авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 33 | 34 || 36 | 37 |   ...   | 40 |

«1- Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || || slavaaa ...»

-- [ Страница 35 ] --

Каких явлений, каких культурных форм потребует этот процесс в дальнейшем, мы можем только догадываться. Визуальная культура (см.: Экранная культура, II) демонстрирует умозрение. Мы вступаем в новый культурный мир, в котором будет важно не только думать, но и понимать, как это делается, и не только, как раньше, понимать внутри (про себя), но и изображать (наглядно показывать), как это делается. Предпринимается попытка найти в культуре зримый образ для такого явления, как умозрение. У любого человека современной культуры появляется шанс столкнуться с этим явлением, заметить его, овладеть им как механизмом. И не так важно, насколько глубока мысль, — включился уже культурный механизм для всех и каждого.

Процесс формирования умозрения как новой культуры мысли будет требовать и новой единицы информации, «рождение» которой мы можем увидеть в рекламе. Реклама дает возможность нам увидеть, как мысль, образ, ритм, ценности «варятся в одном котле», формируя новую объемную единицу информации (см.: Культурная форма, I). Каких явлений, каких культурных форм потребует этот процесс в дальнейшем, мы можем только догадываться.

Иллюстрацией этого же процесса может служить фильм «Матрица». Своей популярностью Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 490 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru «Матрица» показывает, какой острый интерес существует в культуре к сугубо философским проблемам мироустройства. Такие темы, как свобода, власть, человек и машина, часть и целое, потенциальность, становятся доступными массовому сознанию.

В фильме эти темы представлены в виде образов, но их также можно рассматривать и в виде конструкций, так как фильм использует образы несколько упрощенно, излишне схематично, в компьютерной стилистике. И эта схематичность, упрощенность образов видится недостатком фильма, но только с точки зрения прежней системы образности. На самом деле можно предположить, что складывается новая система образности, которая «подпихивает» нам конструкты (образы-конструкты) вместо привычных для нас образов. Конструкты мышления, господствующие в современной культуре в отношении целого и части — человека и техники, — приобретают образное выражение. Тех ника как идея, исходящая от человека, в виде машины (его плода) претендует на власть, а иногда, как в фильме, подчиняет его. Прямо-таки психоаналитическая проблема — Эдипов комплекс.

Демонстрируется механизм игнорирования, отщепления. Человек, потеряв свою отщепленную часть, регрессирует и вынужден влачить жалкое существование.

Недаром «страж» сравнивает человека с вирусом, сохранившим только одну свою функцию — передачу информации, занятым только своим размножением. Компьютерный вирус — символ времени Информации. Казалось бы, случайно родившийся термин «компьютерный вирус» родился в своей стихии — в свое время, в своем месте, у своих родителей. По сути дела, он сгусток информационной идеи. Он остро ставит проблему энергии [27]. С одной стороны, вирус очень устойчив к различного рода воздействиям, с другой — нуждается в анимации. Как закрытая замкнутая на себя система, которую занимает только свое сохранение и распространение, вирус обречен на паразитирование.

Паразитирование человека на природе порождает паразитирование машины на человеке. Человек, природа, отношение между ними, отщепление техники — это целый пучок проблем. Идея техники, непостигаемая в своей органичности, взятая только в инструментальном смысле, имеет тенденцию к отщеплению и автономизации, а следовательно, относится к числу идей большой мощности, что говорит об особой значимости этой идеи для человека (и необходимости ее осознания).

Иллюстрацией, наглядной презентацией проблемы техники, побуждающей к ее осознанию, может служить и фильм «Матрица». Матрица — это не что иное, как конструкт в чистом виде (его идея), генератор образов. (Ср. рождение образа у Ю.М. Лотмана, О.М. Фрейденберг, Я.Э. Голосовкера). Фильм и обнаруживает взаимосвязи конструкта и образа. Борьба с чем-то вовне — это всегда борьба с чем-то внутри. «Матрица» относится к числу произведений, развивающих тему бунта машин. Но из череды подобных произведений этот фильм выделяется ходом развития темы, образами героев, всей своей стилистикой. Нам кажется, что этот фильм популярен не только благодаря своим спецэффектам. Герой фильма (хакер) — обыкновенный парень (пожалуй, кроме имени — Нео, ср. New y У. Голдинга) с удивлением обнаруживает, что мир, в котором он живет, имеет черты искусственной реальности. У него закрадывается сомнение в отношении истинности той реальности, в которой он живет. Практически одновременно с этим к нему является (прямо, как в сказке, правда, в сообщении по электронной почте) Морфеус — борец за свободу и независимость людей. Не правда ли, странное имя для лидера? Возможно для того, чтобы зритель постоянно находился в напряжении, задавая себе вопрос — какая же из этих реальностей истинная? Морфеус убеждает Нео бежать из реальности, созданной Матрицей. Матрица (явно эксплуатируется образ матери: мать? мачеха?), как большая паучиха, опутала Землю (не случайно возникает образ сети, может быть — нервной системы?), создав мир иллюзорного благополучия. Мир же реальный превратился в пустыню, так как люди исчерпали его энергетические ресурсы, а сами (надолго ли?) стали элементами питания в этой большой искусственной машине, создающей искусственную же реальность для них.

В фильме неродившиеся дети — дети-эмбрионы — своей энергией питают Матрицу. Никто, конечно, — ни зрители, ни даже авторы фильма — старательно не замечают назревшего конфликта — энергетического кризиса (в закрытой системе). Может ли существовать мир, состоящий из цепи паразитов: природа — люди — машины? Матрица — бездушна, безлика. Она имеет стражей, считающих себя более совершенными представителями человечества. Людей же устраивает иллюзорный мир, искусственно созданный Матрицей, и только маленькая их группа ведет с ней борьбу, находясь при этом в условиях «компьютерного подполья». Нео проходит путь от недоверия и нежелания следовать за освободителями до лидера движения. На этом пути ему помогает девушка по имени Тринити (Троица, олицетворяющая любовь совершенную). Победить Матрицу можно только освободившись от страхов, неуверенности, прорвавшись к своим потенциальным возможностям, поверив в них (став сверхчеловеком?). Только так человек может выйти из-под контроля Матрицы;

она рушится, так как свободный человек не был учтен в ее конструкции. Казалось бы, пришел конец зависимости человека от машины, окончательное его освобождение — Матрица побеждена. Но, оказывается, у нас с вами (людей) — не все так просто: мы не согласны на окончательную победу, человеку претит идея окончательного счастья, и опять борьба, Матрица успевает перезагрузиться (возродиться?), и появляется Матрица 2, 3 и т. д. Матрица-то возродилась, а человек?

Эти описания и аналогии могут вызвать недоуменный вопрос, какое все они имеют отношение к проблеме И. Дело в том, что сам процесс И., как и все в современной культуре, приходится наблюдать Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 491 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru скорее изнутри, чем снаружи, т. е. оказавшись в числе участников многочисленных «обрядов перехода», предлагаемых нам повседневностью. В лучшем случае мы являемся участниками эксперимента, а не экспериментаторами. Эту позицию и предлагается занять читателю.

Понятие И. позволяет работать в ситуации неопределенности, каковой и является ситуация перехода.

Оно удерживает границы переходов как целое, вызывает к жизни более древние, архаичные способы взаимодействия со средой и показывает значимость аффекта, эмоциональной составляющей процесса познания, позволяет увидеть рождение новой системы координат, момент постановки новой точки отсчета. (То, что было свернуто и сжато, в моменты переходов обнажается, становится видимым.) Мы уже упоминали о кодах, образах-конструктах как об атрибутике переходов. Далее мы будем говорить о способности к трансформации, которую мы наблюдаем в процессе перехода, трансформации, присущей образу, но в настоящее время (это и удивительно) замечаемую также у тела (и его образа).

Этот процесс трансформации образа мы можем повсеместно наблюдать в культуре — в макромасштабе (в искусстве, науке), в отдельных культурных формах (рекламе и др.), а также и в конкретных произведениях («Матрица»).

Попробуем еще раз погрузиться в область переходов, где целое удерживается подвижной зыбкой системой образов: мерцающих (то возникающих, то пропадающих), находящихся в постоянных трансформациях. Пугающая перспектива! Одно дело образ в художественном произведении, где от него можно отстраниться (например, закрыв книгу), произвести его анализ. Совсем другое дело, когда жизнь образов становится слишком активной, когда образ становится событием. Образ выступает как посредник, медиатор, проводник в разнообразные культурные миры — спасательный круг в этом море разнообразия, позволяющий совершить порой головокружительные переходы. Он связывает эти культурные миры, выстраивает мосты между ощущениями, восприятиями, представлениями, понятиями, суждениями, концепциями. Благодаря его удивительной способности к трансформации можно «не меняя коней» совершить переход от чувственного восприятия в область абстрактных теорий.

Тем самым образ накапливает опыт практического взаимодействия субъекта со средой. Объем содержания образа безграничен. Все содержание дано в образе симультанно (одновременно). В чувственном образе может быть воплощено любое абстрактное содержание [3].

Но одно дело рассуждать об образе, другое — находиться в культурной реальности, когда образ «правит бал». Совсем недавно нас еще радовала мысль, что все, что нас окружает, текст: мы полагали, что, представив реальность текстом, сможем лучше ее осмыслить. Но, предположив мир текстом, мы и оказались внутри него со всеми вытекающими отсюда последствиями — ока зались в непривычных отношениях с образом. Переживания этих отношений близки переживанию ребенка в возрасте 3-5 лет (возраст развития воображения) в том смысле, что так же, как и ребенка, образ захватывает нас, пугает частотой трансформаций или неожиданно изменившимся масштабом.

Попытаемся теперь охарактеризовать тот период онтогенеза, который может продемонстрировать нам образ в неожиданном для нас качестве. Чем же он замечателен? Это возраст 3-5 лет — период развития воображения. Ребенок захвачен образами, внутри него происходит работа, связанная с разделением воображаемого и реального. Согласно Пиаже [21], в этом возрасте идет построение за ощутимой непосредственно действительностью другой, предполагаемой и более глубокой, чем просто данный мир. В возрасте 3-5 лет (по разным источникам) в речи впервые появляются «может быть», а также глаголы «думать» и «верить». С 3 лет речь обогащается флексиями, ребенок начинает использовать сложные времена глаголов, придаточные предложения, формируется аппарат для будущих суждений.

Делая попытку найти соотношение между воображаемым и реальным, ребенок вынужден рассуждать о связи этих двух планов: просто констатировать непосредственную их связь ему уже недостаточно.

Несоответствие этих планов — реального и представляемого — заставляет искать детей скрытые намерения в действиях или событиях: появляются первые «почему?». Первое детское «почему?»

направлено на создание и поддержание разрыва между действительностью и представлением о ней.

Первое «почему?» фиксирует этот разрыв, удерживает его в сознании, и в этом его функция. Истинная причинность пока не интересует ребенка, он удовлетворяется тем, что «ветер дует потому, что деревья машут ветвями». Этот разрыв двух планов, многократно фиксируемый первыми «почему?», должен закрепиться в практике жизни ребенка как новое необжитое пространство, с которым надо свыкнуться, сжиться, и пройдет немало времени, пока вопрос «почему?» не превратится в куст вопросов, на которые ребенок будет последовательно отвечать в процессе своего развития. Этот период развития проходит под знаком тотального обнаружения «второго плана». Это обнаружение присутствует во всех действиях и поступках ребенка. Ощущая, что предметы и люди сопротивляются его желаниям, ребенок ищет намерения и у людей, и у предметов. Он переживает это, как будто что-то или кто-то стоит за непосредственной реальностью, поэтому дети переживают мир как «сделанный» (см. «Матрица»).

Появляются первая ложь, детские страхи, пик которых приходится на 5-6 лет. Это — внешние признаки развития воображения (стоит обратить внимание на то, что и то и другое нами, взрослыми, воспринимается со знаком минус). Первая ложь, по меткому выражению П. Жане, — это «верование по отношению к будущему». Первая ложь на самом деле — это показатель того, что ребенок Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 492 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru переорентируется на будущее, но пока ему нечего сказать об этом будущем, он может только фантазировать о своем месте в нем. Настоящее перестает быть единственным жизненным ориентиром ребенка.

Не правда ли, мы становимся похожими на детей, когда мир образов окружает, как в детстве, захватывает. В современной культурной реальности за собирание формы целого становится ответствен образ, образ-конструкт;

страхи, ложь, антигерой, схематичность, искусственность, пустотность (присущие ей элементы). Нам не нравится текст, который мы сочинили? Не хочется ли нам вернуться к классическому тексту — произведению, которое собиралось в целое благодаря разумной идее? (Или нам так казалось?) «Расшалившийся» деконструктивизм ломает очередную игрушку, с удивительной быстротой в культуре появляются «симулакризированные пустоты», в их производстве уже видится культурный смысл (о культурном смысле пустого см. выше). Кажется, что культура совершает одно большое инверсивное действие. Инверсивные процессы происходят повсеместно. Внутреннее выворачивается, обнаруживая пустое. Мы же становимся как бы наблюдателями и участниками сугубо внутренних процессов.

Тульчинский Г. Л. пишет, что в постмодернизме был сделан шаг в направлении смены системообразующего центра современной культуры: перехода от слова к телу. От интеллектуальности и духовности — к телесности, от вербальности — к зрительному образу, от рациональности — к новой архаике, когда в центре ментальности и дискурса оказывается тело и плоть. [24] Именно к телу в современной культуре проявляется повышенный интерес.

Тело выступает в качестве последней инстанции, его предъявляют, демонстрируют — тело живое и творящее, мертвое и безжизненное — на выбор. Важно отметить, что «телоцентризм» постмодерна экспериментирует на границе тела, его динамической границе. Тело и пол (вплоть до смены пола), тело и образ (культура имиджа), тело и машина (феномены компьютерной реальности) взаимодействуют, как независимые партнеры, проверяя границы возможного взаимодействия: действительно ли тело — конструктор, который можно сложить по нашему усмотрению? Эта граница очень важна, как первый барьер на пути любых культурных содержаний. Культура производит работу по формированию этой границы. Попав в ситуацию дефицита (дефицит проявляет область актуального), в современной культуре тело было включено в работу. Оно вобрало в себя множество культурных смыслов и было многогранно пережито. Именно это способствовало осознанию тела как идеи. Но тело важно не само по себе, а как интегратор (чувственных переживаний, социального опыта);

универсализируя эти переживания, тело становится модулем в новом культурном целом, запечатлевая опыт социальных отношений, — носителем идеи другого (как первого своего объекта). Культурные смыслы сворачиваются в теле. Это возможно только тогда, когда оно (тело) имеет опыт многогранного переживания себя, включая опыт смерти. В этом случае тело становится знаком и начинает читаться (динамический знак). В современной культуре тело не только переживается, но и читается (живое тело, тело в движении, тело — динамический знак).

Актуальность динамической границы тела мы можем видеть и на экране монитора компьютера, так как на нем отражается самообраз (табло, на котором отражено текущее состояние образа тела) [17, 18, 19]. Тело может стать образом, только поскольку оно переживается актуально. Этапы данной актуализации мы можем проследить, вспоминая эволюцию виртуального тела, произошедшую у нас на глазах. Первые компьютерные «шедевры» (это тоже динамический образ тела человека) — почти роботы: кожа-панцирь, практически еще безликий экзоскелет, граница этого тела лишь грубо намечена;

она грубая, потому что слабо ощущается человеком, едва представлена в его переживании. Движения скованные и ограниченные, и только по мере того, как эти роботы научались двигаться в пространстве, их движения приобретали ловкость, вплоть до сверхловкости. Одновременно с этим прорисовывалось лицо, открывались глаза, уши, появлялась подвижная граница тела.

Осознание тела возникает не только на основе его физических границ, а происходит по мере формирования «образа тела» — первой границы, практически еще не осознаваемой. Это тело — динамически и социально оформленное. Древние ритуалы — разрисованное искусственно выделенное тело, актуализированное раскраской и совместным движением в коллективном танце, действе с реальными (телесно-двигательное эмоциональное постижение). От ритуально движущегося, часто раскрашенного человека до человека виртуального — целая эпоха, представляющая собой как бы виток спирали, цикл.

В «новой среде» постмодерна вновь происходит «сшибка» тела и знака. Слово и тело сближаются, создается искусственная ситуация встречи тела и текста как двух основ, конституирующих Другого (реальный другой отсутствует). Это событие изменило и тело, и текст;

тело было введено в текст в качестве динамического знака.

Динамический образ тела, по сути, был предложен Ч. Шеррингтоном, когда он объединил кожное чувство и проприоцепцию (проприо(ре)цепторы — рецепторы мышц, сухожилий, суставов) в понятие соместезия (собирательное понятие — чувства, связанные с телом), показав таким образом, что нет тела вне движения. Необходимо добавить, что проприоцепция играет также важную роль в речевой функции, а следовательно, и мышления;

речевая Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 493 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru проприоцепция, по И. П. Павлову, является базовым компонентом второй сигнальной системы, т. е. физическое движение реально, непосредственно присутствует в нашем мышлении (язык как танцующее тело).

Движение живого человеческого тела — иерархизированно, укомпоновано по уровням организации [1], оформленно в паттерны, имеет живую подвижную организацию [26], возникает в коллективе и оттачивается в пространственно временной структуре коллективного действия [9]. Такое движение создает практически видимые контуры динамических тел, мгновенность которых не позволяет зафиксировать их «эфирную» телесность, но частота и постоянство, с которой они появляются, создают почти зримую плотность. Эти динамические тела близки функциональным органам А.А.Ухтомского [26] (функциональный орган — временное сочетание сил, осуществляющее достижение определенных задач).

Граница динамического тела формируется двигательными возможностями, которые культура отбирает из множества потенциально имеющихся. Эти тела содержат в себе ритмы, формируются в коллективных действах, где выстраивается целостная, общая для данной культуры модель чувственного мира. Тело с его ритмами, отражающими ритмы окружающей среды, представляет собой, с одной стороны, контур динамического тела, а с другой стороны — динамический барьер: часть содержания внешнего мира не может проникнуть в него, пока не будет изменено само тело. Тело становится залогом (жертвой);

его жизнь можно отнять, но трудно изменить, так как «правильная» с точки зрения культуры жизнь тела вносит свой вклад в поддержание энергетического баланса всего культурного комплекса жизни. Тело цементируется в культуру, замуровывается в ней. При этом жертва не является добровольной.

С точки зрения Ухтомского, механизмы функциональных органов осуществляются последовательно, по мере надобности, и, соответственно, не даны целиком внешнему наблюдателю. Но компьютерная реальность со своим чувством времени и пространства позволяет их увидеть как образ тела в действии (динамический знак).

Вслед за Ухтомским Зинченко пишет: «Функциональные органы как бы представляют человека тысячеруким существом, обладающим необозримым числом последовательно актуализированных функционально и кинематически выработанных видов действия в онтогенезе и функциональном генезе. Это виртуальные предметные функциональные органы, сформированные в ходе развития способности, — есть подлинная онтология психического» [3].

Такое понимание функционального органа дает нам новые основания для переформулировки нашего понимания внутренней жизни, для построения новых моделей внутренних психических процессов.

Функциональный орган потому и функциональный, что складывается, вызывается к жизни функцией того, чему он служит. Но действительно ли понятна его собственная функция и совпадает ли она с той функцией, для выполнения которой он как будто бы возник? Мы предполагаем, что его функцией является поглощение содержаний, их трансформация и реализация (т. е. как раз их интериоризация — экстериоризация) в напряженном и драматическом общении (поступки, акции, действия).

Функциональный орган всегда доставлял много хлопот исследователям. Может быть он наконец найдет свою функцию? Этому будет способствовать конструктивная разработка представления о границе динамического тела, границе-барьере, которая сейчас только «прорисовывается».

С нашей точки зрения, линия развития, ведущая от живого тела к слову, была намечена в философских построениях Э. Кассирера [11]. Он писал, что символический процесс — единый поток жизни и мышления, пронизывающий сознание и создающий своим течением многообразие, связь сознания, его полноту, непрерывность и постоянство. Кассирер выделяет в развитии символов три основные ступени: уровень непосредственного выражения — движения выразительного (функция выражения);

уровень подобия (функция изображения);

уровень условного обозначения посредством знаков (функция означения). Таким образом, эта линия развития идет от тела (его живого движения) через общение (с людьми) к символу — слову. Другая линия этого процесса описана Бодрийяром [2].

Она идет от тела (телесного контакта) через деятельность с предметами (общение с вещами) к исчерпанности символических отношений между человеком и вещью. В современном мире человеческое тело наделяет вещи лишь знаками своего присутствия, в остальном они функционируют автономно:

складывается система форм, где человек упоминается лишь намеком (т. е., с нашей точки зрения, становится кодом для этой системы). Т. о., в вещи опускаются реальные трудовые отношения. «Общение» с вещами приводит к «системе вещей» так же, как и отношения людей между собой — К системе культурных форм (см.: Культурная форма, I). В обеих линиях развития от тела через деятельность с предметами и общение с людьми мы пришли к новой точке отсчета, к телу человека в его новом понимании.

Исчерпанность этих линий развития (их пустотность) переживается самим человеком трагически.

Многочисленные проявления подобной пустотности в большинстве случаев оцениваются им негативно, а не как «верование по отношению к будущему». Нам же кажется, что эти процессы намечают перспективы будущего развития человека. Но как скоро сможет человек реально осознать себя в новом качестве? Идея демонстрирующей культуры позволяя нам по-новому взглянуть на проблему И., может, на наш взгляд, способствовать тому, чтобы человек продуктивно пережил описанную выше ситуацию и вступил на путь реализации открывающихся в ней перспектив развития.

Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 494 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru Библиография 1. Бернштейн H.A. Биомеханика и физиология движений. М.Воронеж, 1997.

2. Бодрийяр Ж. Система вещей. М., 1999.

3. Большой психологический словарь // Под ред. Б.Г. Мещерякова и В.П.

Зинченко. М., 2003.

4. Ван Геннеп А. Обряды перехода. М., 1999.

5. Выготский Л.С. Психология. М., 2002.

6. Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6 т. М., 1984.

7. Гальперин П.Я. Развитие исследования по формированию умственных действий // Психологическая наука в СССР. Т. 1. 1959;

он же. К учению об интериоризации // Вопросы психологии. 1966. № 6.

8. Дюркгейм Э. Социология и теория познания // Новые идеи в социологии. СПб.

1914.

9. Зигфрид В. Танец — искусство движения: красота как свойство поведения // Красота и мозг. М., 1995.

10. Зинченко В.П. От классической к органической психологии // Вопросы психологии. 1996. № 5-6.

11. Кассирер Э. Философия символических форм. М.-СПб., 2002.

12. Культурология ХХ век: Энциклопедия. Т. 1-2. СПб., 1998.

13. Лазарев B.C. Кризис «деятельностного подхода» в психологии и возможные пути его преодоления // Вопросы философии. 2001. №3.

14. Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1977.

15. Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М., 1981.

16. Лотман ЮМ. Семиосфера. СПб., 2000.

17. Носов H.A. Виртуальная реальность // Вопросы философии. № 10. 1999.

18. Носов H.A. Виртуальный человек. М., 1997.

19. Носов H.A. Психология виртуальной реальности. М., 1994.

20. Пиаже Ж. Избранные психологические труды. М., 1969.

21. Пиаже Ж. Речь и мышление ребенка. М., 1999.

22. Поливанова К.И. Психология возрастных кризисов. М., 2000.

23. Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М., 1940;

он же. Бытие и сознание. М., 1957.

24. Тульчинский Г. Л. Слово и тело постмодернизма: От феноменологии невменяемости к метафизике свободы // Вопросы философии. 1999. № 10.

25. Уайт Л. Работы Лесли Уайта по культурологии: Сб. переводов. М., 1996.

26. Ухтомский A.A. Собрание сочинений. Т. 1. 1950.

27. Хоружий С.С. Род или недород? // Вопросы философии. 1997. № 6.

28. Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. Т.1.

Гештальт и действительность. М., 1993.

Попова.Т.

КОММУНИКАТИВНЫЕ СТРАТЕГИИ (к позиции 3.3) Элементарной, атомарной категорией человеческой культуры служит акт коммуникации. Условием Декартова cogito является общение, в ходе которого становится возможным и само мышление, и его средства, и способы доведения ментальных движений до артикулированного сознания и самосознания.

Все символические, предметные и чувственные формы обращения людей друг к другу суть средства взаимопонимания между людьми и понимания ими самих себя. Бесконечно разнообразные сети коммуникации выполняют две основные функции. Они индивидуализируют каждый акт обращения, и они генерализируют формы, смыслы и содержания коммуникации, чтобы стать понятными другим. В зависимости от степени генерализации различаются уникальные акты, «здесь-и-теперь» обращения, акты, поддерживающие фрагментарные социокультурные локусы, и акты, выходящие на универсалии социокультурных связей.

Эта классификация абстрагируется от того обстоятельства, что, строго говоря, любой акт коммуникации есть монада, типологически родственная универсуму культуры. Благодаря этому можно рассматривать некие области коммуникации как равномощные, внутри которых обнаруживаются структурные общности.

Понятие (концепт) коммуникативной стратегии — следующая (вторая) ступень конкретизации понятия (концепта) коммуникации. Оно (он) охватывает типологически целостную, единую, отделенную, системную, часто институционализированную и проч., и проч. сферу общения людей, связанную с фундаментальной общественной и индивидуальной потребностью. Понятие К. с. аналогично понятию «формы общественного сознания», которым широко пользовались ученые десятилетие назад — оно построено на другом основа Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 495 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru нии, но подчинено задаче описания главных системных компонент общественной и индивидуальной жизни. Точно так же, как и к формам общественного сознания, к К. с. относятся мораль, право, религия, искусство, наука и идеология. Однако поскольку различие между общественным и индивидуальным сознанием, принятое в истмате, потеряло свою былую определенность, противопоставление идеального и материального выявило свою непродуктивность, а набор указанных форм оказался исторически подвижным, представления о базовых коммуникативных структурах изменилось. К К. с. относят язык, архетипические формы сознания, разнообразные типы познания (и знания) и практик, а также и неязыковые средства общения людей, например, производство, технику и медицину.

Стратегия коммуникации (см.: Коммуникативные стратегии, 1) — понятие, обозначающее самое общее подразделение, подвид общения (обращения, коммуникации) и — стало быть — культуры в целом. К. с. — это самый общий, хоть и специфический по средствам, задачам, функциям и т. п. тип обращения, тип коммуникации. Их много, и нет определенного числа, которым измерялась бы каждая данная культура. Каждая из них использует свои семиотические, предметные, смысловые, когнитивные, и проч. способы передачи информации от одного агента коммуникации другому (другим). Язык, знаковые системы, наука, идеология и религия, искусство, производство вещей и их распределение (например, через рынок), право, война, образование, техника — все это средства, созданные людьми для того, чтобы общаться, понимать друг друга и солидарно добиваться желаемого. Каждая культура имеет свой набор стратегий общения (обращения), среди них можно выделить базовые (язык, речь, предметный мир артефактов, идеологии, искусство, нормативные системы, власть, инструменты), необходимые в любой культуре, а есть и такие, которые мы наблюдаем только в некоторых культурах — к ним, между прочим, можно отнести и современную технику.

Итак, по предикатам. Коммуникативная — это значит как минимум две позиции — актор и адресат, и явно выраженное социокультурное пространство (слово «пространство» — условность;

сюда же включим и социальное время) между ними. И символически-смысловое содержание акта коммуникации.

Весь контекст, все обстоятельства места и времени, любые средства втянуты в акт коммуникации. Они могут быть как угодно сложными, далекими во времени и пространстве — для того и сделаны, чтобы связать коммуникативные дистанции, поэтому и нужны вневременная и внепространственная оболочки (слово, песня, деньги, подарок, бомба);

сотрудничество, взаимопонимание, непосредственное удостоверение адекватности, аффицирование ценностью, то есть гуманитарные доминанты, обращение за чем-то важным, т. е.

целеполагание;

обмен, то есть процедуры кодировки, интерпретации, понимания, хранения, дезархивации, трансляции, производство и уничтожение шумов, удостоверений и подтверждений...

адекватности коммуникации. Обмен коммуникативными импульсами — это непосредственная жизнь, движение культуры;

установление общего регламента деятельности и мышления, то есть унификация возможного разброса — порядок из хаоса, так сказать, или еще лучше — возникновение эффекта социальности из факта коммуникации, а затем его развитие и субстанциализация;

рефлексия, то есть отчет, анализ, коррекция, взаимодействие. Вот зачем возникают теории, или способы установления, легализации, опровержения и усовершенствования легитимных правил коммуникации. В частности — наука, критика, право.

Стратегия — это значит:

генерализация многих «тактик» общения в целостности, имеющие общие коды шифровки — расшифровки смыслов. Сами по себе «тактики» не несут в себе должной системной целостности, не содержат универсальных правил идентификации общих правил употребления «нот» общения. Тактики — это лоскуты, стратегии — это сшитые из них одеяла. Единое корневое основание, часто лежащее за порогом эмпирического восприятия, выражающее способ обращения, и создает стратегию коммуникации (насилие — война, образ — искусство, слово — речь, вера — религия, орудие, или инструмент — техника, понятие — наука, и так далее).

Рукотворность, это к разговору о том, откуда берется культура, и кто кем вертит — собака хвостом или наоборот. При всей своей наивности, вопрос о первичности — вторичности культуры либо человека скрывает, оказывается, массу теоретических затруднений. Но его нельзя (непродуктивно) прямолинейно ставить. Нет человека без культуры, и нет культуры без человека, — такая же тривиальная констатация.

Но из нее следует, например, что тезис о тождестве духовности и религиозности теоретически некорректен.

Надындивидуальность, а стало быть, и правила общепонятного употребления как правила поведения и мышления. И то, и другое всегда одновременно индивидуально и надындивидуально, и субъективно, и интерсубъективно, и любое противопоставление двух сторон медали только мешает их понять.

Функциональность. Хотите — стройте ее вокруг «пятичленки» Маркса (формы общественного сознания — мораль, религия, наука, право, искусство, но можно дополнительно отнести к ним и экономику, и политику, и войну), хотите — вокруг пятичленки Маслоу (потребности — физиологические, в безопасности, любви, уважении и сопричастности), но базовые потребности определяют и базовые функции, которые должны быть реализованы в коммуникации. Каждая стратегия — это набор множества тактик реализации одной из существенных коммуникативных функций. Стратегия складывается в основном вокруг основополагающих смыслов общения — вопросов что, как и зачем?

Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 496 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru Объективированность в предметы и вещи. Вот где исток производительной деятельности: акт коммуникации должен быть продлен в пространстве и во времени, и по возможности в неизменном виде.

Ритуальные предметы, рисунки, топоры и дубинки долговечнее жеста и звука, которыми пользовались животные. Отличие «человека от обезьяны» — в опредмечивании коммуникативных фигур, в создании фиксированного языка, встроенного в рукотворную среду, точно так же насыщенную смыслами, как и речевые акты. Когда «и тайно, и злобно\ оружия ищет рука», говорить нет необходимости — жест и оружие красноречивее адвокатов. Альтернатива производству — инстинкт (Бергсон), длящий во времени эффективные фигуры поведения. Самые древние вещи на Земле — храм и мумия, которая там «живет»

(поэтому и домик у нее такой необычный, что она должна быть вечной — а на что похожа вечность? — ни на что живое и вообще реально сущее: на геометрическую фигуру). Стало быть, пирамида и мумия — это не просто памятники древней культуры, а памятный язык самой культуры, и она не может не быть древней, ведь в ней меняются только нюансы. Добавлю, что предметы и вещи, разумеется, могут быть и идеальными — это для любителей везде искать основной вопрос философии.

Историческая устойчивость обеспечивается вовсе не только тем, что вещь деревянная, или медная, или железная. Она становится железной потому, что люди заботятся о ее сохранности во времени, то есть строят свою деятельность вокруг заботы о поддержании некоего коммуникативного образца. Всякая вещь при этом встроена в сонм других, и очень сложно вынуть одну карту из системы, чтобы домик не развалился. Домик сам себя начинает беречь, следит за тем, чтобы пустить корешки поглубже и подальше вытянуть щупальца. В разные стороны растут органы поддержания стабильности и органы развития, но они в равной степени необходимы системе в целом.

Динамическая, развивающаяся и системная целостность — общепонятные вещи, но есть и кое-что особенное. Каждая стратегия стремится к совершенству — если хотите, это закон культуры. Оружие — к убойности, защита — к надежности, техника — к эффективности, наука — к изяществу, производство — к качеству, голос — к красоте, а слово — к рифме. Почему так? Да еще раз потому, что в основании, у истока «саморазвития» коммуникативных стратегий стоит человек со своими неистребимыми капризами, среди которых тяга к общему канону, к совершенству, или, в конце концов, — к красоте всегда тянет за собой иные ценности. Стало быть, в каждую стратегию «вписан механизм» совершенствования, он действует как бы помимо людей, помимо их заботы — так кажется по крайней мере: уж больно согласованно и не сговариваясь люди шлифуют средства и способы своего общения. Всеобщность культуры — не божий дар, а коммуникативная потребность.

Взаимодополнительность с другими К. с. и в то же время обособленность, самодостаточность в известных пределах. То самое единое корневое основание, о котором уже упоминалось, удерживает ценностно-функциональное единство, которое и создает целостность, и может ее дробить.

Институционализация как форма социальности (социализации) К. с. всегда существует, и всегда, по видимому, неполна. Огромная часть существует во вне-институциональных формах, спонтанно, социально нелокализованно, несинхронно, нестратифицированно и вообще неизвестно как. Даже слово «существует» здесь неточно, так как до сих пор не ясно, что происходит с нечитанными книгами, спрятанными картинами, сожженными рукописями... Видимо, в каждой из стратегий есть важная институциональная часть, но есть также и другая, и отношения между ними — всегда интрига для исследования.

Отношения между К. с. — конфликты и гармонии. (Внутри каждой стратегии и между ними — почва для ссоры есть везде.) Можно только представлять себе, или — прямо скажем — фантазировать, какова была примитивно-первобытная гармония разных ипостасей культуры, как уживались эрос и табу, прихоть и норма, алчность и жалость в Древнем мире, но очень похоже, что до профессионального разделения труда оснований для гармонии было больше, чем для конфликтов.

Библиография 1. Habermas]. Theorie des kommunikativen Handels. Bd. 1.2. F.-M., 1968.

2. Schelsky H. Der Mersch in der wissenschaftlischen Zivilisation. Koel n/Opladen, 1961.

3. Абрамова Н.Т. Несловесное мышление. M., 2002.

4. Гриненко Г.В. Сакральные тексты и сакральная коммуникация. М., 2000.

5. Луман. Н. Власть. M., 2001.

6. Тавризян Г.М. Техника. Культура. Человек. М., 1986.

7. Философия техники: история и современность. М., 1997.

Воронин A.A.

КРЕАТИВНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА (к позиции 3.3) Способность создавать и способность преобразовывать.

Правильный ответ на вопрос о том, что первично — яйцо или курица, таков: Господь Бог. Но нет правильного ответа на вопрос, откуда все взялось. Точно известно лишь, что сначала люди создали себе богов, а потом боги создали людей. Но так или иначе акт создания, акт творения оказывается одинаково необходим, чтобы все было. А потом это «все», возвращаясь на круги своя, крутится, вертится, или Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 497 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru функционирует — либо под бдительным надзором того или иного Создателя, либо подчиняясь «имманентным законам». Часто говорят — «законам развития». Поиски причин кручения и верчения жизни оказались очень плодотворными — они породили множество гуманитарных и естественных наук, каждая из которых вносит свою лепту в общую картину устройства мироздания. Но «последней причины», источника энергии, питающего мир человека, науки пока не обнаружили. Наиболее убедительной остается версия, идущая от Б.Спинозы — человек сам и есть причина самого себя. И своего мира. И всех изменений, всех превращений, всех потрясений. Но также и покоя, стабильности, пребывания. Нет другой такой силы, которая была бы наделена «врожденной», изначально присущей самой природе, фундаментальной способностью делать то, чего не было. Преобразование мира — дело практически всех природных явлений, ведь говорят, что вода камень точит. Но точит по необходимости природного закона, не допускающего отклонений и произвола — ни воды, ни камня. Животные преобразуют согласно своей видоспецифической программе, составленной из инстинктов, популяционных способов выживания и воспроизводства. Природа есть предел преобразованию в животном мире. Человек преобразует по произволу, целесообразно, и в этом смысле свободно от природной обязательности — создавая вторую природу, то есть «искусственную» среду своего обитания.

Новая среда обитания организована уже внеприродными силами. Эти силы, созданные людьми, тоже наделены способностью порождать и преобразовывать — в том числе и собственно человеческие качества.

Культура как воспроизводство и как творчество «Вторая природа» может быть понята как культура, то есть рукотворное, объективированное, записанное в сим волической форме, исторически определенное и исторически неограниченное средство приобщения человека к человеку, к людям, к общностям и роду. В ней 91 процент воспроизводства по заданным чертежам уже успешно работающих способов жизни, и 9 процентов разработок и новых чертежей, и новых правил черчения, и новых правил написания новых правил. И никаких внешних причин — вроде сползающих ледников, божьего промысла, первичности материи или духа, железных законов социологии — для такого единства воспроизводства и творчества нового не существует. Так мы устроены. Нам дано видеть «дыры» в плотной ткани, составляющей вторую природу, и заполнять их тем, что по каким-то критериям согласуется с исходным положением, но при этом является принципиально новым.

«Подлинность» жизни как уникально-всеобщее качество Основная часть преобразований связана именно со второй природой. Если мы носим очки, линзы или искусственные органы тела, это, скорее, протезы, принадлежащие ее миру. С внутренней — собственно человеческой — природой, душой, или сердцем, или самосознанием сладить значительно сложней. Ее нельзя воспроизводить и совершенствовать поточными методами, и если вдруг такие методы работают эффективно, жди беды. Внутренняя жизнь — штучное явление, и она вовсе не всегда может быть опознана и переживаема как «подлинная». Духовная культура есть место самоопределения и уникального проживания человеческой души. Благодаря универсальности культуры перед человеком возникает возможность синтезировать уникальность своей жизни и универсализм, богатство и красоту самых высоких образцов творения. Подлинность жизни в западной культуре — острота переживания совершенства своего творения, — как состояния и как результата. (Причем предметом творчества может быть и само состояние души.) В других культурах приняты другие образцы «подлинности» жизни, прежде всего связанные с конфессиональными особенностями.

Отчуждение и самореализация Дисгармония, обнаруживающая себя в душе человека, но выходящая за ее пределы. Свойство культуры порождать в душе человека непреодолимое переживание разрыва связи с другими людьми и временами. Но также и свойство души приписывать подобные переживания — или их источник — культуре, социуму, идеологиям.

В философии давно обсуждаются разные варианты осмысления отчуждения. От Платона идет линия раз граничения подлинного мира идей и мира явлений, в котором живут люди. Ж.-Ж. Руссо видел исток отчуждения в разрыве с природой, с естественной, простой и праведной жизнью. Т. Гоббс фиксировал разрыв человека, или индивида, с Левиафаном, то есть с социумом. Несмотря на общественный договор, лежащий в основе государства, полной гармонии между людьми и общностью нет. И. Кант обнаружил разрыв в самой природе человека — он и ноумен, и феномен, Г. Гегель видел принципиальный разрыв между актуальной и потенциальной жизнью, между бытием и духом, К. Маркс связывал разрыв между родовой сущностью человека и его социальным бытием со способом производства «непосредственной жизни». 3. Фрейд пытался преодолеть барьер между сознанием и подсознательным, Э. Фромм считал болезнью века диссонанс ценностей и реального поведения людей. Близкие взгляды высказывали представители Франкфуртской школы — они связывали отчуждение с деградацией человека как жертвы массовой культуры.

Таким образом, выделены разные виды отчуждения — от природы, от человеческой природы, или родовой сущности, от общества, от самого себя, от культуры.

Отчуждение — это вообще элемент любой достаточно развитой культуры, отслаивающей из своего креативного ядра объективированные «горизонты» своего жизненного мира. Совершая свои открытия, Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 498 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru «передовая», или подлинная, или новаторская культура устремляется все дальше и дальше, за пороги ведомого и предсказуемого. А культурный арьергард — массовая культура, технология (популярная культура), подтягивают образ жизни, быт, социальные связи к высотам только что сделанных открытий.

Тот или иной вид отчуждения присутствует практически в любом акте познания и деятельности:

1) «объективация» — любое проявление индивидуальности, любой флюид Самости, раз выпорхнув из ума или тела человека, становится отчуждением его телесности и духовности и несет в себе потенции развития отчуждения до опасных размеров и форм;

2) «символическая фиксация» — даже при создании шедевра, или эпохального открытия — отчуждаются духовные потенции творца, ученого, они становятся элементом символической коммуникативной системы («мысль изреченная есть ложь»), тем самым его «родное» противостоит ему уже как «чуждое»;

3) «дифференциация» — в отношении авангарда и популярной культуры существует «отчуждение» и содержательного, и стилистического характера, снобизм первого оправдывает всеядность, неразборчивость второго, любой шедевр высокой культуры увеличивает разрыв между ними;

4) «утилизация» — популярная культура утилизует элементы высокой, «опошляя», «принижая», инструментализируя сияющие высоты чистой науки и искусства (из красивой теории вышло массовое убийство двух мирных городов, напр.), и они не хотят узнавать себя в этих «приложениях»;

это «отчуждение» идет как бы в обратном направлении, эта эманация приобретает вес, но теряет эфир;

5) «эксплуатация» — культура, становясь инструментом социального господства, язвит человеческую родовую сущность;

тут как раз происходит то, что Маркс описывал как гносеологическое отчуждение, а Фейербах — как диспозицию своей философской антропологии.

На каждом шагу — акт отчуждения. Как вообще может в таких невыносимых условиях развиваться культура, существовать человек, пытаться что-то создать творец? Только за счет того, что каждому акту отчуждения готов ответить акт противоположного содержания. Можно было бы назвать его актом «присвоения», но он политически ангажирован. Термин «снятие отчуждения» тянет за собой определенный понятийный схематизм. Не в термине дело. Главное — надо не упустить из виду диалектику отчуждения и обратного ему процесса как основного «механизма» осуществления культурой самой себя. Процесс этот вовсе не бесконфликтен, самореализация человека не менее сложна и драматична, чем его отчуждение во всех смыслах. Но и формы самореализации также разнообразны и достаточно устойчивы, чтобы не дать окончательно рухнуть человеку под гнетом отчуждения.

Креативность человека — диалектическое единство отчуждения и самореализации Самое интимное и важное место для человека — его дом. Он строит себе не убежище от мира, а копию, может быть, модель мира. И в ней чувствует себя сносно. Так какова структура жилища, в самых общих чертах? Русская изба — да, конечно, толстые теплые стены, печь, крыша, конечно, подсобные помещения. Но какой аскетизм! Нет отдельных спален, нет милых сердцу излишеств, комфорта — сугубо функциональные предметы и само пространство. Часто даже прялка, ткацкий станок не в светелке, а в горнице. Почему так скупо заботились о себе наши предки? А потому что изба — это часть жилища, и совсем не главная. Главная часть — это дом для души, храм святой, без которого нет ни одной деревни, не говоря уже о селе. Только вместе с храмом изба согласна чувствовать себя комфортно.

Избенки кроют соломой, а храм — лемехом, а то и позолотой. В красном углу избы стоят образа — это «гости», их юрисдикция не распространяется на все жилище, часто грешное и лукавое. Благо и благость, добродетель прописаны в храме, там нельзя сквернословить, нельзя непотребствовать, грешить, — надо быть хорошими. Храм стоит на горе, над речкой, лесом и полями. На красивом месте, и идут туда в свежей рубахе. И служат там необычные люди — с бородами, но в юбках, имеющие гендерные сходства со всеми жителями поселения. Поэтому, наверное, попом не может быть женщина — у нее не растут борода и усы.

Отчуждение доброго, светлого, спасительного, позитива, как сейчас говорят, — это разве «плохо», разве «нефункционально»? Сколько педагогических, социальных, эстетических, национальных и проч., и проч. функций включал в себя этот институт «отчуждения»! Потому что он же и есть институт самореализации.

Многие другие кризисы — цивилизации, культуры и человека — тоже несут в себе эту двойственную природу, и поэтому каждый из них в потенции и разрушителен, и созидателен. Поэтому почти каждый из них может быть рассмотрен со своей продуктивной стороны — как открытие новых путей самореализации, как развитие человеческой потенции творчества, изобретения, выхода за рамки знания и умения, возможностей (телесных, природных, культурных, социальных и космических).

Библиография 1. Агацци Э. Моральное измерение науки и техники. М., 1999.


2. Ленк К. Размышления о современной технике. М., 1996.

3. Мамфорд Л. Миф машины. М., 2001.

4. Михайлов Ф.Т. Общественное сознание и сознание индивида. М., 1990.

5. Михайлов Ф.Т. Самоопределение культуры. М., 2003.

Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 499 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru 6. Философия техники: история и современность. М., 1997.

7. Хайдеггер М. Вопрос о технике // Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993.

Воронин A.A.

МНИМОСТЬ КАК БАЗОВАЯ КАТЕГОРИЯ ОНТИКИ (к позиции 6.2) В современном теоретическом и даже философском дискурсе существует опасность превращения различных понятий онтики (существование, реальность, действительность, бытие, онтология и т. д.) в синонимический ряд. Чтобы избежать подобного семантического коллапса требуется ясное различение базовых категорий (что, вообще говоря, может быть сделано не единственным способом).

Прежде всего, все существует — видимое и кажущееся, правильное и ошибочное, иллюзорное и достоверное, существует то, что является интенциональным объектом и то, что может стать им, существует и то, что может когда-то стать интенциональным объектом и то, что не может стать им никогда. Существуют книга, в которой помещен этот текст, существуют этот текст и его смысл, красная гипотенуза и квадратный круг, зеленые мысли, которые яростно спят и т. д. Нет ничего, о чем можно было бы помыслить, что можно придумать или предположить, чего не существовало бы. Среди существующего есть какие-то не подлежащие сомнению чтойности (такие, как стол, яблоко или камень) и представления о них, объекты и субъекты с их атрибутами, свойствами и отношениями.

Совокупность всего существующего слагает бытие (не во вполне традиционном понимании) — такое бытие, в котором предстают и все возможные образы этого бытия или его фрагментов.

Онтологический анализ бытия позволит различить в нем бытие и онтологию как его отрефлексированный образ, последователь Хайдеггера будет говорить об онтическом как о том, в чем снята оппозиция бытия и онтологии. На основе онтологических верований приверженец классической философии допускает членимость бытия на вещи, и сам будет членить онтологию на объекты. Все это будет теми или иными образами существующего.

Существующее существует по-разному: одно дело — существование стула как артефакта той или иной культуры, другое — существование его образа, в одном смысле существует треугольник как чертежный инструмент, в другом — треугольник как геометрическая фигура. В культурологическом дискурсе вообще, и в культурологии профессиональной деятельности в частности, приходится иметь дело с единицами всех приведенных модальностей существования.

Такая разнокачественность существования является фундаментальным онтологическим фактом, который так или иначе осознавался и описывался (так, средневековая философская мысль вращалась вокруг заданной Античностью темы о статусе общих понятий).

Для описания разных аспектов разнокачественности существования A.A. Любищев [3] вводит критериев реальности (непроницаемость, протяженность, весомость, объективность, надежность, удобство для прогноза, конкретность, длительность — не эфемерность, повторяемость, эссенциальность — не эпифеноменальность, элементарность — не артефакт, непрерывность — связность, непротиворечивость, индивидуальность, дискретность, реальность воплощенной идеи). Используя их, в существующем можно выделить некоторые области, которые отличаются друг от друга типом существования и характеризуются сходством существования различенностей внутри одной области.

Такие области получают название модусов реальности. Ю.А. Шрейдер [6] показывает, что критерии Любищева не являются взаимонезависимыми, и строит свою систему критериев реальности (локализован ность, устойчивость, индивидуальность, логичность, внутренняя организация, внешние связи, самодостаточность), через которые могут быть представлены и критерии реальности Любищева (табл. 1).

Таким образом, существует все, но в том или ином модусе реальности — в модусе реальности эмпирической данности, фантазии, мечты, логической ошибки и т. д.

Таблица 1. Соотношение критериев реальности по A.A. Любищеву и Ю.А.

Шрейдеру По Шрейдеру По Внутренняя организация Любищеву Самодостаточность Индивидуальность Локализованность Внешние связи Устойчивость Логичность Непроницаемость + Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 500 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru Протяженность + + + Весомость + + + + Объективность + + + Надежность + Удобство для + прогноза Конкретность + + + Длительность + + (неэфемерность) Повторяемость + + + Эссенциальность + + + (не эпифеноменальность) Элементарность + + + (не артефакт) Непрерывность + + (связность) Непротиворечиво + сть Индивидуальност + ь Дискретность + + + + + + + + + Реальность воплощенной идеи Некоторые из модусов реальности могут соотноситься с объектом (который отличен от вещи, предмета, продукта и т. д.), и тогда они будут квалифицироваться как объективная реальность, другие — с субъектом (который отличен как от того, кто лишен субъектности, так и от того, кто помимо субъектности обладает еще и личностным началом), представляя собой субъективную реальность.

Те модусы реальности, которые проявляют себя (т. е. они не являются ноуменами) и на взаимодействии с которыми основана деятельность человека, его активность в культуре, предстают как действительность. Действительность определяется принадлежностью человека к той или иной культуре, характером его образования, особенностями занятий. Зависимость характера действительности от особенностей языка обсуждается в контексте гипотезы лингвистической относительности Сепира — Уорфа. Сравнение культур разных типов (например, европейской цивилизации и индийской аскетики) показывает степень и характер различия действительности. На индивидуальном уровне это имеет и практическое значение (например, в психиатрии некоторые особенности личности и интеллекта европейского человека, которые в противном случае квалифицировались бы как психическая патология, таким образом не квалифицируется, если психиатру известно, что данный человек приобщен к восточной аскетике). Системно-деятельная концепция Г.П. Щедровицкого предлагает на основании подобного рода данных создание особого типа онтологических построений.

Культурный — повседневный и профессиональный — опыт человека подсказывает, что окружающее имеет две нечетко очерченные сферы — сферу несомненной достоверности и сферу заблуждения, лжи.

Эти сферы существуют, по-разному реальны и относятся к разным типам действительности.

Распространено радикальное допущение о том, что все существующее может быть распределено по этим двум сферам.

Феноменологическая редукция в духе Э. Гуссерля показывает, что обе сферы не являются пустыми. К первой сфере принадлежат не подлежащие сомнению чтойности — предметы мебели, продукты питания, попадающиеся под ноги камни, водные потоки и т. д., ко второй — прямоугольные треугольники с красными катетами, шестирукие женщины, подоконники, сделанные из мыльных пузырей, но также и идеальный газ, абсолютно твердое тело, материальная точка и т. п. идеализации.

Первая сфера, квалифицируемая как истинная, данная, объективная и т. д., будет далее обозначаться как подлинность (несмотря на непривлекательность эти мологии — подлинно то, что выпытано под длинником — палкой для получения признательных показаний путем пыток). Вторая, обозначаемая порою как ложь, заблуждение, кажимость, видимость, иллюзия и т. д., будет именоваться мнимостью. М. обычно квалифицируются как нечто порочное, недостойное, не имеющее никакого положительного значения, бесплодное и даже вредное. Тем не менее Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 501 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru значительная (если не большая) часть культурных концептов относится к области М. (идолы толпы, содержание многих сплетен, пропагандистские лозунги и т. д., но также и любые идеализации). Поэтому целесообразно использовать термин «М.» описательно, а не оценочно (ср. мнимые числа в математике, М. в геометрии — см.: Флоренский [4]).

М. порою обладают высокой манипулятивной ценностью, однако в культуре использование инструментов, основанных на привлечении М., вызывает настороженность. Широкое же распространение таких инструментов приводит к формированию цивилизации. При этом как издержки цивилизации возможны дегуманизация и бездуховность. Широко используются М. и в социальных технологиях.

История культуры и человеческой мысли — философской, религиозной, научной, практической — это в значительной мере стремление обрести подлинность. При этом подлинность все время ускользает.

На ее месте всякий раз оказывается М., причем часто нового типа (ср. персидский образ мудреца, раздвигающего локоны своей возлюбленной истины и обнаруживающий под ними вместо лица зеркало, в котором видит свое отражение). В этом стремлении к подлинности М. обычно оставляют без внимания, и о них можно сказать не очень много, хотя они составляют основную часть культуры — при том что о подлинности можно сказать еще меньше.


Хотя опыт показывает, что сознание имеет дело в основном с М., их исследованию уделяется значительно меньше внимания, чем постижению подлинности. Примерами постижения М. являются представления Ф. Бэкона об идолах, классификация ошибок мышления Дж. Локка, одна из книг «Системы логики» Дж.С. Милля, представления Ст. Лема о фантоматах (см.: [2] Глава 6, Фантомология), статья A.B. Гулыги [1]. Тем не менее их систематического изучения не осуществляется (см.: Чебанов [5]).

М. обладают по крайней мере некоторыми из тех характерных черт, ряд которых перечислен ниже.

— Таким соотношением декларируемого и реализуемого, при котором рефлексия различия между ними никогда не может быть доведена до конца.

— Подобным же соотношением открытого и латентного.

— Заразительностью для сознания многих людей.

— Ориентированностью на многообразие воспринимающих — хорошая М. будет важной (но по разному) и для наивного ребенка, и для ученого, и для мудрого старца.

— Специфической апелляцией к целому, которое не исчерпывается набором своих видимых частей.

— Экстремальной мерностью представления — либо одномерностью, либо многомерностью, но не среднемерностью, которая легче рефлексируется.

— Незаданностью и подвижностью границ того, что является предметом внимания.

— Недоговоренностью — всегда главное может быть отнесено к тому, что недосказано (ср.

апофатика).

— Ориентацией на тезаурус респондента.

— Амбивалентностью, которая может быть не проявлена.

— Оперированием с мнимыми членениями интенционального объекта — такими, которые не отображают его природу.

— Видимостью общедоступности. Механизмами порождения М. могут быть обман (преднамеренный), путаница (непреднамеренная), вынужденные осознанные экстраполяции (степень и границы правдоподобия которых осознанно оцениваются) и экспансии (ситуации, подобные экстраполяции, но спонтанные поэтому часто неосознаваемые, без рефлексии их основательности и правдоподобия). Существуют и особые источники порождения М. — сны, видения, призраки, сверхценные идеи, ложные чудеса..

Различимы разные типы М.

Миражи характеризуются тем, что они видны только из фиксированных позиций, так что при их смене разрушается и мираж. При этом становятся понятны и механизмы возникновения такой М.

Примером миража является представление о возможности разрешения всех проблем с помощью денег.

Фантомы — отсутствующие, часто утраченные компоненты сущего. Хороший перечень фантомов содержит «Молитва Франсуа Вийона» Булата Окуджавы.

Фикции — специально сконструированные квазиобъекты, которые уподобляются подлинным объектам, но заведомо ими не являются (см.: флогистон). Статус реальности, границы применимости и правила манипулирования с ними хорошо осознаются. Эвристическая ценность таких конструкций оказывается очень высокой (ср.: минимальное государство Хайека).

Экспансии подобны фикциям, но возникают в результате спонтанного оперирования с вновь порожденными квазиобъектами без рефлексии границ и правил экстраполяции соответствующих характеристик.

Примером экспансии будут суждения типа «все мужики только и думают о пиве».

Идеализации — представления подлинных (не мнимых) объектов как фикций. В социальной реальности чаще всего происходит приписывание идеализациям оценочных характеристик, в науке этому соответствует поиск эмпирических презентантов теоретических объектов (металлический шарик как презентант материальной точки, инертные газы как презентанты идеальных).

Идеалы возникают из фикций и идеализаций, когда оценочная нагрузка является основным смыслом Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 502 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru соответствующих представлений (заслоняя другие компоненты смысла), в результате чего у идеала появляются свойства мифа. Разрушение идеала — вещь чрезвычайно опасная для социума, отсутствие же его рефлексии делает это общество беспомощным как по отношению к внешним влияниям (отсюда — ксенофобия), так и по отношению к внутренним изменениям (что определяет консерватизм). Фикция превращается в идеал, когда становится развернутой идеологемой (образ полиса у Платона).

Идолы (фетиши) возникают тогда, когда человек теряет способность к рефлексии идеалов, и они начинают управлять им.

Мифы — такие предельно целостные образования, подлинность или М. которых не может быть ни верифицирована, ни фальсифицирована (ср. представление об истине как о том, что верно вместе со своими отрицаниями), их ложность может быть обнаружена только в результате инсайта. Тем не менее характерной чертой мифа является его дуальность, что проявляется в его внутренней пронизанности «черно-белыми» бинарными оппозициями (см.: Позиция 6.2). С точки зрения представлений о психическом онтогенезе подобная дуальность — показатель инфантильности.

Перечисленные М. — это фундаментальные М., мнимости первого порядка. Мнимости второго порядка возникают тогда, когда одни М. осознаются как другие, скажем, фикции начинают функционировать как идеализации, фантомы как мифы и т. д. Такого рода М. порождаются тогда, когда происходит перерождение и даже вырождение какой-либо сферы деятельности. Так, когда начинается разговор о научной картине мира, то имеет место явный выход за пределы науки, в результате чего порождается особое мифоподобное построение. Осознание этого факта и приводит к представлению о менталитете или парадигме. Сфера «духовной культуры», в особенности массового сознания, перенасыщена подобными М. второго порядка.

Стремление вырваться за пределы М. толкает на абсолютизацию не подлежащих сомнению чтойностей (таких, как стол, яблоко или камень). Именно такие чтойности являются тем, что получается в итоге феноменологической редукции гуссерлевского типа и что считается «реперной» реальностью в феноменологической социологии.

Совокупность этих чтойностей можно определить как явь — ту сферу существования, которая не вызывает ни у кого сомнений.

Однако оказывается, что значительная часть реальности, претендующей на то, чтобы быть явью, индивидуальна или типологична (что значит истинный холод или истинная жара?). В качестве примера можно привести также аминокислоту фенилаланин — одни считают ее безвкусной, другие — горькой, что детерминируется генетически.

Такая типологичность проявляется и в онтогенезе. «Наивное» сознание принимает явь как реперный слой реальности, что позволяет четко очертить интерсубъективный мир. Начинается поединок индивидуального сознания и социальных норм. Если вторые оказываются сильнее, то сфера яви все расширяется. Далее возможны два варианта.

Во-первых, может происходить акцентирование сначала типологических, а затем и индивидуальных особенностей личности. В результате индивидуальность представления о яви увеличивается, а способность к коммуникации с другими личностями уменьшается. Такое положение дел можно образно квалифицировать как «извержение во тьму кромешную».

Во-вторых, возможно и такое онтогенетическое движение, при котором происходит последовательное погружение внутрь сферы яви. Начиная с какого-то момента становится понятным, что происходит увеличение размерности пространства и обнаруживает себя многомодусность реальности, причем, несмотря на типологические и индивидуальные особенности, образы реальности оказываются все более сходными (такая динамика может рассматриваться как подозрительная на подлинность, как возможный путь к истине).

В итоге довольно быстро достигается такое состояние, при котором с явью оказывается связано относительно небольшое число интенсиональных объектов — реалии сознания перемещаются за пределы яви, а подлинность яви теряет свою очевидность — явь становиться почти М.

В данной ситуации происходит уплощение реальности, которая лишается многомерности, упрощается. Рассматривая историю европейской культуры в этом контексте, можно говорить о том, что на позднее Средневековье пришлась смена направления вектора истории — процесс усложнения и дифференциации действительности сменился процессом упрощения и уменьшения числа значимых модусов реальности (упрощение ритуализации, этикета, социальной дифференциации и т. п.).

Настаивание на подлинности яви только увеличивает ее модальность как М., а позитивистское упорствование признания яви подлинностью сопровождается разными типами генерирования М. Так, если явь как единственный модус подлинности рассматривается в качестве модели реальности с хорошо отрефлексированными свойствами, экспликацией операционального игнорирования других модусов подлинности, то явь оказывается определенным видом фикции. Если же такое игнорирование происходит спонтанно, то явь оказывается идеализацией, а при некоторых обстоятельствах и фетишем.

С другой стороны, если модусы многомерной реальности становятся базисными, то одномерная явь оказывается, по сути, мнимой — это мельчайший фрагмент реальности, который никак не маркирован, не выделен среди других ее модусов.

Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 503 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru Динамика М. является одним из связующих звеньев обыденно-повседневного и профессионального:

профессионалы (ученые, философы) в своей работе регулярно и в большой мере осознанно производят М. первого порядка, и прежде всего идеализации и фикции;

регулярно осуществляют рефлексируемые экспансии — экстраполяции. При определенной методологической изощренности они в состоянии адекватно осознать модус реальности таких конструкций.

Однако далее эти конструкции перекочевывают в обыденное сознание и там начинают обычно существовать в форме М. второго порядка, выступая в качестве миражей, идолов и идеалов.

Библиография 1. Гулыга A.B. Пути мифотворчества и пути искусства // Новый мир. 1969. № 5.

2. Лем С. Сумма технологии. М., 1968.

3. Любищев A.A. О критериях реальности в таксономии // А.А.Любищев. Проблемы формы, систематики и эволюции организмов. М., 1982.

4. Флоренский П.А. Мнимости в геометрии. М., 1992.

5. Чебанов С.В. Явь как тип мнимости // Е. Психотворец. Обуватель. Филозоф. М:

Российский институт культурологии, 2002.

6. Шрейдер Ю.А. Многоуровневость и системность реальности, изучаемой наукой // Системность и эволюция. М., 1984.

Чебанов С.В.

РАЗНООБРАЗИЕ (к позиции 6.2) Разнообразие — фундаментальный феномен, оцениваемый, однако, по-разному в разных историко культурных обстоятельствах.

Живые существа, включая человека, организованы так, что для их существования необходимо Р.

окружа ющей среды — абиогенной, биогенной и культурной, причем организмы способны отображать это многообразие. Более того, иммунные и хеморецептивные системы обеспечивают структурирование этого многообразия, «вырезая» из него подходящие и неподходящие для взаимодействия фрагменты.

Сенсорные системы высших животных осуществляют это образом, феноменологически сходным с тем, как это происходит у человека. Последнее обстоятельство является основанием для типологических сближений или даже эволюционных интерпретаций.

Так или иначе, можно зафиксировать, что высшие животные и человек фиксируют факт Р., выделяют в Р. зоны отталкивания и предпочтения. Среди особей из числа «своих» предпочтение отдается в чем-то отличным, но не очень сильно отклоняющимся от средних. Таким образом могут быть описаны универсалии отношения к многообразию. Остальное — как в усмотрении, так и в оценке Р. — зависит от принадлежности к той или иной традиции.

Весьма примечательно, что любой естественный язык (без которого человек вообще немыслим) устроен так, чтобы отображать Р., однако, в соответствии с гипотезой лингвистической относительности Сепира — Уорфа, отображать по-разному.

Факт Р. неодинаково осмыслялся в истории философии и науки. Причем различия относятся не столько к фиксации факта Р., сколько к приемам структурализации этого Р. и к приданию ему ценностной нагрузки.

Пифагора и Платона в Р. интересовало только то, что его организует — числа и идеи;

Р. воплощений в известной мере недостойно внимания. Именно в соответствии с числами и идеями организован космос, которому противостоит хаос, вообще не подлежащий постижению.

Пифагор старался описать мир тетрактидой — последовательностью первых четырех чисел, которые в сумме дают 10. Такого же типа представления о Р. свойственны алхимии и учению о темпераментах. Впоследствии такой способ отношения к многообразию (выделение небольшого числа базовых способов организации) осознается как типология. На этом фоне Р. платоновских идей несоизмеримо больше.

Аристотель, сохраняя значительную часть понятийного аппарата платонизма, прилагает его для решения задач, по сути дела, естественно-научного эмпиризма, создавая тем самым образцы категориального описания больших массивов разнообразных единиц одного типа (напр., лестница существ), которые становятся предметом, достойным исследования.

Тем не менее представление об истине как о том, что неизменно во времени и может быть связано толь ко с непреходящими свойствами, надолго исключает возможность того, чтобы историческое (как и любое другое временное) Р. стало предметом познания. Поэтому предметом познания Р. долгое время могли быть только вневременные типы, родовые сущности. Конечно же, Р. этнических групп, товаров, мифологических героев, богов и т. д. при этом осознавалось, но не было предметом целенаправленного интереса.

Многообразие, в частности представление о порождении многообразия единым, напряженно интересуют позднегреческих стоиков (Хрисипп), гностиков, неоплатоников (Плотин, Прокл), первую и вторую апологетику, каппадокийцев и др. (среди них — Григорий Нисский, Дионисий Ареопагит), Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 504 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru которые в этом контексте обсуждают представление об эманациях. Примечательно, что Плотин при этом дает по сути аристотелевское изложение Платона, а Дионисий Ареопагит, напротив, в учении о небесной и земной иерархиях обсуждает в неоплатоническом ключе аристотелевскую проблематику. Григорий Нисский привносит в эту область явную эстетическую окраску (Р. как ценность), а Порфирий комментирует учение Аристотеля о роде и виде (см.: Лосев [7]).

Следует отметить, что доминирование в восточном христианстве платоновской традиции определило бедность разработки проблематики многообразия (можно упомянуть в связи с этим учение о разрядах существ по отношению к нетварным энергиям у Григория Паламы (см.: [3] и классификации, практически важные для аскетики, в «Добротолюбии»).

Распространение же аристотелевской традиции в западном мире задало основную философскую проблематику Средневековья как связанную с природой многообразия — дискуссию реалистов, номиналистов и концептуалистов по поводу модуса реальности общих понятий. В этой традиции создавались компендии и суммы, наподобие «Суммы теологии» Фомы Аквинского, оперирующие с большими наборами разнообразных понятий (поскольку обращение к эмпирическому материалу не было принято). Ограничивать Р. хотя бы категорий (когда их число превышало 700-800, не говоря о производных понятиях) пришлось с помощью принципа, введенного поздним номиналистом Оккамом (получившего название «бритвы Оккама»). Но так или иначе работа с большим многообразием категорий была характерна для всей схоластики.

Конец схоластики ознаменовался дискуссией рационализма и эмпиризма. Поскольку в то время подразумевалась единственность модели рационализма, это привело к торжеству последнего, ибо представлялось, что именно так можно получить достоверное знание.

Универсализм механики Галилея и учения о методе Декарта вытеснили проблему Р. на периферию знания.

Однако, в области социальных практик оперирование с разнообразием сохранялось. Речь идет о Р.

жизненных сценариев и социальных статусов людей, многообразии и сложности организации ритуалов (включая и сложность литургического действия), этикета, костюмов и т. д. При этом шлейф подобных сложных социальных практик сохранялся вплоть до первой половины ХХ в., подвергаясь разрушению со стороны буржуазии, приходившей на смену аристократии.

Заявив о себе в самых разных областях (вплоть до изложения Спинозой «Этики» в виде аксиом и теорем и создания всеобщих грамматик), универсально-рациональный метод вынужден был пойти на определенные самоограничения, оставив место и для дисциплин, изучающих многообразие.

Ярким образцом постижения Р. явились классификационные построения начала XVIII в., связываемые с именем К. Линнея [6]. Система Линнея призвана раскрыть план Божественного творения посредством расположения на лестнице существ таксонов, объединяющих определенные наборы эмпирических индивидов (минералов, растений, животных). Соединение в одной конструкции такого числа важнейших для европейской культуры идей сделало эту систему образцом для подражания более чем на четверть тысячелетия.

Влияние авторитета описательного естествознания на естествознание математизированное привело к тому, что внутри последнего произошла трансформация понимания важнейшей категории эксперимента от чистого рационализма Галилея, игнорирующего эмпирическое многообразие, через Ньютона (не измышляющего гипотез) к эмпиризму Фарадея.

Новые грани интереса к многообразию открылись в связи с его исторической интерпретацией.

Начало XIX в. ознаменовалось появлением историко-филологической герменевтики М.М. Хлодениуса, Т.Ф. Майера, В. Дильтея, Ф. Шлейермахера, Л. Ранке и Т. Дройзена, которая акцентирует внимание на исторической определенности многообразия реалий гуманитарной культуры.

Символом середины и второй половины XIX в. стало историческое истолкование многообразия живых существ, осуществленное дарвинизмом, впитавшим в себя достижения географии, геологии и биологии конца XVIII — первой половины XIX вв.. Абсолютизация Э. Геккелем исторического понимания многообразия обернулась трактовкой всякого различия как следа истории, неадекватность чего предопределила популярность структурализма и типологии в некоторых течениях естествознания в веке ХХ.

Распространение гегельянства и его производных (включая марксизм) сделало интерпретацию Р. как следа истории становления абсолютно доминирующим в конце XIX и значительной части ХХ в.

Именно на этом интеллектуальном фоне возникает позитивизм (О. Конт) и феноменологизм, интерес которого к индуктивным обобщениям делает исследование эмпирического многообразия достойным занятием.

Тем не менее вторая половина XIX в. — время смешения разных традиций мысли (отношения эмпиризма и рационализма, место полиморфизма и универсалий не прозрачны для исследователей) и предощущения грядущей научной революции. В этом контексте исключительно важно различение В.

Виндельбандом и Г. Риккертом (несколько по-разному) Номотетических и идеографических составляющих знания, первые из которых связаны с универсалиями, а вторые — с описанием тех или иных многообразий.

Потребовавший стандартизации всех областей практики промышленный бум конца XIX — ХХ вв., бурное развитие физики в начале ХХ в., обеспечившие развитие энергетики и военной техники, Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;



Pages:     | 1 |   ...   | 33 | 34 || 36 | 37 |   ...   | 40 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.