авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 19 |

«Министерство образования Российской Федерации Кемеровский государственный университет Сибирская психология сегодня Сборник научных трудов Выпуск ...»

-- [ Страница 13 ] --

Основные формы направления социальной адаптации также, на наш взгляд, соответ ствуют вышеуказанным моделям и проявляются следующим образом:

- прогрессивная форма - в наработке качественно новых и эффективном использова нии имеющихся (преадаптивных) социальных стратегий, в расширении сферы профессио нальной и индивидуальной деятельности, что характеризуется общим повышением жизне деятельности индивидов;

- идиоадаптация - в вынужденной или импульсивной смене профессиональной сферы деятельности, чаще на основе кратковременных курсов переквалификации, миграции как стратегии поиска "лучших условий" и т.п. ;

- регрессивная форма - в значительном сужении потенциальных возможностей инди вида в использовании собственных ресурсов, снижении статусных позиций, в общем пони жении энергии жизнедеятельности при последующем усилении напряженности психологи ческой и биологической адаптации.

Две последние формы социальной адаптации, на наш взгляд, наиболее ярко проявля ются в значительном увеличении общей миграции населения, в его маргинализации, в воз растании и расширении вариабельности потребительских моделей социального поведения, проявляющихся не только в увеличении асоциальных групп криминального характера, но и прежде всего в росте числа социальных групп, живущих за счет государственных программ социальной поддержки и акций "гражданской взаимопомощи" населения (от подаяний до утилизации отходов), т. е. групп ведущих, по сути, паразитирующий образ жизни.

Воздерживаясь от стремления свести механизмы социально-психологической адапта ции к единым, общим закономерностям адаптационных процессов в целом, следует указать, что подобная схема является очень условной и отражает лишь общии тенденции процессов мобильности социальных групп на макроуровне. Гораздо сложнее обстоит дело при анализе схемы социально-психологической адаптации на индивидуальном уровне, поскольку в от ношении природы человека еще Аристотель говорил "Zoon politikon", подчеркивая значи мость, как минимум, двух начал. Однако споры о ведущем, доминирующем компоненте, оп ределяющем особенности адаптации и развития личности индивида в целом и накладываю щем отпечаток на стратегию его жизненного пути, продолжаются и по сей день. Обсуждение этого вопроса порой ведется в рамках метафоры: "Если кит на слона. Кто кого побе дит?" Одни говорят биологическое, другие социальное. Биологизаторы подбирают материал, способный показать роль биологического фактора в формировании направленности лично сти на примере однояйцевых близнецов. Социоцентрированные теории личности в качестве веского аргумента указывают на невозможность развития полноценной личности вне социу ма на примере детей-маугли. На наш взгляд, более правильным является рассмотрение со держания и специфики адаптационных стратегий в соответствии с моделью личности, пред ложенной К. К. Платоновым. Нам представляется очень важным тот факт, что в данной схе ме нет ни одного компонента, где бы присутствовал изолированно социальный или биологи ческой компонент, т.е. подчеркивается дуализм и биосоциальная основа личности человека, где ведущая роль отводится направленности личности и ее опыту.

Несмотря на различные трактовки формирования, содержания и структуры личности представителями различных школ и направлений, везде в качестве ее базовой, системнообра зующей характеристики, по мнению Б. Ф. Ломова, выделяется направленность личности [7], с той разницей, что в разных концепциях эта характеристика раскрывается по-разному: как "динамическая тенденция" (С. Л. Рубинштейн), "смыслообразующий мотив" (А. Н. Леонть ев), "доминирующее отношение" (Б. Г. Ананьев), "динамическая организация сущностных сил человека" (А. С. Прангишвили). Она, так или иначе, рассматривается при изучении сис темы психологических свойств и состояний личности: потребностей, интересов, склонно стей, мотивационной сферы, идеалов, ценностных ориентаций, убеждений, способностей, одаренности, характера, волевых, эмоциональных, интеллектуальных, адаптивных способно стей и т.д. "Направленность личности определяет ее психологический склад. Именно через это свойство проявляются цели, во имя которых действует личность, ее мотивы, ее субъек тивные отношения к различным сторонам деятельности – вся система ее характеристик" как приобретенная активная смысложизненная ориентация, как "соотношение того, что личность получает, берет от общества, к тому, что она ему дает, вносит в его развитие" [3].

Однако трансформационные процессы в современной России повлекли за собой зна чительные изменения в психологических, политических, экономических и даже религиозных мотивировках социального поведения большого числа граждан, что позволяет говорить о высокой подвижности и зыбкости социальных позиций индивида в целом, характеризуя всю социальную систему как динамическую и качественно новую [1]. На сегодняшний день до вольно сложно представить четкую схему индивидуальных жизненных и культурных стилей, поскольку одни индивиды адаптируются, вливаясь в новые структуры и, сохранив свой ста тус, уверенно двигаются к вершине социальной пирамиды;

другие, а их значительное боль шинство, утратив свои позиции, пополняют категорию "социальных аутсайдеров" [3] и име ют ограниченное число моделей и возможностей в использовании конструктивных, с точки зрения общества, форм социально-психологической адаптации.

Неоднозначный характер понимания сущности "социально-психологической адапта ции" во многом объясняется многообразием ее форм, механизмов и носителей [14]. Исходя из того, что структура данного понятия представляет собой многозначную и многоуровне вую структуру, разработка концепции социально-психологической адаптации группы соци альных аутсайдеров предполагает опору на междисциплинарный подход. Нам представляет ся интересным использование поведенческих теорий в качестве теоретической и методоло гический базы для исследования процесса адаптации данной социальной группы, при обяза тельном анализе структуры индивидуальной деятельности (А. Н. Леонтьев, С. Л. Рубинштейн и др. ) и деятельности, обусловленной включением в данную группу.

Поведенческие теории ведут свое происхождение главным образом от ра бот И. П. Павлова по условным рефлексам и исследований Дж. Б. Уотсона по науче нию. Философской основой этих теорий является концепция tabula rasa, предложен ная Дж. Локком, предполагавшим, что у людей нет никаких врожденных идей и что их пове дение, мысли и чувства формируются под воздействием внешней среды. Следуя в данном направлении, Г. Айзенк и его сотрудники рассматривают адаптацию: как состояние психо социального гомеостаза, в котором потребности индивида, с одной стороны, и требования среды – с другой, полностью удовлетворены;

как процесс, посредством которого данный го меостаз достигается (хотя на практике достижима лишь относительная адаптация в смысле оптимального удовлетворения индивидуальных потребностей и ненарушенных отношений со средой) [19]. Эта позиция дает основание для возможности использования данной теоре тической основы при дальнейшем изучении особенностей адаптации группы социальных аутсайдеров.

Представители интеракционистского направления полагают, что все разновидности адаптации обусловлены как внутрипсихическими, так и средовыми факторами. "Эффектив ной адаптацией" Л. Филипс называет процесс, когда достижения личности удовлетворяют минимальным требованиям и ожиданиям общества. По Филипсу, адаптированность выража ется двумя типами ответов на воздействие среды. Первый предполагает принятие социаль ных норм и эффективное приспособление к тем социальным ожиданиям, с которыми встре чается человек в соответствии со своими возрастом и полом. Во втором, более специфиче ском смысле, адаптация не сводится просто к принятию социальных норм, а означает гиб кость и эффективность при встрече с новыми и потенциально опасными условиями, характе ризуя способность индивида придавать событиям желательное для себя направление, т.е. ус пешно использовать создавшиеся условия для осуществления своих целей и стремле ний. Адаптивному поведению также присущи успешное принятие решений, инициатива и определение собственного будущего [11].

К. В. Рубичевский справедливо указывает, что первое значение понятия "адаптация", согласно Филипсу, достаточно близко по содержанию понятию "социализация" в том смыс ле, что личность принимает (во всяком случае внешне) нормы, требования, которые предла гает и предъявляет к ней общество. Второе значение представляет интерес в связи с тем, что в нем содержится идея целеустремленного и, прежде всего, преобразующего характера лич ностной активности, в результате чего адаптированная личность не уклоняется, не бежит от трудностей, проблем, а преобразует проблемные ситуации, используя их для осуществления своих целей, стремлений, не особенно ожидая помощи и советов от других [12]. В данном подходе, вероятно, есть необходимость уточнения, конкретизации понятия "общество". Нам представляется правильным использование более конкретного по содержанию понятия – "социальная группа", т.е. группа, в которую непосредственно включен индивид и которая диктует ему собственные нормы поведения.

С учетом вышеизложенного следует отметить, что для нас представляется интерес ным направлением анализ процесса адаптации бездомных граждан как наиболее яркой мо дельной группы социальных аутсайдеров, демонстрирующей потребительское поведение в ходе приспособления, осуществляющих ценностно-смысловое преобразование проблемных ситуаций, а также использующих эти ситуации для осуществления своих стремлений, не смотря, а иногда и вопреки, на помощь других.

Различая адаптацию (adaptation) и приспособление (adjustment), представители инте ракционистского направления социальной психологии отмечают, что каждая личность ха рактеризуется комбинацией приемов, позволяющих справляться с затруднениями, и эти приемы могут рассматриваться как формы адаптации (adaptation). Таким образом, адаптация может быть рассмотрена как хорошо организованный способ справляться с типическими проблемами, как приемы, которые кристаллизуются путем последовательного ряда приспо соблений, а понятие "приспособление" (adjustment) относится к тому, как организм приспо сабливается к требованиям специфических ситуаций [15], т. е. скорее к способам, структуре и механизму процесса адаптации.

В отечественной литературе по исследуемой проблеме не сложилось однозначного определения понятия "социально-психологическая адаптация". Повышение интереса к раз работке теории адаптации применительно к социальной среде прослеживается с 1960-х годов [19]. Авторы коллективной монографии "Философские проблемы теории адаптации" (1975) отмечали, что социальная адаптация в общем виде чаще всего выступает лишь как взаимо действие между "общественным субъектом" (личность, группа) и "социальным объектом" условиями его общественного существования. При этом указывались следующие направле ния, по которым должно идти изучение социальной адаптации:

- во-первых, в плане исследования адаптации к производственно-техническим факто рам среды;

- во-вторых, в плане приспособления человека к личностной среде, к ее официальной и неофициальной структуре на различных уровнях – от первичного, основного коллектива (ближайшее окружение – трудовая сфера) до внепроизводственного;

- в-третьих, в плане приспособления человека к условиям внешней среды путем соз дания жилищ, одежды, различных технических сооружений и т.д. [12].

Согласно Д. В. Ольшанскому, социальная адаптация – вид взаимодействия личности или социальной группы с социальной средой, в ходе которого согласовываются их взаимные требования и ожидания. Важнейший компонент адаптации – согласование самооценки и притязаний субъекта с его возможностями и реальностью социальной среды, включающие учет тенденции развития среды и субъекта [10]. Уровень психологической адаптации опре деляется уровнем активности личности и выступает как единство аккомодации (включения новой информации в качестве составной части в уже существующие у индивида схемы пове дения, что характеризуется усвоением правил среды) и ассимиляции (изменением мысли тельных процессов индивида, в случае когда новый объект или идея на укладывается в его прежние понятия, т. е. преобразование среды). Среда воздействует на личность (группу), од нако личность способна избирательно воспринимать и перерабатывать эти воздействия в со ответствии со своей внутренней природой и, в свою очередь, активно воздействовать на сре ду, т. е. в процессе социальной адаптации усваиваются соотношения, обеспечивающие раз витие как личности (социальной группы), так и среды (микросреды), охватывая биологиче скую, психическую и социальную сферу бытия человека [5]. Отсюда – адаптивная и одно временно адаптирующая активность личности (группы), механизм которой, складываясь в процессе социализации личности, становится основой ее поведения и деятельности [10, с. 12].

Рассматривая адаптацию как одну из основных форм социализации, К. В. Рубичевский указывает на две ее разновидности по характеру протекания процесса:

конформистскую и не конформистскую, творческую. Считая, что первая приводит к форми рованию таких черт личности, которые препятствуют успешной социализации индивида, он предлагает под адаптированностью рассматривать такое состояние личности в группе, "ко торое позволяет ей проявлять свои возможности" [12]. Это стремление лежит в основании любой активности человека, так как вся эволюция человека идет по линии накопления и уве личения "адаптационного ресурса" как внутреннего потенциала, содержащего опыт, знания, умения, навыки.

Отсутствие такой возможности неизбежно ведет к конфликту, конфронтации с обще ством на социальном уровне и к деформации личности индивида на межгрупповом и меж личностном уровнях. "Деформация личности может проявляться в постоянном внешнем по иске виновных, в гипероценке своих, часто мнимых, качеств и заслуг, в "уходе от взаимодей ствия", в равнодушии к людям, жизненным событиям, к своей судьбе, что, как правило, со провождается снижением внутренних требований к нормам своего имиджа, поступков и от ношений к другим людям. В целом это приводит к формированию группы риска с повышен ной вероятностью асоциальных поступков, пьянства, наркомании" [6].

Успешная реализация внутреннего потенциала человека возможна только при его ус пешной адаптации к условиям внешней среды. При этом темпы изменений внешних условий среды не должны превышать максимально возможного темпа накопления адаптационного ресурса индивида в процессе онтогенеза.

Проявление подобной активности в рамках собственного опыта и знаний приводит к формированию и укреплению актуально значимых для индивида способов интерпретации мотивов нравственного поведения;

особенностей эмоциональных и поведенческих страте гий, насыщенности процессов познания, стиля понимания окружающего мира, т.е. к форми рованию субъективной образно-понятийной модели деятельности, что может не только спо собствовать раскрытию внутреннего потенциала человека, но и, в некоторыха условиях, соз давать для него определенные трудности в поиске адаптивного поведения, особенно при из менении ситуации. Смысловые элементы такой системы понимания отражают стратегии адаптационных процессов и формируются на основе системы ценностей личности и группы, которые, в свою очередь, как указывал Т. Парсонс, "находятся в определенных отношениях со многими компонентами культурной системы, в том числе и с эмпирическим знани ем" [20].

Мы полностью согласны с утверждением Л. А. Беляевой, что "наиболее реальная стратификация российского населения в настоящее время заключается в разном уровне адап тации к проводимым преобразованиям" [4, с. 108], так как стратификационная структура лю бого общества всегда есть результат приспособления человека к рыночным изменени ям. Справедливым, на наш взгляд, также является замечание В. И. Бакштановского [2] по по воду правомерности определения понятий "выигравших" и "проигравших", "только в отно шении той части населения, которая приняла эту игру и активно в нее вовлеклась". А как быть в отношении тех "проигравших", кто адаптировался, чувствует себя комфортно и не желает менять столь "удобные" для себя условия, не спешит включиться в иные взаимодей ствия, боясь нарушить относительное равновесие установившегося гомеостаза и, более того, активно сопротивляется этому? Мы также поддерживаем мнение Т. Шибутани в отношении того, что "приспособление не обязательно означает пассивную капитуляцию перед внешни ми обстоятельствами: люди часто активно приспосабливаются к среде, изменяя ее и создавая условия, в которых впоследствии они могут более эффективно преследовать другие цели", так как, являясь девиантным и дезадаптивным для общества в целом, поведение индивида может выступать естественным, адаптивным с позиции той группы, которая является в от ношении его референтной (эталонной) и требует от него именно такого поведения [15].

Таким образом, можно утверждать, что в процессе адаптации скорее важна возмож ность переориентации личности, т.е. выработка таких оценок и понимания ситуации, кото рые бы не противоречили ценностным ориентациям эталонной для него группы. На наш взгляд, перед обществом в целом стоит важнейшая задача – формирование определенных условий для социальной и личностной переориентации идентичности тех индивидов, кото рые включены в группу социальных аутсайдеров и в результате депривационных механиз мов вынуждены использовать регрессивные формы социально-психологической адапта ции. Поскольку данный способ адаптации для личности индивида не проблема, а, прежде всего, форма направленности, можно предположить, что она зачем-то необходима и для че го-то используется, так как доминирующее поведение (в данном случае мы сталкиваемся именно с доминированием потребительского поведения в данной социальной группе) долж но чем-то подкрепляться и будет продолжаться, если человек не найдет лучшего способа, как получать то, что он хочет. Ведь если вы попытаетесь остановить реку, выстроив плотину, то это будет не самой легкой задачей. Гораздо проще построить канал, и тогда река по истече нии некоторого времени сама будет углублять его. К тому же, если человек не хочет помо щи, глупо ожидать, что мы сможем ему помочь. Человек имеет право выбора. Наши стара ния могут оказаться напрасными, поскольку чем больше мы будет стараться, тем больше бу дет расслабляться он. Образно говоря, мы можем показать человеку, где вода, но он не обя зательно должен ее пить. По крайней мере, он будет знать это место, куда можно прийти, ес ли почувствует жажду.

Разрабатывая финансово-экономические программы социально-психологической адаптации социальных групп, использующих потребительские модели поведения, необходи мо учитывать, что самая сильная переменная мотивации – желание сохранить все как есть и нежелание менять что-либо. Это самый мощный тормоз личностного и социального роста. В этом плане позитивная дезинтеграция в определенном смысле является выходом, поскольку в тот момент, когда человек внутренне созревает, он сталкивается со сдерживающими фак торами, такими как отсутствие эмоциональной и поведенческой гибкости, ограничивающи ми представления в отношении себя, и самым мощным – влиянием референтной (эталонной) группы. Это столкновение всегда драма, тем более когда обстоятельства подталкивают его к изменениям.

Список литературы 1. Банникова Л.М. Маргинальность как социально-патологическая форма адаптации населения к изме няющимся условиям жизни (к постановке проблемы) // Интернет: http://aomai.ab. ru/ Books/Files/2000 02/19/pap_19.html.

2. Бакштановский В.И., Согомонов Ю.В. Социология морали: нормативно-ценностные системы // Тео рия. Методология. – М.: Социс. – 2003. – № 5.

3. Белоусова И.В., Горбатова М.М. Сибирская психология сегодня. Сборник научных трудов. – Кемеро во: Кузбассвузиздат, 2002. – С. 209 – 214.

4. Беляева Л.А. Социальная стратификация и средний класс в России: 10 лет постсоветского развития (Российская академия наук. Институт философии). – М.: Academia, 2001. – 183 с.

5. Карако П.С. Адаптация // Новейший философский словарь. – Минск, 1998.

6. Ломов Б.Ф., Журавлев А.Л. Психология и управление. – М.: Наука, 1978.

7. Маликова М.Н. Динамика перемен // Социальные исследования, 1997. – № 10.

8. Общение и оптимизация совместной деятельности / Под ред.Г.М.Андреевой, Я.Янсушека. – М.: Изд-во МГУ, 1987.

9. Ольшанский Д.В. Адаптация социальная // Философский энциклопедический словарь. – М, 1989.

10. Парсонс Т. Система современных обществ / Пер.с англ.Л.А. Седова и А.Д. Ковалева;

Под ред.

М.С. Ковалевой. – М.: Аспект Пресс,1997. – 270 с.

11. Рубичевский К.В. Социализация личности: интериоризация и социальная адаптация/Общественные науки и современность. Методология. – М., 2003. – № 3.

12. Социальная психология / Под ред. Е.В. Руденского. – Новосибирск: Изд-во НИИЖТ, 1993.

13. Философские проблемы теории адаптации. – М., 1975.

14. Шибутани Т. Социальная психология. – М.,1969. – С. 78.

15. Шмальгаузен И.И. Факторы эволюции. Теория стабилизирующего отбора. – М.,1968.

16. Шубкин В.Н. Молодежь вступает в жизнь // Вопросы философии. – 1965. – № 5;

17. Некоторые вопросы адаптации молодежи к труду // Социальные исследования. – Вып. 1. – М., 1965.

18. Яницкий М.С. Адаптационный процесс: психологические механизмы и закономерности динамики.

Учебное пособие. – Кемерово: Кемеровский государственный университет, 1999. – 84 с.

19. Encyclopedia…,1972. – Р. 25.

20. Philips l. Human adaptation and his failures. – New York, 1968.

СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ СТРАХА ПЕРЕД ПРЕСТУПНОСТЬЮ А.В. Романова, О.С. Яковенко Дальневосточный государственный университет (г. Владивосток) Начиная с конца 60-х годов XX века, страх перед преступностью начинает привлекать все большее внимание научных кругов и общественности. Почему страх перед преступно стью был "открыт" именно во второй половине XX века? Возможно, одна из причин такого внимания связана с возрастающим осознанием того, что страх перед преступностью влечет за собой глубоко укоренившееся чувство личной тревоги и небезопасности. Это "располза ние" страха привлекло внимание социологов, криминологов, психологов и дало прессе яркие заголовки, а политикам – эффективные предвыборные лозунги. Национальные опросы, про водимые в США, Великобритании, Австралии, включают в себя вопросы, посвященные страху перед преступностью. Страх перед преступностью рассматривается как один из фак торов общественного неблагополучия, и его наличие или отсутствие сильно влияет на каче ство жизни населения и на отношения внутри сообщества. Растущее беспокойство по поводу преступности стало проблемой, влекущей за собой ряд негативных последствий, одно из ко торых – утрата свободы в поведении. Повышенный уровень страха перед преступностью влияет на возникновение дезадаптации в обществе. Эта проблема ухудшает качество жизни, негативно воздействуя на психологическое состояние, социальное и экономическое благопо лучие граждан [19].

Исследователи подчеркивают общность страха перед преступностью с другими вида ми страха [33]. Традиционно психологи определяют страх как эмоцию, возникающую в си туациях угрозы биологическому или социальному существованию индивида и направленную на источник действительной или воображаемой опасности [6]. К.Э. Изард рассматривает страх как отдельную эмоции, отличную от феномена тревоги. Страх, по его мнению, "скла дывается из определенных и вполне специфичных физиологических изменений, экспрессив ного поведения и специфического переживания, проистекающего из ожидания угрозы или опасности" [3]. В понимании Е.П. Ильина страх – это эмоциональное состояние, возникаю щее при переживании реальной или мнимой опасности, полезное для человека как биологи ческого существа, так как отражает защитную биологическую реакцию человека, но для че ловека как социального существа часто становящееся препятствием достижения поставлен ных целей [4].

Страх перед преступностью как один их разновидностей страха обладает всеми ука занными выше характеристиками. Однако это не является достаточным, чтобы описать спе цифику изучаемого нами феномена. По-мнению Феррэро и Лагранж, страх перед преступно стью – это "негативная эмоциональная реакция на преступность или символы, ассоциируе мые с ней, и эта реакция концептуально отличается от суждения о риске или от оценки про блемы преступности" [17]. Канадские исследователи Фэт и Сакко отмечают, что, как и дру гие виды страха, это – "физиологический и эмоциональный ответ на пугающие стимулы" [20]. Хотя страх может быть результатом когнитивных процессов или оценки воспринятой информации, страх - это не верование, не установка и не оценка. Наоборот, страх - это эмо ция, ощущение тревоги или ужаса, вызванное осознанием или ожиданием опасности.

Под последствиями страха перед преступностью в данной работе понимаются вы званные страхом психологические состояния, различные поведенческие реакции и измене ния в сообществе. На физиологическом уровне страх включает целый ряд изменений в со стоянии организма, которые делают нас подготовленными к встрече с опасностью. Эти из менения, особенно изменения в эндокринной системе, могут быть или функциональными, или дисфункциональными. С одной стороны, под влиянием страха человек может делать ве щи, которые в обычном состоянии кажутся невозможными. Поэтому адекватный опасности уровень страха перед преступностью в какой-то мере полезен для индивида и является в оп ределенной мере конструктивным, так как представляет естественный защитный механизм, помогающий лучше приспособиться к экстремальной ситуации. Если уровень страха перед преступностью пропорционален реальному риску, то он может способствовать формирова нию полезных привычек, обеспечивающих безопасность, а также усиливать охрану дома и имущества, тем самым снижая риск стать жертвой преступления.

С другой стороны, изменения в состоянии организма, которые делают нас сильными и выносливыми, могут приводить к физиологическим дисфункциям и даже к полному бездей ствию. Такое состояние наиболее вероятно, если человек или животное ничего не может сде лать с пугающим стимулом, что часто демонстрировалось в экспериментах и получило наз вание эффекта выученной беспомощности [10].

Австралийские исследователи Службы полиции Квинсленда обращают внимание, что при анализе различных последствий страха перед преступностью необходимо учитывать, пропорционален или нет страх реальной степени опасности [28]. Если уровень страха перед преступностью не соответствует реальной степени риска, то отрицательное значение страха проявляется гораздо шире, чем положительное. Чувство контроля в таких ситуациях будет утрачиваться с большей вероятностью.

В.А. Туляков, рассуждая о последствиях страха перед преступностью, обращается к формам страха, выделенным Ф. Риманом. Это следующие формы страха: страх перед само отвержением, переживаемый как утрата "Я" и зависимость;

страх перед самостановлением (стагнацией "Я"), переживаемый как беззащитность и изоляция;

страх перед изменением, пе реживаемый как изменчивость и неуверенность;

страх перед необходимостью, переживае мый как окончательность и несвобода [7]. Туляков отмечает, что "страх перед преступно стью, в отличие от элементарных правил предосторожности, как правило, иррационален и проявляется во всех выделенных Ф. Риманом формах, приводя к истерическим паническим реакциям, застревающим ступорным состояниям, депрессивному "молчанию ягнят", агрес сивно-шизоидным фобиям" [8].

По мнению В.А. Тулякова, "как правило, люди в состоянии достаточно легко преодо левать те или иные страхи, за исключением ситуаций кумуляции определенных страхов с детства, подпитываемых личным опытом виктимизации, рикошетным заражением от знако мых, соседей и близких и некритическим восприятием средств массовой информации. В та ких случаях естественной реакцией субъекта на страх перед любым объектом может быть паника, невроз, реактивное состояние психики" [8].

В зависимости от уровня страха перед преступностью, Туляков отмечает как нор мальные последствия, так и патологические. Например, общее состояние страха перед пре ступностью мотивирует определенные и естественные защитные реакции. В норме они вы ражаются в ситуативной профилактике возможных криминогенных ситуаций, в принятии защитных мер безопасности личности, имущества, семьи. Патологический страх перед пре ступностью выражается в панике, навязчивых фобиях стать жертвой, в восприятии любого окружения как социально опасного, в неадекватных агрессивных реакциях. Особенно стоит подчеркнуть, что высокий уровень страха может детерминировать виктимность человека.

По мнению криминолога Горшенкова, "одним из так называемых "фоновых" факто ров, детерминирующих массовую виктимизацию, является феномен общественного страха.

Более того, по мнению профессора Х. Кури, этот фактор макросреды в системе виктимно генной детерминации сегодня выступает едва ли не самым активным образом" [1].

Постоянное ощущение страха стать жертвой преступления формирует "менталитет жертвы" и может способствовать снижению доверия к окружению и к еще большей уязвимо сти, увеличивающей риск стать жертвой преступления [28]. Причина такого явления кроется в самой природе страха.

Человек, боящийся преступников, как отмечает Ю. Щербатых, подает им невербаль ные сигналы, свидетельствующие о страхе, а те безошибочно "считывают" их и, конечно же, выбирают в жертвы тех, кто наилучшим образом подходит на эту роль. Напряженная поза, сгорбленные плечи, пугливый взгляд, неуверенный голос – эти и другие подобные признаки безошибочно сигнализируют преступникам, что перед ними – робкий, слабый человек [11].

Итак, чувство постоянного страха особенно благоприятствует формированию уязви мого, виктимного поведения, характеризующегося пассивностью, снижением критического мышления и снижением возможности действовать эффективно в ситуации угрозы. Преступ ники зачастую чувствуют таких людей и направляют против них свои действия. Так, например, как пишет Д.В. Ольшанский, "именно вызывая страх, террористы хотят лишить людей способности к рациональной оценке ситуации, опустить их до животного уровня.

Тогда малейшая угроза – даже не бомба, а всего лишь муляж взрывного устройства – будет вызывать дезадаптивное, иррациональное поведение" [5].

Кроме того, Щербатых добавляет, что "человек, многократно проигрывающий у себя в голове какую-то неблагоприятную для себя ситуацию, фактически составляет для себя своеобразную программу поведения, которой впоследствии будет инстинктивно следовать.

Если десять или двадцать раз повторить про себя: "Я могу стать жертвой бандитского напа дения", то вы в своем подсознании тем самым создадите сценарий подобного события, а раз есть сценарий, то рано или поздно соответствующая пьеса будет сыграна. Психологи назы вают такие явления самосбывающимися прогнозами и рекомендуют их всячески избегать" [11]. Однако не ясно, действуют ли такие самосбывающиеся пророчества в случае страха пе ред преступностью. Статистически было показано, что слои населения с высоким уровнем страха перед преступностью реже становятся жертвами, чем с низким. В исследованиях страха перед преступностью одним из первых на это обратил внимание Гарофэйл. Он обна ружил, что уровень виктимизации был выше среди мужчин и молодежи, но страх перед пре ступностью выше среди женщин и пожилых людей. По мнению Гарофэйла, низкий уровень виктимизации пожилых людей и женщин объясняется их страхом перед преступностью.

Опасаясь преступников, женщины и пожилые люди меньше выходят из дома или предпри нимают другие действия, которые предотвращают виктимизацию [18].

Страх перед преступностью может выступать не только как причина виктимного по ведения, но и как постоянный источник стресса. Ожидание нападения преступников и реаль ный или не реальный страх перед преступностью – часть "качества жизни", которое, соглас но недавней стратегии Всемирной организации охраны здоровья, необходимо повышать.

Английскими исследователями было показано, что преступность и страх перед ней сущест венно влияют на психическое и физическое здоровье населения. Например, страх перед пре ступностью усиливает такие состояния, как нарушение сна и депрессия, особенно у женщин.

В целом, по мнению исследователей, врачам следует обращать большее внимание на связь между страхом перед преступностью и здоровьем. Постоянный стресс, в котором могут на ходиться граждане, проживающие в неблагополучных в плане преступности районах, может оказывать сильное влияние на их здоровье и поведение [12]. У пожилых людей эти реакции выражены гораздо сильнее [13, 14, 22, 26].

Страх (тревога), по мнению автора теории стресса Ганса Селье, порождает две реак ции – борьбу или бегство. Применительно к страху перед преступностью выделяется два ти па поведенческих реакций на этот страх: избегания и мобилизации. Реакции мобилизации представляют собой оборонительные тактики, которые уменьшают уязвимость жилища или собственную уязвимость. Реакции избегания ограничивают риск нападения на человека по средством избегания потенциально опасных ситуаций [27].

Реакции мобилизации проявляются в том, что люди устанавливают железные двери, решетки на окнах, что не всегда согласуется с требованиями пожарной безопасности. Со стоятельные граждане заводят собак бойцовских пород, которые подчас представляют опас ность не только для злоумышленников, но и для самих хозяев и их соседей. В странах, где разрешена свободная продажа оружия, граждане могут приобретать огнестрельное оружие.

Реакция избегания проявляется прежде всего в том, что человек избегает места, кото рые ассоциируются у индивидов с преступностью. Как отмечает М. Джеймс из Австралий ского института криминологии, страх перед преступностью стал настоящей проблемой для немалой части населения, так как мешает возможности свободно ходить по своему району, гулять в парках, пользоваться общественным транспортом и даже ходить по торговым цен трам. Люди не чувствуют себя в полной безопасности в собственной квартире, также опаса ются оставлять свои дома и имущество без присмотра [21].

Статистические данные, полученные в Австралии, США, Великобритании, Италии за последние три десятилетия, показывают, что страх перед преступностью оказывает разруши тельное влияние на социальное взаимодействие. Влияние страха проявляется в том, что люди не принимают участия в общественной жизни своих районов, не выходят вечером из дома, избегают других людей, берут такси вместо того, чтобы использовать общественный транс порт. Такие люди будут проводить большую часть времени дома и будут пытаться сделать свой мир безопасным через замки, сигнализации, решетки и т.д. [13, 14, 18, 22, 23, 31, 32].

Под влиянием страха человек строит вокруг себя "стены", которые ограничивают его жизнь и ограждают от других людей. Тем самым человек лишает себя радости общения с другими людьми и социальной поддержки. Социальная изоляция, от которой и так страдают многие жители больших городов, усиливается под его воздействием. Одна из самых убедительных дискуссий на эту тему представлена Джоном Конклином в книге "Влияние преступности" (1975).

Конклин проводит различение между коллективным и индивидуальным ответом на преступность. Индивидуальный ответ – это когда люди в одиночку пытаются защитить себя от преступных посягательств, коллективный ответ – это когда люди объединяются и вместе противостоят преступности. По мнению Конклина, преступность приводит к чувству неза щищенности и недоверия. Страх и подозрительность отталкивают людей друг от друга, по этому интенсивность социального взаимодействия снижается. Люди, которые испытывают страх, пытаются защитить себя индивидуально (например, покупают оружие, замки, не вы ходят из дома), а не налагают коллективные санкции на девиантное поведение. Это приводит к дезорганизации сообщества, что делает невозможным осуществление социального контро ля над девиантным поведением [15].

Современные исследования страха перед преступностью во многом ставят под сомне ние идеи французского социолога Дюркгейма, который говорил о том, что реакция на пре ступность активирует такие важные для выживания группы состояния, как социальная связь и солидарность. Данные, полученные современными теориями и исследованиями страха пе ред преступностью, наоборот, постулируют, что преступность и реакция на нее разобщает людей, делает их пленниками своих домов и, следовательно, разрушает, а не укрепляет соци альную солидарность и связь.

Дюркгейм анализировал небольшие сообщества конца XIX века. Города в то время еще не были такими большими? как сегодня, и уровень преступности в них был меньше. В этих сообществах столкновение с преступностью могло объединять людей для выражения всеобщего негодования. В современных мегаполисах с высоким уровнем преступности реак ция на преступность будет разобщать людей. Это уменьшает социальную солидарность, что, в свою очередь, может увеличивать преступность.

Однако идеи Дюркгейма оказались слишком привлекательными для социологов, в том числе для исследователей страха перед преступностью. Фактические данные, полученные в недавних исследованиях страха перед преступностью, интерпретируются исследователями как подтверждающие, а не противоречащие идеям великого французского социолога.

Функция страха перед преступностью должна быть подобна функции гнева. Гнев с позиции Дюркгейма – это непосредственная реакция, возникающая в ответ на преступления, гнев приводит к желанию отомстить, желание отомстить приводит к наказанию. Наказание возвращает коллективному сознанию утраченную силу. Страх, в отличие от гнева, возникает в более широком социальном контексте как реакция не только на совершившееся, но и на возможное преступление. Преступление и гнев в ответ на него – обязательный элемент соци альной системы (общество без преступления, по Дюркгейму, невозможно). Возникает во прос, является ли таким обязательным элементом страх перед преступностью? Какую функ цию может выполнять страх перед преступностью для сохранения равновесия социальной системы?

Как отмечено выше, главной реакцией на преступность, которая вызывает увеличение силы социальной связи (и возвращает коллективному сознанию утраченную силу), является наказание. Если страх может приводить к усилению карательной политики, то он скорее усиливает, чем ослабляет социальную солидарность. С точки зрения Дюркгейма, изначально наказание осуществлялось диффузно, и уже потом осуществление наказания перешло к оп ределенному органу, но "сила воздействия, которой располагают правительственные функ ции (как только они появились), есть лишь эманация той же силы, что находится в диффуз ном состоянии в обществе, так как она происходит из последней" [2].

В связи с этим следует отметить наличие некоторого количества фактических данных об увеличении под воздействием страха перед преступностью так называемого карательного настроя [24, 25, 29, 30]. Карательный настрой проявляется в требованиях ужесточить наказа ние преступников и в поддержке политиков и партий, которые согласны с этим. Законода тельные последствия общественного давления могут рассматриваться как форма коллектив ного ответа на институциональном уровне. Страх перед преступностью как реакция на свер шившееся или возможное преступление на индивидуальном уровне, безусловно, ослабляет веру человека в общество (силу коллективного сознания). Следовательно, возникает необхо димость в укреплении этой веры. А что как ни наказание способствует "возвращению кол лективному сознанию утраченной энергии"?

Желание наказать, согласно Дуглас и Бауман, "это способ защиты от неопределенно сти" [16], лежащей в основе сильного беспокойства, так как наказание дает возможность яс но увидеть источник, от которого идет угроза, и тем самым снижает уровень беспокойства и страха.

В современных теориях страха перед преступностью, помимо перечисленных нега тивных последствий страха, подчеркивается, что он может становиться источником агрес сии. Такая точка зрения находит подтверждение в различных философских, психологических и социологических воззрениях.

Так, например, К.Э. Изард полагает, что реакция гнева у жертвы преступного поведе ния может возникнуть вследствие того, что поведение преступника, напугавшего жертву, ос корбляет индивида [3].

О связи страха и гнева говорит также Ю. Щербатых. "Страх, как это ни парадоксаль но, зачастую рождает агрессию… В условиях, когда на карту поставлена жизнь, многие лю ди робкие в обычных обстоятельствах, ведут себя агрессивно. Здесь на первый план выходят уже не разум или черты характера, а безжалостный инстинкт самосохранения" [11].

Причем, как пишет Э. Фромм, "механизм оборонительной агрессии у человека моби лизуется не только тогда, когда он чувствует непосредственную угрозу, но и тогда, когда яв ной угрозы нет. То есть чаще всего человек выдает агрессивную реакцию на свой собствен ный прогноз" [9].

Э. Фромм подробно описал реакцию человека в состоянии страха. "Страх обычно мо билизует либо реакцию нападения, либо тенденцию к бегству…Страх, как и боль, — это очень неприятное чувство, и человек пытается любой ценой от него избавиться. Есть много способов преодоления страха. Например, медикаменты, секс, сон или общение с другими людьми. Но одним из самых действенных приемов вытеснения страха является агрессив ность. Если человек находит силы из пассивного состояния страха перейти в нападение, тут же исчезает мучительное чувство страха".

Итак, мы проанализировали основные социальные последствия страха перед преступ ностью и пришли к выводу, что в целом страх оказывает негативное влияние на общество.

Во-первых, страх разрушает ощущение общественного благополучия и комфорта. Во вторых, он является одним из факторов стресса, постоянное действие которого может отри цательно сказываться на здоровье населения. В-третьих, страх может повышать виктимность испытывающих его людей. В-четвертых, страх перед преступностью становится источником агрессии. И, наконец, одно из самых серьезных последствий страха перед преступностью со стоит в том, что он приводит к социальной изоляции и недоверию по отношению к живущим рядом людям и уменьшает интенсивность социального взаимодействия, что оказывает нега тивное влияние на социальную связь и солидарность. Последнее отчасти компенсируется тем, что страх перед преступностью увеличивает карательный настрой населения и жесто кость наказания преступников. Однако, несмотря на заявленную актуальность, проблема со циальных последствий страха перед преступностью освещена в отечественной науке недос таточно, и эта область требует в нашей стране более глубоких и всесторонних исследований.

Список литературы 1. Горшенков А.Г. Виктимологический аспект предупредительного воздействия на преступность в сфере массовой информации: Дис… канд. юр. наук. – Н. Новгород, 1999.

2. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. – М.: Канон, 1996. – С. 112.

3. Изард К.Э. Психология эмоций. – СПб.: Питер, 1999. – С. 292 – 293.

4. Ильин Е.П. Эмоции и чувства. – СПб.: Питер, 2001. – С. 147.

5. Ольшанский Д.В. Психология терроризма. – СПб.: Питер, 2002. – С. 62.

6. Психология. Словарь / Под общ. ред. А.В. Петровского, М.Г. Ярошевского. – 2-е изд., испр. и доп. – М.:

Политиздат, 1990. – С. 386.

7. Риман Ф. Основные формы страха / Пер. с нем. Э.Л. Гушанского. – М.: Алтейа, 1999. – С.24.

8. Туляков В.А. Виды и проявления виктимности // Интернет: http://www/victimology.org.ua/russian/sci tnct/t11.html# 9. Фромм Э. Типы агрессии / Психология человеческой агрессивности. Хрестоматия / Сост. К.В. Смель ченок. – Мн.: Харвест;

М.: АСТ, 2001. – С. 369. (Там же, – С. 372) 10. Хекхаухзен Х. Мотивация и деятельность. – В 2 т. – Т. 2. – М., 1986. – С. 122 – 123.

11. Щербатых Ю. Психология страха. – М.: Эксмо-Пресс, 2001. – С. 157 – 158.

12. Abbott P., Sapsford R. Crime, fear, health and community: a review and discussion of framing the debate:

the impact of crime on public health // Clinical Public Health. – 1998. – Vol. 8. – № 3. – P. 231 – 234.

13. Allen J., Mirrlees–Black P. Concern about crime: findings from the 1998 British crime survey. Home Of fice research study No. 83. – London, 1998. – P. 4.

14. British Crime Survey. Home Office Research Study No. 83. – London, 1998. – P.5.

15. Conklin J.E. The impact of crime. – New York, 1975. – P. 99.

16. Douglas M. Risk and Blame: Essays in Cultural Theory. – London: Routledge, 1994. – P. 3.

17. Ferraro K.F., LaGrange R. The Measurement of Fear of Crime // Sociological Inquiry. – 1987. – № 57. – P. 73.

18. Garofalo J. Victimization and fear of crime // Journal of Research in Crime and Delinquency. – 1979. – Vol. 16. – № 1. – P. 83 – 95.

19. Grabosky P.N. Fear of Crime and Fear Reduction Strategies // Current Issues in Criminal Justice. – 1995. – № 7 (1). – P. 7.

20. Hale P. Fear of crime: A review of the literature //International Review of Victimology. – 1996. – № 4. – P. 88.

21. James M.P. Crime Prevention for Older Australians. – Canberra: Australians Institute of Criminology, 1993.

– P. 2.

22. Liska A.E., Sanchirico A., Reed M.D. Fear of crime and constrained behavior: Specifying and estimating a reciprocal effects model // Social Forces. – 1988. – Vol. 66. – № 3. – P. 828.

23. Liska A.E., Warner B.D. Functions of crime: a paradoxical process // American Journal of Sociology. – 1991. – Vol. 96. – № 1. – P. 1447 – 1452.

24. Mathiesen T. Television, public space and prison population // Punishment and society. – 2001 – № 3 (1). – Р. 35.

25. Mauer M. The causes and consequences of prison growth in the United States // Punishment and society. – 2001. – № 3 (1). – Р.9.

26. Mckee K.J., Milner C. Health, fear of crime and psychosocial functioning in older People // Journal of Health Psychology. – 2000. – Vol. 5. – № 4. – P. 473 – 478.

27. Measuring what matters: proceedings from the Policing Research Institute meetings / Edited by Langworthy R. H. – Washington, 1999. – Р. 47 – 50.

28. Queensland Police Service. The Impact of Fear of Crime. The State of Queensland, 2002 // Интернет:

http://www.police.qld.gov.au/pr/program/p_safety/per_vio/fear.shtml#top 29. Simon J. The "society of captives" in the era of hyper-incarceration // Theoretical Crimonology. – 2000. – № 4(3). – Р. 292.

30. Steiger J.C. Taking the law into our own hands: structured sentencing, fear of violence and citizen initia tives in Washington State // Law and policy. – 1998. – № 20 (3). – P. 343 – 345.

31. The police and the community: Proceedings of a conference held 23–25 1990. – Canberra, 1992. – P. 175.

32. Understanding crime, experiences of crime and crime control, acts of the international conference. Rome, 18–20 November 1992. UN publication No. 49. – Rome, 1993. – P. 108.

33. Warr M. Fear of crime in the United States: Avenues for research and policy // Criminal justice 2000. – 2000.

– № 4. – P. 453 – 454.

ОСОБЕННОСТИ ФОРМИРОВАНИЯ ЭТНИЧЕСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ КОРЕННЫХ НАРОДОВ КАМЧАТКИ А. А. Бучек Камчатский государственный педагогический университет Представлены результаты исследования особенностей формирования этнической иден тичности коренных народов Камчатки. Выделены этапы формирования этнической идентично сти (этапы инкультурации, дифференциации, аксиологизации), систематизированы основные ре зультаты и возрастные границы каждого этапа. Приводятся данные экспериментального изуче ния психологических особенностей формирования этнической идентичности у коренных наро дов Камчатки, заключающиеся в том, что основные компоненты этнической идентичности фор мируются в зрелом возрасте (этап аксиологизации), а ранние этапы (инкультурации, дифферен циации) характеризуются слабой интенсивностью, недостаточной сформированностью и фраг ментарностью результатов.

Ключевые слова: этническая идентичность, этапы формирования этнической идентично сти, коренные народы Камчатки.

Проблема психологических особенностей освоения человеком этнокультуры соци ального пространства приобретает большое значение в современной психологии. Сегодня уже очевидно, что социализация личности имеет этническую специфику, игнорирование ко торой чревато существенным упрощением представлений об этом процессе. В психологиче ских, социологических, педагогических исследованиях отмечается возрастание роли этниче ских факторов в формировании личности, подчеркивается сложность и противоречивость их влияния, объясняющаяся характером межэтнических процессов в современном мире. Так, важнейшей чертой современного общества является усиливающееся взаимодействие этниче ских культур. С одной стороны, широкая диффузия культур способствует обогащению лич ности за счет расширения ее социокультурного пространства.


С другой стороны, интенсив ное взаимодействие неравных по величине этносов нередко приводит к кризису традицион ной культуры недоминирующей этнической общности, формированию межэтнической на пряженности, что, несомненно, влияет на процесс и результаты развития личности предста вителей данных этносов. Исследования показали, что у членов этнических меньшинств, под вергшихся ассимиляции, наблюдается целый комплекс специфических психологических проблем, вызванных нарушением этнической идентичности. Указанные проблемы опреде ляют особую актуальность изучения особенностей формирования этнической идентичности именно малочисленных народов. В последние десятилетия заметно увеличилось количество исследований по проблемам этнического самосознания и этнической идентичности. Вместе с тем исследований, посвященных психологическим особенностям коренных малочисленных народов, крайне мало. Вопросы социального становления личности в данных этносах лишь частично затрагивались при исследовании этнических стереотипов поведения (А. К. Байбурин, И. Гасанов, О. И. Дреев, Т. В. Иванова, Л. Г. Ионин, Ю. П. Платонов, Л. Г. Почебут, Т. Г. Стефаненко), особенностей формирования этнической идентичности личности (С. А. Баклушинский, Е. П. Белинская, Е. М. Галкина, А. И. Донцов, В. И. Клементьев, Ш. А. Магомедов, Н. Г. Орлова, О. Л. Романова Т. Г. Стефаненко), этниче ского сознания (Л. Д. Кузмицкайте, В. П. Левкович, Н. Г. Панкова) и самосознания (Ю. А. Арутюнян, Е. П. Батьянова, Б. А. Вяткин, З. М. Гаджимурадова, Л. М. Дробижева, Т. Дугарова, А. А. Иванова, З. В. Сикевич, И. А. Снежкова, В. Ю. Хотинец), а также при рас смотрении вопросов этнопсихологического своеобразия национальных ценностей отдельных народов (А. Р. Аклаев, В. М. Бызова, А. А. Кожанов, Ф. А. Очере). Еще менее изучены пси хологические особенности народов Камчатки (алеутов, алюторцев, ительменов, камчадалов, коряков, чукчей, эвенов, эскимосов), включенных в Единый перечень коренных малочислен ных народов Российской Федерации. Актуальность темы исследования обусловлена уни кальной социальной ситуацией проживания малочисленных этнических групп Камчатки, а именно: в одном геоисторическом пространстве, в условиях межэтнического взаимодействи, проживают представители эвенской, корякской, алеутской, ительменской, чукотской, рус ской и других этнических групп.

Недостаточная изученность особенностей формирования этнической идентичности малочисленных народов в целом и народов Камчатки в частности, а также объективная не обходимость учета данных особенностей в социальной практике определили научный инте рес к данной проблеме.

Известно, что этническая идентичность, являясь результатом социального становле ния личности, проходит ряд этапов от диффузной до реализованной, а итогом этого процесса является формирование эмоционально-оценочного осознания принадлежности к этнической общности. Анализ исследований, посвященных стадиальности процесса формирования этни ческой идентичности среди отечественных (А. Р. Аклаев, Н. В. Антонова, С. А. Баклушинский, Е. П. Белинская, Т. С. Баранова, Е. М. Галкина, Е. И. Клементьев, Л. И. Науменко, Н. Г. Орлова, В. П. Левкович, Н. Г. Панкова, О. А. Романова, И. А. Снежкова, А. В. Сухарев, В. Ю. Хотинец) и зарубежных (Ж. Пиаже, К. Окампо, М. Бернал, П. Найт, Д. Чепели, Дж. Финни, Дж. Марсиа, Э. Эриксон, М. Родерем-Борус) ис следователей позволил выделить три этапа – инкультурации, дифференциации, аксиологиза ции.

В основу экспериментального исследования, целью которого явилось выявление пси хологических особенностей формирования этнической идентичности у коренных наро дов Камчатки, была положена теоретическая модель результатов формирования этнической идентичности, включающая в себя вышеназванные этапы: инкультурации, дифференциации и аксиологизации. Предполагалось, что данная модель будет обладать рядом особенностей, обусловленных комплексом взаимосвязанных географических, популяционно демографических, политических, историко-культурных, социально-психологических факто ров, определяющих специфику формирования личности представителей малочисленных на родов Камчатского региона.

Теоретическая модель этапов формирования этнической идентичности показала, что на каждом этапе образуется свой набор показателей развития этнической идентичности, со ответствующий определенному периоду возрастного развития. Учитывая это, мы исследова ли процесс этнической идентификации на каждом этапе определенным набором методов.

На этапе инкультурации для определения осознания дифференциации по этническому признаку, оценки этнического окружения мы применяли метод беседы.

Особенности процесса этнической идентификации на этапе дифференциации, в част ности такие характеристики, как система представлений и оценок об этнокультурных и эт нопсихологических особенностях своей этнической общности в сравнении с иноэтническим окружением, исследовались с помощью шкального опросника этнической идентично сти О. Л. Романовой и анкетирования.

На этапе аксиологизации мы изучали определение этнического статуса и степени вы раженности этнического "я" в структуре личностной определенности, осознание человеком тождественности со своим народом, развитие этнической самоидентификации (т. е. анализ представлений об этнических признаках, сближающих респондентов с людьми своей нацио нальности), мотивацию выбора своей национальности, определение этнического мировоз зрения. Измерение основных результатов данного этапа формирования этнической идентич ности проводилось на основе анкетирования.

Кроме этого, на каждом изучаемом этапе проводился тест установок личности на се бя М. Куна и Т. Макпартлэнда, предназначенный для исследования самоотношения. На этапе инкультурации, учитывая возрастные особенности группы испытуемых, предлагался моди фицированный вариант теста установок личности на себя М. Куна и Т. Макпартлэнда, детям предлагалось рассказать о себе: "Расскажи, кто ты? Опиши себя". На двух других этапах ме тодика проводилась в стандартизированном виде.

Для изучения сопоставления результатов уровня развития этнической идентичности с уровнем развития социального "Я" личности в целом с целью исключения ситуации, когда показатели этнической идентичности находятся в зависимости от социального развития лич ности и уровня развития ее самосознания, нами применялись контрольные методики. На эта пе инкультурации в качестве контрольной использовалась адаптированная проективная ме тодика Б. Лонга, Р. Зиллера, Р. Хендерсона "Социально-символические задания на выявление социального "Я".

На этапах дифференциации и аксиологизации в качестве контрольной методики, из меряющей общий уровень развития самосознания личности, использовался тест-опросник самоотношения В. В. Столина, С. Р. Пантилеева, направленный на исследование комплекса факторов отношения к себе.

Кроме того, наряду с перечисленными на каждом изучаемом этапе нами применялся метод включенного наблюдения, который позволил изучить интересующие нас особенности "изнутри", получить объективную информацию и провести качественный анализ получен ных данных.

Эмпирическую базу исследования составили представители коренных наро дов Камчатки трех возрастных групп, проживающих в различных районах Камчатской об ласти: г. Петропавловск-Камчатский, г. Елизово, с. Мильково, п. Палана КАО, с. Анавгай, с. Эссо.

Выбор респондентов для исследования предполагал учет их места проживания, спе цифику социокультурного окружения, особенности протекания ранних этапов социализа ции. Экспериментальную группу составили представители коренных этносов Камчатки трех возрастных групп (дошкольники, подростки, взрослые), социализация которых осуществля ется в полиэтничном социальном окружении. Общее количество испытуемых эксперимен тальной группы – 147 человек. Этнический состав испытуемых представлен в таблице 1.

Таблица Этнический состав и численность испытуемых экспериментальной группы Этническая принадлежность респон Количество % дентов Алеуты 2 1, Ительмены 18 12, Коряки 49 33, Чукчи 4 2, Эвены 74 50, Всего 147 В работе мы не ставили целью проанализировать отдельно представителей разных эт нических групп (алеутов, ительменов, коряков, чукчей, эвенов, эскимосов), а рассматривали их в целом как представителей коренных этносов Камчатки, не отрицая при этом этнической уникальности каждого народа. Контрольную группу составили русские жители г. Петропавловска-Камчатского трех соответствующих возрастов (дошкольники, подростки, взрослые) по 46 человек каждого возраста. Количество испытуемых контрольной группы – 138 человек. Общее количество выборки – 285 человек.

При обработке полученных результатов исследования применялись методы статисти ческой обработки данных. Для определения статистической достоверности различий в ха рактере распределения признаков использовался непараметрический критерий "угловое пре образование Фишера". Для определения статистически значимых связей между переменны ми высчитывались коэффициенты ранговой корреляции Спирмена и линейной корреля ции Пирсона. Рассмотренные в исследовании уровни значимости составили P= 0,05;

0,01;

0,001. Был проведен контент-анализ самоописаний, а также качественный анализ и содержа тельная интерпретация результатов. Статистические расчеты выполнены с использованием пакета прикладных компьютерных программ универсальной обработки табличных данных Microsoft Excel XP.

Основные результаты. Исследование этнической идентичности коренных наро дов Камчатки на каждом этапе выявило ряд особенностей. Результаты, представленные в таблице 2, отражают специфику формирования этнической идентичности на этапе инкульту рации в группе детей коренных народов Камчатки.


Таблица Средние показатели осознания дифференциации по этническому признаку у дошкольников Суждения Экспериментальная группа, Контрольная группа, N= 49 N= 1. По национальности я а) русский 3,30* 3,70* б) другой нац-ти 1,87 1, в) затрудняюсь ответить 3,79*** 2,28*** 2. Впервые я научился разговаривать:

а) на русском языке 2,82 2, б) на нац. языке 1,69 1, 3. Мой родной язык:

а) русский 3,00** 3,60** б) нац. язык 2,92** 1,44** 4. Мои родные говорят:

а) на русском языке 3,27 3, б) на нац. языке 2,11* 1,48* 5. К земляку в другой стране я обращусь:

а) на русском языке б) на нац. языке 2,92 2, 6. Я знаю сказки, песни, танцы, игры моего 1,35 1, народа.

7. Мои друзья по национальности: 3,42** 3,98** а) русские б) других нац-тей 1,40* 1,86* в) затрудняюсь ответить 1,21 1, 3,96*** 1,37*** Примечание. Сокращение "нац. язык" обозначает соответствующий национальный язык определенного коренного народа Камчатки.

Значимые этнические различия отмечены звездочками: * p0,05, ** p0,01;

*** p0,001.

Анализ ответов, полученных в ходе беседы, позволил сделать выводы о том, что осознание дифференциации по этническому принципу в данной экспериментальной группе выражено слабо, у большинства испытуемых этническая самоидентификация не сформиро вана, имеющиеся этнические представления носят расплывчатый, диффузный характер, а способность к оценке этнического окружения не развита. Это подтверждают и результаты, полученные по модифицированному тесту установок личности на себя М. Куна и Т. Макпартлэнда: ни один ребенок, описывая себя, не назвал свою этническую принадлеж ность в перечне самохарактеристик. Вместе с тем данные по семи субтестам проективной методики Б. Лонга, Р. Зиллера, Р. Хендерсона "Социально-символические задания на выяв ление социального "Я" позволили прийти к заключению, что социальное "Я" детей характе ризуется осознанностью своей ценности, принятием себя, высокой социальной заинтересо ванностью, включенностью в мир взрослых, в социальное окружение. Анализ результатов, полученных на данном этапе исследования, позволил прийти к заключению о том, что низ кие показатели этнической идентичности не связаны с особенностями социального развития и уровнем развития самосознания данных народов.

Таким образом, уровень осознания своего "Я" в данной экспериментальной группе характеризуется как соответствующий возрастной норме, за исключением сформированно сти этнических структур самосознания, которые носят диффузный, мультипликативный ха рактер и в целом не соответствуют характеристикам, описанным исследователями при изу чении этнического самосознания на этом этапе у детей других народов.

В ходе исследования системы представлений и оценок об этнокультурных и этнопси хологических особенностях своей этнической общности в сравнении с иноэтническим окру жением и осознанием значимости для себя членства в этнической группе на этапе дифферен циации было обнаружено, что у подростков коренных народов Камчатки средние показатели по сформированности этнической идентичности ниже, чем у респондентов контрольной группы. Достоверно значимые различия обнаруживаются в показателях сформированности этнической идентичности по шкалам "чувство принадлежности к своей этнической группе" (p0,01) и "оценка взаимоотношений этнического окружения" (p0,001).

Таблица Средние показатели принадлежности к этносу в экспериментальной и контроль ной группах Экспериментальная группа Контрольная группа Суждения подростки взрослые подростки взрослые 1. Мой родной язык:

а) русский 3,92 3,94 3,96 3, б) нац. язык моего народа 2,92** 2,83** 1,44** 1,30** 2. Я разговариваю на:

а) русском 3,98 3,97 3,96 3, б) нац. языке моего народа 2,92** 2,83** 1,67** 1,71** 3. Я знаю нац. песни, танцы. 3,75 3,59** 3,92 3,95** 4. Я знаю нац. игры 3,40 3,22 3,54 3, 5. Я знаком с нац. сказками 3,77 3,66* 3,94 3,94* 6. Я знаю нац. праздники 3,73 3,63 3,87 3, 7. Дома соблюдаются нац. обычаи 2,48 2,39 2,27 2, 8. Я читаю лит-ру по истории и культу- 2,99 3,17 3,10 3, ре моего народа 9. Я предпочитаю слушать музыку:

а) русскую народную 2,77** 3,01** 1,90** 2,37** б) своего народа 2,46** 2,53** 1,31** 1,31** в) классическую 1,63 1,62 1,42 1, г) современную 2,25* 2,21* 1,50* 1,49* 10. Я преимущественно читаю литера туру:

а) русских писателей и поэтов 3,23 3,52 3,48 3, б) писателей и поэтов моей националь ности 2,32* 2,17* 1,48* 1,48* в) классику 1,94** 1,86* 1,21** 1,40* г) современную 2,92 3,01 2,90 3, 11. Дома есть предметы материальной 2,71* 2,58* 2,21* 1,98* нац. культуры 12. Дома есть нац. одежда 2,31 2,17 2,00 1, 13. Дома готовятся нац. блюда 2,88 2,87 2,81 2, 14. Я предпочитаю работать с людьми:

а) своей нац-ти 3,17 3,13 3,08 2, б) любой нац-ти 3,21 3,51** 3,42 3,11** 15. Предпочитаю, чтобы моим руково дителем был человек:

а) моей нац-ти 3,56 3,45 3,54 3, б) любой нац-ти 3,10 3,13 3,21 3, 16. Я предпочитаю дружить с людьми:

а) моей нац-ти 3,98 3,98 3,98 3, б) любой нац-ти 3,19** 3,04** 1,42** 1,37** 17. К нац. бракам отношусь:

а) положительно 3,46 3,53 3,56 3, б) отрицательно 3,08 2,89 3,06 2, в) безразлично 3,19 3,09 3,04 2, Примечание. Значимые этнические различия отмечены звездочками: * p0,01, ** p0,001.

Проведенный анализ формирования этнической идентичности коренных наро дов Камчатки на этапе дифференциации позволил сделать заключение о низкой степени сформированности этнических представлений и слабой дифференциации этнического окру жения. Вместе с тем результаты исследования свидетельствуют, что замедление идентифи кационных процессов у подростков не связано с уровнем социального развития лично сти. Данные, полученные по методике самоотношений В. В. Столина и С. Р. Пантилеева, вы явили адекватное самовосприятие образа "Я", сложную, уровневую, эмоционально оценочную систему личности.

Результаты исследования этапа аксиологизации у коренных народов Камчатки демон стрируют интенсификацию процесса формирования этнической идентичности.

Средние показатели принадлежности к этносу приведены в таблице 3. Результаты сравнивались по этническому (экспериментальная и контрольная группы) и возрастному (подростки и взрослые) признакам.

Результаты показали, что наибольший вес в обеих группах имеют суждения: "я знаю национальные песни, танцы";

"я разговариваю на национальном языке моего народа";

"я предпочитаю дружить с людьми любой национальности";

"мой родной язык - национальный язык моего народа";

"я знаком с национальными сказками";

"я знаю национальные праздни ки".

Владение родным языком не является определяющим обстоятельством в идентификации на циональной принадлежности [1, 3, 10]. Средний показатель владения родным языком у рес пондентов экспериментальной группы – 2,87, что значительно ниже, чем у респондентов контрольной группы – 3,98 (p0,001). Представители коренных народов Камчатки отметили родной язык как фактор, который сближает их со своим этносом, также в меньшей степени, чем респонденты контрольной группы. Это справедливо и для других позиций, где показате ли двух этнических выборок несколько отличаются в сторону повышения у респондентов контрольной группы. Сравнение результатов опроса по суждениям "мой родной язык", "я разговариваю на национальном языке моего народа" показало, что среди респондентов кон трольной группы национальными языками малочисленных народов Камчатки владеют еди ницы (в основном те, кто постоянно проживает в национальных поселках), но все респонден ты экспериментальной группы хорошо владеют русским языком. Представители коренных народов Камчатки или совсем не владеют родным языком, или владеют им хуже, чем рус ским (различия достоверны на уровне p0,001). Это означает также, что они усваивают в полном объеме массовую русскоязычную культуру. Однако при этом родным языком нацио нальные языки (эвенский, корякский (седанкинский и чавчувенский диалекты), ительмен ский, алеутский) считают 84,9 % взрослых экспериментальной группы. Причем довольно часто родным языком назывались вместе русский и корякский, "эвенско-корякский", "камча дальский-русский-ительменский". Такое смешение языков наблюдается вследствие преобла дания смешанных браков (68 % испытуемых – дети от смешанных браков), неразличение эт нокультурной специфики на уровне языковых различий может быть интерпретировано в пользу этнической мобильности, легкости передвижения, гибкой идентификации внутри эт носоциальных связей.

Этнические эталоны нормативного поведения несут в себе предания, сказки, обряды, традиции, игры, песенную и танцевальную культуру [4]. Обнаружены достоверные этниче ские различия в знании взрослыми респондентами песен и танцев своего народа (p0,001). Респонденты контрольной группы, особенно взрослые, лучше знают русские на родные сказки (p0,01), чем респонденты экспериментальной группы народные сказки сво его этноса. Вместе с тем коренные жители Камчатки показали хорошее знание русских на родных сказок, песен, танцев.

В суждении "я предпочитаю работать с людьми любой национальности" достоверные различия обнаружены на уровне значимости (p0,001) для взрослых респондентов, а для су ждения "я предпочитаю дружить с людьми любой национальности" достоверные различия обнаружены на уровне значимости (p0,001) в обеих выборках. Большее значение нацио нальности человека для "работы" и "дружбы" придают респонденты контрольной груп пы. Коренные жители Камчатки продемонстрировали готовность дружить и работать с людьми любой национальности, что можно интерпретировать как осознание общности инте ресов своей этнической группы и других этносов, живущих на данной территории, толерант ности по отношению к ним, стремлению к взаимодействию. Различия в количестве утверди тельных ответов по суждениям "предпочитаю, чтобы моим руководителем был человек мо ей/ любой национальности", "отношение к национальным бракам" минимальны в обеих вы борках.

Данные анкеты позволили обозначить высокую степень развития этнических пред почтений у респондентов экспериментальной группы (подчеркивание значимости этниче ской культуры, песенно-танцевального искусства, литературы, атрибутов материальной и духовной культуры своего этноса наблюдается в 96 % анкет). Другие показатели этнического мировоззрения также представлены значимым количеством ответов. Так, на вопрос "Какие национальные блюда готовятся в вашей семье?" респонденты давали развернутые ответы:

назывались блюда, которые готовятся по праздникам, по случаю прихода гостей, а также будничные, любимые блюда.

При сравнении подгрупп (подростки - взрослые) в каждой этнической выборке обна ружилось следующее. В экспериментальной группе подростков и взрослых имеют место близкие результаты по положительным ответам на суждения: "мой родной язык", "я разгова риваю на русском", "я знаю национальные песни, танцы", "я предпочитаю слушать музыку", "дома готовятся национальные блюда", "я предпочитаю работать с людьми своей националь ности", а также по ряду суждений, сближающих респондентов с этносом (национальный язык, место жительства, место рождения). Взрослые позитивнее ответили на суждения: "я знаю национальные песни, танцы", "я знаю национальные игры", "я знаком с национальными сказками", "я знаю национальные праздники", "дома соблюдаются национальные обычаи", "я читаю литературу по истории и культуре моего народа, читаю произведения писателей и по этов моей национальности", "дома есть предметы материальной национальной культу ры". Различия в последнем случае достигают статистически значимого уровня (p0,01). Высокий процент (около 90 %) положительных ответов у подростков и взрослых продемонстрирован по суждениям: "я предпочитаю слушать музыку своего народа", "я пре имущественно читаю литературу русских писателей и поэтов". Такой же результат показан подростками по суждению "я преимущественно читаю современную литературу" и взрослы ми: "я предпочитаю слушать русскую народную музыку", "я читаю литературу по истории и культуре моего народа".

В целом в контрольной группе достоверно значимые различия между группами под ростков и взрослых касаются только предпочтений в музыке (p0,001) и литературе (p0,01). По остальным суждениям в данных выборках расхождения в количестве положи тельных ответов минимальны. Эти результаты соответствуют выводам исследователей о том, что основные компоненты осознания принадлежности к этносу оформляются к концу подро сткового – началу юношеского возраста и в дальнейшем существенных изменений в этниче ской идентичности взрослых не происходит [2, 5, 7, 9].

Респонденты экспериментальной группы предпочитают слушать русские народные песни в большей мере, чем респонденты контрольной группы (p0,01), при этом националь ная народная музыка у представителей коренных народов Камчатки уступают в популярно сти русскому песенному фольклору. Возрастные различия достоверны как в контрольной (p0,001), так и в экспериментальной (p0,01) выборках. Это позволяет предполагать, что коренные жители Камчатки вовлечены в русскую культуру больше, чем сами рус ские. Современная музыка пользуется популярностью у тех и других респондентов, причем показатели в экспериментальной группе выше, различия достигают статистически значимого уровня (p0,01).

Эти результаты соответствуют тезису Г. У. Солдатовой о том, что "этническая группа на всем протяжении своего существования производит и воспроизводит присущую только ей культуру, которая в своей целостности формируется лишь вместе с другими культура ми. Практически ни одна современная культура не развивается и не существует вне взаимо действия с другими культурами, а само это взаимодействие приобретает свою специфику на основе пересечения уникальных культурных систем" [8, с. 37].

В условиях полиэтнической среды адекватное представление о значимости для рес пондентов тех или иных элементов идентификации дает суждение "Меня с моей нацией сближает…", где конкретизируются суждения о непосредственной близости к этно су. Результаты приведены в таблице 4.

Таблица Средние показатели близости к этносу Суждения Экспериментальная группа Контрольная группа подростки взрослые подростки взрослые 18. Меня с моей нацией сближа ет:

а) нац. язык 3,27 3,30* 3,62 3,70* б) нац. культура 2,04 1,87 1,65 1, в) нац. обряды, этикет 2,40 2,29 2,25 2, г) самосознание 3,25 2,97 3,42 3, д) самоназвание 3,10 2,76 3,00 2, е) место рождения 2,40 2,45** 2,88 3,07** ж) место жительства 2,79 2,82 2,89 2, з) трудноуловимое неясное чув ство 2,46 2,45 2,31 2, Интегральный показатель 2,72 2,62 2,75 2, Примечание Значимые этнические различия отмечены звездочками: * p0,01, ** p0,001.

Анализ результатов свидетельствует, что наиболее важным сближающим фактором для всех респондентов является национальный язык. Второе место по значимости занимает ответ "самосознание" как в экспериментальной, так и в контрольной выборках. Особенно большое значение этому фактору придают подростки из контрольной группы. Их показатели выше, чем у взрослых, как в экспериментальной, так и в контрольной выборках, хотя разли чия не достигают порога достоверности. Всех респондентов контрольной группы со своим этносом в той или иной степени связывает "место рождения". Большинство респондентов считает "самоназвание" одним из важных факторов, объединяющих их со своим этносом.

Национальная одежда, обряды, традиции, этикет служат весьма слабыми маркерами этнической принадлежности у жителей Камчатки независимо от возраста и национального происхождения.

Не могут четко выделить, что их сближает с этносом ("трудноуловимое неясное чув ство"), в большей степени респонденты экспериментальной группы, чем контроль ной. Особенно это относится к испытуемым-подросткам. Представление о том, что их сбли жает с этносом, можно охарактеризовать как недостаточно сформированное и фрагментар ное.

Обращает на себя внимание, что наименьший вес в факторах близости с этносом в обеих выборках называется "национальная культура", "национальные обряды, этикет", что говорит об утрате в сознании народов многих элементов национальной культуры и осозна ния их как этнодифференцирующих факторов.

По данным З. В. Сикевич [6], значительнее всего русских (примерно каждого третьего из числа опрошенных) сближает со своими "соплеменниками" государство, образ жизни и язык, слабее (в среднем каждого пятого) – общее историческое прошлое, а также народные обычаи и традиции, и, наконец, практически не значимы при формировании группового эт нического "мы" – особенности поведения, религия и внешность, которые сочли важными для обнаружения "своих" менее 10 % респондентов. Это в основном согласуется с нашими ре зультатами.

Таким образом, последовательность факторов, сближающих респондентов экспери ментальной и контрольной групп со своим этносом, практически одинакова. Имеется разли чие лишь в отношении положения факторов "место рождения" и "самоназвание". Суждение "ничего не сближает" в утвердительной форме отсутствует в обеих выборках.

Сопоставление результатов в двух выборках показало, что между ними имеются не которые различия. Для взрослых испытуемых контрольной группы национальный язык как сближающий фактор имеет больший вес (p0,01), а также "место рождения" (p0,001). Результаты корреляционного анализа показали, что существует значимая отрица тельная корреляция между суждениями "Мой родной язык" и "Меня с моей нацией сближа ет…" – коэффициент корреляции Спирмена равен R = - 0,41 (p0,001) для представителей коренных народов Камчатки и положительная значимая корреляция между этими суждения ми R = 0,32 (p0,001) для контрольной группы.

Суждение "Меня с моей нацией сближает…" можно считать базовым для исследова ния принадлежности к этносу, потому что оно отражает как этническую самоидентифика цию, так и социокультурные установки и оценки, выявляющие отношение к социальной ис тории и к отдельным элементам этнической культуры. Основываясь на результатах по этому суждению, которые распределены по нормальному закону, мы выделили крайние группы респондентов, имеющих самые низкие (менее 2,03 балла для экспериментальной группы и 2,15 балла для контрольной группы;

данные значения следует считать нижними границами нормы этнической принадлежности) и самые высокие (более 3,15 и 3,37) значения показате ля, отражающего уровень чувства этнической общности. При этом использованы норми рующие принципы, согласно которым нормой считаются средние значения показателя в ин тервале 2 стандартных отклонений (по одному стандартному отклонению вверх и вниз от средней арифметической). Средние показатели по крайним группам и нормам приведены в таблице 5.

Таблица Уровни этнической общности в экспериментальной и контрольной группах Уровень общности Эксперименталь- Контрольная Разность ная группа (n=98) группа (n=98) Низкий 1,75 (n=20) 1,77(n=24) 0, Средний (норма) 2,86 (n=53) 2,58 (n=54) 0,28 (p0,01) Высокий 3,54 (n=25) 3,41(n=20) 0, Из этих данных следует, что различия между выборками связаны не с низким уровнем принадлежности к своему этносу у респондентов экспериментальной или контрольной груп пы (показатели нижних крайних групп в обеих выборках близки), а с общим увеличением показателей этнической общности в экспериментальной группе с высокими баллами. Таким образом, в группе представителей коренных народов Камчатки наблюдается усиление осоз нания этнической общности и рост этнической идентичности.

На рисунке 1 представлены сравнительные результаты выраженности этнической са моидентификации в двух экспериментальных группах.



Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.