авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 35 | 36 || 38 | 39 |   ...   | 40 |

«1- Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || || slavaaa ...»

-- [ Страница 37 ] --

Тем не менее во всех подобных ситуациях обычно речь идет об отношении «состоять из», и именно в таком смысле понимается С. как составленность, что является очевидным антропоморфизмом. Несмотря на такую неадекватность, привлечение категории С. во всех перечисленных случаях допустимо, однако С. в таком понимании — это не только составленность, но и разложимость с помощью манипуляций или мыслительных процедур на компоненты. Последние могут быть предметом разных вариантов компонентного анализа.

Т. о., С. в данном значении — пригодность для компонентного анализа.

2. С. как синоним слова «трудность». При этом примечательны два момента.

Во-первых, с тем, что многокомпонентно, труднее оперировать.

Во-вторых, С. и трудность имеют в качестве антонимов простоту, однако простота как антоним трудности имеет в качестве синонима легкость, а не односоставность как антоним сложности как составленности.

3. С. как мера многокомпонентности. В этом значении составные, но малокомпонентные образования квалифицируются как простые, а многокомпонетные как сложные. Граница простоты и С. при этом размыта, определяется экспертно или задается операционально какими-то пороговыми значениями.

Такое понимание С. подводит к оппозиции сложности — громоздкости.

4. С. (и ее антипод простота) как мера многокомпонентности и как антипод громоздкости может характеризоваться как разнообразие состава (трактовка, идущая от У.Р. Эшби [11] ). В таком случае сложно то, что содержит много компонентов, находящихся в соизме римых количествах. Тогда мерой С. может быть информационная энтропия К. Шеннона [10], определяемая по формуле: Н= — pilnpi, i — 1, 2,...n, где рi — содержания i-го компонента, выраженные в долях единицы (pi= 1). Энтропия имеет максимум при lnn, когда содержания (р) всех компонентов (вероятности, или частоты встречи индивидов разных компонентов) равны 1/n. Энтропия минимальна и равна 0, когда система состоит из одного-единственного компонента.

5. Понимание С. как многокомпонентности и использование субстратного подхода для постижения вещей и явлений дает возможность квалифицировать эти вещи и явления как менее или более сложные [4]. Так, биологические образования сложнее химических потому, что субстратом биологического является и физическое, и химическое, а субстратом химического только физическое. Психическое в этой логике еще сложнее — его субстратами является биологическое, химическое и физическое.

6. Оппозиция громоздкости — С. введена Ю.А. Шрейдером [6]. Громоздкость — наличие большого числа компонентов, порою весьма однообразных, причем эти компоненты могут быть как фрагментами одного целостного образования, так и конгломератом нескольких целостных образований и/или их фрагментов. В такой трактовке С. — это многокомпонентность, лишенная громоздкости. Для громоздких образований невозможно создание компактных описаний, сложные же могут быть в принципе кратко описаны (см. п. 12).

7. С. может трактоваться как присутствие эмержентных свойств [12]. Под эмержентными свойствами некоторого целого понимаются свойства, которые невыводимы из свойств слагающих компонентов. Так, свойства воды не являются сложением свойств кислорода и водорода — это эмержентные свойства. С этой точки зрения, вода сложнее по отношению к кислороду и водороду, чем высшие парафины по отношению к метану (здесь уместно говорить, что высшие парафины имеют громоздкие молекулы).

8. С. иногда трактуется как многокомпонентность того, что обладает целостностью [1]. При этом эмержентность рассматривается как важнейшее свойство целостности. Трудности такой трактовки С.

возникают из-за того, что крайне сложно эксплицировать представление о целостности. Как атрибут целостности рассматривается подобие принципов построения целого и части (автомоделъностъ части целому, в частности фрактальностъ). В качестве другого критерия целостности ныне рассматривается следующее: распределение численности компонентов должно удовлетворять распределению Ципфа — Мандельброта — Лотки — Парето — Виллиса (М.В. Арапов, В.В. Налимов, Ю.А. Шрейдер: если распределение компонентов удов летворяет этому распределению — образование целостно, если не удовлетворяет — нет [9]).

Последний подход имеет математические основания, близкие к определению С. по Шеннону.

Нецелостные образования не обладают сложностью, и именно они могут квалифицироваться в случае многокомпонентности как громоздкие.

9. С. тех или иных образований может определяться и через сложность закономерностей, описывающих эти образования. Так, покоящийся объект может быть описан набором параметров;

для описания процессов понадобятся функции;

если эти функции будут меняться, потребуются операторы и т. д. Подобное надстраивание математических структур для описания объектов может рассматриваться как показатель их С.

10. С точки зрения теории алгоритмов [7], С. того или иного образования можно трактовать как длину алгоритма, описывающего поведение этого образования (понимание С, близкое к предыдущему). При этом, однако, встает вопрос о том, как различить бесконечную С. (бесконечную длину алгоритма) и отсутствие С, хаос (отсутствие алгоритма). Именно на этом пути оказывается, что максимальной сложностью наделяется хаос. Дополнительные трудности технического характера возникают из-за того, что удовлетворительность описания оценивается статистически, и не понятно, как различить Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 521 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru описываемость образования некоторым алгоритмом с определенной степенью погрешности и отсутствие такого алгоритма. С этой же точки зрения, образования, удовлетворяющие распределениям с неопределенными центральными моментами (распределения Ципфа — Мандельброта — Люка — Парето — Виллиса), обладают неопределенно высокой С.

11. Очень часто не принимается во внимание то обстоятельство, что оценивается С. представления материала, а не самого материала. В зависимости от личных пристрастий, методологических установок, верований, целей один и тот же материал может представляться и как сложный, и как простой (в понимании 1 — 4, 7-10). Суждения же о С. (простоте) самого этого материала (вещей) относится к сфере наиболее интимных онтических верований личности.

12. Довольно обычным является неразличение сложности описываемого (исследуемого, представляемого) и сложности описания.

В рефлексивной логике И.С. Дворкина [2] для оценки С. описания введено понятие разрешающих структур средств представления (языка, других знаковых систем). Разрешающая структура — это система правил, с помощью которой в данной знаковой системе решаются те или иные задачи.

Разрешающие структуры могут быть внутренними и внешними. Внутренние разрешающие структуры со впадают с правилами грамматики данной знаковой системы, внешние разрешающие структуры вводятся для решения тех или иных задач безотносительно к правилам грамматики данной системы.

Так, например, позиционная система счисления обладает внутренними разрешающими структурами по отношению к операциям сложения и вычитания и частично по отношению к операциям умножения и деления. Римская система счисления не является позиционной и такими внутренними разрешающими структурами не обладает, что требует введения особых правил оперирования с римскими числами.

Подобным же образом языки, в которых есть категория рода, обладают внутренними разрешающими структурами для отражения половой принадлежности, а в тех, в которых такая категория отсутствует, должны вводиться внешние разрешающие структуры — специальные лексические средства для фиксации пола.

Внутренние разрешающие структуры могут быть адекватны и неадекватны описываемому материалу. Так, они адекватны операции сложения в позиционной системе счисления. Языковая же категория рода будет адекватна по отношению к живым существам, у которых существует категория пола. По отношению же к неживым предметам категория рода неадекватна.

С. описания можно считать наличие в описании большого числа адекватных внутренних разрешающих структур. В таком случае описание может быть очень компактным, например, «Том полетел к своей жене в Лондон». В этой фразе имплицитно содержится большое число социально психологических категорий: брака, транспорта, социальной географии. Использовав неадекватные категории (например, физики), можно получить весьма громоздкое, но не сложное описание той же ситуации, например, такое: «Тело массой 68 кг сложной геометрии помещается в металлопластиковую конструкцию, снабженную реактивным двигателем мощностью...»

В культурологии разные трактовки понятия «С.» могут использоваться для решения разных задач [13]. С. как составленность может привлекаться к описанию отдельных феноменов культуры (ритуалов, традиций, комплектов одежды, утвари, посуды и т. д.). К этому же материалу приложима трактовка С.

как многокомпонентности.

С. как разнообразие состава, его качественная оценка (оппозиция С. — громоздкости) и мера (информационная энтропия) может использоваться как для характеристики культур в целом, так и отдельных ее фрагментов (например, книгоиздательская деятельность, образование, наука). Однако такие характеристики имеют только сравнительную ценность и интересны только тогда, когда описание разных объектов (культур и их фрагментов) выполнено с помощью одной и той же методики.

Весьма перспективным выглядит привлечение в культурологию различения громоздкости — С. Так, наличие многокомпонетных ритуалов, комбинаций из большого числа механизмов, большого числа однородных блоков жилой застройки в перенаселенных городах можно квалифицировать именно как громоздкость, которая не ведет к появлению у целого эмержентных свойств. Весьма интересно оценить в этом контексте и представление К.Н. Леонтьева [5] о цветущей сложности культуры, ее отличии от громоздкости.

Для корректной оценки С. культур (см.: Форма культуры, I) и субкультур актуален поиск критериев целостности образований, оцениваемых на предмет С. объектов. На этом пути перспективно использование распределений с неопределенными центральными моментами, модельными объектами для разработки теории которых являются, в том числе, социальные и экономические структуры, литературные тексты.

Далеко не всегда культурологи различают С. объекта и его описания. Особенно актуален при этом вопрос о наличии в языке описания внутренних различающих структур. В частности, проблемы, возникающие при описании абсолютных универсалий культуры (которые верны, в том числе и для матрилокальных культур — см.: Позиция 6.2: Форма культуры, I), ВОЗМОЖНО, связаны с тем, что используется язык описания, лишенный внутренних разрешающих структур.

Библиография Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 522 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru 1. Блауберг И.В. Проблема целостности и системный подход. М., 1997.

2. Дворкин И.С. Рефлексивно-логический подход к учению о классификации // Теория и методология биологических классификаций. М., 1983.

3. Кордонский С.Г. Циклы деятельности и идеальные объекты. М., 2001.

4. Кедров Б.М. Классификация наук. М., 1985.

5. Леонтьев К.Н. Византизм и славянство // Леонтьев К.Н. Избранное. М., 1993.

6. Мусхепишвили H.A., Шрейдер Ю.А. Значение текста как внутренний образ // Вопросы психологии. 1997. № 3.

7. Проблемы математической логики. Сложность алгоритмов и вычислимых функций. М., 1970.

8. Степанов Ю.С. Основы общего языкознания. М., 1975.

9. Философские основания технетики // Ценологические исследования. Вып. 19.

М., 2002.

10. Шеннон К. Математическая теория связи // Работы по теории информации и кибернетике. М., 1963.

11. Эшби У.Р. Введение в кибернетику. М., 1959.

12. Johnson S. Emergence: The Connected Lives of Ants, Brains, Cities, and Software.

New York, 13. Seel R. Culture and Complexity: New Insights on Organizational Change // Organizations & People. Vol. 7. № 2. 2000.

Чебанов C.B.

ТЕХНИКА (к позиции 3.3) Феномен Т. (см. также: Техника, I) универсален, как и язык, духовность, мышление, способность производить предметы для удовлетворения потребностей. Но эта универсальность Т. парадоксальным образом по-разному проявляется в разных культурах, в разных странах и у разных народов и — самое удивительное — способна раскалывать единую целостность национальной и даже наднациональной культуры на конфликтующие, враждующие стороны.

Повседневные и «праздничные» структуры бытия людей легко сравнимы и, можно сказать, конгруэнтны — люди общаются, говорят друг с другом, используя символические системы, производят предметы потребления, поклоняются богам, создают высокое, соблюдают правила, различают в своем мире огромное количество важных и не важных вещей, стремятся к чему-то и т. п. В этом ряду Т. — самая «универсальная универсальность»: лопата понятна практически всем, колесо, рычаг, передача не требуют перевода. Использование инструмента, артефакта для успешного действия не вызывает возражений ни у кого. И тем не менее место и роль Т. в жизни человека в высшей степени амбивалентны (ср.: Интериоризация, II). Само понимание «технического» стало предметом оживленной дискуссии, активно идущей более ста лет.

В начале ХХ в. были в ходу «широкие» взгляды на Т. Это видно из исторического обзора, предпринятого в книге «Философия техники» под редакцией В. Розина и В. Горохова [2]. Так, Эдуард фон Майер считал, что Т. есть в любой деятельности, Т. тождественна организации, а каждый человек — техник. Очень близка к этому точка зрения Ульриха Вендта: Т. есть не что иное, как деятельность сознательного духа по преобразованию сырого материала для целей культуры, иными словами, Т. — это одна из форм духовной деятельности человека. Иоганн Бекманн в книге 1777 г. «Введение в технологию, или О знании цехов, фабрик и мануфактур» дает определение технологии как науки, которая учит переработке естественных предметов или знаниям ремесла. В этом же обзоре приведены столь же смелые, сколь и наивные рассуждения Фреда Бона о том, что «любая целенаправленная деятельность имеет свою Т.», а посему — «тот, кто рассматривает счастье как общую и высшую цель стремлений, должен также провести исследование ведущих к этой цели средств», т. е. встать на путь технический. Но поскольку очень трудно удержаться на уровне широких определений, к ним невольно подмешиваются более узкие, утилитарные — и даже технократические.

Комментируя эти взгляды, В.М. Розин приводит резоны против расширительного понимания, полагая, что в нем «происходит распредмечивание» Т., она как бы исчезает, ее подменяют различные формы деятельности, ценности, дух, аспекты культуры и т. п. (имеются в виду работы Ф. Раппа, Л. Тондла, Ф.

фон Готтль-Оттлилиенфельда и др.).

К узким определениям можно отнести точку зрения К. Ясперса, который определяет технику как «всякое оперирование материалами и силами природы для получения полезных вещей и эффектов. Лишь по аналогии говорят о Т. при планомерных действиях другого рода, когда последние ведут к различного рода устройствам и к механической повторяемости, как, например, при организации человеческих отношений, деятельности институтов, попытках воздействовать на свое тело и душу». Как видим, это предельно узкое понимание Т. как материального объекта: ни когнитивная (мыслительная, музыкальная, изобразительная), ни телесная (медицинская, спортивная или сексуальная) Т. под это определение не подпадают. Тем более невозможно включить в это понимание интеллектуальные, языковые и речевые, психологические или компьютерные Т. Видимо, сказывается в этих определениях традиционно Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 523 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru «очевидное» разграничение культуры и Т. Напомню здесь известную позицию Ч. Сноу. Только к концу прошлого века стало ясно, что такое противопоставление оказалось непродуктивным. Пришлось вновь вернуться к более широкому пониманию сути Т. Прежде всего за счет включения в объем понятия ментальных практик. Т. всегда была в основе своей средством преобразования одной предметности (вещественно-энергетической или ментальной) в другую. Сошлюсь на мнение, высказанное В.Г.

Гороховым и Ц.Г. Арзаканяном в предисловии к книге «Философия техники в ФРГ» [3], где они отмечают, что преобразование — это фундаментальное качество Т. «Исторически цивилизация возникла на Земле на основе преобразующей деятельности человека и общества. Преобразование среды, природы, самого человека и человеческого общества лежит также в основе развития культуры и цивилизации. Т. с момента своего возникновения является уникальным средством такого преобразования. В этом — философская, а также историческая суть Т., ее культурное призвание. И если внимательно присмотреться к многочисленным определениям Т., то можно убедиться в том, что все они в той или иной мере раскрывают именно это фундаментальное свойство Т. и технической деятельности».

Если считать Т. разнообразные ментальные преобразования (психоанализ — это ремесло, а значит — и Т., подчеркивает П. Рикёр), то возникает вопрос, как отличить Т. от не техники? И поскольку строгого различения провести не удается ни одному автору, целе сообразно для дальнейшего изложения придерживаться широкого понимания Т. как артефакта, т. е.

как всего, чего коснулась преобразующая рука человека. Такое понимание имеет своих сторонников, но имеет также и противников. Уточнение понятия «Т.» видится многим авторам в обсуждении того, как менялись роль и функции Т. в истории. Очевидно, что разные исторические эпохи дают нам разные типы Т.

Н. Винер писал о том, что информация есть информация, а не вещество и не энергия. Три эти категории он упомянул не случайно. Вещество, энергия и информация — три последовательно сменяющие друг друга основы натурфилософского воззрения человека на фундамент мира. Если принять за основу классификации эти три категории, то исторические эпохи технических преобразований можно представить себе как последовательную смену субстрата преобразований — сперва вещественные, затем — энергетические, и наконец — информационные.

Но субстрат преобразований хоть и лежит в основе технических эпох, но не исчерпывает их содержания. Это — во-первых. Во-вторых, если речь идет об исторических периодах, правильнее было бы связывать их с социально-историческими типами общественных структур. Если последовательно проводить позицию коммуникативной сущности техники, то и глобальную периодизацию надо привязывать к типам общения. Однако в таком случае искомая периодизация будет «каскадной». Иными словами, веществу, энергии и информации должны соответствовать типы социальной коммуникации.

Если принять последовательную смену трех субстратных парадигм — вещественное, энергетическое и коммуникационное преобразования, то, соответственно, типами общения можно считать традиционалистский (общение основано на опыте, мифе, традиции и жестких социальных паттернах;

самое ценное — это золото), прогрессистский (общение основано на научном знании, конкурентной новации, социальной диффузии, массовой культуре;

самое ценное здесь — нефть) и назовем его постпрогрессистский (общение основано на универсализме коммуникативных технологий и плюрализме социокультурных содержаний, размывании структурных конфигураций общества и явной неопределенности новых социальных очертаний;

самое ценное — информация).

Первая Т., прототехника — трут, топор, копье, стрела, колесо, рычаг и т. д. — разрывала пространственные, реальные или мифологические, барьеры на пути коммуникации, будь то война, совместная охота, питание или культовое действие. Это поначалу была просто обработка вещества, превращению подвергалась лишь форма, а тем самым и назначение предмета. Так называемая традиционная Т. есть Т. обработки материалов — металлов, глины, дерева, камня. И хотя главная преобразующая сила — интеллект, все же энергетическим ресурсом примитивного технического производства была мускульная сила человека или животного. Видимо, парус был первым техническим проектом, преобразующим движение одного в движение другого, вслед за этим последовали первые попытки преобразования энергии в движение (стрела) и вещества в энергию (огонь), и вещества в вещество, и вид энергии в другой вид энергии.

Посредником между человеком и его целью, посредником во взаимодействии людей ради достижения их целей становится развитая инструментальная среда. Принципиальным, видимо, остается вопрос о том, как, на какой основе эта инструментальная среда возникает — государство фараонов использовало людей как детали мегамашины (Мэмфорд), греки использовали рабов и не особенно заботились о соединении науки и производительного (а у них — рабского) труда, поэтому наука и не стала производительной силой, поэтому ушла эллинская цивилизация. Капитал — золото, дворец, царство — в эти вещественные формы конвертируются молодые жизни, таланты, стремления и грезы. Обменять своих людишек — солдат, дружину, крестьян с горожанами, вассалов и слуг, поправ моральные нормы, и без того не слишком обременительные, на эти «общечеловеческие» ценности — было делом достойным.

В Новое время в Европе удался, возможно, уникальным образом, исторический эксперимент, не получившийся нигде более в мире: был заключен брак между креативной способностью человека и его телесной, онтологической экспансией.

Прогрессистский тип общения стал результатом «отчуждения» формы общения от его сокровенных Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 524 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru смыслов. Изобретение и внедрение абстрактного языка, описывающего конкретные вещи, сделали возможным их сопоставление, сравнение, абстрагирование свойств, манипуляцию ими, усиление или блокирование нужного и ненужного. Поймать ветер, усмирить огонь, сохранить энергию движения, а затем преодолеть расстояние, подняться в небо, развить немыслимую скорость — все это возможно при умении кумулятивного сохранения свойств природы и самого человека. Основной смысл воздействия человека на мир предметов — уже не манипуляции веществом, а применение того, что заставляет вещество шевелиться и меняться. Надо накопить и эффективно использовать энергию, в ней сила, в ней подлинное богатство, и она — самая универсальная форма господства человека. Не случайно возникает институт спорта, который точно так же, как и наука, капитализирует абстракции человеческой телесности: быстроту, силу рук и ног и т. п.

Тип общения, предлагаемый Т., отличается от такового, предлагаемого наукой. Наука объясняет, но не обещает использования. Т., основанная на науке, ориентирована на использование, то есть на пользователя. Даже если орудия, казалось, бывали несоразмерными человеку, это все равно имело сугубо коммуникационный смысл. Например, Соловецкий монастырь построен из циклопических «кирпичей»

— валунов в рост человека, что при военной технике XIII-XV веков вовсе не требовалось. Однако эти постройки имели смысл: они подчеркивали неограниченность сил человека в его богоугодных усилиях, они демонстрировали врагу силу, всем — величие, а союзникам — защиту. Именно на этой стадии Т.

переживает метаморфозы, о которых писал Маркс — разложение процесса на составляющие, механизация, машинизация и организация машин в систему — фабрику или завод. И здесь же радикально меняется место человека в связке: вместо применения мышечной энергии используется интеллектуальная энергия, навыки, ловкость и знания по управлению — человек становится оператором, он оперирует, направляет вещественно-энергетические превращения.

Когда же речь идет о преобразовании информации, мы сталкиваемся здесь с водоразделом, который отделяет информационную технологию (Т.) от традиционной. Механика как первая техническая парадигма (манипулирование телами) уступила химии (манипулирование веществом), а последняя уступила энергетике (манипулирование энергией). Выигрыш в эффекте применения Т. всегда стремился к росту, КПД применения Т. рос — это был решающий фактор сравнения конкурентных вариантов технических и экономических решений. Но, как правило, в техническую эпоху затраты и эффекты были сопоставимы, не отстояли друг от друга на такие гигантские расстояния, как электронное устройство компьютера и его коммуникативные возможности. Техническое устройство компьютера (преобразование электрических сигналов) несопоставимо (иными словами, принципиальная электрическая схема ничего общего с коммуникационными возможностями компьютеров не имеет) с теми возможностями, которые открылись благодаря компьютерам. Электрическая сеть, телеграф, радиолампа, с одной стороны, и чип и Интернет — с другой — это разные коммуникационные эпохи.

Субстратная и коммуникационная типологии выводят нас и к функциональной типологии — каждая техническая эпоха являла свою особенную роль техники в социуме. Схематическая периодизация эпох технического развития с точки зрения функций техники в обществе выглядит так:

Т. как магия (заклинание природы, души, тела и богов, или внеприродное, магическое опосредование инструментального действия);

Т. как производительная сила (подчинение природы посредством подчинения ей, природное опосредование инструментального действия);

Т. как коммуникативная среда (преодоление инструментализма бытия за счет инструментализма техники, переход от природных оснований техники к ментальным, внеприродное опосредование коммуникативного и инструментального действия).

Преобразования до производства — это (если опять воспользоваться узким пониманием техники, как у Ясперса) дотехническая эра. Артефакты были орудиями, были оружием и даже приборами, но не создали массового и систематического использования технических средств как основы для замены непосредственного воздействия человека на предмет труда опосредованным воздействием через инструменты.

Преобразования до информации — это техническая эра. Здесь уже вполне возможно оперировать традиционным пониманием Т. как материальных средств воздействия на природу. Т. как компонент культуры, цивилизации и социальной системы создала так называемый второй мир, искусственную среду, в которой человек обрел комфортную почву для своего процветания. Правда, эта почва оказалась небезукоризненной и порой даже небезопасной.

Преобразования информации — посттехническая (здесь уже придется отказаться от узкого понимания Т. как материального преобразования) эпоха. Т. образует уже третий мир, третью природу — так называемую виртуальную, мало похожую на первые две по своим онтологическим характеристикам, но не уступающую первым двум по важности для человека и возможностям эффективного использования.

Итак, технические парадигмы, или эпохи, отличаются субстратом преобразований, типами общения и функциями, отправляемыми техникой в социуме. Но в основе преобразований лежит что-то общее любому типу преобразования — это сама преобразующая деятельность человека. Но является ли преобразование атрибутом человеческой природы или преобразовательная деятельность сама Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 525 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru обусловлена чем-то в этой самой природе, для чего она является необходимым средством? Если мы не хотим оставаться на сугубо антропологической точке зрения, отстаивать робинзонаду как гносеологический принцип, то мы должны принять точку зрения на деятельность человека как на обращение.

В исторических экскурсах можно отметить один бесспорный тезис: Т. часто предстает как единственная область человеческой жизни, о которой можно сказать определенно: здесь есть прогресс.

Здесь возможна периодизация по единому критерию — чаще всего по критерию эффективности. Здесь видна причинно-следственая связь. Здесь господствует рацио. И здесь возможно сравнение по критерию «хуже — лучше». Вопрос лишь в том, насколько универсальными можно считать сами эти оценки:

технический детерминизм не универсален, были типы обществ, основанные не на принципе эффективности, а на других принципах, и там Т. не могла развиваться как самостоятельная сила.

Но суть Т. как средства взаимодействия людей — средства, позволяющего раскрывать вовсе не существовавшие вчера структуры общения, оснащающего человека изощренными приборными возможностями для само- и вообще познания, безгранично раздвигающего пространства восприятия и возможностей — выявляется все более и более очевидно. Здесь, видимо, возникает необходимость более полного понимания самого коммуникационного акта — это отнюдь не только символическое, вербальное, знаковое, вообще идеальное обращение индивида к другому или другим. Коммуникация — строго говоря, любая, в том числе и самая «возвышенная» — захватывает в поле своего существования (а ведь существование коммуникативного акта — это движение, преобразование, динамика) либо предметность, либо энергетику, либо информацию, что-то не принадлежащее самой коммуникации.

Коммуникация упорядочивает, обозначает, определяет и алгоритмизирует все свои содержания и формы по возможности, по крайней мере она к этому стремится. Она создает как бы язык, но на самом деле больше, чем язык, — свое собственное смысловое, символическое и в то же время материальное, вещественное и предметное поле, в котором люди открывают возможности понимания и взаимодействия. Не говоря уже о тех эффектах Т., которые и так очевидны — господство, прибыльность, экономия, комфорт и прочее. Наоборот, эти эффекты сами становятся возможными в напряженном поле, включающем в себя целостность человека (с его сознанием, волей, стремлениями), целостность «природы» (знание и умение добиваться нужных результатов) и целостность культуры (нормативное и ценностное регулирование, эстетические предпочтения и вкусы, социальные, групповые и индивидуальные ожидания).

Можно абстрактно выделить три группы подходов к Т.

Естественно-научные концепции техники выявляют родство Т. и наук о природе. Т. — это прикладная наука, техническое знание — это посредник между наукой и практикой. Законы природы превращаются в законы деятельности человека посредством Т., именно в ней знание становится силой. Т. стоит между человеком и природой, являясь орудием господства человека над природой, и в то же время основываясь на законах и веществах природы. Наука получает свою утилизацию, становится прагматически полезной только в Т., так что связь Т. и природы, Т. и естествознания — фундаментальная. Но в то же время Т. не родится из природы сама по себе, ее производит, совершенствует и эксплуатирует человек, и поэтому вопрос о том, на чьей стороне Т. — природы или человека, — не имеет однозначного ответа. Феномен Т. не позволяет оперировать представлением об орудии как только о средстве человеческого воздействия на природу, потому что Т.

вызывает сложную координацию деятельности людей, и прямое и непосредственное отношение к природе превращается в опосредованное, сложно организованное взаимодействие людей. Именно это взаимодействие — будучи согласованным, ценностно ориентированным, знаково выраженным, институционально поддержанным, нормативно закрепленным, и т. д., и т. п. — обращается к природе, в том числе и к природе человека, причем только с теми вопросами, которые не природа ставит перед людьми, а человек ставит перед собой и своим Другим. С кем человек общается, покоряя природу? С природой — вот очевидный ответ. И правильный, но правильный лишь частично. Потому что человек — существо социальное, и его социальность — не средство покорить природу, а, наоборот, победа над природой ему нужна для поддержания и развития своей социальности — для того чтобы радоваться, любоваться, любить и заботиться. Ну и чтобы защищаться, побеждать, властвовать, унижать, хвастать и проч. — тоже, конечно.

«Идеология» этого подхода такова. «Гносеологическая Робинзонада» как исходный пункт понимания человека. Субъект-объектное располюсование и нечувствительность к их диалектике.

Недифференцированный субъект: «человек» тождествен «человечеству». «Знание — сила, нечего ждать милостей от природы, надо их взять», эдакий бэконовско-мичуринский активизм. Натурализация Т., противопоставление природы и человека. Эффективность Т. — это ее КПД (без учета влияния на среду, на организм и на психику человека). Инструментальная целерациональность. Технологический оптимизм, постепенно вырастающий в технократизм.

Антропологические трактовки. Т. есть развитие — сначала непосредственное, затем опосредованное — органов человеческого тела, а затем — «человеческой природы». Развитие Т. обозначает вехи общественно го прогресса. Наука зарождается и развивается потому, что человеку надо расширять сферы своего Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 526 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru господства над окружающим его миром, а орудием экспансии служит Т. Изобилие рождает искусство, потребности и способности человека развиваются благодаря новой предметно-ценностной среде — культуре. Таким образом, внутренняя пружина развития, или, мягче говоря, эволюции человека, — господство. А коли так, Т. достается от критиков за дегуманизацию, за безрассудный эскпансионизм, за дурно организованную природу и сущность и человека, и всей культуры и т. д.

Социоморфическая позиция. Социальную сущность Т. многие авторы трактуют как подчиненную интересам общества, как фрагмент производства и даже как средство общения общества и природы.

Импульс развития Т. обнаруживается в социуме. И тоже все правильно, но тоже встают непреодолимые проблемы: ведь общество — это не единый и самодеятельный субъект, а некая абстракция, «общество само ничего не делает». Как бы ни были обществу нужны булки, самолеты или компьютеры, оно само их не производит, это делают пекари, инженеры и техники. Почему и как люди вообще объединяются в общество, от имени которого они потом и действуют, нет ли здесь заслуги именно Т. — это еще вопрос.

И не так, кажется мне, стоит вопрос, что, мол, вот есть такой феномен — Т., и вокруг него собирается общество, что Т. — «фактор», «системообразующая сила», «детерминанта» или что там еще, воздействующее на общество и человека в нем. Этот феномен с неба не свалился, он сам возникает (производится, то есть возникает как результат, цель и средство продуктивной деятельности людей) именно для того, чтобы люди могли развивать свое общение, чтобы они достигали все более полного и богатого воплощения своей потребности друг в друге. Эта позиция вычитывает существенные определения техники уже из социально дифференцированного, сложно кооперированного и управляемого общественного производства, т. е., по словам Маркса, обмена веществом между природой и обществом. Т. — это совокупность артефактов, подчиненных достижению практических целей, поставленных человеком. Т. как социотехнический феномен, или социотехническая целерациональность.

И здесь же — трещина между Т. и культурой: Т. как кровожадное чудовище, пожирающее гармонию, подрывающее баланс человека и природы. Т. — это отчуждение сил человека, его исконной природы, это угроза, это господствующая над людьми и обществом внесоциальная сила;

а какая — это вопрос.

В последние десятилетия складывается новая концепция: Т. есть существенный, но далеко не единственный компонент общения, обращения (см.: Мышление, II) как фундаментального акта креативного порождения мира одновременно и как мира человека, и как мира природы, и как мира артефактов, опосредующего их разговор. Т. — не только резервуар дурных человеческих склонностей — стяжательства, господства, хамства по отношению к природе;

ровно столько же в ней и человеческих добродетелей, ибо Т. — это проекция всего, что водится в душе человека. Т. — такая же сфера самореализации человека, как и наука, искусство, — это отнюдь не только сфера и плод отчуждения, но это и развитие и воплощение креативной силы человека, его интеллекта, воли, рефлексии и ответственности.

Наряду с общими подходами в академической литературе формулируются более строгие дефиниции.

Их можно разбить на два больших класса: категориальные (внутри которых, в свою очередь, различаются натуралистические и антинатуралистические подходы) и (условно говоря) рефлексивные.

(Об этом подробнее см. [4]). Натуралистические определения «выводят» Т. из какого либо более широкого либо родственного понятия — организм, среда, медиатор, общество, орудие, наука, природа, человек... — ищется субстратное основание феномена, поддающееся научному исследованию. К натуралистическим определениям можно отнести «природные», «социоморфические». Им под стать антинатуралистические концепции (в том числе «антропологические культурологические и как их подкласс — антикультурологические), в которых Т. предстает как атрибут человека либо как родового существа, либо как божьей твари.

Категориальные определения, несмотря на все свое кажущееся правдоподобие, приписывают феномену Т. некоторые наличные категориальные определения, в которых в самих надо еще очень скрупулезно разбираться: что в них от идеологии, что от каких областей знания и культуры, почему вдруг они пристегиваются к Т., насколько убедительно выдержана аргументация и насколько далеко идут выводы по аналогии. Категориальные определения — это своего рода редукционистская процедура установления соответствий феномена Т. и его «субстратной» основы.

Что же касается рефлексивных, или, как мы их называли раньше, генетически-содержательных определений, то они строятся таким образом, чтобы показать (принципиальную, эвристическую) возможность исторической развертки основного сущностного содержания — в культуре, истории, социуме и в системе знания. Иными словами, Т. помещается в контекст развивающейся человеческой деятельности и как причина, и как следствие, и как natura naturans, и как natura naturata форм и средств освоения мира человеком (см.: Рефлексия, II). Такие определения ставят перед собой три задачи: во-первых, они пытаются вывести определяемый феномен за рамки феноменографии «данного», нацелены на выявление общих оснований и механизмов эволюции. Во-вторых, стремятся раскрыть историзм феномена, показать преемственность и связи Т. с производственным, культурным и социальным контекстом. В-третьих — объяснить идеологические формы осознания феномена, чтобы по возможности демистифицировать Т. и вывести из понимания техники идеологические обертки, или упаковки, которые прилипают к любой исторически особенной форме всеобщезначимых феноменов.

Сами определения Т. нуждаются в классификациях по разным основаниям. Начнем с тех, которые описывают технику онтологически. Строго в данном случае трудно сказать, что значит Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 527 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru «онтологические», видимо — группирующиеся вокруг понимания Т. как части объективного бытия, мира самого по себе, отделенных от человеческой природы (хотя — для онтологии Хайдеггера это уже неверно).

Онтологическое обоснование сущности Т. предпринято М. Хайдеггером. Он разбирает, в свою очередь, два типа определений Т. — инструментальный и антропологический. Первый определяет Т. как орудия, второй — как деятельность человека, преследующего свои цели. Оба они верные, но ни тот, ни другой не раскрывают сути Т. Задача Хайдеггера — дать самой Т. нетехническое обоснование, найти ее истинную природу в культуре, не следовать за теми концепциями Т., которые он считал фетишистскими, а выявить ее издревле существующие, а стало быть, метафизические, истоки. Выявление, преображение, обнаружение — вот что такое технический акт, он носит онтологический характер, поскольку он означает вид раскрытия потаенного, про-из-вед-ение, объединяющее в себе и причинность, и истину.

«Выведение из потаенности, которым захвачена современная Т., носит характер предоставления в смысле добывающего производства. Оно происходит таким образом, что таящаяся в природе энергия извлекается, извлеченное перерабатывается, переработанное накапливается, накопленное опять распределяется, а распределенное снова преобразуется. Извлечение, переработка, накопление, распределение, преобразование — виды выведения из потаенности. Это выведение, однако, не просто идет своим ходом... Техническое раскрытие потаенного раскрывает перед самим собой свои собственные сложно переплетенные процессы тем, что управляет ими... Управление и обеспечение делаются даже главными чертами про-из-водящего раскрытия» [1:227]. Наши соотечественники В.Г.

Горохов и В.М. Розин, авторы вышеупомянутой книги по философии техники, не разде ляют оптимизма Хайдеггера по поводу преимуществ онтологического определения [2]. При суммировании «онтологических определений», добытых в других исследованиях, получается такая картина:

Т. есть артефакт, включая социальную организацию, но никак не знак, не язык.

Т. — инструмент, средство, орудие, удовлетворяющее определенную человеческую потребность.

Т. — это самостоятельный мир, реальность, она противостоит природе, искусству, языку, всему живому и человеку. Но — с ней связывается определенный способ существования человека, в наше время — судьба цивилизации.

Т. — инженерный способ использования сил и энергий природы.

Т. превратилась в техносферу, т. е. вышла на планетарный уровень.

Однако убедительность и правдоподобие этой схемы не устраивают авторов монографии по методологическим соображениям: «методологическое положение» — признание неэффективности прямого синтеза онтологических характеристик техники, попыток построить так называемое обобщающее определение техники. Собирая и обобщая различные онтологические характеристики техники (предметные, деятельностные, аксиологические, культурологические и т. д.) в одно целое, исследователи, на наш взгляд, не получают никакого приращения знания. Все подобные обобщения механичны, если не противоречивы в понятийном отношении...»[2:41].

Итак, в определении техники зафиксированы важные компоненты — это посредник между человеком и природой, это сфера способности суждения, это сфера между свободой и законом, между морально должным и причинно данным. Вспомним о предикатах Хайдеггера — принадлежность сфере бытия, отнесенность к истине, «Гештелль» как некая раскрывающаяся данность, средство разгадок природных тайн, универсальность. Какой общей категорией можно было бы охватить все эти компоненты? Эта категория должна быть шире категории инструмента, средства воздействия человека на природу, в том числе и свою собственную: она выходит в область категорий сознания и взаимодействия людей. Здесь положен взгляд на технику как на некий вектор, направленный от ограничения человеческой деятельности к ее преодолению. Если даже усомниться в принадлежности техники сфере истины, то универсальность, а значит понятность для всех и основанность на общих принципах, сомнений не вызывает. Мы вплотную подходим уже в данном наборе предикатов к понятию «обращение» в том смысле, в котором его употребляет Ф.Т. Михайлов в упоминав шихся уже работах (см. в том числе: Обращенность, I;

Мышление, II).

Близкую точку зрения высказывают Л. Баннон и С.Бодкер [5], по мнению которых артефакты, существуя в деятельности и постоянно преобразуясь в ней, должны изучаться не как вещи, а как медиаторы использования. Артефакты — не только индивидуальные средства, но и носители распределения и разделения труда. Они имеют значение, привнесенное в социальную практику.

Благодаря этому артефакты развиваются и отражают историческое и практическое состояние пользователей, одновременно с тем, как пользователи формируют эту практику... Процессы использования, а не сами артефакты, должны находиться в центре исследования.

Здесь же — определение инструмента: это использование субъектом артефакта в качестве средства, которое он применяет в своем действии. Машины, технические объекты и символические системы, то есть артефакты, рассматриваются в качестве материальных или символических инструментов.

Остается еще раз зафиксировать приращение к прежним свойствам новых — Т. не может быть понята без социального контекста, и Т. включает в себя символические инструменты, она вовсе не обязательно (вспомним Ясперса) сделана из «железок, проволоки, рычагов и кучи кнопок».

Таким образом, констатация социальной природы артефактов, или технического, — важная, хотя уже Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 528 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru и довольно тривиальная мысль. Но что именно в замысле, разработке, использовании артефакта придает ему социальный статус? Только то, что он произведен человеком? Но не все, что человек производит или делает, обладает статусом социального (например, асоциальные, сугубо индивидуальные, не соответствующие социальности поведенческие акты, либо биологические отправления, либо глубоко интимные переживания). Только то, что артефакт является коллективным орудием? Тоже, видимо, нет, не всякий артефакт таков. Решение проблемы социальности технического, артефактов — в их коммуникативности, в том, что при помощи артефакта человек общается со своим родовым «телом», включающим и его самого, и его Другого, и коллективы, и Прошлое, и Будущее, и национальное, и транснациональное. Это универсальный язык, который делает мир доступным, а людей приводит к согласию относительно их потребностей и функций.

Библиография 1. Хайдеггер М. Вопрос о технике // Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993.

2. Философия техники: История и современность. М., 1997.

3. Философия техники в ФРГ. М., 1989.

4. Михайлов Ф.Т. Общественное сознание и сознание индивида. М„ 1989.

5. Ваппоп L.J., Bodker S. Beyond the interfase, Cambridge Univ. press. 1991.

Воронин A.A.

ФОРМА (к позиции 6.2) Форма — весьма многозначная категория, по-разному понимаемая в разных дисциплинах (см.:

Форма культуры, I;

сопоставление разных трактовок см.: [23]). При этом разные трактовки четко не разделены, а плавно перетекают одна в другую, перемигиваясь друг с другом из разных точек семантического пространства. Еще более размывается организация этого пространства из-за того, что разные трактовки категории имеют разные отражения в различных областях обыденного опыта.

Отрефлексированная работа с Ф. присутствует как изучение геометрической фигуры в геометрии, геодезии, астрографии, кристаллографии;

как изучение структуры в гидро- и аэродинамике, кристаллографии;

как изучение структуры субстрата в физике и химии — учение о строении вещества;

как изучение единства структуры и субстрата в биологии, геоморфологии, геологии, океанологии, кристаллогенезисе;

как изучение единства структуры, субстрата и смысла в филологии, лингвистике, психологии;

как создание Ф. в качестве структуры в физико-химической технологии;

как создание Ф. в качестве единства структуры, субстрата и смысла в искусстве, архитектуре, биотехнологии, медицине, фармакологии, педагогике, кулинарии, проектировании костюма. Специальная работа с Ф.

несвойственна физическому подходу, который принципиально нацелен на субстрат (рассматривая структуру как производную, а фактически занимается локальными структурами субстрата), и историческому подходу (но не философии истории! — ср. опыт морфологии истории [6, 9]), в котором Ф. полагается данной.

Ф. является совокупностью различений, внутренне присущих вещам, которые отождествляются на основании их семантической эквивалентности — смысл (как пучок отношений с миром в целом), различая формы (Ф. чашки — Ф. стакана), различает вещи. Вещи, обогащенные отношениями, предстают как лица, а их Ф. как «застывший смысл» — то, на основе чего сопоставление существенно.

Ф. при синхроническом постижении предстает как единство субстрата, структуры и воплощенного в ней смысла. Поэтому, например, одинаковые субстрат и структура, но разные смысл и Ф. будут у энантиоморфов — D- и L-цветков, кристаллов, молекул, правых и левых органов билатеральных организмов. Именно поэтому зеркало и зеркальная симметрия относятся к важнейшим, почти архетипическим, сюжетам культуры (см., напр., специальный выпуск, посвященный зеркалу и рефлексии [27]).

Существует по крайней мере две контрастные традиции понимания Ф. Первая связана с Аристотелем, и для нее ключевой является оппозиции Ф. и материи, субстрата (которые к тому же являются двумя из четырех причин), во второй — «гегелевской», подготовленной Кантом, — Ф. противопоставляется содержанию.

Наиболее детально представление о Ф. разрабатывается в рамках морфологического подхода, традиции которого связаны с Пифагором, Платоном, Аристотелем, Порфирием, Иоанном Дамаскиным, Григорием Нисским, иконоборческими спорами, Гете, отражены в представлениях о Мезаджах арабского мира и т. д. Каждая из этих вех касается прежде всего латентных составляющих культуры и различима в весьма различных ее проявлениях.

Ф. реализуется через определенный набор фигур как единство различенного, выражаемое законом, связывающим инварианты, допускающие количественное или знаковое выражение. Закон — фигура связи фигур. Фигура видима в противоположность безвидности Ф. Поэтому Ф. является предметом умозрения или изучается через набор фигур, в которых она реализуется. Притом, что каждая Ф.


уникальна, она может реализоваться через множество фигур. Одна и та же фигура может соответствовать разным формам, т. е. Ф. и фигура находятся в много-многозначных соответствиях (ср. у Гете [2] : «Все формы похожи и ни одна не одинакова с другой. И весь хор их указывает на тайный замысел». — «Метаморфоз растений», 1798 г.;

при этом Ф. ближе к Forma formans Гете, фигура — к Forma formata).

Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 529 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru С. и фигурой связаны разные исследовательские установки. Так, представления об эпигенезе ориентированы на Ф., о преформизме — на фигуру (см.: Разнообразие, II). Пользуясь такими различениями, можно определить числа как фигуры, различающиеся смыслом, т. е. формы. Могут существовать разные числа, соотнесенные с одним количеством (квадрат и тетраэдр). Геометрические фигуры — это тоже разновидность чисел. Числами как формами занимается пифагорейская математика.

Число в знаковом аспекте — количество, фигура;

в символическом — Ф. (т. е., например, золотое сечение или ряд Фибоначчи — формы).

В обыденном языке Ф. и фигура часто смешиваются: фигуру именуют Ф. (администратор-формалист и т. п., пренебрежительное), Ф. называют фигурой (фигурное катание, пряники — важна эстетика). Но есть и правильные употребления: геометрическая фигура тела, фигура танца, кулон в Ф. сердца, круглая Ф. Земли. Если «выражаются фигурально», метафорами — передают Ф., невзирая на различие фигур.

Ф. можно описать через набор фигур их реализаций в единстве с распределением частот этих фигур (см.: Разнообразие, II). Однако нет критерия полноты набора Ф. фигур, распределение не является устойчивым, а для получения содержательных результатов нужно различать десятки фигур актуализации Ф. и изучать их на выборках до 106 индивидов ([5];

ср. значение массового материала, напр., осколков керамики, для формирования общих концепций в археологии [4]).

В единстве Ф. и фигуру дают облик, габитус. Облик представляется через схему соединения фигур.

Облик, воплощаясь в субстрате, веществе, порождает тело, т. е. тело — не только пространственная, но и овеществленная фигура, обладающая обликом.

Пользуясь в этом контексте устоявшимся в европейской культуре различением структурной, субстратной, энергетической, целевой, программной и функциональной картин описания [25], морфология представима как единство структурной и субстратной картин.

Для Аристотеля свое иное Ф. — стерезис (лишенность). Аристотель [1: 1;

1:3] различал несколько аспектов стерезиса: 1) то, добавлением к чему является Ф., т. е. субстрат;

2) обеднение Ф., отрицание ее и других фигур реализации при актуализации, условие актуализации, существования индивидов;

3) деформация Ф. при воплощении, в частности при совместном воплощении нескольких форм в одном индивиде (так, реальный кристалл — результат взаимодействия Ф. вещества и Ф. идеальной огранки);

4) порок вещи при разрушении — «фантомные боли души» (ностальгия, сплин), декаданс, психопатология;

ср. апейрон, хаос.

Ф. может опознаваться по фигуре, в которой она реализована. Фигура может сильно деформироваться (вплоть до смены Ф. геометрической фигуры), оставаясь узнаваемой [17, 18]. Художник, как и морфолог, внося в облик одной Ф. фигуру другой геометрической Ф., частично лишает облик портретируемого стерезиса. Сам же живописный образ — Ф. фигуры, а графическое начертание, распределение пятен краски — фигура Ф. Рисунок морфолога полнее, чем фотография, воспроизводящая фигуру воплощения, передает Ф., лишая изображение части стерезиса. Так один стерезис может частично компенсировать другой.

Совершенная Ф., сопротивляясь стерезису, может актуализироваться в большом числе различных фигур, она устойчива к деформации фигур. Художник отыскивает облики таких Ф., и даже грубые нарушения этих Ф. не лишают их совершенства (Венера Ми лосокая). Морфологом разная способность Ф. сопротивляться стерезису воспринимается как разная степень полиморфизма ее воплощений (кристаллы галита почти всегда куб, для гипса известно около 180 фигур).

Энтелехиальное (т. е. потенциально, а неактуально — как энергия — действующее) единство Ф. и стерезиса, соотнесенное с интенцией ситуации, предстает как энлогия. Ф. присуща постигаемой вещи, предстающей постигающему как энлогия. Постигаемое и постигающий взаимно активны, изменяют друг друга, выступают как существа. В энлогии снимаются упомянутые картины описания (субстратная, структурная и т. д.).

Пользуясь понятием энлогии, фигуру можно определить как редукционистски представленную энлогию Ф., а энлог как процесс взаимодействия, в котором порождается энлогия, отличная от фигуры.

Канон же выступает как специально зафиксированная энлогия, отличная от структуры и задающая фокальную точку. Тогда Ф. — единство различенного, определяемое каноном, связывающим семантические инварианты и сохраняющим данный смысл. Культура представляет собой единство канонов, в противоположность цивилизации, определяемой набором фигур инвариантов (об инвариантах см.: Профессиональное, 1;

Форма культуры, I в позиции 6.2).

Суммируя введенные различения, можно дать следующее развернутое толкование.. — это семантическое единство (целостность) различенного в вещи;

смысл, который предполагает реализацию в нескольких фигурах структур на определенных субстратах;

то, что представляется видимым через фигуру, актуализация чего сопряжена с проявлением стерезиса как своего иного.

При такой интерпретации Ф. (наряду с числом, ритмом, энергией, цветом, запахом, вкусом, смыслом) выступает как первопроявление (эманация) первосущего [8]. Ф. постигается экспертами умозрительно или субсенсорно через энлогию как единство Ф. и стерезиса в различных частных морфологиях, которые являются способами описания вещи постигающим лицом.

Морфолог работает как эксперт, способный вести энлог, что предполагает особый образ жизни, так что овладение морфологией — это воспитание эксперта определенного рода.

Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 530 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru Эксперты работают различно, изучая Ф. через число, ритм, цвет и т. д.. Ф. постигается через умозрение (ум — орган для видения формы: философский путь), видение облика — путь художника, изучение фигур в науке. Морфология как учение о Ф. вообще (общая морфология) или о Ф.

определенного типа (геоморфология, морфология в лингвистике, биологии, морфология культуры [13]) реализует морфологический под ход преимущественно нормативными (методическими) средствами.

Морфология культуры (Kulturmorphologie) — термин, веденный немецким этнологом Л.

Фробениусом [28] для характеристики научного направления, занимающегося изучением внешней картины культурных явлений и устанавливающего исторические взаимосвязи между культурами. Однако морфология культуры Л.Фробениуса не может в полной мере рассматриваться в качестве таковой (недаром он в ней выделяет анатомию и физиологию), что требует развития иных версий морфологии культуры.

Нацеленный на постижение Ф. морфологический подход (который следует отличать от морфологического анализа Цвики как изучения фигуры) — один из двух (наряду с классиологией) вариантов типологического подхода (с центральным отношением тип-вариант), который противостоит инвариантному подходу современной науки физического типа [15, 16, 22]. Поскольку в современной культуре выживает обладающее конструктивностью, морфологический подход должен ею обладать.

Только в этом случае он воспринимается как полезный. Поэтому необходимо развивать эффективные морфологические технологии.

Предназначение морфологического подхода — через созидание форм и их постижение как созидание преодолевать стерезис, носящий для современной культуры характер болезни. Ф. при этом выступают как «ловушки» смысла, создание Ф. ведет к затеканию в нее смысла. Морфологический подход противопоставлен структурному, занимающимся фигурами структур строения, описываемой инвариантами.

Изучением Ф. занимается морфология — совокупность категорий и приемов описания строения вещей в единстве с результатами их применения. Морфология в морфологическом подходе в строении изучает Ф., морфология в структурализме занимается структурой, в физике — субстратом. Научная работа в области морфологии как реализация морфологического подхода — путь восхождения от фигуры к Ф.

Умосозерцая, постигают новую Ф., созерцая глазами фигуру, узнают известную Ф. В науке отыскиваются признаки фигур, позволяющие идентифицировать известную Ф. Математическим языком морфологии является теория собирательных множеств — мереология Ст. Лесьневского [7].

Научная морфология изучает структуры тел как актуализаций Ф. в определенном субстрате. Облик этих тел наделен геометрической фигурой, описываемой через геометрические формы. В веществе реализуется множество форм, т. е. существует мир занимающих место тел, которые различены смыслами. Допущение взаимозаменяемости тел по занимаемым местам (лишение места смысла) порождает представление о пространстве, т. е. пространство — это совокупность мест, пронизанных стерезисом. Фазовое пространство более насыщено смыслом, чем геометрическое, и при обогащении смыслом сливается с местом.

При реализации Ф. возникают особые фигуры — индивиды. Индивиды, обладающие телом, имеют локализацию, место и границы. Граница — фрагмент фигуры, который является реализацией части, выступающей как различающее в реализованной Ф.


Взаимосвязи фрагментов проявлений одной Ф. задают разные типы порядков. Мера взаимодействия двух и более порядков нескольких совместно воплощенных форм — информация, выступающая как внешний количественный аспект энлогии. Информация бесконечна, но не безгранична у Ф., но отсутствует и безгранична у стерезиса. Конечная информация — мера близости взаимодействующих порядков, показатель похожести форм.

Мир реализаций форм — энлогий, тел, фигур — многообразен. Поэтому возможно дать морфологическую трактовку времени. Время, или энлогическая процессуальность, — упорядоченное многообразие реализаций, отнесенное к одному индивиду. Отмеченный индивид является часами (см.:

Ритм, II к позиции 6.2).

Архетип является тем общим, что присуще совокупности индивидов, актуализирующих одну Ф., он является аспектом Ф. Кроме того, у этой же совокупности индивидов может быть выражен стиль — устойчивое сочетание элементов обликов, которые воспринимаются как целое [11].

Стиль сохраняется при изменении фигур всех слагающих его элементов, и поэтому один стиль бывает присущ воплощениям нескольких форм, что позволяет трактовать стиль как проявление иной Ф., архетипической. Тогда архетип оказывается привилегированным стилем, актуализацией доминирующей Ф.

В Ф. различимы части — фрагменты, которые находятся в отношении автомодельной симметрии с целым. Поэтому индивид и часть — фрагменты реальности, обладающие формой, а фигура — часть Ф.

Одинаково устроенные части индивидов, которые можно одинаково назвать, гомологичны. Архетип гомологичных частей — мерон. Именно гомологии (по мысли Гете) являются предметом морфологии (как антипода анатомии — ср. с Л. Фробениусом).

Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 531 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru Основным обобщением морфологии является представление С.В. Мейена о рефрене (подробнее о ряде сходства фигур реализаций данного мерона, притом между некоторыми из них существуют переходы — прямые и обратные, и библиографию см.: Разнообразие, II). Такой ряд является одним и тем же для разных аспектов из менчивости (временной, таксономической, индивидуальной и пр.). Примерами рефренов являются таблица химических элементов Менделеева, федоровские группы симметрии кристаллов, треугольник гласных Щербы, филогенетическое дерево живых организмов с ветвями гаметогенезов. Структура рефрена бывает нелинейной (есть разветвления, циклы), что определяет нелинейность, многомерность времени, а из автомодельности рефрена (возможности развернуть член рефрена в более детализированный рефрен) следует автомодельность времени.

Особь — временная часть, срез истории индивида, а ритм (см.: Ритм, II к позиции 6.2) характеризует динамику смысла в индивиде, смену особей в нем. Представление истории посредством разложения нелинейного времени на линейные отрезки превращает ее в генезис, которому свойственна панхрония, что превращает историю в морфологию [3].

Распределение частот фигур реализации Ф. — важная морфологическая характеристика [21]. Если генеральная совокупность фигур (напр., археологических артефактов [26]) является реализацией одной Ф. (целостна), то такое распределение приближается к распределению Ципфа — Мандельброта — Люка — Парето — Виллиса. Это распределение характеризуется отсутствием характеристической совокупности (т. е. для его характеристики нужен объем выборки того же порядка, что и генеральная совокупность) и автомодельностью. Если эмпирическое распределение относится к описанному типу, то это рассматривается как показатель целостности системы, реализующей представленную Ф. Вместе с тем ныне прослеживается связь этих распределений с фундаментальными принципами инвариантного подхода (принципом экстремальности диссимметрии, конкуренции за ресурс и т. д.), что позволяет предполагать наличие общих глубинных оснований типологического и инвариантного подходов.

Понимание Ф. как оппозиции содержанию позволяет обсуждать более узкий класс проблем — вероятно, из-за того, что в этом случае отсутствует нечто, подобное фигуре, что было бы удобно для эмпирического анализа. Поэтому основная проблематика разворачивается в контексте диалектики Ф. и содержания [ 12]. Тем не менее часть проблем первого подхода также обсуждается в той мере, в какой категорию содержания можно соотнести со смыслом, а в некоторых ситуациях — с материей, при определенной близости содержания и аристотелевской Ф.

В такой трактовке форма существования требуется для выражения содержания как некоторого единства рассматриваемой единицы сути. Ф. при этом часто по нимается как структура, т. е. трактуется как фигура (отсюда — распространенность структурализма в науке ХХ в. [20]).

Такая трактовка Ф. и содержания имеет корни в гегелевской концепции становления [13]. В этом контексте содержание наделяется активностью, в то время как форме свойственна определенная инертность. Поэтому между Ф. и содержанием существует определенная напряженность, которая может переходить в противоречие. Если это противоречие достигает значительной величины, оно разрешается через разрушение Ф., в результате чего осуществляется очередной шаг развития. При этом может возникнуть состояние адекватности Ф. содержанию.

Категории Ф. и содержания образуют (по Гегелю) длинные цепочки (содержание 1 выражается в Ф.

1, которая, в свою очередь, является содержанием 2, которое имеет Ф. 2 и т. д.). Маркс, используя такую схему для анализа категории стоимости, полагает, что довольно скоро подобные Ф. становятся бессодержательными, однако не указывает критериев этого.

Подобная трактовка Ф. оказывает заметное влияние на эстетику при обсуждении категории художественной Ф., компонентами которой оказываются и компоненты содержания (см., напр., [14, 19] ). При этом совершенное художественное произведение обладает высокой степенью гармонии Ф. и содержания. Эта концепция получает особенно широкое распространение при трактовке художественного произведения как особого послания, содержанием которого является отображение эмоционального, чувственного познания мира.

Следует отметить проблему т. н. превращенных Ф. [10]. Речь идет о ситуациях, когда некоторая родовая категория (напр., государство, животное, молекула), которая сформировалась на одном массиве эмпирического опыта, начинает прилагаться к другому, более разнообразному материалу. При этом обнаруженная неадекватность становится не толчком к пересмотру категории, а напротив, изыскиваются возможности, сохранив категории, переинтерпретировать эмпирический материал, например, путем его увеличения за счет казуистики. Таким образом, оказывается что данная категория как Ф. начинает рассматриваться в том же модусе реальности, что и эмпирический материал, что заведомо некорректно.

В -аристотелевской традиции понимания Ф. эта проблема отрефлексирована и является основой выделения реализма, номинализма и концептуализма.

Библиография 1. Аристотель. Сочинения. Т.1. М., 1975;

Т.З. М., 1982.

2. Гете И.В. Избранные сочинения по естествознанию. М., 1957.

3. Грушин Б.А. Очерки логики исторического исследования. М., 1961.

Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 532 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru 4. Клейн Л.С. Археологическая типология. Л., 1991.

5. Кренке Н.П. Феногенетическая изменчивость. Т. 1. М., 1933 — 1935.

6. Крусанов A.B. Русский авангард. Т. 1. СПб., 1996.

7. Лесьневский Ст. Об основаниях математики // Философия и логика львовско варшавской школы. М., 1999.

8. Лосев А.Ф. История античной эстетики: Последние века. Кн. 1-2. М„ 1988.

9. Любарский Г.Ю. Морфология истории. М., 2000.

10. Мамардашвили М.К. Превращенные формы // http://www.philosophy.ru/library/mmk/forms.html2002.

11. Мартыненко Г.Я. Основы стилеметрии. Л., 1988.

12. Мельничук A.C. Диалектика языковой формы и содержания в произведениях художественной литературы //Литература, язык, культура. М., 1986.

13. Морфология культуры. Структура и динамика. М., 1994.

14. Pannanopm А.Г., Сомов Г.Ю. Форма в архитектуре. Проблемы теории и методологии. М., 1990.

15. Розова С.С. Методологический анализ классификационной проблемы // Теория и методология биологических классификаций. М., 1983.

16. Розова С.С. Классификационная проблема в современной науке. Новосибирск, 1986.

17. Руссо Г.В., Чебанов С.В. Основные понятия кристалломорфологии в системе кристаллографических и морфологических дисциплин // Физика кристаллизации.

Вып. 8. Калинин, 1985.

18. Руссо Г.В., Чебанов С.В. Форма, стерезис и энлогия кристаллов // Теория минералогии. Л., 1988.

19. Соколов А.Н. Теория стиля. М., 1968.

20. Структурализм: «за» и «против». М., 1975.

21. Философские основания технетики. Ценологические исследования. Вып. 19.

М., 2002.

22. Фуко М. Слова и вещи. М., 1977.

23. Чебанов СВ. Представления о форме в естествознании и основания общей морфологии // Orgaanilise vormi teoria. X teoreetise bioloogia kevadkool. Tartu, 1984.

24. Чебанов С.В. Комплексность в биостратиграфии // Системный подход в геологии (Теоретические и прикладные аспекты). Ч. 1. М., 1986.

25. Чебанов СВ. Типы междисциплинарности (в печати).

26. Щапова Ю.Л. Развитие, эволюция, -распределения и ряд Фибоначчи ( распределения как адекватная модель развития древних производств) // Философские основания технетики. Ценологические исследования. Вып. 19. М., 2002.

27.. Труды по знаковым системам. Т. 22. 1988.

28. Frobenius L. Paideuma. Munch., 1921.

Чебанов C.B.

ЭКРАННАЯ КУЛЬТУРА (к позиции 6.3) Э., или аудиовизуальная (звукозрительная), к. — новая коммуникативная парадигма, дополняющая традиционные формы общения между людьми — культуру непосредственного общения и культуру письменную (книжную) [13].

Э. к. зарождается вместе с кинематографом в конце XIX столетия и в течение ХХ в. становится основным механизмом формирования и трансляции норм, обычаев, традиций и ценностей, составляющих основу как отдельных культурных сообществ, так и массовой культуры (см.: Массовая культура, I;

Компенсация, I;

Интериоризация, II). Именно технические возможности новых средств аудиовизуальной коммуникации инициировали процессы глобализации культуры (см.: Глобализация культуры, I;

Глобализация, I;

Культура в глобальном мире, I).

Родовое проклятие кинематографа и телевидения заключалось в имманентной достоверности фотоизображения, а затем и звукозаписи и звуковоспроизведения. В основе традиционной эстетики кино лежал эффект реальности [2, 3, 7, 14, 21]. Именно необработанная реальность, существующая сама по себе, и производила впечатление на первых зрителей кинозалов. Куски могли быть разные: от выхода рабочих с фабрики Люмьера до демонстрации коронации в разных концах Европы, а затем за ее пределами;

от повседневной жизни улиц до интимного кормления ребенка;

от действительно документальных кусков жизни до тщательно реконструированных игровых сценок. Первые фильмы, представлявшие собой единый, цельный кадр, длительность которого определялась просто длиной пленки в аппарате, и были тем первичным материалом, из которого возникала специфика кинематографа.

Эффект достоверности был еще более усилен при появлении телевидения, которое не без основания воспринималось как видение на расстоянии опять-таки того же самого целостного нерасчлененного Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 533 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru куска реальности, куска не переработанного и не подвергнутого никаким специфическим манипуляциям, кроме чисто технического переноса на более или менее отдаленное расстояние от места действия к экранам телевизионных приемников.

Парадокс здесь состоял в том, что сам мир, фиксируемый кинокамерой или транслируемый камерой телевизионной, уже к тому времени потерял свою невинность, он представлял собой культурный текст, в котором был запечатлен как опыт человечества, так и опыт тех конкретных людей, которые выбрали его для фиксации и передачи. С точки зрения семиотики, возникновение которой почти совпало с рождением кинематографа, знаковость охватывала уже не только письменные тексты, но и, по существу, весь мир, приспособленный человеком для жизни, то есть всю сферу культуры [20].

Не случайно искусство, да и любая другая знаково структурированная область человеческой деятельности, получила в семиологической традиции название «вторичной моделирующей системы» [9]. И хотя под первичной подразумевался исключительно естественный язык, язык устно-письменный, вторичность охватывала и те явления, которые не имели прямого отношения ни к лингвистике, ни к литературе. Особенность кинематографического и телевизионного перевоплощения реальности заключалась в том, что оно могло представляться, а многим и представлялось нейтральным, опосредованным технически, но не творчески;

вторичность эта была результатом действия машин, а не рукотворным произведением традиционных искусств. Культурный дискурс существовал как бы сам по себе перед камерой, а камера лишь фиксировала или передавала на расстояние этот текст.

Отсюда и разработанная еще Вальтером Беньямином теория решающего перелома в развитии творчества и восприятия искусства, связанного с воспроизводимостью (без потерь) произведений технически опосредованных видов искусств, в первую очередь экранных, с отсутствием единого и единственного рукотворного оригинала и неотличимостью его от репродукций [4].

Парадоксально, но эффект присутствия в течение ХХ в. все более и более переходил в проклятие возможности глобального искажения любой реальности, ее реконструкции и придания ей облика более чем достоверного. Потеря произведением искусства ауры единственности и неповторимости превращала текст культуры в глобальный интертекст — взаимодействие многих текстов. Последнее с такой же легкостью фиксировалось техникой, как и разыгрывалось в умах создателей произведений и воспринимающих их субъектов, которые уже не могли быть названы просто потребителями, а становились сотворцами. Сама идея вмешательства в культурный дискурс, называемый «реальностью», его переработки, изменения, создание новых смыслов, не содержавшихся в непосредственных пред камерных материалах, стала своеобразной манией многих поколений художников экрана.

Первой весточкой этого нового подхода стала гипертрофия монтажа. Идея столкновения двух кадров для порождения третьего смысла, содержавшаяся в практике многих режиссеров мира уже в конце 1910 х гг., получила завершенное теоретическое обоснование и воплощение в советском так называемом поэтическом кино. Знаменитый эффект Кулешова, который, по свидетельствам очевидцев, придавал различные выражения одному и тому же кадру актера Ивана Мозжухина в зависимости от того, с чем он монтировался: с едой, прекрасной дамой или трупом [8], — был лишь первым шагом к созданию нового, сконструированного художником мира из кусков самой реальности («киноглаз»

Дзиги Вертова), или из кусков реальности, соответствующим образом препарированной, как в картинах Сергея Эйзенштейна [16, 17].

Однако эта трансформация не только рисковала уничтожить, но и на деле убивала псевдоорганичность, иллюзию реальности на экране, которая составляла фундаментальный механизм психологической убедительности кинофильмов. Поэтому, наряду с открытыми и откровенными монтажными конструкциями в искусстве авангардном или авангардистском, в «нормальном» кино получила распространение, а затем и возобладала скрытая форма монтажности, так называемая раскадровка, которая, технически используя все механизмы монтажа, разрезая цельные сцены и эпизоды на куски, а затем склеивая эти куски по прихоти режиссера и монтажера, тем не менее имитировала течение самой реальности, из которой незаметно для зрителя убиралось все «второстепенное», проходное, и оставался драматургический и изобразительный концентрат того смысла, который авторы хотели вложить в произведение.

Обычный зритель, наблюдающий за телевизионным сериалом или «нормальным» игровым фильмом, вовсе не отдает себе отчета в том, что его ведут в определенном направлении;

ему кажется, что он видит пусть разыгранную актерами, но саму реальность, и если он не специалист, он и не замечает, в какое мгновение камера перескакивает от одного ракурса к другому и какие именно моменты действия исчезают в силу этих переходов. Он чувствует себя свободным, однако культурный дискурс уже соответствующим образом препарирован.

Конечно же, на протяжении истории кино неоднократно предпринимались попытки восстановить свободу зрителя по отношению к изображаемой реальности и как бы вернуться обратно к неиспорченному технологией эффекту достоверности.

Одна из таких форм получила название «глубинной мизансцены», дополняемой внутрикадровым монтажом [1, 2]. Родоначальниками этого специфического метода по праву считались Михаил Ромм, Жан Ренуар и Уильям Уайлер, а верховными жрецами — Орсон Уэллс и Альфред Хичкок. Вместо того чтобы разрезать пленку на куски, а потом их склеивать, авторы такого рода фильмов отделяли главное от Теоретическая культурология. — М.: Академический Проект;

РИК, 2005. — 624 с. - 534 Янко Слава [Yanko Slava](Библиотека Fort/Da) || http://yanko.lib.ru || slavaaa@yandex.ru второстепенного путем движения камеры, зачастую весьма и весьма сложного, переходящего от персонажа к персонажу, от говорящего к слушающему, от одного события к другому. Зритель при этом как бы уподоблялся камере и сквозь механический глаз объектива следил за происходящим.

Более сложные механизмы вступали в силу, когда в одном кадре использовалось несколько планов:

перед ний, средний и задний, показываемых с равной степенью отчетливости. Если в первые десятилетия истории кино операторы постепенно учились выделять фокусировкой в кадре лишь определенную пространственную зону, в которой и происходило действие, их последователи в 1940-е и 1950-е гг.

проделали обратную операцию и благодаря особого рода оптике показывали передний и задний план с одинаковой четкостью. Это позволяло вносить в кадр наряду с необходимыми, основными для дальнейшего развития событий элементами вещи второстепенные, составляющие часть информационного «шума». Экранная мясорубка уподоблялась детективному повествованию, в котором самые существенные детали, пусть отраженные на страницах книги или на экране, остаются незаметными, поскольку перемешиваются с другими — несущественными или уводящими в сторону от подлинной линии расследования.

В этих условиях зритель сам становится как бы соавтором повествования и, пытаясь разгадать замысел автора, может двинуться в совершенно непредвиденном направлении. Более того, действие на переднем плане нередко использовалось как преграда, препятствующая восприятию основного содержания кадра и заставляющая зрителя пробираться и пробиваться сквозь эти подробности как сквозь чащу леса для того, чтобы наконец выйти на открытое пространство сюжета.

Как же быть с автором в тех случаях, когда его вмешательство намеренно сводится к минимуму, когда камера, как в самых ранних фильмах или на заре истории телевидения, ограничивается лишь фиксацией внешнего облика реальности и его передачей на расстояние? Кто же является творцом произведения, если сам автор стремится умереть, правда, уже не в актере, как Станиславский, а в самой технике воспроизведения?



Pages:     | 1 |   ...   | 35 | 36 || 38 | 39 |   ...   | 40 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.