их, актуализируя традицию, сюжетно образные универсалии, драматурги создают инварианты реализации мифа в художественных произведениях и в сознании реципиента. Потому изложенные ими события русской истории, хронологически достаточно удаленные от современных проблем, интересны, содержательны, по-своему новы и сегодня. Литература постоянно дает онтологическое и аксиологическое осмысление мира-космоса и Человека в нем.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. А.С. ПУШКИН Если мы будем полагать правдоподобие в строгом соблюдении костюма, красок, времени и места, то и тут увидим, что величайшие писатели не повиновались сему правилу… У Шекспира римские ликторы сохраняют обычаи лондонских алдерманов. У Кальдерона храбрый Кориолан вызывает консула на дуэль и бросает ему перчатку. У Расина полускиф Ипполит говорит языком молодого благовоспитанного маркиза… Римляне Корнеля суть если не испанские рыцари, то гасконские бароны. Со всем тем Кальдерон, Шекспир, Расин стоят на высоте недосягаемой… А.С. Пушкин «Борис Годунов» (1825), гениальное пушкинское сочинение, с момента своего появления постоянно находится в поле интереса ученых литературоведов и представителей других областей гуманитарного знания.

Составление библиографии, посвященной ему, могло бы сделаться предметом отдельного обширного научного изыскания. Из колоссального количества работ последнего десятилетия, отмеченного двухсотым днем рождения создателя пьесы, наиболее важными представляются следующие.

Во-первых, монография И. Ронен «Смысловой строй трагедии А.С.Пушкина „Борис Годунов“» [168].

Во-вторых, статьи: А.Н. Архангельского «Поэт – история – власть»

[14], В.Е. Хализева «Власть и народ в трагедии А.С. Пушкина „Борис Годунов“» [196], Л.А. Когана «„Самостоянье человека“: философское кредо Пушкина» [83], А.И. Княжицкого и Т.С. Шмагиной «„Борис Годунов“ – трагедия А.С. Пушкина и народная музыкальная драма М.П. Мусоргского:

Опыт интегрирования» [82], Н.И. Михайловой «Пушкин и Мериме: два самозванца» [127], О.Н. Харитоновой «„Поэтическое откровение одной народной эпохи“» [197], И.Ю. Юрьевой «„Нельзя молиться за царя Ирода“»

А.С. ПУШКИН [226]. Объемом и пространностью выделяются среди них труды Р. Мухамадиева «Первая русская трагедия» [131] и Г. Красухина «При свете совести и в тьме» [93]. Также заслуживают упоминания авторы новейших работ Н.Я. Соловей [173] и Д.Н. Медриш [117], хотя результаты, полученные ими, не имели первостепенного значения для нашего исследования.

В-третьих, главы из книг С.Т. Ваймана «Неевклидова поэтика» [30], В.И. Мильдона «Вершины русской драмы» [123] и Е.Н. Юркевич «Герменевтические идеи в восточнославянской философской традиции»

[225]. Отдельно скажем о переводе отрывка изыскания К. Эмерсон «Boris Godunov: Transposition of a Russian Theme», сделанном М.Б. Кутеевой [218].

Он посвящен пушкинской разработке темы.

Работа К. Эмерсон «Boris Godunov: Transposition of a Russian Theme», часть которой опубликована в сборнике «Современное американское пушкиноведение» (1999), датирована 1986 годом. Однако в ней содержатся ссылки на издания 1990-х годов, кроме того, рассмотрены некоторые тенденции развития российской пушкинистики, возникшие, по словам автора, после падения «коммунистического режима» [218, с.143]. Не уточняя время создания указанного изыскания, мы считаем приведенные в нем наблюдения интересными и актуальными для современного русскоязычного литературоведения. Следовательно, полагаем целесообразным использование их в настоящем исследовании.

В-четвертых, новейшее издание текста пьесы, подготовленное С.А. Фомичевым, с его предисловием и комментариями Л.М. Лотман [159].

Считаем нужным отметить, что одна из частей книги – «Историко литературный комментарий», принадлежащий Л.М. Лотман, тождественна монографии. Это изыскание состоит из четырех обширных разделов:

«Замысел трагедии „Борис Годунов“. Ее место в контексте творчества Пушкина», «Историческая основа трагедии», «Особенности поэтики „Бориса Годунова“ и проблема ее сценического воплощения», «Трагедия „Борис Годунов“ в прижизненной автору критике. Цензурная история и печатание произведения». Каждый из них шире и глубже, нежели заявленная в названии проблематика. Данный комментарий по объему и содержательности превосходит большинство отдельных работ о «Борисе Годунове», написанных как в последнее десятилетие, так и ранее.

В нем с учетом современных научных категорий переосмыслены ставшие уже классическими комментарии «Бориса Годунова» Г.О. Винокура, сделанные им к «пробному» VII тому юбилейного «сталинского» полного собрания сочинений А.С. Пушкина (1937). Указанные комментарии в настоящее время переизданы – с незначительными корректировками – в составе собрания трудов выдающегося ученого [34]. Они до сих пор сохраняют интерес и значимость, но изменения, произошедшие со времени их написания как фактические (например, концентрация всех автографов А.С. Пушкина в ИРЛИ РАН), так идеологические и научные предполагают соответствующее отношение к исследованиям Г.О. Винокура. Они, ставшие 10 ГЛАВА ПЕРВАЯ классикой литературоведения, требуют уже собственных комментариев и пояснений с учетом специфики создания и особенностей эпохи, в которой жил и работал ученый.

Во всех трудах, как названных, так и не названных нами, прослеживаются различные грани универсального пушкинского дарования, делаются попытки описать и осмыслить его существование и претворение в художественных произведениях. Данное изыскание, безусловно, преследует ту же цель. Наша задача – проследить архетипическую составляющую «Бориса Годунова», определить характер, вектор и масштаб влияния подтекстового и протосюжетного слоев произведения на его содержание и понимание.

Временный царь и вынужденный самозванец Е.М. Мелетинским замечено, что «архетипические образы и понятия присутствуют у Пушкина в предельно трансформированном виде, крайне осложненными, индивидуализированными, иронически переосмысленными»

[120, с.151]. Именно в таком ключе – далеко не сразу узнаваемо, но все же различимо – актуализируются в «Борисе Годунове» архаические представления о временном царе. Они, детально описанные и научно обоснованные Д.Д. Фрэзером в фундаментальном исследовании об истоках религии «Золотая ветвь», позволяют проследить некоторые особенности опосредованной мифопоэтичности пушкинской драматургии.

В.И. Мильдон проанализировал архетипическое – родоплеменное – мировоззрение действующих лиц пушкинской пьесы. Он выявил «отроческий возраст» социума, государства, нуждающегося в «направляющей руке». «Смилуйся, отец наш! Властвуй нами! / Будь наш отец, наш царь!», – стонет, по мнению исследователя, «неповзрослевший»

народ, опасающийся безвластия – «сиротства». «Отец», в данном случае, – «знак племенного мироощущения, поглощающего индивида без остатка, да он сам и не мыслит себя вне этого нерасчлененного целого» [123, с.66-68].

Кроме того, исследователь отмечает, что «у племенного и рабского сознания есть общий признак – подавление индивидуальной жизни ради неких сверхличных обязанностей (при этом личные намерения не берутся в расчет), жизнь раба или соплеменника всегда приносится им в жертву» [123, с.82].

Так семейные понятия определяют общественную ситуацию.

Далее, на наш взгляд, в изыскании В.И. Мильдона интересны такие аспекты. Первый. «Узнав, что царевич Дмитрий якобы жив, Шуйский быстро соображает: Весть важная! и если до народа / Она дойдет, то быть грозе великой. Борис, вспоминая неудавшуюся жизнь дочери, сетует: как буря, смерть уносит жениха» [123, с.80]. Причиной здесь исследователь видит «неразвитость индивидуального сознания, слабость веры в то, что личные усилия приведут к ожидаемому результату, инстинктивное (не дошедшее, не А.С. ПУШКИН доведенное до понятия) убеждение, что жизнью правят непознаваемые стихии» [123, с.80]. В сущности, это – языческое мировоззрение. Хотя в пьесе А.С. Пушкина стихии и не персонифицируются, но безусловной значимость индивида также не назовешь.

Второй. Самозванство является искаженной реакцией человека племенной психологии, чья индивидуальная неповторимость не признается социумом. «„Я“ как „я“ никому не нужен, мною никто не дорожит, меня никто не позовет, и потому я должен сам себя позвать (назвать), под своим именем я не имею значения» [123, с.78]. Одним из способов «переименования» становится объявление царем, который в архаической структуре еще и бог. «Тогда никто не посмеет мной пренебречь. Однако в этом случае я сам пренебрегаю собой, прячась за чужое имя» [123, с.79], – описывает В.И. Мильдон сложность ситуации. То есть, «самозванство – отказ от себя, чтобы утвердить себя как не-себя, – такова неразрешимая в племенном мире дилемма индивидуального существования» [123, с.79] (курсив наш. – Е.П.), – полагает исследователь.

Третий. В «драме Пушкина … осознанно взят … конфликт личных воль и устойчивых „семейных“ нравов» и «от того, как разрешится названное противоречие, зависит будущее страны» [123, с.67], – приходит к выводу В.И. Мильдон. Мифосакральное сознание делает взаимоотношения героев «Бориса Годунова» и окружающей действительности синкретичными, не расторжимыми усилиями личных воль и внеисторичными.

Наши рассуждения, безусловно, базируются на наблюдениях и выводах, сделанных в работах предыдущих исследователей. Они в какой-то мере продолжают предшествующие, но связаны с реализацией в «Борисе Годунове» древнейшего, не обнаруженного прежде, образа временного царя.

Изучая эту актуализацию, мы основывались в первую очередь на главном персонаже, именем которого названа пьеса.

В нем заметен целый ряд, россыпь архетипических проявлений (детальное их осмысление произведено в других частях данной главы).

Однако превалирование трансформированной модели временного царя, на наш взгляд, очевидно. Именно оно во многом, онтологически и гносеологически, обусловливает смысловой строй произведения. На первый план выдвигаются не частные драмы или трагедии героев и героинь, а Человек вообще. Ключевым действующим лицом, «персонажем-смыслом», по определению С.Т. Ваймана [30, с.326], становится Личность. Причем, обращаем внимание, личность не только вступающая в борьбу с объективными закономерностями и потому, как считает А.А. Карпов [69, с.108], неизбежно погибающая, а находящаяся на психологическом «распутье», в состоянии сложного выбора, в полном противоречий взаимодействии с окружающим миром, с социумом.

Кратко изложим основные положения фрэзеровской концепции временных царей, проявления которых мы находим в «Борисе Годунове». В «Золотой ветви» описываются убеждения первобытных народов, согласно 12 ГЛАВА ПЕРВАЯ которым «сохранность мира и их собственная безопасность находятся в зависимости от … боголюдей, воплощений божества» [195, с.254] (здесь и далее курсив наш. – Е.П.). Связь – векторна, и любой признак вырождения у царя повлечет за собой аналогичные симптомы у людей, животных и растений. «Существует единственный способ предотвратить эту опасность.

При появлении первых признаков упадка сил богочеловека следует предать смерти» [195, с.254]. Причем обычай умерщвления властителя коренится в стремлении сохранить в расцвете его божественный дух, обеспечивающий выживание родовому коллективу.

Убивая воплощение божества «и передавая его дух могучему преемнику, первобытный человек предупреждал все опасности» [195, с.254].

В одних случаях божественный правитель или жрец оставался в должности до тех пор, пока некий внешний признак наступающей старости и дряхлости не служил сигналом, что он не в силах исполнять священные функции.

Симптомами могли быть и неспособность сексуально удовлетворять многочисленных жен, и морщины или седина, и случайная потеря зуба или глаза.

Другим народам более безопасным представлялось не дожидаться признаков телесной немощи, а избавляться от правителя в полном расцвете сил. Его пребывание у власти ограничивалось определенным временем, по истечении которого монарх должен был умереть. «Причем срок правления устанавливают непродолжительный, чтобы не допустить физической деградации избранника» [195, с.262]. Суждения, что бог воспрепятствовал бы насильственной смерти царя, своего наместника, если бы тот собственными «прегрешениями не заслужил такой участи» [195, с.265], служили «оправданием» социальной жестокости.

Естественно, монархи, которым была уготована насильственная кончина, стремились переложить эту обязанность на кого-нибудь другого.

«Правители – раз уж им пришла в голову счастливая мысль посылать на смерть вместо себя заместителей – позаботились о ее практическом осуществлении» [195, с.265]. Но, когда венценосец приносит в жертву другого человека, ему нужно доказать полноценность замены. Потому что только смерть и воскресение самого властителя являются средством, необходимым для «спасения народа и всего мира».

Логичность и определенную «практическую» целесообразность приведенной теории Д.Д. Фрэзер подтверждает следующим примером. «В 1591 году астрологи предупредили шаха Аббаса Великого о нависшей над ним опасности. Для того чтобы избежать опасности, шах отрекся от престола в пользу некоего неверного … по имени Юсофей. Если верить персидским историкам, … заместитель в течение трех дней не только титуловался шахом, но пользовался неограниченной властью. По прошествии этого срока его предали казни, а шах Аббас вернулся на трон, и ему было предсказано долгое и славное правление» [195, с.275]. То есть, феномен временного царя А.С. ПУШКИН возможен не только у доисторических народов, а и у более развитых цивилизаций.

Отметим, что шах Аббас (1571-1629) является современником героев А.С. Пушкина, поскольку события в пьесе разворачиваются в 1598 1605 годах. Это крайние даты пребывания на троне Бориса Годунова. Однако хронология здесь не только исторична, но и аксиологична. Она вмещает, кроме царствования Бориса, два периода междувластия, «обрамляющих»

короткую годуновскую эпоху. Событийные ряды произведения подводятся под общий содержательный знаменатель: недолговечность, временность политических фигур, настроений, ситуаций.

Начинается пьеса фальсификацией всенародного избрания боярина Бориса Годунова на престол, опустевший после смерти последнего Рюриковича. При этом удачливый претендент совершает сразу несколько подлогов. Нет нужды описывать «верноподданнические» чувства основного населения страны, якобы коленопреклоненно умоляющего бывшего царского шурина занять трон. Эта ситуация многократно проанализирована в научной литературе. Так же как и разнородные умонастроения аристократии. К примеру, Воротынский верит притворным отказам Годунова от царского венца. «Правитель … / Державными заботами наскучил», «Губителя раскаянье тревожит», «кровь невинного младенца / Ему ступить мешает на престол» [160, т.7, с.6-7], – строит догадки придворный.

Кроме симуляции народной любви и обмана своего ближайшего окружения, Борис пытается ввести в заблуждение и внечеловеческие, мистические силы, в существовании которых он не сомневается. Дело в том, что правление Годунова началось не в 1598 году, а раньше. Шуйский в [I] сцене «Кремлевские палаты. (1598 года, 20 февраля.)» не случайно заявляет: «он будет нами править / По прежнему» [160, т.7, с.5] (курсив наш. – Е.П.). Борис, шурин Феодора Иоанновича, с 1587 года носил титул правителя и фактически единолично занимался государственными делами.

«Царь / На все глядел очами Годунова, / Всему внимал ушами Годунова»

[160, т.7, с.7], – так устами своего героя автор метафоризирует ситуацию на вершине иерархической лестницы.

Уточнения хронологии пьесы, датировки отдельных ее частей и соответствие этого официальной российской историографии, современной нам или А.С. Пушкину, в задачу данного исследования не входили. Однако хотим отметить, что существуют – как изданные, так и неопубликованные – интересные и немаловажные для оценки поэтики пьесы наблюдения С.З. Агранович и Л.П. Рассовской [2, с.23, 93], С.А. Фомичева, а также Т.И. Краснобородько [159, с.118-120] по сходной проблематике. С нашей же точки зрения, пребывая у власти уже какой-то период, Борис стремится к пролонгации отпущенного ему срока.

В тронной речи, в [IV] сцене «Кремлевские палаты», герой просит «священное на власть благословенье» и говорит о «дивном возвеличивании».

Но, самое главное, обращаясь к боярам, бывший правитель вспоминает то 14 ГЛАВА ПЕРВАЯ время, «Когда труды я ваши разделял, / Не избранный еще народной волей»

[160, т.7, с.15]. Создается впечатление, что Годунов вычеркнул из памяти свою предыдущую блестящую карьеру. Он, сделавшись монархом, в 1598 году начинает новую политическую жизнь.

Следующая, [V] сцена «Ночь. Келья в Чудовом монастыре.

(1603 года.)» подтверждает наши наблюдения. Здесь, во-первых, очевидно обозначен – из двадцати пяти сцен пьесы датированы четыре – рубеж Борисовой эпохи: в сюжете появляется Григорий Отрепьев, будущий Лжедимитрий I. Во-вторых, дается модель продления царем периода пребывания у власти. Это возможно благодаря показательному смещению функций в общественной структуре, то есть исполнения другой социальной роли.

Пимен рассказывает, как Царь Иоанн искал успокоенья В подобии монашеских трудов.

Его дворец, любимцев гордых полный, Монастыря вид новый принимал:

Кромешники в тафьях и власяницах Послушными являлись чернецами, А грозный царь игуменом смиренным.

……………………………………… А сын его Феодор? На престоле Он воздыхал о мирном житие Молчальника. Он царские чертоги Преобратил в молитвенную келью [160, т.7, с.20-21] (подчеркнуто нами. – Е.П.).

Один из названных венценосцев находился на троне пятьдесят один год, другой – четырнадцать лет. Попытка Годунова заново отсчитывать срок своего правления, предавая забвению домонаршую биографию, происходит, вероятно, от подобных же действий его предшественников.

В [VIII] сцене пьесы, «Царские палаты», закономерно реализуется избранная линия поведения. «Шестой уж год я царствую спокойно» [160, т.7, с.25], – говорит Борис. Однако воспоминания героя, сетования на судьбу и знаменитые философские обобщения – вроде: «живая власть для черни ненавистна» [160, т.7, с.26] – выходят за хронологические пределы его собственного пребывания на престоле. Царь пересказывает молву, что он «ускорил Феодора кончину» [160, т.7, с.26]. Борис невольно ретроспектирует цепочку своих рассуждений в то время, когда был правителем.

Также в этой сцене мы узнаем о мистических воззрениях Годунова. С одной стороны, «его любимая беседа: / Кудесники, гадатели, колдуньи» [160, т.7, с.25]. Царь запирается с ними в опочивальне, что становится предметом критического обсуждения придворных. С другой – позитивные пророчества, «посулы» кудесников Бориса не удовлетворяют. Гораздо больше он склонен доверять собственному внутреннему ощущению надвигающейся беды:

«предчувствую небесный гром и горе» [160, т.7, с.26]. Слова царя «и рад А.С. ПУШКИН бежать, да некуда… ужасно!» [160, т.7, с.27] указывают на то, что он страшится сверхъестественных, а не земных сил.

Отметим характеристику Борисом своего пятилетнего царствования как спокойного. В течение указанного срока, действительно, не было ни военных конфликтов с другими державами, ни каких-то заметных внутренних социальных потрясений. Исторический Годунов мог бы вспомнить жесточайший голод 1601-03 годов и отмену им Юрьева дня – один из наиболее радикальных государственных шагов по закабалению крестьян. Но «интерес к психологии индивида сочетается у Пушкина с нежеланием оценивать или восхвалять его исторические заслуги» [218, с.112]. Потому драматургический Борис, анализируя наиболее негативные факторы, усиливающие «народную нелюбовь», – недовольство населения его правлением, называет другое. Речь ведется о пожаре в Москве и смертях – вдовствующей царицы Ирины, сестры Бориса, и датского принца, его несостоявшегося зятя.

Однако бедственность – значимость – для страны указанных обстоятельств сомнительна. Они, безусловно, трагичны, но все же касаются частных вопросов личной жизни монарха и его родственников. Городские постройки в XVI – XVII веках были преимущественно деревянными. Пожары случались нередко и не только при Годунове. Царица Ирина пережила мужа Феодора Иоанновича на пять лет – это не так уж мало для изображенного в пьесе исторического периода. Кроме того, она постриглась в монахини, не желая державных забот, через десять дней после смерти своего августейшего супруга. Молодого принца Христиана, скоропостижно скончавшегося по невыясненным причинам почти сразу после приезда в Москву, конечно, очень жаль. Но эта безвременная смерть – так же как если бы жених царевны Ксении благополучно состарился – ничего не изменила в расстановке политических сил внутри Российского государства или за его пределами. У Бориса был сын, естественный наследник, и в дальнейшем ходе пьесы он показан достойным преемником своего отца.

Тем не менее, у царя появляется острая и болезненная боязнь катастрофы. Вероятно, истечение определенного срока пребывания у власти уже таит в себе какую-то опасность. Над архаическим временным правителем, в сознании которого доминирует мистицизм, в таком случае нависает, как мы знаем, смертельная угроза. Вспомним традиционное – карамзинское – мнение о фигуре исторического Годунова: дикая смесь набожности и преступных страстей. «Именно эта смесь и манила Пушкина»

[30, с.343], – полагает С.Т. Вайман.

Сказанное вполне согласуется и с мировоззренческими особенностями эпохи, изображенной в пьесе. Ее автор указывал, что «в летописях старался угадать образ мысли и язык тогдашнего времени» [160, т.11, с.385]. А для средневековых мысли и языка характерны мистика и агностицизм.

По мнению С. Владимирова, «Пушкин добивался национально исторической определенности образов» [36, с.73], что было существенно для 16 ГЛАВА ПЕРВАЯ идейно-художественной и политической концепции произведения. Кроме того, он «отказался от старых подходов к герою, свойственных классической драме, открывал характер, в котором историческое содержание обнаруживало свою драматическую суть» [36, с.73] (курсив наш. – Е.П.). То есть Борис, изображенный в пьесе, закономерно оказывается человеком суеверным.

В предложенном ракурсе рассмотрения весь смысловой строй пушкинского произведения выглядит несколько иначе. Меняется отношение к мотиву самозванства, занимающему в «Борисе Годунове» одно из наиболее заметных мест. По мнению авторитетных исследователей, сумма фабульных мотивов пьесы представляет собой архетип «легенды о самозванце».

И.Л. Попова полагает, что рассказ о Лжедимитрии завершается тем, с чего началось повествование о Борисе: провозглашение царем. Сюжет, развиваясь, приходит к своему началу. Финальная немая сцена предрекает появление второго «Димитрия» [154, с.28]. Также о «двух самозванцах»

говорит С.Б. Рассадин [162, с.12-35]. У В.И. Мильдона оба героя – «лжецари»

[123, с.73]. В.С. Непомнящий считает, что Лжедимитрий бросает вызов «лжецарю», а пьеса в целом поднимает масштабную проблему «лжесубъектов» [135, с.225]. И приведенными примерами эта теория не исчерпывается.

С нашей же точки зрения, самозванство в смысловом строе «Бориса Годунова» – вторично. И возникает оно вовсе не от нереализованного честолюбия молодого монаха или схожего с Тиберием из тацитовских «Анналов», по мнению Г.С. Кнабе, правителя [81, с.149]. Вначале самозванство «фабрикуется», придумывается властью как идеологический ход. Народному (массовому) сознанию планируется предложить политическую жертву.

Временный правитель, опасаясь за свою жизнь, стремится отправить вместо себя на смерть другого человека. Ориентируясь на Д.Д. Фрэзера, перед нами, образно говоря, – московский вариант аббасовского Юсофея.

Эквивалентность замены здесь обеспечивается присвоением жертве имени царского сына, покойного Димитрия Иоанновича.

Аргументируя нашу версию, обратимся непосредственно к тексту пьесы. Инок Григорий, в миру Юрий Отрепьев, который станет самозванцем, вводится в сюжет в [V] сцене «Ночь. Келья в Чудовом монастыре». Он, безусловно, тяготится своей жизнью, испытывает потребность «тешиться в боях» и «пировать за царскою трапезой» [160, т.7, с.19]. «Я, от отроческих лет / По келиям скитаюсь, бедный инок!» [160, т.7, с.19], – говорится им с явным сожалением.

«Психология человека постигается автором „Бориса Годунова“ в ее национально-исторической обусловленности, прошедшее предстает как конкретная действительность, условиями которой определены и внутренний склад героев, и самый характер исторических происшествий» [69, с.102].

Потому высказанные Григорием желания, безусловно, противоречат канонам А.С. ПУШКИН средневекового монашеского поведения. Однако они ничем не выдают обдумываемого преступного замысла.

Более того, в данный момент будущий официальный Лжедимитрий I не знает даже возраста умершего царевича. Да и разговор об угличских событиях двенадцатилетней давности инициирует не он, а Пимен. Полагаем, что и заочная угроза Григория, адресованная Борису – «не уйдешь ты от суда мирского, / Как не уйдешь от божьего суда» [160, т.7, с.23], – вызвана не его собственными скрытыми планами. В основе мрачного прогноза – называющий Годунова убийцей «донос ужасный» [160, т.7, с.23]. Так Отрепьев критично аттестует тенденциозную – и, к слову, анонимную – летопись Пимена, переданную ему для продолжения.

Сцена [VI] «Ограда монастырская», следующая, в которой Григорий принимает участие, исключена из печатной редакции пьесы. Всего таких случаев в «Борисе Годунове» три. В рамках проводимого исследования не стояла задача выявить приоритет художественной или цензурной составляющей этих авторских решений. Отметим только, что в обоих сохранившихся пушкинских автографах [242;

243] – двадцать пять сцен.

Мы разделяем взгляды И. Ронен и С.Т. Ваймана на своеобразие пушкинской поэтики. Во-первых, ее «отличает композиционное единство, создаваемое сложным сочетанием внутренней отделки индивидуальных сцен-эпизодов … и развилистой многообразной сетью дистанцированных семантических связей между сценами» [168, с.147]. Во-вторых, «Пушкин мыслит не линейными фрагментами диалога, а диалогическим полем – броуновским сочленением реплик и слов в масштабах всей трагедии» [30, с.320]. Потому в ходе своих рассуждений мы опирались на весь имеющийся текст произведения, а также на черновики и наброски к нему. Здесь усматривается возможность полнее и глубже проанализировать движение авторской мысли, характеры, стремления и поступки героев.

Так, в поле нашего внимания попадает и указанная сцена. Она представляет собой диалог Григория с безымянным Злым чернецом. Тут продолжаются знакомые по предыдущему разговору с Пименом сетования молодого инока на скуку, черные рясы и «наше бедное житье» [160, т.7, с.263]. Они закономерно трансформируются в мотив: «мне путь дорога на четыре стороны» [160, т.7, с.263]. Однако побег – еще не намерение присвоить чужое имя. Наоборот, Григорий скорее похож на неопытного и горячего искателя приключений, чем на расчетливого интригана:

Хоть бы хан опять нагрянул! хоть Литва бы поднялась!

Так и быть! пошел бы с ними переведаться мечем.

Что, когда бы наш царевич из могилы вдруг воскрес И вскричал: А где вы, дети, слуги верные мои?

Вы подите на Бориса, на злодея моего, Изловите супостата, приведите мне его! … [160, т.7, с.263-264] (подчеркнуто нами. – Е.П.).

Именно после этой отчаянной тирады Григорию дарится, фактически навязывается идея самозванства. Вот окончание сцены.

18 ГЛАВА ПЕРВАЯ Ч е р н е ц.

Полно! не болтай пустого: мертвых нам не воскресить!

Нет, царевичу иное, видно, было суждено – Но послушай: если дело затевать, так затевать…..

Г р и г о р и й.

Что такое?

Ч е р н е ц.

Если б я был так же молод, как и ты, Если б ус не пробивала уж лихая седина… Понимаешь?

Г р и г о р и й.

Нет, ни сколько.

Ч е р н е ц.

Слушай: глупый наш народ Легковерен: рад дивиться чудесам и новизне;

А бояре в Годунове помнят равного себе;

Племя древнего Варяга и теперь любезно всем.

Ты царевичу ровесник… если ты хитер и тверд… Понимаешь? (Молчание.) Г р и г о р и й.

Понимаю.

Ч е р н е ц.

Что же скажешь?

Г р и г о р и й.

Решено Я – Димитрий, я – царевич.

Ч е р н е ц.

Дай мне руку: будешь царь [160, т.7, с.264].

Как мы видим, будущий Лжедимитрий I даже не сразу сориентировался в сделанном намеке. Он потому и не отреагировал должным образом, угодил в расставленную ловушку. Если бы Григорий в это же время вынашивал собственные, «идентичные» проекты, то вряд ли бы вообще обнаружил, что постигает ход мысли своего странного собеседника.

Обратим внимание на еще один аспект их диалога. Человек, заводящий речь о самозванстве, в заголовках реплик и ремарках назван Чернецом.

Значит, он – такой же монах, как и Григорий. Но, соглашаясь с ламентациями по поводу однообразия и унылости иноческого бытия, говорит почему-то «ваше горькое житье» [160, т.7, с.263] (курсив наш. – Е.П.). Рискнем усомниться в заявленной – монашеской – ипостаси провокатора.

Идем далее по тексту. За диалогом, произошедшим у «Ограды монастырской», в пушкинской рукописи расположен следующий отрывок.

П о с л е с ц е н ы VI.

Где ж он? где старец Леонид?

Я здесь один и все молчит, Холодный дух в лицо мне дует И ходит холод по главе….

Что ж это? что же знаменует?

Беда ли мне, беда ль Москве?

Беда тебе, Борис лукавый!

А.С. ПУШКИН Царевич тению кровавой Войдет со мной в твой светлый дом.

Беда тебе! Главы преступной Ты не спасешь ни покаяньем Ни мономаховым венцом [160, т.7, с.269-270].

В приведенном наброске для наших рассуждений наиболее интересны два момента. Первый: кто из героев произносит эти слова? Второй: пришел старец Леонид к ожидавшему его или нет? Поскольку впоследствии автором были выпущены фрагменты текста, стоявшие друг за другом, то, вероятно, они являют смысловую целостность. Монолог, вернее всего, принадлежит либо Григорию, либо Злому чернецу. Григорий поделился бы со старцем тщеславными надеждами, Чернец – доложил о выполнении подстрекательской миссии.

Л.М. Лотман полагает, что приведенный монолог однозначно произносится Григорием. Такой вывод сделан исследовательницей, поскольку «„старец“ – чернец Леонид – лицо историческое. Это один из спутников Самозванца по дороге в Литву – беглый инок Крыпецкого монастыря. В дальнейшем он находился в войске Лжедимитрия, называясь, по его приказу, Григорием Отрепьевым» [159, с.282]. Мы не исключаем рационального зерна в изложенном мнении авторитетного ученого, но хотим высказать свое суждение.

Исторические источники, с которыми работал А.С. Пушкин для создания «Бориса Годунова», и само художественное произведение – все таки не тождество. В пьесе будущий Лжедимитрий I изображен по дороге в Литву со спутниками, двумя другими беглыми монахами – Варлаамом и Мисаилом. Затем мы видим самозванца в Польше и в военном походе, но старец Леонид нигде не выведен автором среди действующих лиц, окружающих Отрепьева. Кроме того, интерпретация, предложенная Л.М. Лотман, несколько – вдвое, на наш взгляд – упрощает присущие пушкинскому тексту сложность, неоднозначность, полисемантичность, открытость мысли воспринимающего.

Исходя из этого, мы усматриваем здесь сюжетную альтернативу. Она возможна ввиду [VII] сцены пьесы «Палаты патриарха». Тут хозяин палат и Игумен Чудова монастыря обсуждают трехдневное отсутствие Григория и его желание: «буду царем на Москве» [160, т.7, с.24]. Причем Патриарх отдает распоряжения не «тревожить отца-государя», «объявить о побеге дьяку Смирнову али дьяку Ефимьеву», «поймать врагоугодника, да и сослать в Соловецкий на вечное покаяние» [160, т.7, с.24]. Подчеркиваем, что поступки Отрепьева квалифицируются главой церкви как еретические, отклоняющиеся от религиозных догматов и норм, но ничем не затрагивающие государственное устройство, не требующие даже ознакомления с ними монарха.

Однако в [IX] сцене, «Корчма на Литовской границе», царские заставы и сторожевые приставы ожидают «беглого еретика», чтобы «изловить и повесить» [160, т.7, с.33]. Дозорные снабжены точнейшим словесным 20 ГЛАВА ПЕРВАЯ портретом Григория. К тому же выставлены они были за довольно значительное время до прибытия сюда «Чудова монастыря недостойного чернеца». Длительность контакта приставов и местного населения выразительно отражена во фразе хозяйки корчмы: «только и слава, что дозором ходят, а подавай им и вина и хлеба, и неведомо чего – чтоб им издохнуть, окаянным!» [160, т.7, с.31] (курсив наш. – Е.П.). Похоже, и вино, и хлеб, и «неведомое» стражам приходится подавать уже не первый день.

Возникает сомнение, что такая масштабная кампания развернута ради поимки человека, на тот момент ничем не примечательного. Юрий Отрепьев в миру принадлежал к далеко не знатному роду и в монашеской иерархии – в разных источниках он назван послушником и диаконом – занимал одно из последних мест. Тем более, как мы помним, суеверному царю о еретике официально ничего не известно.

Л.М. Лотман, детально проанализировав современную А.С. Пушкину критику на «Бориса Годунова», выявила в ней последовательную тенденцию упреков в адрес автора пьесы. Они касались того, что заставы на границе возникают прежде, чем царь узнает о дерзком и преступном замысле Отрепьева [159, с.286]. Или не прежде? По той причине, что беглый инок Григорий заранее «произведен» в самозванцы, приготовлен – политическое блюдо – во «врагоугодники».

Показательным и доказательным в данном вопросе является удивление Отрепьева, когда возникает сложность перехода границы: «Как заставы! что это значит – ?» [160, т.7, с.30]. Еще сильнее он изумляется, когда хозяйка корчмы сообщает о задерживании и осматривании всех желающих попасть в Литву. Ремаркой акцентируется недоумение героя: «Вот тебе, бабушка, Юрьев день» [160, т.7, с.30], – про себя говорит Григорий.

Известно, что пушкинской драматургической поэтике очень мало свойственны ремарки и реплики в сторону. Потому думаем, что имеем дело с сознательным авторским усилением восприятия персонажем открывшихся обстоятельств как неожиданных. Более того, не соответствующих представлению Григория о создавшейся – по идее, созданной им же – ситуации.

В продолжение пьесы Лжедимитрий I покажет себя человеком неглупым и способным трезво оценивать сложившуюся обстановку.

Вероятно, выдай он кому-то свои честолюбивые мечты, реакция на ловлю беглеца из Москвы, на правительственные меры предосторожности была бы иной. Получается, что в отрывке, следующем за сценой «Ограда монастырская», Григорий не дождался – или не Григорий дожидался – старца Леонида. Значит, его «самозванческие» намерения открыты Злым чернецом.

Другое дело, что Отрепьева не удается схватить. В московском варианте Юсофей не становится политической жертвой в том виде, в котором задумывалась авантюра с его участием. Это – роковая, судьбоносная случайность – в целом отображает историософские взгляды А.С. Пушкина.

А.С. ПУШКИН По поводу работы Н.А. Полевого «История русского народа» (1830) он писал следующее. «Не говорите: иначе нельзя было быть. Коли было бы это правда, то историк был бы астроном, и события жизни человечества были бы предсказаны в календарях, как и затмения солнечные. Но провидение не алгебра. Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая – мощного, мгновенного орудия провидения» [160, т.11, с.127]. Так, в наиболее критический для себя момент, вновь описанный ремаркой, «Григорий вдруг вынимает кинжал;


все перед ним расступаются, он бросается в окно» [160, т.11, с.36]. Герой убегает, избавляется от уготованной участи. Перспективные планы временного царя разрушены, его ожидает неотвратимая скоропостижная смерть.

А спасшийся Григорий все-таки переходит границу – не только государственную. В дальнейшем – последующие шестнадцать сцен пьесы – самозванец успешно воплощает навязанную роль. Возможно, что «его авантюрные деяния исходят из уверенности в личной таинственной избранности» [2, с.116]. Это обесценивает, обессмысливает все предыдущие поступки Бориса Годунова, уносит жизни его жены и сына. А.С. Пушкин показывает, как миф выходит из-под контроля его создателей, разрастается, обретает очертания реального человека.

*** В идущей затем, [X] сцене «Москва. Дом Шуйского» впервые говориться об обнаружившемся в Польше Димитрии. Боярами тут же оценивается создающееся положение.

Ш у й с к и й.

……………………………………… Сомненья нет, что это самозванец, Но, признаюсь, опасность не мала, Весть важная! и если до народа Она дойдет, то быть грозе великой.

П у ш к и н.

Такой грозе, что вряд царю Борису Сдержать венец на умной голове [160, т.7, с.40].

Нелегитимность претендента на занятый – и основательно, благодаря всенародному избранию, – престол очевидна. Но для Годунова, тем не менее, прогнозируется ситуация, чреватая серьезными неприятностями, устрашающая. Вероятная предпосылка тому – слабость власти, прежде всего идеологическая, нравственная. Афанасий Михайлович Пушкин, один из участников «провидческого» диалога, отмечает несколько, на наш взгляд, показательных моментов:

– «что пользы в том, что явных казней нет, / … Уверены ль мы в бедной жизни нашей? / Нас каждый день опала ожидает, / Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы, / А там – в глуши голодна смерть иль петля» [160, т.7, с.40] (здесь и далее курсив наш. – Е.П.);

22 ГЛАВА ПЕРВАЯ – «мы дома, как Литвой, / Осаждены неверными рабами;

/ Всё языки, готовые продать, / Правительством подкупленные воры» [160, т.7, с.41];

– «Не властны мы в поместиях своих. / Не смей согнать ленивца! Рад не рад, / Корми его;

не смей переманить / Работника! – Не то в Приказ Холопий» [160, т.7, с.41].

Недовольство аристократии, влиятельнейшего и авторитетнейшего слоя населения, сдерживается полицейскими и репрессивными мерами. Такая эффективная, лишь краткосрочно, и по сути провокационная, внутренняя политика демонстрирует кризис в управлении страной. Перенос же неспособности государства справиться с проблемами законодательного администрирования на ущербность личности Бориса свидетельствует об исчерпанности его как временного монарха.

Сцена [XI] «Царские палаты» подтверждает сделанные нами наблюдения. Здесь Шуйский сообщает Борису, «что в Кракове явился самозванец, / И что король и паны за него» [160, т.7, с.46]. Первоначальная реакция Годунова весьма сдержанна: кто это? что говорят? чем он может быть опасен? В вопросах – почти вежливый интерес, они заданы из показного желания «сообразить известия», поскольку царь преувеличивает свою осведомленность.

Затем при упоминании Шуйским имени покойного Димитрия Борис молниеносно осознает и важность новости, и гибельные последствия ее распространения. Он действует, хоть и реактивно, но весьма мудро. Царь, во первых, тот час же удаляет из комнаты сына. Во-вторых, он отдает тому же Шуйскому дельные и срочные распоряжения:

… взять меры сей же час;

Чтоб от Литвы Россия оградилась Заставами: чтоб ни одна душа Не перешла за эту грань;

чтоб заяц Не прибежал из Польши к нам;

чтоб ворон Не прилетел из Кракова. Ступай [160, т.7, с.47] (подчеркнуто нами. – Е.П.).

Повторим, что это – приказы безотлагательные, жизненно важные и для страны, и для Бориса;

их нужно исполнять немедленно. Причем исполнять именно Шуйскому, что наложит на него определенную ответственность: и самому молчать, и пресекать возможные слухи. Ведь в данный момент только царь и князь Шуйский – даже царевич-наследник престола целенаправленно не ставится в известность – знают требующую сокрытия информацию.

Однако Борис останавливает Шуйского. Годунов совершенно неожиданно полемически заостряет «тему самозванца». Кроме того, он даже пытается втянуть князя в непонятную тому дискуссию.

Ц а р ь.

Постой. Не правда ль, эта весть Затейлива? Слыхал ли ты когда, Чтоб мертвые из гроба выходили Допрашивать царей, царей законных, А.С. ПУШКИН Назначенных, избранных всенародно, Увенчанных великим патриархом?

Смешно? а? что ж не смеешься ты?

Ш у й с к и й.

Я, государь?... [160, т.7, с.47-48].

Речь Бориса ошеломительна. Его собеседник, прирожденный интриган, опытнейший придворный – «лукавый царедворец» не может здесь ничего сказать. Шуйский не знает о сорванных планах временного царя – о подлинной причине его волнения: Лжедимитрий должен был стать жертвой, усиливающей позиции Годунова. Но самозванец вышел из-под контроля, сделал самого Бориса заложником им же организованной политической ситуации.

Растерянность царя очевидна. Он продолжает удерживать Шуйского, спрашивая совершенно ненужное, излишние: настоящий ли Димитрий был убит двенадцать лет назад в Угличе. Бесполезность вопроса не только в том, что Борис считает себя «царем законным», но и подлинность претендента в данном случае ничего не меняет.

Есть предположения, что официальный Лжедимитрий I – действительно сын Иоанна IV. Он не погиб в Угличе, а был похищен и «для безопасности» помещен в другом месте [207, с.15-19]. Однако позитивная идентификация, признание Лжедимитрия I Димитрием Иоанновичем не легитимирует его как наследника московского престола. Он – сын седьмой царской жены, а действительными в XVI веке считались только три брачных союза. Исторического Димитрия отправили вместе с матерью в Углич сразу после смерти его отца Иоанна IV во исполнение воли последнего. Причем это решение царя Феодора Иоанновича принято до того, как он сделал своего шурина Бориса Годунова правителем. Такая акция – по сути, ссылка – вызвана, вероятнее всего, сложным, двойственным положением маленького царевича и его родни при дворе.

Главное, что царь знает ответ Шуйского: они уже вели этот разговор. В [I] сцене князь вспомнил даже детали и психологические нюансы беседы. Он сам был смущен, а Борис «в глаза смотрел, как будто правый: / Расспрашивал, в подробности входил» [160, т.7, с.7]. Создается впечатление, что царь не отпускает Шуйского, боясь остаться в палатах один. Только почувствовав облегчение, возможность «дух перевести», он, согласно ремарке, спокойно останавливает объяснение князя и разрешает тому удалиться.

В заключение, мы видим, каким образом Борис пытается «дух перевести», вернуть себе хладнокровие и невозмутимость. Он преуменьшает грозящую опасность: «Кто на меня? Пустое имя, тень – / Ужели тень сорвет с меня порфиру, / Иль звук лишит детей моих наследства? / … На призрак сей подуй – и нет его» [160, т.7, с.49] (курсив наш. – Е.П.). Заглушая одолевающие страхи, царь умышленно недооценивает приближающееся бедствие, словно отодвигается от него.

24 ГЛАВА ПЕРВАЯ Так, в течение одной сцены от спокойной уверенности и разумных действий он переходит почти к истерике, а потом к заведомому самообману.

Это говорит о том, что Борис, сохраняя внешние, наружные атрибуты уверенности в себе, внутренне, морально сломлен. Он уже не способен защищаться, потому в итоге смиряется с существующим порядком вещей – признает конечность своего правления.

Далее, в целом ряде польских сцен – с [XII] по [XVI], – А.С. Пушкин убедительно показывает ошибочность и рассуждений, и решений Бориса.

Самозванец, безусловно, набирает силу. «Царская порода в нем видна» [160, т.7, с.56], – отмечает дама на балу в замке Мнишка. Пожалуй, это и есть истинная вершина биографии Юрия Отрепьева: в его персоне усмотрели монаршие качества.

Лжедимитрий действительно проявляет незаурядные способности. Он ловко обнаруживает подход к любому собеседнику – хоть к коварному иезуиту, хоть к экзальтированному поэту. Самозванец не смущается, что никто из высокопоставленных союзников не думает о подлинности его личности, всех интересует только «предлог раздоров и войны». Иногда авантюрист чувствует себя настоящим Димитрием – А.С. Пушкин ставит это имя в заголовок реплики своего героя.

Добиваясь же взаимности Марины Мнишек, Самозванец непременно хочет, чтоб она избрала объектом любви не «царевича», а «бедного черноризца». И, надо сказать, достигает определенного успеха. Гордая и тщеславная польская красавица сама говорит Лжедимитрию про «брачного посла», то есть добровольно соглашается выйти замуж, подчеркнем, за беглого монаха.

Однако на Литовской границе, которую Самозванец переходит в обратном направлении, во главе полков, он оказывается гораздо мельче и незначительнее своего грандиозного и дерзкого предприятия – смены социальной роли:

Я ж вас веду на братьев;

я Литву Позвал на Русь, я в красную Москву Кажу врагам заветную дорогу!...

Но пусть мой грех падет не на меня – А на тебя, Борис-цареубийца! [160, т.7, с.67] (подчеркнуто нами. – Е.П.).

Лжедимитрий пугается предстоящей войны, в которой заведомо стал «предлогом», завидует «чистой» душе Курбского. Совесть Самозванца не выдерживает испытания. Единственное, что приходит ему в голову в такой переломный, действительно рубежный для собственной судьбы и для родины, ввергаемой в вооруженный конфликт, момент – малодушно попытаться свалить вину на другого.


«Граница Литовская. (1604 года, 16 октября.)» – третья сцена, которую датирует автор. Здесь начинается новый хронологический отсчет – наступает эпоха Смуты. Ошибка Бориса, преступная, непростительная венценосцу, в том, что за мистической опасностью, подстерегающей его лично, не замечена А.С. ПУШКИН и своевременно не остановлена реальная угроза стране. Самозванец, выпущенный как джинн из бутылки, не был бы так опасен, встреть он сопротивление. Индивидуальные качества Юрия Отрепьева – незаурядные, но не выдающиеся: он не государственный деятель.

Успех Лжедимитрия I – это, по мысли А.С. Пушкина, отступничество мятущегося Бориса. Даже его смерть в разгар войны выглядит политическим поражением. Весь последующий ход пьесы, вплоть до финала, изображает процесс постепенного ухода Годунова с занимаемых, прежде всего идеологических, позиций, утрату им базисных ценностно-смысловых ориентиров.

В сцене [XVII] «Царская дума» Борис обозначает две требующие решения государственные проблемы. Во-первых, вторжение интервентов, осада ими Чернигова. Во-вторых, распространение антиправительственных слухов: «на площадях мятежный бродит шопот, / Умы кипят» [160, т.7, с.69].

Речь идет о якобы выжившем после покушения сыне Иоанна Грозного, более законном претенденте на московский трон, чем занимающий его Годунов.

Царю предлагаются эффективные меры, не откровенно брутальные, но жесткие, подразумевающие в монархе волевые качества, твердость и решительность. Однако Борис отказывается и от военной помощи шведского короля, и от переноса в Москву – демонстрации – останков царевича. Он предпочитает менее действенные шаги и к тому же перекладывает ответственность с себя на бессловесного Трубецкого, Басманова (руководство войсками) и Шуйского (публичное изобличение самозванца). Кроме того, при рассказе патриарха о чудотворных мощах Димитрия царю не удается скрыть необъяснимое волнение. И его душевная смута, консонансная обстановке в стране, обнаруживается окружающими.

Сцена [XVIII] – последняя из датированных А.С. Пушкиным. Здесь, на равнине близ Новгорода-Северского, 21 декабря 1604 года, происходит, согласно ремаркам, битва. Это – сражение между войсками, предводительствуемыми Самозванцем, и правительственными под командованием капитанов Маржерета и Вальтера Розена. В контексте нашего исследования примечательны три аспекта. Первый: русские считают, что их вынуждают бороться с подлинным царевичем и неохотно дают отпор.

Второй: иностранцы, верные обязательствам, защищают русского царя.

Третий: Димитрий – персонаж снова именно так назван автором, – призывая «щадить русскую кровь», останавливает свое наступление. В его действиях при желании усматриваются и популизм, и милосердие, и осознание себя «отцом подданных».

Но более важно соединение всех отмеченных факторов. Сведенные в одной пространственной точке, они емко и веско отображают миросостояние, в котором позитив и негатив перепутались, позаимствовали облик друг друга, поменялись местами. Датой же отмечена победа хаоса, превосходство темных сил, момент, когда они окончательно поглощают мир старой боярской Руси.

26 ГЛАВА ПЕРВАЯ Демонстрация хаотичности окружающего, нелогичности и беспорядка, яркая по форме и убедительная по содержанию, продолжается в [XIX], [XX] и [XXI] сценах. На «Площади пред собором в Москве» вскрывается парадоксальность умонастроения населения. С одной стороны, Борис обвиняется в убийстве. С другой – считается, что Димитрий жив и его безбожно отпевают в церкви.

Далее, в «Севске», мы узнаем, что Басманов, талантливый и удачливый полководец, отозван в Москву, а командование правительственными ратями поручено царедворцу Шуйскому. Причем не кто-то, а Отрепьев акцентирует внимание на странности этой новости: «он в войске был нужнее» [160, т.7, с.80], – говорится о Басманове. Тут же дважды – из уст оппонентов – приводится положительное восприятие воровства претендента на русский трон.

С а м о з в а н е ц.

Ну! обо мне как судят в вашем стане?

П л е н н и к.

А говорят о милости твоей, Что ты-дескать (будь не во гнев) и вор, А молодец.

С а м о з в а н е ц (смеясь).

Так это я на деле Им докажу… [59, т.7, с.81-82] (подчеркнуто нами. – Е.П.).

В финале сцены обнаруживается, что Лжедимитрий «с ума сошел» [160, т.7, с.82]: на следующий день он с пятнадцатью тысячами воинов планирует вступить в бой против пятидесятитысячной царской армии.

Наконец, в «Лесу», Самозванец, разбитый «в прах», тужит о смерти своего коня. Он не заботится о бранной неудаче и расхваливает немецкий отряд, служащий Борису. Затем ложится на землю – напомним, действие происходит зимой или в первой половине весны – и быстро засыпает. Но это не подтверждает «сумасшествие» Лжедимитрия, а, наоборот, вызывает мистическое воодушевление среди соратников. «Хранит его конечно провиденье;

/ И мы, друзья, не станем унывать» [160, т.7, с.85], – резюмирует Гаврила Пушкин.

«Москва. Царские палаты», [XXII] сцена, последняя с участием Бориса.

Здесь он снова колеблется в принятии важнейших и для себя, и для страны решений. Басманов назначается главнокомандующим, но опять удерживается: «погоди», «останься», «с тобой еще мне нужно / Поговорить»

[160, т.7, с.87]. Разрядные книги, формальное основание для местничества – занятия знатью военных и гражданских должностей на государственной службе – планируется сжечь, «гибельный обычай уничтожить» [160, т.7, с.86]. Однако выясняется, что перед тем нужно выполнить некое условие – усмирить «смятение народа». В общем, «день этот недалек» [160, т.7, с.86] (курсив наш. – Е.П.), – неопределенно говорится Годуновым.

Более того, вскоре выясняется, что царь «занемог» и намеченные реформы не осуществятся. «Россия оказывается страной, где ум фатально не А.С. ПУШКИН годится в воеводы, любая попытка заменить им род (племенные отношения) ведет к непредвиденно худшим последствиям, хотя и попытки обратиться к уму столь же архетипичны» [123, с.89], – отмечает В.И. Мильдон. «Едва царь пожелал сменить старые порядки, перевести страну на новый путь, как: все кончено – глаза мои темнеют / Я чувствую могильный хлад…» [123, с.90], – заключает исследователь.

Ожидая приближение смерти, Борис зовет сына и отдает распоряжения по последующему управлению державой. Среди прочего юному наследнику престола рекомендуется и Басманов – военачальник, «искусный вождь».

К. Эмерсон заметила по этому поводу, что А.С. Пушкин «наказывает» своего героя, «заставляя» дать царевичу «наихудший из всех возможных советов»

[218, с.124]. Выполнение наставлений отца будет впоследствии стоить Феодору царства и жизни. Причем автор с кончиной персонажа, именем которого названа пьеса, не завершает ее, а показывает ложность, гибельность предсмертных советов Годунова-старшего.

Такая перспектива в неслучившееся правление представляется логическим продолжением предшествующих событий. А именно: время царя Бориса закончилось до его смерти. Потому он и не смог найти правильный выход ни из одной жизненной или политической ситуации. Заветы убийственны – в первую очередь ввиду того, что не разрешают создавшихся в годуновский период противоречий. По мнению В.И. Мильдона, произведение А.С. Пушкина – «не столько историческая драма, сколько драма исторической безысходности» [123, с.84] (курсив наш. – Е.П.). У несостоявшегося Феодора II пересилило «семейное» – «племенное», а следовало бы начинать собственные, самостоятельные и государственный путь, и временной отсчет.

*** В трех финальных сценах, [XXIII], [XXIV] и [XXV], не появляется никто из главных героев произведения. Тут основополагающее – рост, усиление разрушительной способности тех демонических темных сил, которые будут господствовать в смутную эпоху. В «Ставке» один из Пушкиных – не указывается Гаврила или Афанасий – склоняет Басманова к предательству юного царя, хотя тот является фаворитом Феодора, его доверенным лицом. Кроме того, становятся известными «мирные завоевания» Димитрия: «без выстрела ему / Послушные сдавались города, / А воевод упрямых чернь вязала» [160, т.7, с.93]. На «Лобном месте», опять же, один из Пушкиных рассказывает о состоявшемся переходе Басманова на сторону Самозванца и присяге войска. Он убеждает население Москвы:

Смиритеся, немедленно пошлите К Димитрию во стан митрополита, Бояр, дьяков и выборных людей, Да бьют челом отцу и государю [160, т.7, с.96].

Однако более действенным оказывается призыв «вязать Борисова щенка», произнесенный с амвона неизвестным мужиком. После этого народ несется толпой, чтобы «вязать», «топить» – истреблять род Годуновых. И 28 ГЛАВА ПЕРВАЯ затем в Кремле, у крыльца взятого под стражу Борисова дома тот же народ немо не рукоплещет? протестует? потворствует? убийству вдовствующей царицы Марии и Феодора.

Это многозначное безмолвствование неоднократно проанализировано исследователями. Обозначим спектр интерпретаций, не претендуя на исчерпанность в приведении примеров: гул восстаний Болотникова, Разина и Пугачева [24, с.158];

активный и резкий ответ в качестве «здравой», «трезвой» реакции на преступление [180, с.129];

немота вины, когда грех осознан, но покаяние еще не наступило [159, с.20];

постепенное прозревание народа [131, с.85];

осознание ошибочности «мнения народного», основанного на мифологических поверьях, а не на фактах [107, с.168];

озабоченность и пристыженность своим прежним воодушевлением [169, с.99];

растерянность и колебания народа [69, с.100];

проявление народных сознания [162, с.58] или самостоятельности [2, с.28];

зарождение гражданственности на Руси [14, №5, с.75];

надежда на покаяние и воскресение [155, с.463];

переоценка привычных ценностей – надежда на развитие [136, с.414, 477];

молчаливая власть народа над историей [132, с.25];

«захлопнутость» народа в его историческом времени [218, с.144];

социально-психологическая метаморфоза от хаоса толпы к космосу гражданственности [83, с.49]. Возможности заимствования А.С. Пушкиным финальной сентенции подробно описаны В.С. Листовым и Н.А. Тарховой [100], Н.И. Михайловой [126], М.П. Алексеевым [5], М.В. Строгановым [180]. Среди авторов возможного протоисточника наиболее часто называются Н.М. Карамзин, Плутарх, О.Г. Мирабо, Гомер, Гесиод, Сенека.

Пожалуй, только академик И.Н. Жданов уловил удивительное аксиологическое оборотничество данной фразы. Он отметил, что первоначально пьеса завершалась народными криками «Да здравствует царь Димитрий Иванович». Действительно, оба сохранившихся автографа «Бориса Годунова» содержат именно это окончание. Ремарка «Народ безмолвствует»

появляется в 1831 году в первом издании пьесы. С учетом произведенной смены заключительных слов в давно написанном сочинении, И.Н. Ждановым сделан следующий интересный вывод. За «вынужденным криком кроется все тот же ужас, на который указывает и народное безмолвие» [56, с.35]. Крик и безмолвие оказываются семантически тождественны, равнозначны.

Заключительная ремарка пьесы содержит в себе противоречие, бинарную оппозиционность. В ней одновременно даны и скрыты «да» и «нет», согласие и протест, иллюзия и реальность, борьба и подчинение, обратимость и разомкнутость, возможность (потребность) повторений и их бессмысленность. А.С. Пушкин, на наш взгляд, создает модель хаоса-смуты наиболее лаконичную из всех известных. (Даже У. Шекспир в подобной ситуации сообщает, что «дальше – тишина».) Добро и зло в финале «Бориса Годунова» – в итоге – не только не различимы по внешним признакам или по внутреннему наполнению. Они, в принципе, взаимозаменяемы, синхронны и синкретичны.

А.С. ПУШКИН Таким образом, на основе вышеизложенного констатируем, что архетип временного царя проступает в пьесе А.С. Пушкина внеисторически универсально, превалирует над мотивом самозванства и является доминирующим. Борису Годунову не удается ни продлить свое правление путем политического жертвоприношения, ни основать династию и передать власть по наследству. Попытки изменить ход действия непостижимого влекут за собой кару. Государство стремительно поглощается смутой. В мировоззрении всех слоев населения абсолютизируется деструктивизм.

Высшим его проявлением становится убийство законного монарха, юного Феодора, и его матери. Грани между позитивными и негативными оценками окружающего стираются. Исчезают и сами категории добра и зла, происходит нравственный распад, начинается аксиологический хаос.

«Лукавый царедворец», или трикстер Архетип трикстера в «Борисе Годунове» наиболее ярко актуализирован в образе князя Шуйского. Этот герой – единственный из всех, кто одновременно демонстрирует как незаурядный ум, так и хитрость, изворотливость, ловкость, умение лавировать и другие плутовские по сути качества. Рассматривая его пушкинскую интерпретацию, мы опирались на известное исследование индейских мифов П. Радина «Трикстер», содержательные комментарии к нему К.Г. Юнга и К.К. Кереньи, масштабное этнологическое изыскание К. Леви-Строса «Структурная антропология» и ряд работ Е.М. Мелетинского, обобщающих научные воззрения по данной проблематике. Считаем целесообразным скомпоновать соображения названных ученых, ориентируясь непосредственно на смысловую дефиницию персонажа анализируемой пьесы.

Трикстер является близнецом культурного героя, отчетливо ему противопоставленным, «как глупый, наивный или злокозненный, деструктивный умному и созидательному» [118, с.113]. Поведение трикстера диктуется импульсами. Он не знает ни добра, ни зла, профанирует святыни.

Для трикстера не существует ни моральных, ни социальных ценностей, «он руководствуется лишь собственными страстями и аппетитами» [161, с.7-8].

Большей частью трикстер «торжествует над своими жертвами, хотя в отдельных случаях он терпит неудачи» [124, т.2, с.26-27]. Благодаря трикстеру «становится очевидным, что бесстыдная ложь – неотъемлемое качество мира, имеющее вневременные корни» [78, с.245]. Его функцией в архаическом обществе «является внесение беспорядка в порядок, … включение в рамки дозволенного опыта недозволенного» [78, с.257].

Трикстер представляет собой «одну из чрезвычайно древних архетипических фигур психики» [223, с.271]. Он отражает недифференцированное человеческое сознание, «которое соответствует душе, едва оставившей животный уровень» [223, с.271]. Вероятно, поэтому трикстера нередко 30 ГЛАВА ПЕРВАЯ отождествляют с животными [161, с.8] – вороном, койотом, кроликом и пауком.

Миф как инструмент первобытной логики «оперирует противопоставлениями и стремится к их постепенному снятию – медиации»

[98, с.201]. Трикстер – медиатор, то есть промежуточная, переходная фигура.

Ворон или койот символически выбраны как «пожиратели падали» [98, с.201]: питаются животной пищей, но не убивают то, что едят. В них умозрительно преодолевается противоположность между плотоядными и травоядными, между охотой и земледелием и, в конце концов, между жизнью и смертью. Мы не ставили себе цель проследить этимологию образов кролика и паука как фигур, в первобытной логике связующих жизнь и смерть. Предположим, что кроликом медиативность достигается за счет его плодовитости, пауком – за счет того, что у некоторых видов самка съедает самца в течение спаривания или сразу после него.

Классический трикстер более «персонален», чем культурный герой, но «представлен отрицательно как маргинальная фигура, порой даже противопоставляющая себя роду-племени» [118, с.113-114]. В связи с этим обращает на себя внимание окраинность, нецентральность пушкинского Шуйского. Будучи содержательно значимой и визуально примечательной фигурой пьесы, он появляется только в пяти сценах. И. Ронен полагает, что образ Шуйского-заговорщика, намеченный в пьесе, до конца не выявлен.

Персонаж «дан в напряженном ожидании и выжидании своего часа» [168, с.92]. Но благодаря ему возникает, во-первых, эффект существования перманентного сюжетного действия на периферии основного смысла произведения – взаимопроникновения «судьбы человеческой – судьбы народной». Во-вторых, расширяется коллизионная симметрия двух центральных героев царя Бориса и Лжедимитрия. Образуется новое – третье, промежуточное между ними, – поле зрения.

Можно говорить и о противопоставленности трикстера-Шуйского своеобразному «роду-племени» – боярству, сначала пособляющему Годунову, затем – самозванцу. Такая оппозиционность, принципиальная и постоянная, возникла потому, что он не поддерживает ни одного из претендентов на московский трон. Шуйский напряженно ждет, как справедливо заметила И. Ронен, своего часа – когда возможно будет осуществить собственные властные намерения.

Голод, по мнению исследователей архетипа, – присущая трикстеру мотивация для героя, «живущего в дисгармоничном, несправедливом, жестоком мире» [118, с.117]. Амбициозность Шуйского и упорство князя в ее удовлетворении реализуют, на наш взгляд, этот трикстерный мотив.

Политический голод, преследующий князя, становится у него «первым импульсом для плутовства» [118, с.116], обусловливает все мысли и поступки персонажа.

Разрушение и хаос, свойственные хтоническим чудовищам, к которым «примыкал отрицательный вариант „культурного героя“» [120, с.173], А.С. ПУШКИН определяют в пушкинской пьесе вектор деятельности Василия Шуйского.

Начиная с [I] сцены, с предложения Воротынскому: «давай народ искусно волновать» [160, т.7, с.8], князь на всем протяжении «Бориса Годунова»

будет нагнетать конфликтные ситуации, вносить беспорядок в жизнь окружающих. И «во всех случаях от стратегии Шуйского веет холодом: … полное снятие с себя ответственности за прошлое и будущее и изумительно умное лавирование в настоящем» [218, с.123], – формулирует К. Эмерсон характер взаимодействия персонажа и окружающей его среды. Попробуем проиллюстрировать и развить мысль американской исследовательницы.

Прежде всего, это касается того же Воротынского. С.Т. Вайман отмечает, что «Шуйский тонко балансирует на семантическом „канате“: он вовлекает Воротынского в какую-то свою бесовскую игру» [30, с.324] (курсив наш. – Е.П.). Две сцены спустя окажется, что «я злословием притворным / Тогда желал тебя лишь испытать, / Верней узнать твой тайный образ мыслей» [160, т.7, с.16], – откровенно признается в лицемерии князь Василий. Собеседник назовет его «лукавым царедворцем». Воротынский ухватил одну из ипостасей Шуйского – лукавство, плутовство. Но не осознал остального, главного: царедворец – личина, скрывающая поиск шансов сделаться монархом.

Далее, в [X] сцене «Москва. Дом Шуйского» князь Василий обещает Афанасию Пушкину не разглашать полученного известия о появлении в Польше самозванца, назвавшегося сыном Иоанна Грозного. А уже в следующей, [XI] сцене он приходит к царю с этим сообщением. По мнению К. Эмерсон, «князь Василий Шуйский открывает целую череду фальшивых клятв и подает пример остальным героям» [218, с.123]. По ходу пьесы в сферу его – трикстерного – влияния попадают и другие персонажи.

Шуйский творчески описывает тщетность попыток Бориса снискать народную любовь и повадки «бессмысленной» черни, «глухой» и равнодушной к истине. Подготовив августейшего слушателя к восприятию ситуации как критической, заранее торжествуя, он зловеще предрекает:

Так если сей неведомый бродяга Литовскую границу перейдет, К нему толпу безумцев привлечет Димитрия воскреснувшее имя [160, т.7, с.46].

Царь, обескураженный как новостью, так и дерзостью князя Василия, втягивает последнего в диалог-противостояние, исполненный внешними эффектами и чрезвычайно глубокий внутренне.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.