авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ УКРАИНЫ ДНЕПРОПЕТРОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Факультет украинской и иностранной филологии и искусствоведения Е.А. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Отношения правителя Годунова, активно реформирующего страну, и князя Ивана Петровича Шуйского, главы бояр-реакционеров, для Федора всего лишь «напрасная вражда», а «благим делом» будет ее устранение. «Для него примирить враждующих – есть не только долг, но и наслаждение» [183, т.3, с.516], – определяет А.К. Толстой во втором «Проекте постановки».

После формального рукопожатия противников, инспирированного Борисом и крайне неохотного со стороны Шуйского, царь откровенно игнорирует подданных, просящих у него защиты. Приведем окончание второго действия, сцену выразительную внешне и удивительную по психологической нюансировке характера Федора.

Г о л у б ь-о т е ц Когда ты, князь, с врагом своим исконным Хотел мириться, незачем нас было И подымать!

Г о л у б ь-сын Эх, князь Иван Петрович!

Вы нашими миритесь головами!

Кн. Иван Петрович (гневно) Молчи, щенок! Знай, бейся на кулачках, О деле ж дай старейшим говорить!

Как смеете не верить вы ему, Когда он крест – вы слышите ли? крест – В том целовал?

А.К. ТОЛСТОЙ Годунов (тихо к Клешнину) Заметь их имена И запиши.

Выборные между тем совещались между собой, и все разом подходят к Федору.

Выборные Царь-государь! Помилуй!

Не дай погибнуть нашим головам!

Царь-государь! Помилуй! Защити!

Помилуй, государь! Не оставляй нас.

Теперь пропали мы!

Федор Да что вы? Что вы?

С чего вы взяли? От кого мне, люди, Вас защищать?

Г о л у б ь-о т е ц От шурина твого!

От Годунова, государь!

Г о л у б ь-с ы н Твой шурин Ведь нас теперь совсем заест!

Федор Как можно!

Кто вам сказал? Мой шурин любит вас!

Ты им скажи, Борис, что ты их любишь!

Вот он сейчас вам скажет! Он вам все, Все растолкует! Мне же самому, Мне некогда теперь!

Хочет уйти;

выборные обступают его.

Выборные Царь-государь!

Одна надежда наша на тебя!

Мы дурна не чинили! Мы за Шуйских, За слуг твоих, стояли! Прикажи, Чтоб нас Борис Феодорыч не трогал!

Вели ему!

Федор Да, хорошо! Пустите!

Мне некогда! Скажите всё Борису!

Ему скажите!

Выборные Как же, государь, Ему же мы да про него же скажем?

Яви нам милость! Выслушай нас, царь!

Дозволь тебе… Федор (затыкая уши) Ай-ай, ай-ай, ай-ай!

Скажите всё Борису! Всё Борису!

Мне некогда! Скажите всё Борису!

(Уходит, держа пальцы в ушах.) Выборные с недоумением смотрят друг на друга [183, т.2, с.309-311].

90 ГЛАВА ВТОРАЯ А.К. Толстой поясняет, что Федор «в этой сцене должен быть изображен ребенком в самом хорошем значении слова». Читатели (зрители) успеют полюбить героя и посочувствовать «неловкому положению, в которое он себя поставил» [183, т.3, с.518]. Федор получил наслаждение от разрешения конфликта, касающийся только его самого, Годунова и Шуйского. Царь откровенно не понимает, чего именно хотят выборные.

Обманутые сторонники Шуйского, по его мнению, ни к наслаждению, ни к разрешению конфликта не имеют никакого отношения.

После ареста выборных, совершенного по приказу правителя, Федору кажется, что достаточно освободить их, и тем самым исчерпается новое противоречие. «Да я ведь уж исправил / Его вину перед тобой? Чего же / Тебе еще? Ничем он не доволен!» [183, т.2, с.344], – недоуменно сокрушается герой. Ему представляется, что идейных политических противников можно по-семейному пожурить:

Ну, а теперь, как я вас помирил, Так полно вам сердиться друг на друга!

Ну, полно, шурин! Полно, князь! Довольно!

Ну, поцелуйтесь! Ну! [183, т.2, с.343] (подчеркнуто нами. – Е.П.).

В подобной же – родственной – манере Федор пытается решать и другие стоящие перед страной проблемы. «Дмитрия к себе / Из Углича я выпишу сюда! / И мачеху, и мачехиных братьев, / Всех выпишу!» [183, т.2, с.343], – восклицает он по поводу наиболее сложного вопроса своего царствования – династического. Федор упорно не замечает двойственного положения, занимаемого в существующей государственной системе родом Нагих, и того, что в Москве их столкновения с Годуновым чреваты гражданской войной. В итоге это стоит царевичу Дмитрию жизни.

Принятие в русское подданство Иверии сопровождается царскими комментариями в адрес ее властителя: «вот чудак! / Что вздумалось ему?» и «знаешь, шурин, надо бы ему / Подарок приготовить» [183, т.2, с.334-335].

Предложение баллотироваться в короли Польши не встречает у Федора должного энтузиазма: «своих хлопот довольно», «паны корону суют», «что я с ней делать буду?» [183, т.2, с.335-336]. Возвращение бояр, бежавших при Иоанне Грозном за границу, кажется простым путешествием, переездом с места на место, оплаченным из казны: «я им обещаю / Земли и денег, если пожелают / Вернуться к нам» [183, т.2, с.336]. Разногласия с собственным правителем, его отстранение принимают затем неожиданный оборот:

«неужель Борис / Не помирится, если я скажу, / Что виноват?» [183, т.2, с.365]. Реакция Федора на измену Шуйского, на заговор с целью низложения:

«иди, иди! Разделай, что ты сделал!» [183, т.2, с.371]. Распоряжения о расследовании смерти брата сосредоточиваются на указании: выяснить, успел ли он получить посланные «на той неделе» игрушки.

И такие проявления героя – поступки более подходящие частному человеку, нежели монарху – целенаправленны и, в общем-то, в трагедии не исключительны. Самой серьезной провинностью, толкающей царя к крутой А.К. ТОЛСТОЙ мере, оказывается открывшийся комплот с намерением отправить в монастырь его горячо любимую жену. Федор, не колеблясь, заключает заговорщиков в тюрьму, отдает их в руки Бориса, фактически убивает.

Возможно, он поступает так под влиянием минутного возмущения:

Если Я подожду, я их прощу, пожалуй – Я их прощу – а им нужна наука!

Пусть посидят! Пусть ведают, что значит Нас разлучать! Пусть посидят в тюрьме! [183, т.2, с.377].

Но, тем не менее, вопрос частного лица – в данном случае не развод, а отмщение обиды – здесь решается методом, доступным только царю. И получается, что Федор «не постоянно держится своего призвания быть человеком» [183, т.3, с.517]. Это делается главной его ошибкой и наибольшей опасностью для окружающих.

Обращает на себя внимание удивительно точно найденная А.К. Толстым деталь, маркирующая «переход» Федора от человека, отстаивающего достоинства и права свободной личности, к венценосцу.

Особенность русского делопроизводства во время, изображенное в трилогии, составляло то, что главой державы подписывались только внешнеполитические акты. Все остальные документы, внутренние, вступали в силу, подписанные чиновником-дьяком. То есть, указом царя было его устное распоряжение.

В третьем действии «Царя Федора Иоанновича» можно наблюдать процесс документального оформления государственных решений. Годунов приходит в покой своего августейшего родственника, согласно ремарке, «в сопровождении д ь я к а, который кладет на стол связку бумаг и две государственные печати, большую и малую» [183, т.2, с.331]. В течение сцены правитель – снова ремарки – будет вынимать из связки «бумаги», уже полностью готовые документы, и показывать их Федору.

Царь, соглашаясь с Борисом в конкретных вопросах и тут же демонстрируя, как он тяготится происходящим, отдает иронические указания «ну, хорошо, привешивай печать», «прихлопни их», «прихлопни ж и ее», «ну, хлоп по ней» [183, т.2, с.334-336]. Дьяк исполняет сказанное – скрепляет документы печатями, а по завершении дел «берет печати, собирает бумаги и уходит» [183, т.2, с.337]. А читатель (зритель) получает представление о характере Федора и способе действия государственной машины.

В четвертом действии к царю с приказом о взятии под стражу заговорщиков Шуйских – условии Годунова вернуться к обязанностям правителя – приходит Клешнин. «Прикажи мне приложить печать» [183, т.2, с.365], – предлагает он. Затем, после саморазоблачения Шуйского, признания в намерениях низложить Федора и провозгласить царем его брата, стоя с печатью в руках, Клешнин дважды настаивает: «прихлопнуть, что ль, приказ?», «царь-батюшка, вели скрепить приказ!» [183, т.2, с.370-371]. Но Федор не позволяет: «Шуйский нам не враг!» [183, т.2, с.372], – и без царского согласия вопрос не получает разрешения.

92 ГЛАВА ВТОРАЯ И вот Федор – с явным опозданием – узнает еще об одной интриге: «ты новый брак прими, великий царь, /... Ирину ж Годунову отпусти / Во иноческий чин» [183, т.2, с.374]. Теперь он сам «бежит к столу и прикладывает печать к приказу» [183, т.2, с.375] (курсив наш. – Е.П.). Хотя, отметим, Клешнин находится здесь же;

но устной директивы Федору, очевидно, недостаточно. Он хочет собственноручно привести в действие тот механизм, который определит судьбу Шуйских.

Далее Федор распоряжается отдать приказ Годунову. Слова «Борис вас разберет», «всех разберет он» [183, т.2, с.376], – становятся приговором Шуйским. Причем он выносится царем. Месть же или политическая сообразность – аргумент правителя – здесь рационально используется венценосцем.

Впоследствии мы видим отчаянное раскаяние Федора: «моей виной случилось все!» [183, т.2, с.400]. Одновременно приходят известия о татарах под Москвой и насильственных смертях царевича Дмитрия и князя Шуйского. Царь осознает катастрофичность положения страны:

Род мой вместе Со мной умрет. Когда бы князь Иван Петрович Шуйский жив был, я б ему Мой завещал престол;

теперь же он Бог весть кому достанется! [183, т.2, с.400] (подчеркнуто нами. – Е.П.).

С.Н. Березина отмечает, что, показывая Федора, сильного только одним нравственным чувством, автор представляет несостоятельного главу державы. «Отсутствие ума, воли, последовательности в достижении цели, мягкотелость и наряду с этим мучительное, напряженное искание правды, тоска по ней, утверждение ее, пусть практически и беспомощное, – сочетание всего этого позволило драматургу изобразить своего любимого героя безнадежно обреченным политическим банкротом» [23, с.104]. Потому завершает трагедию горестное восклицание Федора «Боже, Боже! / За что меня поставил ты царем!» [183, т.2, с.400]. В пределах трилогии его борьба за право оставаться человеком проигрывается. Развязка – надежда на покаяние, ропот, признание своей неправоты – закономерно переносится А.К. Толстым на трансцендентную сферу.

Князь Иван Петрович Шуйский, хотя и появляется только во второй трагедии, но становится наиболее активным и заметным борцом среди всех персонажей трилогии. В «Смерти Иоанна Грозного» мы узнаем, что он руководит героической обороной Пскова. От действий этого талантливого и мужественного военачальника зависит не только исход войны, но и дальнейшая судьба российского государства. По ходу сюжета второй части Шуйский выступает на ином фронте – внутриполитическом: против Годунова, по его мнению, узурпировавшего власть в стране, Федора – недостойного монарха, Ирины, соединяющей царя и правителя, своих соратников, предлагающих неподходящие методы заговора.

А.К. ТОЛСТОЙ Во втором «Проекте постановки» А.К. Толстой с любовью и уважением рассказывает об историческом Шуйском, считая, что перенес его реальные черты в художественное произведение. «Воинская слава князя Ивана Петровича гремела не только по всей России, но в целом образованном мире, читавшем … на всех европейских языках описания знаменитой осады Пскова и восторженные хвалы его защитнику. Его великодушный, доблестный нрав, с оттенком западного рыцарства, был ведом друзьям и недругам» [183, т.3, с.528]. Уже о драматургическом Шуйском там же добавляется, что он – «человек гордый и сильный, способный даже к мерам суровым, … когда они … предписаны общей пользой», честный с самим собой, мягкий сердцем, благородный и прямой [183, т.3, с.527-533]. Однако на протяжении всего «Царя Федора Иоанновича» этот персонаж является непременным участником антиправительственных комплотов. Причем, будучи главой заговоров, Шуйский одинаково мало заботится об их осуществлении, дальнейших действиях в случае успеха и о судьбе своих соратников в случае провала.

Каковы же причины, заставляющие князя Ивана Петровича, национального героя, поступать подобным образом? В первой сцене трагедии говориться:

– «мы, Шуйские, стоим / Со всей землей за старину, за церковь, / За доброе строенье на Руси» [183, т.2, с.267];

– «нам доле Годунова / Терпеть нельзя. … он же ставит / Всю Русь вверх дном» [183, т.2, с.267];

– «своей сестрой, царицей, / Сидит правитель Годунов» [183, т.2, с.265];

– «я на нее [царицу Ирину. – Е.П.] иду, / Чтобы сломить Бориса Годунова», «лучше пусть / Безвинная царица пропадает, / Чем вся земля!»

[183, т.2, с.269].

Итак, причина оказывается в Борисе. Царский развод лишит его родства с Федором, и, надеются заговорщики, позволит отрешить от должности – «спасти землю», которая «защиты просит». Никаких других оснований, даже корыстных – занять место Годунова – князь Иван Петрович не называет. Но, раздумывая, Шуйский вдруг обнаруживает какой-то несвойственный ему – смелому, благородному, открытому человеку – оборот мысли: «и да падут на совесть Годунова / Мой вольный грех и вольная вина»

[183, т.2, с.274]. Возникает аналогия с авантюристом-самозванцем из пушкинского «Бориса Годунова». Получается или логический парадокс, или малодушие. С одной стороны, ради высокой цели «спасения» земли «пропадет безвинная царица». С другой – вина за принесенную жертву перекладывается на ее брата-правителя. Годунова, благодаря политическому «жертвоприношению», заговорщики собираются свалить и он же, по мнению главы комплота, должен нести нравственную ответственность за содеянное.

Далее, в сцене примирения князя Ивана Петровича с Борисом сторонники Шуйских опасаются за свою жизнь и просят о заступничестве.

94 ГЛАВА ВТОРАЯ Мы уже отмечали основания Федора, по которым он не дает гарантий безопасности своим подданным. Но вот почему молчит здесь князь Иван, непонятно. Может быть, Шуйский ждет, что Борис начнет преследование его сторонников и тогда возникнет повод к открытой конфронтации, к справедливому отстранению правителя-клятвопреступника.

Повод действительно появляется, но от услуг Годунова венценосец не отказывается. Тогда князь Иван Петрович задумывает его низложение с убедительной аргументацией:

Федор-царь во скудоумье впал И государить долее не может;

Царем же нам законным учинился Его наследник Дмитрий Иоанныч [183, т.2, с.354] (подчеркнуто нами. – Е.П.).

Хотя до провалившегося примирения и подписания ненужной теперь челобитной о пострижении Ирины Шуйский категорически не хотел слышать даже о сношениях своего соратника Головина с Угличем, с родственниками предполагаемого тронопреемника.

Распоряжения князя Ивана Петровича, организующего переворот, схожи с приказами военачальника. «Как когда-то под Псковом» [229, с.239], – отмечает Н.А. Якоби. Он самым решительным образом отдает команды: 1) «Князь Дмитрий – ты сейчас поедешь в Шую»;

2) «Князь Андрей! / Тебя я шлю в Рязань. Сбери войска / И на Москву веди их»;

3) «Князь Федор! / Ты едешь в Нижний!»;

4) «Князь Иван – ты в Суздаль!»;

5) «Боярин Головин! Тебя избрал / Я в Углич ехать. Там с Нагими вы / Димитрия объявите царем / И двинетесь, при звоне колокольном, / С ним на Москву, хоругви распустя»;

6) «Я со Мстиславским и со князь Васильем / Останусь здесь, чтоб Годунова взять / Под караул» [183, т.2, с.354-355]. Все четко и точно продумано, определены главные исполнители, не упущены мелочи, психологические нюансы.

С не меньшим рвением князь, поддавшись на провокацию Клешнина, разоблачает себя перед царем. И видя, что Федора мало взволновал открывшийся мятеж, предупреждает (или угрожает): «не вздумай, государь, / Меня простить. Я на тебя бы снова / Тогда пошел» [183, т.2, с.370]. Невольно возникает мысль, что Шуйскому – идеальному рыцарю-ратнику и верховному воеводе царства – тесно и неуютно в мирное время. У него абсолютный антагонизм с Годуновым. Правитель среди своих заслуг числит не боевые действия, а подписание договоров, заключение союзов, контрмеры, предпринятые в тылу противника, то есть, успешную дипломатию.

В такой ситуации князь Иван Петрович не имеет возможности реализовать в должной мере свой полководческий дар. Это и вызывает постоянную его оппозиционность – тягость предлагаемого бытия. Она спровоцирована действиями Бориса, но перенаправляется и задевает других персонажей: Шуйский вовлекает их в бессмысленную борьбу за «старину», за отжившее средневековое прошлое.

А.К. ТОЛСТОЙ Годунов противопоставляет «принципу наследования высшей власти в государстве новый принцип выдвижения по способностям» [199, с.3]. В этом плане мы имеем дело с возрожденческой личностью, и Борис в течение двух трагедий последовательно отстаивает свое право быть ею. Макиавеллевская методология чувствуется в образе мысли, в действиях Годунова и позволяет ему всегда добиваться желаемого. Сложность предприятия, кропотливость выполнения или морально-психологическая нагрузка не останавливают героя и преодолеваются им с виртуозностью талантливого игрока-политика.

Третья, заключительная часть трилогии изображает царя Бориса – высшую точку реализованных «способностей» персонажа. Открывается трагедия грандиозным и блестящим приемом послов иностранных держав, прибывших на коронацию. Борис изображается в зените могущества, славы, восхищения, уверенности в собственных силах. А.К. Толстой отмечал, что «этим торжественным аккордом, самым торжественным, какой я мог найти, я начинаю драму, вопреки всем правилам» [183, т.4, с.242]. Он хорошо понимал эффектность задуманной экспозиции и ее влияние на тектонику произведения: «создать кульминацию теперь уже невозможно» [183, т.4, с.242]. Автор поставил перед собой задачу иного порядка – разоблачение Годунова, нравственный кризис и переосмысление его предыдущих результативных, неизменно приносящих успех действий. «Герой, поднявший Россию на такую высоту (я и сам не знал, какая это была высота, пока не занялся исследованиями, необходимыми для моей драмы), простит себе свое преступление – тут-то дьявол явится за ним» [183, т.4, с.242], – объяснял А.К. Толстой положение в сюжете «Царя Бориса» главного персонажа.

В «Смерти Иоанна Грозного» Годунов сражается за возможность карьерного роста и расширения влияния. «Моя ж душа борьбы и дела просит!» [183, т.2, с.162], – признается он. В «Проекте постановки» автор указывал на целенаправленную и постоянную активность героя даже в тех случаях, когда он «почти вовсе не говорит» [183, т.3, с.464]. А.А. Аникст отметил, что «только Годунов может предугадать действия Ивана Грозного»

[8, с.375]. Борис «осторожно руководит» волей царя [165, с.100], обеспечивает себе положение первого – «ближнего», к неудовольствию остальных, – боярина в Думе и место в пентархии. «Но чем выше восходит Годунов, тем выше он жаждет подняться» [183, т.3, с.466]. Главной победой Бориса вначале трилогии является расположение Федора, становящегося царем. Случается это благодаря скоропостижной смерти его отца, спровоцированной Годуновым.

В следующей трагедии Борис вынужден защищать свою позицию:

Когда удара я не отведу, Земли едва окрепшее строенье, Все, что для царства сделать я успел, – Все рушится … [183, т.2, с.275].

Действия Годунова выглядят как тактические, очень верные контрмеры, предпринимаемые для упрочнения занимаемого положения. Относительно 96 ГЛАВА ВТОРАЯ Шуйского и других заговорщиков таковыми они и являются. Боярская аристократия утратила значение в государстве, выродилась. Лучший ее представитель, князь Иван Петрович прикрывается уважением к традиции, к «старине». На самом деле, потворствуя личным нереализованным амбициям, устраивает бессмысленные интриги, которые сам и разоблачает. Потому расправа с реакционерами Шуйскими, безусловно, – оборонительный акт со стороны Бориса – правителя царства.

Однако то же самое – контрмера – нельзя сказать об убийстве Дмитрия, претендента на русский трон. Годунов верит в гадания волхвов и, согласно им, считает царевича, сосланного в Углич, своим конкурентом. «Он знает, чего хочет, и не останавливается перед последствиями» [183, т.3, с.524], – характеризует жизненный принцип Бориса автор. Здесь Годунов подменяет интересы страны собственными.

Дмитрий устраняется вовсе не как угроза регресса, отхода от нововведений и перспектив «разумной Руси». Наследник мог бы жить в Москве, что логично, с семьей брата, а не матери, воспитываться в прогрессивном – или прогодуновском – духе и в дальнейшем сделаться достойным и мудрым государем. Но Клешнин, зная о предсказании, организовывает на него покушение, чтобы расчистить Борису дорогу к трону.

А.К. Толстой сопоставляет два рисунка поведения, два проявления Годунова, направленных в принципе на одно и то же – умерщвление врага.

Федору открыто и прямо говорится о необходимости ареста Шуйского и, «когда себя он не очистит» [183, т.2, с.348], – казни. У Бориса «в его невозмутимом спокойствии слышится непреклонность» [183, т.3, с.524], – уточняется во втором «Проекте постановки». Таков же Годунов и с сестрой, когда она хочет заступиться за князя Ивана Петровича:

Ты знаешь Шуйских нрав неукротимый – Не прерывай меня – я Шуйских чту – Но доблесть их тупа и близорука, Избитою тропой они идут, Со стариной сковало их преданье – И при таком царе, каков царь Федор, Им места нет, быть места не должно! [183, т.2, с.387] (подчеркнуто нами. – Е.П.).

Борисом движет государственная необходимость, обостренная слабостью монарха. Не скрывает он и того, что в случае помилования Иван Петрович «боле царского престола / Не потрясет» [183, т.2, с.388], но все равно будет «перечить» правителю и останется врагом его «делу».

Совершенно иной Борис в сцене с Клешниным, где идет разговор о Волоховой, новой мамке царевича. Годунов не отдает распоряжений убить Дмитрия, наоборот, трижды повторяет, чтобы она «блюла» царевича. Причем читатель (зритель), не знакомый со вторым «Проектом постановки», может остаться в неведении относительно подлинных планов Бориса. А.К. Толстой настаивает: «Клешнин должен понять, что Димитрий осужден на смерть»

А.К. ТОЛСТОЙ [183, т.3, с.525]. В пояснениях исполнителю значится: «чтобы она блюла царевича – должно каждый раз быть сказано иначе. Мысль Годунова, противоречащая его словам, сначала едва сквозит;

потом она как будто самого его пугает, и он готов от нее отказаться;

в третий раз … эта мысль является установившейся, и наставление блюсти царевича должно звучать как смертный ему приговор» [183, т.3, с.525]. Борис перепоручает подготовку покушения Клешнину, отказывается встретиться «со своим гнусным орудием» [183, т.3, с.525]. В этом главное, на наш взгляд, отличие: требуя смерти Шуйского, Борис не только не таит свои намерения, но даже их афиширует.

Однако в обоих случаях, пользуясь разными методами, Годунов добивается желаемого. Главным завоеванием Бориса-правителя во второй части трилогии становится полный уход Федора от государственных дел.

Б.Г. Реизов заключает, что Годунов, таким образом, «осуществляет свою судьбу визиря» [165, с.100]. С точки зрения оформления документов – а мы помним, что А.К. Толстой использовал особенности приказного делопроизводства для обрисовки характера персонажа, – можно привести следующий исторический факт. Подпись Годунова в царствование его шурина ставилась на внешнеполитических актах. Значит, для решения какого-либо государственного вопроса Борису сделалось необязательно извещать царя, как это мы видели в ходе трагедии.

Кроме того, что Годунову удается устранить двух своих основных противников, он еще берет верх над сестрой. Ирина соглашается, что «один Борис лишь царством править может, / Лишь он один» [183, т.2, с.399]. В пределах «Царя Федора Иоанновича» Годунов, применяющий разнообразные тактики, не отступающий от заранее выбранной и продуманной стратегии, одерживает трудные, но заслуженные победы на всех «фронтах», над всеми противниками и обстоятельствами. Ему остается только дождаться, когда освободится трон, и попытаться основать новую династию.

В третьей же трагедии, «катастрофе трилогии» [183, т.4, с.395], Борис отказывается от борьбы, по его мнению, бессмысленной. А.К. Толстой отмечает, что в этом произведении «главное лицо, т.е. Борис, остается почти бездеятелен» [183, т.4, с.395]. Сначала герой думает, что уже достиг предела возможного:

Свершилося! В венце и в бармах я Держу бразды Русийския державы!

Четырнадцать я спорил долгих лет Со слепотой, со слабостью, с упорством – И победил! [183, т.2, с.425] (здесь и далее подчеркнуто нами. – Е.П.).

Затем он отделяет себя нынешнего от того бескомпромиссного воителя за поставленную цель, за собственные идеалы, которым был раньше:

Разорвана отныне С прошедшим связь! Пережита пора Кромешной тьмы – сияет солнце снова – 98 ГЛАВА ВТОРАЯ И держит скиптр для правды и добра Лишь царь Борис – нет боле Годунова! [183, т.2, с.426].

Далее следует беспрецедентное столкновение с призраком своего преступления, «воплощенным в таинственное существо, которое ему грозит издалека и разрушает все здание его жизни» [183, т.3, с.313]. Загадочный Лжедмитрий, не выведенный в сюжете персонажно, постепенно отбирает у царя все жизненное пространство. Он завоевывает территории, помыслы ближайшего окружения Бориса, любовь и расположение его детей.

Царевич Федор Борисович заинтересовывается «углицким делом». Он читает документы, составленные Василием Шуйским (и, вероятно, Клешниным, намеревавшимся, естественно, не столько прояснить, сколько запутать обстоятельства убийства). И – фатальный парадокс – возникают сомнения в смерти младшего сына Иоанна Грозного.

Царь вынужден признаться сыну-наследнику в совершенном преступлении. Оба они, не сговариваясь, понимают, что на Борисе божественного «благословенья / Быть не могло» [183, т.2, с.538]. По мысли А.К. Толстого, уникальная годуновская карьера – это «гигантское падение, оканчивающееся смертью, … происшедшей … от упадка сил виновного, который понимает, что его преступление было ошибкой» [183, т.3, с.313].

Борис приходит к выводу:

господь карает ложь – От зла лишь зло родится – все едино:

Себе мы им служить хотим иль царству – Оно ни нам, ни царству впрок нейдет! [183, т.2, с.552].

Он понимает бесполезность борьбы и отказывается от сопротивления. Это стоит Борису жизни, разрушает его изнутри, а страну в очередной раз подвергает лавине бедствий.

На основе вышеизложенного приходим к выводу о существенном влиянии традиционного материала на фабульное развитие замысла драматической трилогии. Все основные сюжетные движения, коллизии, повороты содержат в себе архетипические компоненты. Ими определяются событийное развертывание произведений, судьбы персонажей, ценностно смысловые характеристики происходящего. Использование архетипов в трилогии оригинально и дает представление о своеобразии индивидуально авторской манеры А.К. Толстого. Его исторические трагедии, созданные на традиционном материале, отличают, с одной стороны, глубина и дифференцированность философской мысли, ее четкая формулировка и направленность, а с другой – универсализм и вневременность художественного обобщения.

А.К. ТОЛСТОЙ Внесюжетные мотивы трилогии Драматическая трилогия А.К. Толстого, во многом развиваясь по законам архетипической логики, содержит в себе целый ряд внесюжетных мифопоэтических мотивов. Они непосредственно не детерминируют разрешение фабульных перипетий, сценических ситуаций, динамику или векторность поступков действующих лиц, однако способствуют более яркому, метафорически образному представлению замысла. С помощью актуализации в трагедиях таких мотивов автор подает крупным планом, нюансирует, усиливает нужное ему впечатление в заранее обозначенных смысловых узлах произведений.

Наиболее удачными и семантически емкими архетипическими внесюжетными мотивами трилогии считаем:

– путь-круг, очерчиваемый персонажами в их жизни;

– дитя, страдающее в несовершенном, полном противоречий мире;

– сон-знамение, сигнализирующий не столько о событиях грядущего, сколько о верном истолковании героями очень «мелких», порой малозаметных деталей – тенденций бытия.

Мотив пути, избираемого действующими лицами драматической трилогии для достижения своих целей и превращающегося затем в порочный круг, был обнаружен М.М. Уманской. С течением времени персонажи возвращаются на прежнее место, лишенное, однако, уже прежних аксиологических характеристик. Интересное рассмотрение этой идеи предложено в обширной и содержательной работе «Русская историческая драматургия 60-х годов XIX века». Но исследовательница не обратила внимания на архетипическую составляющую мотива, его модификацию и обязательную вариантность при изображении различных «идущих» героев.

В изыскании М.М. Уманской говорится, что персонажам, носителям действия и контрдействия в трилогии, «объективный ход событий неотвратимо предписывает путь насилия и произвола» [187, с.244]. Эта трагическая вина героев метафоризируется посредством формулы «окольного пути». Составляется единый лейтмотив всех трех трагедий и определяется композиционное своеобразие замысла А.К. Толстого.

В мифопоэтическом поле зрения путь имеет не только ситуационно маршрутное, но и аксиологическое назначение. Он «связывает самую отдаленную периферию, во-первых, и все объекты, заполняющие пространство, во-вторых, с высшей сакральной ценностью» [124, т.2, с.341].

В то же время путь обозначает линию поведения, нередко нравственного, «как некий свод правил, закон, учение» [124, т.2, с.353]. Стремление и способность двигаться к центру «подтверждает действенность-истинность самого пространства, „пробегаемого“ этим путем, и, главное, доступность каждому … достигнуть его сокровенных ценностей» [124, т.2, с.341]. В 100 ГЛАВА ВТОРАЯ драматической трилогии можно усмотреть несколько прочтений интерпретаций этого образа.

Антагонисты Годунов и Шуйский почти в одинаковых выражениях мотивируют вынужденное избрание неправедных, бесчестных политических мер для достижения своей надындивидуальной, якобы высокой цели. «Тот путь прямой … на первом он шагу / Мне властию царёвой, как стеною, / Пересечен» [183, т.2, с.162] (здесь и далее курсив наш. – Е.П.), – сетует Борис.

«Мой путь не прям. …/ Но видит бог, нам все пути иные / Заграждены»

[183, т.2, с.274], – не может устоять перед искушением самооправдания князь Иван Петрович.

Идентично воспринимают они оба и личность владычествующего монарха. «На Федора опоры / Нет никакой! Он – словно мягкий воск / В руках того, кто им владеть умеет» [183, т.2, с.274], – сокрушается Шуйский.

«Для чего вся благость и вся святость, / Коль нет на них опоры никакой!»

[183, т.2, с.387], – возмущается рационалистически настроенный царский шурин.

Сходная для них правомерность содержится в принесении политической жертвы. Для князя Ивана Петровича «лучше пусть / Безвинная царица пропадает, / Чем вся земля» [183, т.2, с.269]. Борис для «защиты и спасенья» Руси «не пожалел ребенка … отдать / Единого» [183, т.2, с.425].

В.А. Кошелев отмечает, что Годунов «как будто осознает свою нравственную правоту в осуществлении … неправого дела» [91, с.95]. Но самое странное и страшное, что до тех пор, пока «окольный путь» не заводит в объективный жизненный тупик, герои уверены в его подлинной целесообразности.

Сделавшись царем, Борис, самодовольный и счастливый, задает себе целый ряд риторических вопросов, среди которых: «кто может осудить / Меня теперь, что не прямой дорогой / Я к цели шел?» [183, т.2, с.425]. Он не сомневается в ответе: никто. Шуйский безапелляционен и непоколебим, доказывая племяннику Василию, что твердость в принятии решения сама собой искупит изначальную недостойность предприятия: «я говорю тебе, мой путь не прям – / Но пятиться не стану» [183, т.2, с.269]. Неудивительно, что за время следования по «окольному пути» герои нравственно мимикрируют.

У них вырабатывается новое чувство: «действование» во имя общественной пользы. «Прости ж мне бог, что я для блага всех / Грех на душу беру!» [183, т.2, с.268], – недвусмысленно заявляет соратникам князь Иван Петрович. «Кто упрекнет меня, / Что чистотой души не усомнился / Я за Руси величье заплатить?» [183, т.2, с.425], – предается ликованию сразу после коронации Годунов. Они не замечают, как моральная норма – грех и душа – превращается в утилитарное средство оплаты политической или личной выгоды.

Интересны, лаконичны и содержательны интерпретации А.К. Толстым мотива ключевого узла на жизненном маршруте своих персонажей.

Архетипически в такой ситуации «весь путь как бы сжимается в ничтожный по протяженности, но важный по значению участок» [124, т.2, с.352]. Для А.К. ТОЛСТОЙ Шуйского и Бориса аксиологическим индикатором, позволяющим однозначно определить подлинную личностную суть каждого из них, становится мост.

Князю Ивану Петровичу мост через Яузу встречается в виде реального объекта дороги, по которой его в четвертом действии «Царя Федора Иоанновича» вместе с другими разоблаченными заговорщиками ведут в тюрьму. Во втором «Проекте постановки» подробно описываются декорации, в том числе и эта: каким образом сооружается мост и что на нем, за ним увидят зрители. «Он должен идти … в глубину сцены, немного наискось», «за рекой угол укрепления с воротами», «вдали рощи и монастыри» [183, т.3, с.543]. На мосту сторонники Шуйских планируют напасть на стражу и освободить своих предводителей.

Однако князь Иван Петрович останавливает начавшуюся свалку и просит «московских людей» предоставить его собственной судьбе, не начинать гражданской войны. «Покоритесь же воле божьей, слушайтесь царских указов, не подымайтесь на Годунова» [183, т.2, с.382], – призывает Шуйский. К нему пришло осознание ущербности, пагубности, а главное, пожалуй, – ложности цели, достигнуть которую честно и прямо невозможно.

Иван Петрович, сохраняя достоинство, отстаивает собственное право на оппозиционность – «не в том грешен, что с Годуновым спорил» [183, т.2, с.382]. Но он искренне раскаивается, что «кривым путем пошел, хотел царицу с царем развести. А потом и хуже того учинил, на самого царя поднялся!» [183, т.2, с.382] (курсив наш. – Е.П.). Шуйский осознает, что совершил непростительный поступок: «терплю я за вину мою» [183, т.2, с.382], и потому он прощается со своими сторонниками. А.К. Толстой изображает, как его герой, безусловно понимая, что теперь прямой путь – кратчайший к смерти, тем не менее, добровольно оставляет «окольную»

стезю.

В другом случае мост вводится в смысловой слой трилогии метафорически. В размышлениях персонажа он выступает соединением между двумя ипостасями одного лица – правителем Годуновым и царем Борисом. Желание отстраниться от своего преступления диктует герою символический образ разрыва с прошлым: «Чрез пропасти и смрадные болота / К престолу днесь меня приведший мост / Ломаю я!» [183, т.2, с.426].

Далее царь Борис самоуверенно заявит: «мой светел путь» [183, т.2, с.432].

Однако последовавшие события опровергнут это утверждение. И напрасное, неудавшееся намерение отказаться от совершенных грехов будет выглядеть еще одним фальшивым шагом на все той же «окольной» годуновской стезе.

Заведомая ложность такого пути передается автором через мотив бессмысленного кругового движения. Его герой к исходу жизни и царствования обнаруживает, что в двадцать Протекших лет не двинулся я с места?

И что я прожил, был пустой лишь сон?

Сдается мне, я шел, все шел вперед 102 ГЛАВА ВТОРАЯ И мнил пройти великое пространство, Но только круг огромный очертил И, утомлен, на то ж вернулся место, Откуда шел [183, т.2, с.530] (подчеркнуто нами. – Е.П.).

М.М. Уманская определила причину этого коловращения: намеренное сближение Бориса Годунова, «несмотря на разительный психологический контраст», с Иваном Грозным [187, с.252]. Оно проявляется в словесных формулировках, ряде сюжетных ситуаций, аналогичных, дублирующих, на первый взгляд, друг друга сценах.

В «Царе Федоре Иоанновиче» правитель, узнав о заговорщиках, намеревающихся его сместить, горестно предвещает крах своему реформаторству: «снова станем мы, / Где были в ночь, когда Иван Васильич / Представился» [183, т.2, с.275] (здесь и далее курсив наш. – Е.П.). Ирина, призывая брата помиловать Шуйского, предостерегает: «ужель опять ко дням царя Ивана, / К дням ужаса, вернуться ты б хотел?» [183, т.2, с.386]. В «Царе Борисе» Ксения сетует: «Москва дрожит – так было, говорят, / Во времена царя Ивана…» [183, т.2, с.472]. Князь Сицкий, арестованный по доносу проворовавшегося казначея бояр Романовых, в сердцах восклицает: «Да это в точь, как при царе Иване!» [183, т.2, с.488]. Наконец, сам Борис, в отчаянии бросает врагам и судьбе вызов: «Меня царем Иваном / Они зовут? Так я ж его не в шутку / Напомню им!» [183, т.2, с.481]. Получается что, Годунов, резко осуждавший Грозного – «этого царя / Ответ еще ужасней будет» [183, т.2, с.233], – делается ему тождественен.

Выделяются несколько принципиально схожих тенденций в развитии характеров этих персонажей и их фабульном движении. Это: субъективное искреннее желание блага государству;

отстаивание престижа царской власти полицейскими и репрессивными мерами;

крушение всех позитивных стремлений и надежд;

одиночество, полное непонимание даже в кругу собственной семьи;

встреча с призраками, «тенями» своих злодеяний. В результате политической деятельности обоих Русь «оказывается в состоянии „горестного шатания“ и повсеместного неустройства (успехи внешней агрессии, экономический кризис, взаимная разобщенность царя, бояр и народа, смуты и междоусобицы)» [187, с.253]. М.М. Уманская уравнивает царя-деспота Иоанна Грозного и царя-преступника Бориса.

Трилогия содержит несколько аналогичных, вернее напоминающих друг друга сцен, в которых последовательно проводится мысль о семантическом единообразии кажущихся антагонистов. Сюжетные «подобия» понимались некоторыми исследователями как «скудость»

драматургического воображения А.К. Толстого и явный недостаток композиции трилогии. П. Краснов находил, что творческая фантазия автора начинает ослабевать и в иных сценах он повторяется два раза – в «Смерти Иоанна Грозного» и в «Царе Борисе» [92]. Речь идет о приемах послов (отличных по способу взаимодействия партнеров, но равных по дипломатической важности), свиданиях со схимниками (не дающих А.К. ТОЛСТОЙ позитивного сдвига в мировоззрении августейших героев и в практическом решении насущных вопросов), веских и экспрессивных разговорах с нелюбимыми женами-царицами, ставшими помехой в дальнейшей государственной деятельности, видениях убитых царевичей – Ивана Ивановича и Дмитрия, напоминающих о совершенных преступлениях и ускоряющих уже ставшие необратимыми летальные процессы.

Однако перечисленные фрагменты текста самостоятельны в своем развитии и оригинальны в смысловом поле каждой из трагедий. Ощущение повторов, точнее конгруэнции ситуаций возникает ввиду намеренного обнаружения их автором. Так создается эффект, что Годунов идет уже известным нам путем Иоанна Грозного. То есть тем самым, который не только отвергал как ошибочный для страны, но и считал вредным идеологически, «человечески». Потому нравственное поражение Бориса происходит «от упадка сил виновного» [183, т.4, с.313]: он постигает неразрывность порочного жизненного круга, где одно звено-преступление влечет за собой другое.

Царица Ирина избирает иную маршрутную и нравственную «конфигурацию». Эта героиня «саном царицы и природными качествами ума призвана играть значительную роль в делах государственного правления, являясь при слабовольном царе „началом понуждающим, сдерживающим, уравновешивающим“» [187, с.245]. Она противопоставляет и своему брату Борису, и князю Ивану Петровичу возможности прямого пути, на котором искренние и чистые душевные устремления согласуются с достойными политическими акциями. «У т а к о й сестры – брат не может быть примитивным злодеем» [172, с.139], – считает А. Солженицын. Ирина пытается оградить мужа от безоговорочного подчинения шурину-правителю и сгладить антагонизм между Годуновым и Шуйским.

«Пути различны наши» [183, т.2, с.390], – бескомпромиссна и несгибаема царица в онтологической конфронтации с братом. Для уяснения данного аспекта позволим себе обширную цитату из упоминаемого уже изыскания М.М. Уманской. «Прозорливость Годунова подсказывает ему, что служение государственному благу, несовместимое с велениями нравственного долга, вменяющего в закон бескорыстную любовь к добру, вынудит Ирину поступиться голосом сердца и совести и принять необходимость „окольного пути“.

Иллюзорность гармонии между влечениями сердца и решениями, продиктованными идеей государственного блага, становится очевидной для Ирины в финале пьесы.

Перед лицом грозных испытаний, обрушившихся на русскую землю (смерть Шуйского и царевича Дмитрия, нашествие хана), Ирина, до сих пор возлагавшая надежды на благость Федора, с глубокой скорбью вынуждена признать истинность слов брата и высказаться в его пользу:

Свет-государь, нет выбора тебе:

Один Борис лишь царством править может.

Лишь он один.

104 ГЛАВА ВТОРАЯ На душевную драму Ирины, вызванную утратой дорогих ей верований и иллюзий, с чисто пушкинской экономией художественных средств лишь слегка намекает вырвавшееся у нее невольное и скорбное признание в ответ на слова Годунова: «Пути сошлися наши!»:

О, если б им сойтись не довелось!..

Итак, общая участь (вынужденное избрание окольного пути, попытка морального самооправдания надындивидуальной целью, и, наконец, признание своей несостоятельности) постигает Годунова и во всем противостоящего ему антагониста И.П. Шуйского. С окольным путем Годунова фатально сходится «прямой» путь Ирины, носительницы противоположных нравственных качеств» [187, с.246-247].

Позволим себе не согласиться с мнением авторитетной исследовательницы. Хотя в пределах второй части трилогии Ирина терпит поражение, а Борис торжествует – оснований думать, что прав Годунов, нет.

Просто его сестра была недостаточно «расторопна» в своих действиях – в следовании по избранной стезе. Она хорошо понимает – в отличие от Федора, ослепшего от обиды и гнева, – несообразность челобитной о разводе после решения возвести на престол Дмитрия. Ирина пытается удержать мужа от принятия необдуманного решения. Более того, зная о благости Федора – а для Шуйских милосердие, а не государственный интерес могут склонить чашу весов в пользу заговорщиков, – Ирина все-таки отправляется сначала не к царю, а к Борису. Только потому брат, идущий по «окольному» пути, достигает своей цели стремительней и раньше, чем сестра. Он-то отличается тем, что своим врагам, обидчикам и конкурентам никогда не прощает. Это первое.

Второе. Шуйский признает абсолютное превосходство Ирины над собой. В то время как князь Иван Петрович организовывал развод, царица вышивала золотой покров на раку псковской святыни в честь его славных военных подвигов. Он соглашается примириться с Годуновым, только устыдившись собственных действий касательно Ирины. Шуйский раскаивается в причиненном ей зле, и это безусловная заслуга героини.

Третье. Царице ничего не известно о предсказании ее брату трона (что понятно из диалога героев в заключительной части трилогии). Ирина, так же как и Федор, считает себя причастной к смерти Дмитрия. Они ошибочно полагают, что царевич устранен как помеха визирату Годунова. А ведь именно эту функцию Бориса надеялась ограничить его сестра, несмотря на то, что он – единственный из всех, кто не только «царством править может», но хочет и будет. Ведь, к примеру, князь Иван Петрович не выказывает подобных намерений.

Вероятно, Ирина даже думает, что виновата перед братом. Во всяком случае, о его преступлении говорится как о «раздоре души», «ране, заслуживающей утешения», «исхищении из собственной природы». Царица, на наш взгляд, введена в заблуждение, что ее прямой путь фатально сошелся А.К. ТОЛСТОЙ с «окольным» Борисовым. А на самом деле Годунов мистифицировал Ирину и окружающих, навязав им мысль о скрещении путей.

Четвертое. Борис сразу после коронации приходит в Новодевичий монастырь для того, чтобы утвердить собственное превосходство над сестрой, ставшей инокиней Александрой. Годунов, в предшествующей сцене решительно разрывавший «с прошедшим связь» [183, т.2, с.426], продолжает называть ее «царицей» и «Ириной». Естественно, доказывая свою правоту монархине, а не монахине, Борис еще больше возвеличивается. Но важнее другое: ему снова нужно что-то доказать сестре. Значит, до того – в предыдущей трагедии – они не достигли ни единодушия, ни взаимопонимания. Пути царицы Ирины и царя Бориса могли пересечься, но не сойтись, не слиться, чтобы снова, на этот раз – окончательно, следовать разными направлениями.

Никита Романович Захарьин-Юрьев, шурин Иоанна Грозного по первой жене, символизирует третью возможность пути-нравственного выбора. В «Проекте постановки» А.К. Толстой заявляет, что этот герой – «в полном смысле честный и прямой человек, готовый всегда идти на плаху скорее, чем покривить душой или промолчать там, где совесть велит ему говорить» [183, т.3, с.471]. Захарьин «должен быть противоположностью всех низких, злых и эгоистичных начал, которые кишат вокруг него» [183, т.3, с.471], – отмечает автор трилогии. Доблести Никиты Романовича в полной мере переданы в монологе Сицкого на заседании Думы:

Он смелым словом тысячи безвинных Спасал не раз, когда уже над ними Подъятые сверкали топоры.

Себя ж он не берег. Всегда он смерти Глядел в глаза – и смерть, нам всем на диво, Его главы почтенной не коснулась – И стелется пред нами жизнь его Без пятнышка, как снежная равнина! [183, т.2, с.132].

Однако рассказ этот в большей степени соответствует прошедшему времени, чем нынешнему. Теперь Никита Романович не часто занимает активную жизненную позицию, протестует как бы «без инициативы». Он смирился с окружающим порядком и «пробуждается только в экстренных случаях, когда Иоанн уже чересчур далеко хватит» [183, т.3, с.471] (здесь и далее курсив наш. – Е.П.). Мы видим, что Захарьин убеждает царя отказаться от восьмого брака: «он выходит из своей обычной пассивности, … говорит с жаром и кончает с энергией, доходящей до негодования» [183, т.3, с.471].

Причем, аргументируя Иоанну свою точку зрения, Никита Романович весьма умело сочетает в речи доводы государственные, нравственные и чисто человеческие, в смысле обыденные, даже близко родственные, которые только он – «самый первый» царский шурин – и может себе позволить.

Захарьин понимает, что «аглицким союзом не избыть»

внутреннеполитических проблем. Он защищает Марию Федоровну: «твоя царица пред тобой чиста», – значит, ее не следует «менять на новую жену».

106 ГЛАВА ВТОРАЯ Захарьин акцентирует внимание своего августейшего родственника на моральном аспекте проблемы, что «бог / Лишь добрые дела благословляет, / Ты ж, государь, недоброе затеял». Наконец, он рационально говорит о возрасте Иоанна: «ты / Уж немолод, великий государь. / В твои лета о новом браке думать / Грешно, да и негоже» [183, т.2, с.185-186]. Становится очевидным, что за обычной апатией героя скрываются и ум, и патриотизм, и высокие душевные качества.

Кроме того, именно Захарьин «разгадывает» Бориса. Во втором действии Никита Романович дальновидно предупреждает Годунова, о том как «опасен / Окольный путь бывает для души» [183, т.2, с.158]. А в последней сцене «Смерти Иоанна Грозного» он дает гневный отпор правителю, спешащему вступить в свою должность при еще не остывшем теле почившего монарха.

Вместе с тем вполне справедливыми представляются слова М.М. Уманской, что «ценой нравственной безупречности и незапятнанности Захарьина становится его невмешательство в дела государственного правления, граничащее с нравственным индифферентизмом и преступной терпимостью к произволу и насилию» [187, с.245]. Годунов говорит: «легко тебе, Никита / Романович, идти прямым путем! Перед собой ты не поставил цели!» [183, т.2, с.162]. В самом деле, согласно мифопоэтическому осмыслению пути этот герой А.К. Толстого не продвигается к сакрализированному ценностному центру: «у царского кровавого престола / Он тридцать лет стоит и чист и бел» [183, т.2, с.132]. Поступки Захарьина небеспочвенно производят впечатление самоустранения от политики и морального анахоретства.

Однако не будем забывать, Никита Романович живет во времена, когда «злоупотребление власти, раболепство, отсутствие человеческого достоинства сделались нормальным состоянием общества» [183, т.3, с.471].

Учитывая это, автор подчеркивает: Захарьин «есть, по народным преданиям, олицетворение добра в темную эпоху Иоанна» [183, т.3, с.470]. При объективной невозможности следовать постоянно и в полной мере прямым путем герой сознательно избирает роль форпоста. Он, не направляясь вперед, но и не отступая, обозначает – символизирует и защищает – собой ту сакрально-пространственную точку, из которой реально и осуществимо продвижение к центру его единомышленниками или последователями.

Мотив мирового дитя, взывающего к разуму и человечности, в драматической трилогии выявлен Р.В. Коминой. Исследовательница отмечает сходство в его актуализации А.С. Пушкиным и А.К. Толстым. Она пишет, что в произведениях обоих авторов «чувство конкретной вины за узурпацию русского престола, за убийство ребенка-царевича, поднимается в своем прямом звучании до идеи вины за все преступления власти. Целый мир окрашивается в цвет крови» [86, с.120]. Мы полагаем, что «Борис Годунов» в этом плане глубже и символичнее. Пушкинские образы и метафоры дополняют и видоизменяют первоначальный смысл архетипа, сами А.К. ТОЛСТОЙ впоследствии трансформируются в мифемы и прототипы. А в «Смерти Иоанна Грозного», «Царе Федоре Иоанновиче» и «Царе Борисе» более сильна архаическая традиция и ее семантические константы.


А.К. Толстой предлагает свою версию «заброшенности, покинутости дитя», связанного «с темой смены поколений богов» [124, т.1, с.384] (курсив наш. – Е.П.). Царевич Дмитрий представлен в трилогии как последний отпрыск правящей династии, и его смерть означает неизбежное становление новых политических ориентиров и вех. Младший сын Иоанна Грозного постоянно фигурирует в мыслях и разговорах окружающих. В.А. Кошелев обнаружил, что Дмитрий «проходит как некий фантом, некое „предвестие“ будущих событий» [91, с.100]. Здесь и политический аргумент, и «второй наследник», и дитя распадающегося брака, и любимый брат, и соперник в борьбе за власть, и даже «призрак преступления, воплощенный в таинственное существо».

Однако Дмитрий не только не появляется на сцене, но и все время «держится» на некотором, заметном, отдалении от других персонажей, ведущих о нем речь, принимающих его в расчет или даже заботящихся. В центральной части трилогии – причина объективна: царевич в ссылке. В остальных же двух трагедиях происходит намеренное «выталкивание» героя из сюжета.

В «Смерти Иоанна Грозного» о правах младенца Дмитрия на престол радеют его «дядья» Нагие, но никто из них не навещает ни августейшего племянника, ни его мать. Царица Мария беспокоится о жизни и наследстве сына, но даже с его мамкой беседует не у колыбели царевича, а в другом покое. Иоанн Грозный, планируя очередную женитьбу, думает отправить Дмитрия в Углич. Годунов, вначале демонстрировавший трогательное отношение к тому, кто «быть царем однажды должен» [183, т.2, с.160], в итоге это намерение – ссылку – осуществляет. Таким образом, дитя не только заброшено и покинуто, но и гонимо, а после предсказания трона Борису находится в затяжной неослабевающей опасности.

В «Царе Федоре Иоанновиче» пребывание царевича не в Москве приобретает роль «подосновы» сюжета. Герои трагедии перманентно конфликтуют на тему: вернуть – не вернуть Дмитрия с родственниками ко двору. Они пытаются различными способами «связаться» с Угличем. Нагим посылаются подстрекательские призывы к дворцовому перевороту, брату Мите – игрушки, сопернику в борьбе за власть – наемные убийцы. Дитя преследуемо судьбой и обречено.

В «Царе Борисе» Дмитрий сделан невидимым противником главного героя. Конкретный самозванец безразличен в смысловом строе трагедии.

Вопрос о нем мотивированно вынесен за скобки: «он только слух и символ возникшего движения» [172, с.141]. Читатель (зритель) узнает лишь, что имя Григория Отрепьева было официальной правительственной версией, разоблачающей неизвестного авантюриста.

108 ГЛАВА ВТОРАЯ А.К. Толстой отмечает, что «враг неведомый» венценосцу-преступнику «грозит издалека», но уверенно «разрушает все здание его жизни» [183, т.4, с.313]. Но дефиниция расстояния, которое стремительно увеличивается и превращается в пропасть, в гораздо большей степени присуща отношениям между Борисом, с одной стороны, и его семьей, подданными, страной, душевным покоем, – с другой. Дитя не просто «воскресло», а все время жило вместе с царем;

теперь оно повзрослело, почувствовало силу и готовность к смене поколений-династий.

Мотив сна, имеющего для героя значимость и становящегося поводом к размышлению, встречается в драматической трилогии трижды – по разу в каждой из трагедий. Причем у А.К. Толстого использование этого архетипа принципиально отлично от пушкинского, описанного в первой главе. Здесь сновидения персонажей хотя и позволяют «заглянуть» в будущее, но не предопределяют его. Таким образом нельзя ничего выяснить, «считать информацию». Исток, «исходный пункт» мотива обращен в прошлое, обеспокоившее и взволновавшее раньше.

В сочинениях Геродота говорится о сне как о ночном отображении дневных забот. К.Г. Юнг полагает, что подобным образом «душа высказывается о себе самой, и архетипы становятся откровенными в их естественной игре друг с другом» [221, с.212]. В современном исследовании О.А. Базалука сон рассматривается как физиологический и психический процесс, являющийся «компенсирующей силой неравновесности геометрии разума» [18, с.98]. У Ф. Шиллера в «Смерти Валленштейна» сон может послужить «для чистых душ благим остереженьем» [211, с.292] (пер. Н. Славятинского). Сходную точку зрения демонстрирует и А.К. Толстой, считавший себя продолжателем традиций немецкого драматурга.

По свидетельству Д. Цертелева, когда речь заходила о специфике драматургического творчества, А.К. Толстой апеллировал все к той же шиллеровской трагедии, цитировал на немецком языке восемь строф из «Смерти Валленштейна» [200, с.654]. В них говорится об анализе внутреннего мира человека и проистекающей отсюда ясности его стремлений и поступков. Это касается и персонажей драматической трилогии.

В «Смерти Иоанна Грозного» Мария Годунова видит во сне «каменье драгоценное» и крупный жемчуг и то, как «руками царь / Все рылся в нем, и яхонты, любуясь, / Пересыпал» [183, т.2, с.231]. Она догадывается, что это «к беде, а не к добру» [183, т.2, с.231]. Сон сбывается с фотографической точностью в следующей же, финальной сцене трагедии. Иоанн выбирает подарки очередной невесте, среди них «кольца и монисты». Он даже читает окружающим «лекцию» о свойствах и способах добычи некоторых драгоценных камней. Однако Мария присутствовать при этом не будет, следовательно, не узнает об удивительном воспроизведении своего сновидения. Никому из действующих лиц трагедии о сне она не А.К. ТОЛСТОЙ рассказывает, не намеревается влиять на устранение опасности, подстерегающей Иоанна.

Марии хорошо известно о предсказании волхвами смерти царю, причем именно сегодня. «Мне страшен этот день! Ворожеи…» [183, т.2, с.232], – говорит она мужу. Далее обнаруживается, что «не за него, а за тебя мне страшно!» [183, т.2, с.232]. По мнению героини, реальная угроза существует для Бориса, которому придется заниматься государственными делами в случае восшествия на престол Федора Иоанновича. Сон приобретает совершенно немистическое, квазиреальное окрашивание. Это – плод анализирования взаимоотношений царевича-наследника и мужа Марии, Бориса Годунова.

В «Царе Федоре Иоанновиче» главный герой рассказывает сразу о двух своих – тоже сбывающихся – сновидениях. Сначала:

я снова Тебя, Борис, мирю с Иваном Шуйским, Он руку подает тебе, – а ты – Ты также руку протянул, но вместо Чтоб за руку, схватил его за горло И стал душить – тут чепуха пошла:

Татары вдруг напали, и медведи Такие страшные пришли и стали Нас драть и грызть;

Меня же преподобный Иона спас [183, т.2, с.332].

Царь выясняет мнение духовника, тот резюмирует: «недобрый сон» [183, т.2, с.332]. Федору, доброта которого «выходит из обыкновенных границ» [183, т.3, с.515], привиделась на удивление зловещая картина. В ней содержится серьезная опасность, во-первых, для Шуйского: Борис его душит. Во-вторых, угроза для страны: нападение татар. В-третьих, несчастье случается еще с кем-то из близких царя, поскольку преподобный Иона спасает только его, в то время как страшные медведи драли и грызли «нас». В другом сне плакал брат Дмитрий, и «что-то с ним ужасное случилось» [183, т.2, с.332]. Но теперь царь не может вспомнить, что именно.

Федор, считает А.К. Толстой, «несмотря на свою умственную ограниченность, способен иногда иметь взгляды, не уступающие мудростью государственным взглядам Годунова» [183, т.3, с.515]. Потому, казалось бы, мистические открытия царя следует объяснять реалиями прошедшего дня, а не вмешательством сверхъестественных сил. Накануне Федор «мирил»

Шуйского и правителя, и однозначно нельзя сказать, увенчалось ли это мероприятие успехом. Царь ушел, затыкая уши, не желая выслушивать обманутых сторонников Шуйского, справедливо опасающихся за свою безопасность. Его поступок явно не соответствовал значительности государственного события – ликвидации угрозы гражданской войны, сигнализировал о скрытых в происходящем противоречиях.

В сцене примирения было еще одно обстоятельство, которое не бросается в глаза, но запоминается, потому что контрастирует с обычно производимым впечатлением. Речь идет об обещании Бориса «не мстить за 110 ГЛАВА ВТОРАЯ прежние вины» [183, т.2, с.300] своим противникам (здесь и далее курсив наш. – Е.П.). Затем следуют аресты сторонников князя Ивана Петровича.

Причина их, объясняет Годунов, не «прежние вины», а то, «что, после примирения, меня / Хотели снова с Шуйскими поссорить» [183, т.2, с.341].

Царь удивляется: «твои слова мы поняли не так» [183, т.2, с.341];

князь негодует: «ты, боярин, смеешь / Бессовестным, негодным двуязычьем / Оправдывать себя» [183, т.2, с.341]. Но словесная эквилибристика – только видимая, надводная часть айсберга по имени «Борис Годунов». Более важно здесь другое – подсознательное ощущение.

Правитель на протяжении всей трагедии «Царь Федор Иоаннович»

умело и ловко изображает «государственного человека». Он действует исключительно на благо страны, руководствуется лишь высокими державными интересами. На вопрос Ирины о судьбе поверженного Шуйского: «ужели мщенья ты / Послушаешь?» [183, т.2, с.388], – отвечает велеречиво и высокопарно: «Я мщения не знаю;

/ … И не своих, но дела моего / Гублю врагов» [183, т.2, с.388]. Неслучайно речевой оборот «не мстить за прежние вины», употребленный Годуновым относительно политических противников, кажется странным, не свойственным его постоянно демонстрируемому облику. Ведь месть – чувство глубоко индивидуальное, направленное на объект собственной, личной неприязни.

Федору потому и снятся повторное примирение (поскольку состоявшееся накануне не имело смысла) и удушение князя Ивана Петровича правителем, что царь почувствовал диссонанс между словами Бориса и своим представлением о нем.

Татары и медведи также являются Федору из вчерашних событий. Хотя при слабом венценосце вероятность внешнего вторжения возрастает многократно, вряд ли царь обладает достаточными историческими или политологическими познаниями для такого обобщения. А вот в давешних речах Бориса, адресованных оппоненту, среди заслуг правителя прозвучало:


Война с Литвою миром Окончена, а королю ни пяди Не уступили русской мы земли.

В виду Орды, мы подняли на хана Племянника его, и хан во страхе Бежал назад. Мы черемисский бунт Утишили. От шведов оградились Мы перемирьем. С цесарем немецким И с Данией упрочили союз, А с Англией торговый подписали Мы договор… [183, т.2, с.294-295] (подчеркнуто нами. – Е.П.).

Из сказанного можно заключить, что лишь татары не охвачены ни дипломатическими отношениями с Русью, ни ее военным присутствием на своей территории. Значит, как только ордынские дядя и племянник помирятся – а Федор принципиальной разницы между политическим и семейным союзом не видит – то могут пойти войной на общего врага.

А.К. ТОЛСТОЙ Потому в череде неприятностей, снящихся Федору, татары и выстраиваются в один ряд с Борисом, душащим князя Ивана Петровича.

В неудавшейся «миротворческой» деятельности царя присутствовала и «медвежья» тема. Она возникла в разговоре царя с выборными, сторонниками Шуйских. Их позвали в палату для извещения о союзе князя Ивана Петровича с Годуновым. Федор, восхищаясь удалью молодого купца Красильникова, вспоминает подробности его боя с медведем «о Миколе».

Таким образом, в виде страшных зверей, которые стали «драть и грызть», царю приснились сторонники Шуйских, не одобрившие примирения, стремящиеся к противостоянию с Борисом.

Наконец, Дмитрий, брат Федора, с которым в очередном царском ночном кошмаре случается несчастье. На протяжении трагедии целый ряд ее героев, в том числе главный, нередко заводят речь о переезде царевича наследника в Москву. Годунов противится этому упорно и последовательно.

Он говорит, что «есть причины важные» [183, т.2, с.345] оставить Дмитрия в Угличе, но какие именно, не объясняет. Хотя, бесспорно, нет ничего важнее, чем научить наследника управлять страной.

Впоследствии царь Борис о своем сыне скажет: «от младости он мной / Наставлен был в науке государской» [183, т.2, с.550]. С единственным братом и непосредственным тронопреемником Федора дело обстоит иначе.

Годунов ограничивает законное право Дмитрия, сосланного в глухую провинцию, на постижение «государской» науки. И поскольку никаких естественных, видимых и понятных окружающим аргументов для такого решения у правителя нет, то царь подсознательно, очевидно, находит довод неестественный. Брата ожидает несчастье, из-за которого «государская»

наука ему не понадобится.

Об опасности, исходящей от Годунова и угрожающей ее сыну, еще в первой трагедии говорит царица Мария Федоровна. Хотя в тот момент Борис еще не знает о волхвовании в свою пользу и, соответственно, «соперничестве» с Дмитрием. Исключить, что у двадцатисемилетнего царевича Федора будут дети – по законам престолонаследия стоящие выше младшего сына Иоанна Грозного – нельзя. Что же вызывает у царицы ощущение тревоги?

Вероятно, сама личность Годунова – поведение, карьерный рост, умение подчинять себе, честолюбие, тщательно скрываемое, но прорывающееся наружу. В случае появления у Бориса племянника, который впоследствии займет трон, нетрудно догадаться, кто при нем может играть ведущие роли – дядя и другие родственники по отцу (Нагие) или по матери (Годуновы). Следовательно, царевич Дмитрий с самого своего рождения оказывается помехой тщеславным Борисовым амбициям. Неудивительно, что через девять лет и благостный, «беспримерно добрый» Федор обнаруживает какой-то подвох. Вот и приснилось царю «что-то ужасное» с братом, никак не вписывающимся в перспективные планы «разумной Руси» его шурина.

112 ГЛАВА ВТОРАЯ В заключительной трагедии упоминается о страшных снах Андрея Клешнина. Мы не знаем их «сюжетов», но нет сомнений в содержании: сны напоминают черты покойного царевича Дмитрия. Прежний годуновский сподвижник, организатор убийства его соперника в борьбе за власть, удалился от мира, принял схиму из-за своих «видений по ночам». Кошмары настолько мучительны, что брат Левкий не пугается угроз царя, не сочувствует его отчаянию. На этих снах нет даже тени мистики: совершенное в прошлом деяние заявляет о себе откровенно и настойчиво. Клешнин, единственный из всех героев трилогии, понял безнадежность положения, в котором оказался Борис. Мало того, что «совершил без пользы преступленье» [183, т.2, с.528], так еще и расплачиваться за него, бесполезное, нужно собственной душой. Но для царя неприемлем выход, предлагаемый братом Левкием, – уйти в монастырь, то есть отказаться от «добычи» преступления – венца.

Проанализированные нами внесюжетные архетипические мотивы драматической трилогии позволяют говорить о своеобразии и плодотворном использовании А.К. Толстым традиционных мифопоэтических образов и схем. Смысловой строй каждой из трагедий расширяется за счет художественного преломления универсальных вневременных бытийных, мировоззренческих, онтологических констант. Единство произведений обнаруживается не только за счет «сквозного» сюжета, но и через последовательное самораскрытие вечных истин, аксиологически обоснованных и приглашающих реципиента к вдумчивому содержательному диалогу с автором и его героями.

Архетипический герой Персонажи трагедий А.К. Толстого представляют собой сложные, образно сосредоточенные микромиры. Они, различные по количественным и качественным особенностям, тем не менее, неизменно взаимодействуют между собой: реактивно реагируют, влияют, проникают друг в друга или возмущаются, отдаляются, избегают контакта. Кроме того, все действующие лица охвачены многомерным фабульным космосом драматической трилогии.

Н.А. Якоби выводит следующую парадигму персонажной системы толстовских трагедий. Их создатель, «переключает историко-политическую тему в индивидуально-психологическую плоскость» [229, с.223]. Причины происходящих событий и государственных перемен объясняются в драматической трилогии поступками людей. Поступки же мотивируются «исключительно свойствами их характеров, определенными душевными движениями, вытекающими из самой логики развития этих характеров» [229, с.223]. Идея замысла «раскрывается через ряд законченных психологических очерков-этюдов главных действующих лиц» [52, с.41], – уточняет М.Ф. Дотцауэр. Такая точка зрения отражена и в толстовских размышлениях А.К. ТОЛСТОЙ о специфике литературного творчества. «Поэт … имеет только одну обязанность: быть верным самому себе и создавать характеры так, чтобы они сами себе не противоречили;

человеческая правда – вот его закон;

исторической правдой он не связан» [183, т.3, с.456], – говорится в «Проекте постановки на сцену трагедии „Смерть Иоанна Грозного“».

Г.И. Стафеев отмечает неравнодушие А.К. Толстого к своим героям.

«Грозного он ненавидел, любил Федора, во многом симпатизировал Годунову. Но любовь и ненависть не мешали ему быть объективным художником» [176, с.279]. В согласии с человеческой правдой персонажи драматической трилогии предстают перед читателем (зрителем) как семантически объемные и чувственно полифонические. Они – мыслящие, деятельные личности, совмещающие в разных пропорциях позитив и негатив. А.К. Толстой показывает в герое одновременно несколько его сторон. Даже откровенно отрицательные действующие лица драматической трилогии создают впечатление не обязательно отталкивающее, но преимущественно наводящее на размышления, озадачивающее.

Иоанн Грозный «чрезвычайно умен и проницателен», «чистосердечно религиозен», искренен «во всех проявлениях характера», «хочет блага России» и до конца своей жизни не забывает, что на нем лежит «ответственность за государство» [183, т.3, с.456-458]. Автор акцентирует внимание на его неиспользованном потенциале. «Иоанн (не исторический, а мой Иоанн), если бы ему сказали, что, сойдя с престола, он может упрочить за своими наследниками положение богов на земле, был бы в состоянии принести эту жертву» [183, т.3, с.463] (здесь и далее курсив наш. – Е.П.), – считает А.К. Толстой. «Если бы природные его способности не были затемнены постоянною мыслию об измене, которая сделалась его хронической болезнью, он был бы великим государем» [183, т.3, с.456], – продолжает свою мысль драматург. Можно говорить об эпической мощи и цельности натуры, которые, согласно Л.Е. Пинскому, «в условиях мира трагедии» делаются «опустошающей, разрушительной силой» [149, с.291].

Но весомее и существеннее в анализе этого персонажа, другое – мифотипическое.

Д. Кэмпбелл в работе «The Hero with a thousand faces» отмечает следующее. «Последним актом в биографии героя является его смерть или уход. Здесь резюмируется весь смысл жизни. Нет необходимости говорить о том, что герой не был бы героем, если бы смерть вызывала у него какой-то страх;

первым условием героизма является примирение со смертью» [96, Мы не случайно приводим здесь английское название известного кэмпбелловского труда. Полагаем, что варианты наиболее часто встречаемые в русских переводах «Герой с тысячью лицами» и «Тысячеликий герой», не полностью отображают глубину и содержательность книги. Нам представляется более точной формулировка «Герой, у которого тысяча лиц», но данная проблема в настоящий момент не входит в задачу проводимого исследования.

114 ГЛАВА ВТОРАЯ с.342]. Это примечательное и наиболее, на наш взгляд, аргументированное определение героизма.

Из всех действующих лиц драматической трилогии только к двум в полной мере применим процитированный кэмпбелловский постулат. Речь, безусловно, об Иване Петровиче Шуйском (о чем уже говорилось выше), но, как не покажется странным, и об Иоанне Грозном. Царь не только не обнаруживает страха или отчаяния перед лицом смерти, но и с еще усиливающимся рвением пытается разрешить неотложные, наиболее важные государственные проблемы. Интуитивно понимая судьбоносность появившейся в московском небе кометы, Иоанн призывает волхвов для установления даты своей кончины. Сообщенное предсказателями скорбное известие не застает царя врасплох, не вызывает желания «отстраниться» от полученного знания, «забыть» о нем. Так же как и годуновская провокация:

Иоанн даже в агонии пытается предостеречь сына, отомстить обидчику, но не спастись от смерти.

Показательно, что действующие лица трилогии уподобляют царя дубу, одиноко стоящему в поле, и высокой горе – вулкану. Даже давая его поступкам негативную оценку, никто не сомневается в персональных достоинствах Иоанна Грозного. Отмечаются несомненные монаршие качества, ниспосланные свыше, и способности государственного деятеля.

В архетипе и дуб, и гора могут выступать мировой осью, связующей небо и землю. Иоанн, «божий помазанник», также делается соединительным звеном между промыслом Всевышнего и русской землей – боярами, народом, войском, городами. Согласно исследователю символов В. Копалинскому, гора может обозначать уверенность, устойчивость, неизменность, нерушимость [87, с.52];

дуб – выносливость, стойкость, долговечность, моральную и физическую силу, отвагу, царственность, владетельность, величие, устремленность, славу, почет, честь, независимость [87, с.67]. Без сомнения, все названое непосредственно относится к личности царя и на суд читателя (зрителя) выносится реализация имеющихся незаурядных возможностей со знаком «плюс» или «минус».

А.К. Толстой в «Проекте постановки» пишет, что его герой «является в драме … истерзанный угрызениями совести, униженный победами Батория, но не исправленный несчастием и готовый при первом благоприятном обороте дел воспрянуть с прежней энергиею и снова начать дело всей своей жизни» [183, т.3, с.456] (здесь и далее курсив наш. – Е.П.). Мы видим «трагедию личности незаурядной, глубокой, но в результате необузданности характера, упоенного собственным величием, … деградирующей, ставшей рабом своих страстей» [46, с.87]. Иоанн прикрывается фразами об укреплении государства и усилении его могущества. Но власть сделалась целью его жизни и источником наслаждения – ощущения себя сверхчеловеком.

Царь упивается собственными грехами и страданиями. «Я Каина злодейство превзошел» [183, т.2, с.143], – страстно доказывает он себе, А.К. ТОЛСТОЙ сыноубийце, невозможность пребывания на престоле. «А все его существо противится такому приговору» [46, с.87]. Потому тут же, узнав о военной неудаче поляков под Псковом, определяет важность своей миссии в данном событии: «не мнил ли ты уж совладать со мною, / Со мною, божьей милостью владыкой, / Ты, милостию панскою король?» [183, т.2, с.146].

Затем обнаруживается странное для «будущего схимника» ехидство по поводу тронопреемника, избранного боярами по его распоряжению:

«Посмотрим же, кто их премудрый царь, / Который заживо взялся по мне / Наследовать?» [183, т.2, с.151]. Далее последуют желание в восьмой раз жениться, угроза иностранного посла, зашитого в медвежью шкуру, травить собаками и приказание при полном разгроме войска служить в церквях победные молебны.

На первый взгляд, все перечисленные обстоятельства не принадлежат к однородному ряду, свидетельствуют о различных стремлениях Иоанна.

Однако, соединенные и сопоставленные, они открывают принципиальное, глобальное видение А.К. Толстым человеческой природы. Неограниченная власть превращает людей в тиранов. Даже самые лучшие, вкусив ее, теряют здравомыслие, не находят «ничего святого, кроме собственной личности и собственных прихотей» [46, с.92]. В конце концов, цари-деспоты приходят к выводу, что им все позволено.

Так позитивные качества не легли в основу героического характера. «У Грозного они, наличествуя, не стали определяющими и потеряли свое положительное значение» [176, с.224]. Потенциальная героическая суть вырождается, превращается в свою противоположность.

В Борисе Годунове в меньшей степени, но все же узнаваемо аккумулируются героические черты. Нужно отметить миссию «творения и упорядочивания», которую он добровольно и вполне успешно исполняет.

Правитель Годунов утверждает, что «непрестанно» строит «светлый храм» – «мощную державу», которая понимается в виде «разумной» Руси. Ради этой цели он «шел вперед и не страшился все / Преграды опрокинуть» [183, т.2, с.433]. Царь Борис облекся в бармы «на тишину земли, на счастье всем» [183, т.2, с.432]. Начало его монаршей деятельности:

Всё благодать: анбары полны хлеба – Исправлены пути – в приказах правда – А к рубежу попробуй подойти Лях или немец! [183, т.2, с.406] (подчеркнуто нами. – Е.П.).

Независимо от дальнейшего – морального кризиса Бориса – можно констатировать его важное и принципиальное влияние на развитие страны, в первую очередь экономическое. (Интервенция с формальным поводом Лжедмитрием – тому закономерное и объективное подтверждение.) Мифологическое упорядочение мира является борьбой благих сил Космоса с демоническими силами Хаоса. Для Годунова гармоническим космосом выступает централизованное государство в его надежно охраняемых и постоянно расширяющихся границах. Демоническим хаосом, 116 ГЛАВА ВТОРАЯ соответственно, представляются боярские раздоры, войны, прерванная связь с национальными традициями, отсталость от европейской цивилизации, «татарщина».

Почти со всеми перечисленными негативными явлениями Борис ведет борьбу с переменным успехом. Можно наблюдать, по крайней мере, локальные его победы. И только «татарщина» – особенность миропонимания и идеологии – оказывается сильнее и страшнее, чем думается герою.

В работе С.И. Храмовой отмечается, что Борис «не желает быть деспотом, мечтает видеть свою страну свободной и счастливой. „Татарщину у нас он вывесть хочет“ – говорит о нем … сын» [199, с.3]. Однако в трилогии не раз упоминается «монгольский дух» [183, т.4, с.273] Годунова.

«Враждебно настроенные … бояре прямо называют его татарином, и кроме простой неприязни в этом заключается тот печальный смысл, что Борис несет татарщину как символ деспотизма в самом себе» [199, с.3]. Вероятно потому декларация «не бояться милостивым быть» не воплощается в жизнь, а реализуется в антитезисе. Тирания вопреки первоначальным намерениям, аргументированным доказательным рассуждениям и собственным убеждениям делается основным способом удержать венец. Архетипический мотив попадания во власть демонического существа получает автотомическое прочтение.

В.И. Мильдон заметил: «это трагедия … правителя, который, осознавая необходимость обновления и отказа от „доброго строения на Руси, как повелось от предков“, вынужден пользоваться средствами, доставшимися от предков, даже против своего желания» [122, с.187] (курсив наш. – Е.П.).

Так борьба сил космоса и хаоса переносится внутрь героя, «в рамки единичной человеческой души» [120, с.172]. А.К. Толстой изображает неразрешимый конфликт между нравственными и «монархическими»

чувствами.

А. Солженицын акцентирует внимание на многогранности Годунова в трилогии. Он показан «и как увертливый царедворец, и как дальновидный политик, и как искрений сын Руси, и как безжалостный волк в интригах»

[172, с.138]. Борис вступает в «своеобразное соревнование с Иоанном» [176, с.280] по поводу божественности царской власти. Он подчиняет себе людей и обстоятельства превосходством разума, знанием государственной логики, мастерством психологического расчета. Это же становится слабостью героя.

Загадочное воскрешение убитого царевича и реакция на данное событие окружающих оказываются не постижимыми для рациональной годуновской мудрости. А.К. Толстой раскрывает, как утрачиваются «качества государственного мужа и заступают их место черты честолюбца и эгоиста, пытающегося удержать ускользающую власть с отчаянием несостоятельного игрока» [176, с.274]. Личность, по емкому замечанию А. Тархова, «державшаяся силой всевластного ума» [182, с.14], разрушается.

Заслуживают отдельного упоминания решения персонажем драматической трилогии «замысловатых загадок» – архетипически А.К. ТОЛСТОЙ ориентированная поведенческая модель сказочного героя. Узнав свою царскую перспективу, Борис идентифицирует преграды, стоящие на пути к венцу. «Три звезды покамест затмевают / Твое величье» [183, т.2, с.234], – сообщают волхвы. Честолюбец должен сам определить какие именно.

По предположениям Годунова: «одна из них – то Иоанн, другая – / Царевич Федор, третья – кто ж иной, как не Димитрий?» [183, т.2, с.238]. По недостаточно ясным, противоречивым приметам «он слаб, но он могуч. / Сам и не сам. Безвинен перед всеми. / Враг всей земли и многих бед причина. / Убит, но жив» [183, т.2, с.236-237] Борис «опознает» главного неприятеля в борьбе за трон – младшего сына Иоанна Грозного. «Разгадки» служат герою драматической трилогии жизненными путеводителями.

Чтобы очистить дорогу к заветной цели, обещанной гадателями, «прорицанье их осуществить» [183, т.2, с.237], Годунов вызывает смертельный приступ у одного своего «препятствия» и отправляет наемных убийц к другому. В решающие моменты он действует реактивно, как герой мифа или сказки, без малейшего намека на рефлексию. И только потом, из-за непредвиденных и непонятных последствий оказывается перед бездной морального потрясения и неутолимых мук совести.

Нам представляется, что А.К. Толстой предлагает третий, не шекспировский («Гамлет», «Макбет») и не пушкинский («Борис Годунов») вариант героической безысходности. Лишившись сна, царь блуждает по дворцу, видит «сидящего» на его престоле Дмитрия и осознает катастрофичность происходящего:

«Убит, но жив»!

Я совершил без пользы преступленье!

Проклятья даром на себя навлек!

Когда судьбой так был обманут я – Когда он жив – зачем же я, как Каин, Брожу теперь? Безвинностью моей Я заплатил за эту смерть – душою Ее купил! Я требую, чтоб торг Исполнен был! Я честно отдал плату – Так пусть же мой противник вправду сгинет, Иль пусть опять безвинен буду я! [183, т.2, с.528] (подчеркнуто нами. – Е.П.).



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.