авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 21 |

«Artistieke taaltransformatie en auteursconceptualisatie van de wereld bij A. P. Platonov Proeve van literair-lingustisch onderzoek van de taal van de romans evengur en Sastlivaja ...»

-- [ Страница 4 ] --

Жолковский & Ю. К. Щеглов, К понятиям «тема» и «поэтический мир», Труды по знаковым сис темам, 7: 143-167, 1975, с. 161.

- 67 Лингвистическая поэтика как правомерный междисциплинарный подход к художественному языку Как уже было сказано выше (М. Дж. Тулан и др.), лингвистическая по этика, а значит и лингвопоэтические исследования в области картины мира, больше не может претендовать на абсолютную объективность. Кроме того, ны нешняя лингвистическая поэтика не хочет главенствовать над литературоведе нием, а, наоборот, стремится играть вспомогательную роль при анализе и по нимании литературного произведения. Таким образом, лингвистическую кон цепцию картины мира при анализе литературных текстов применяют для того, чтобы предложить полезные дополнения – или исправления – к литературо ведческим анализам, к процессу прояснения художественного текста. Конечно, нельзя отрицать, что лингвистический подход имеет некоторые преимущества.

Во-первых, лингвистический подход для многих привлекательнее тем, что он основывается на эмпирических знаниях о языке. Во-вторых, концепция карти ны мира притягательна тем, что в ней «… язык и мир не отрываются друг от друга, но, напротив, подчеркивается факт концептуализации мира языком …». (Ревзина 1998: 36) Третье преимущество лингвистического подхода за ключается в том, что, по словам Л. Г. Пановой, «… в поле зрения исследова теля попадает не только то, ч т о выражено (область литературоведения – БД), но и к а к это выражено (область языкознания – БД)». (2003: 17) Однако, Панова грешит тем же импрессионизмом, в котором лингвисты не раз обвиняли лите ратуроведов, говоря, что при этом «… исследователь проходит фактически тем же путем порождения смысла, которым шел поэт …». (Ibidem) - 68 Часть II:

«Творческое нарушение» платоновского языка «неправильная прелесть языка»

(Геллер 1982: 272) 1. Общее «Человек вы – талантливый, это бесспорно, бес спорно и то, что вы обладаете очень своеобраз ным языком».

Письмо А. М. Горького к А. П. Платонову «… в стиле проявляется индивидуальность пи сателя …»

(Шимонюк 1997: 25) «… понимание языка Платонова в его деталях есть тот котлован, без которого построение разго вора об этом авторе, очевидно, невозможно».

(Бобрик 1995: 189) 1.1. Предварительные замечания С тех пор, как все творчество Платонова стало доступным для читательской публики, немало исследователей – как с литературоведческой, так и с лингвис тической точки зрения – обращало внимание на необычный языковой узус Платонова.

Не подлежит сомнению, что необычный платоновский язык, во многих планах отличающийся от норм русского литературного языка, является чрезвычайно, если даже не наиболее, наглядным аспектом платоновского твор чества. Ср. высказывания А. П. Цветкова: «… более чем неортодоксальный литературный стиль – самый маркированный элемент его (т.е. платоновского – БД) творчества» (1983: iii). Этот аспект также вызывает явное «остранение» у чи тателя: при чтении «… ожидание неискушенного читателя, воспитанного на 121 Цит. по Горький и советские писатели: неизданная переписка (Литературное наследство): 313-315.

Москва: Журнально-газетное Объединение, Наука, 1963, с. 313 (А. М. Горький – А. П. Плато нов).

Общее образцовой роли литературы и настроенного на нормированный литератур ный язык … систематически взрывается». (Бобрик 1995: 165) Напрашивается вопрос, в чем именно заключается эта необычайность, упоминаемая почти в каждой статье и книге о Платонове. Кажется, это весьма трудно определить. Вышло в свет немалое количество исследований, сосредо точивающихся на самых разных аспектах платоновской необычности. Наблю дается множество подходов к своеобразию платоновского языка и столько же интерпретаций (возможно, противоречащих друг другу). Однако на сегодняш ний день, после более чем сорока лет изучения творчества Платонова, все еще нет единого взгляда на комплексную сущность платоновского языка, охваты вающего или объединяющего в себе все существующие знания об этом особом языке и, тем самым, составляющего некоторый синопсис платоновского языка, точнее, знаний о платоновском языке.

С одной стороны, это связано с самой трудностью платоновского языка и с его многообразием: суть платоновского языка невозможно свести лишь к од ной или нескольким произвольным языковым чертам. Платоновский язык сло жен, насыщен самыми разными особенностями. В. Г. Вестстейн, например, ха рактеризует платоновский язык как «… [an] imitation of skaz and peasant speech, of ornamental prose and revolutionary and bureaucratic language, by viola tions of syntax and grammar, by neologisms, tautology, contamination and a number of other devices, including the use of metaphoric expressions» (Weststeijn 1994: 331).

Кроме того, платоновский язык не ограничивается поочередным применением отдельных художественных приемов, а, напротив, характеризуется применени ем нескольких сразу. Обнаруживается, например, не просто нарушение соче таемости какого-то слова, но нарушение сочетаемости слова, типичного для политико-бюрократического языка (см. дальше). Это, естественно, усложняет сам язык.

С другой стороны, факт, что до сих пор нет единого, всеохватывающего взгляда на суть платоновского языка, связан с самими исследованиями этого явления. Кроме упомянутой в первой главе проблемы отсутствия теоретиче ского фона, который не только мог бы оправдать лингвистический анализ творчества писателя, но и управлять им, обнаруживается около шести связан ных между собою проблем, препятствующих образованию всеохватывающего взгляда на платоновский язык.

В этом отношении см. замечание М. Ю. Михеева о том, почему многие не могут читать Пла тонова, в (Михеев 2003: 305).

- 72 Предварительные замечания Во-первых, отсутствие единого взгляда на платоновский язык связано с тем – как отмечает А. П. Цветков (1983: iii, 13-29), – что советское и западное платоноведение долгое время, вплоть до 1980-х годов, сосредоточивались в ос новном на (философской или социально-политической) тематике и таким об разом почти не обращались к другой существенной черте платоновского твор чества – его языку. Но и на сегодняшний день платоновскому языку уделяет намного меньше внимания, чем тематике творчества писателя. Кроме того, в исследованиях, сосредоточивающихся на тематике платоновского творчества, высказывания об особом языке не только достаточно редки и необъемны, их также нельзя назвать, по словам Цветкова, «мотивированными» или «конструк тивными» 123 (1983: 18, 19). В статье Андрей Платонов Л. А. Шубина, например, положившей начало научному исследованию творчества (и жизни) Платонова, говорится только о «своеобразных шероховатых фразах» персонажей, рассказ чика и автора, порождаемых «особым» типом мышления народа, т.н. «народ ным строем мысли», типичным для социального класса, к которому принадле жат персонажи и автор. (Шубин 1967: 38) В чем именно заключается эта «шеро ховатость», как следует понимать «народное мышление» и насколько эта шеро ховатость «оправдывается» «социальной определенностью» персонажей, рас сказчика и автора, Шубиным, к сожалению, не поясняется (автор упоминает факт, что герои думать молча не могут, но насколько эта черта типично народ ная – загадка). По этой причине А. П. Цветков говорит о данной статье, что она «затемняет» и «искажает» вопрос платоновского языка. (1983: 17) Первого ис следования, посвященного платоновскому языку как таковому, надо было ждать до 1966-го года. В этом году Л. Боровой публикует книгу – Язык писателя.

А. Фадеев. Вс. Иванов. М. Пришвин. А. Платонов, – в которой он рассматривает язык разных писателей двадцатого века, в том числе и Платонова, точнее, язык поздних произведений Платонова. Эту работу можно лишь с оговоркой назы вать первым «настоящим» исследованием платоновского языка, так как она – будучи ориентированной на широкого читателя – не использует точную лин гвистическую методологию или терминологию, с одной стороны, содержит много (импрессионистических) обобщений и неточных и непоследовательных определений, с другой стороны, и подходит к языку с точки зрения тематики, а не самого языка, с третьей (см. ниже). Первыми настоящими анализами плато новского языка можно назвать «формалистские» работы М. Шимонюк, А. П.

123 А. П. Цветков называет большинство литературоведческих определений платоновского язы ка или высказываний о нем (до 1983-го года) «стандартными туманными замечаниями». (Цвет ков 1983: 20) - 73 Общее Цветкова и И. М. Кобозевой и Н. И. Лауфер и менее формалистские, т.е. более ориентированные на тематику, труды Е. Толстой-Сегал, С. Г. Бочарова (Боча ров 1985), Г. Якушевой (Якушевы 1978;

Yakushev 1979), Т. Сейфрида и др.

Во-вторых – и это можно понять, – если исследователи уже рассматрива ют язык Платонова, то к нему часто подходят не с точки зрения лингвистики, а с точки зрения литературоведческой «стилистики» (в которой центральное ме сто занимает интерпретация) (Бочаров 1985;

Якушевы 1978;

Yakushev 1979;

Буй лов 1997;

и др.), включающей в себя и методы классической риторики (Бобрик 1995). Естественно, как будет показано в следующей части, язык Платонова и тематика его творчества неразрывно связаны между собой. Следовательно, должен быть изучен и смысловой-тематический фон языка (или шире – смы словые эффекты). Однако для понимания принципов платоновского обраще ния с языком, принципов преобразования языка смысловой эффект – второ степенный. Это не значит, что смысловой эффект менее важен, чем сами пре образования. Однако по очевидным причинам использование критерия смысл для рассмотрения и описания формы или формальных черт не может не при вести к неэмпирическому описанию языка автора. Кроме того, теряется объек тивный критерий для сравнения анализов и тем самым основа для сопоставле ния взглядов на платоновский язык, с одной стороны, и появления новых взглядов на основе уже существующих (ввиду некогерентности в критериях и понятийном аппарате) – с другой. Но именно это часто наблюдается в исследо ваниях платоновского языка: в большинстве исследований не языковые преоб разования, а (возможный!) смысл преобразований становится главным крите рием анализа и категоризации;

не форма, а интерпретация самобытного языка занимает центральное место. Таким образом, сам язык, строительный материал новых смыслов, остается до сих пор недостаточно изученным: исследования ог раничиваются нелингвистическими наблюдениями, на которых трудно стро ить дальнейшие рассуждения. См. следующее высказывание Т. Сейфрида: «Yet in the steadily increasing body of critical writing devoted to Platonov one finds sur prisingly little attention to the nature and function of Platonov’s style, despite consis tent appeals to its «uniqueness»». (Seifrid 1984: 4) Само собой разумеется, что в творчестве Платонова действительно обна руживаются классические тропы и фигуры. Но язык Платонова или суть этого языка труднее охватить с точки зрения уже существующих (эстетических) мо делей. Платоновский язык, особенно зрелого периода, столь своеобразен, что невозможно описывать его целиком уже существующими моделями. Так, А. П.

- 74 Предварительные замечания Цветков пишет, что платоновские обороты являются «… необъяснимыми – или не вполне объяснимыми – в рамках традиционного аппарата стилистики и поэтики …». (Цветков 1983: 91;

см. также Кобозева & Лауфер 1990: 125) 124 М.

Бобрик, например, считает некоторые морфосинтаксические девиации (см. да лее в тексте) анаколуфами (1995: 166-167) – фигурами, заключающимися в не правильном грамматическом согласовании слов в предложении. (Van Gorp, Ghesquiere & Delabastita 1998: 28) При всей правильности данного утверждения – обсуждаемые Бобрик случаи действительно отвечают дефиниции анаколуфа, – оно слишком обобщенное: в категорию анаколуфа входят любые отклонения от грамматических согласовательных норм, а не только нарушения морфосин таксических правил. Таким образом, в категорию «платоновский анаколуф»

попадают все возможные, не обязательно схожие нарушения грамматического оформления, что вряд ли вносит ясность в понимание обращения автора с язы ком. Следовательно, перед тем как перейти к интерпретации или даже стили стико-риторической классификации платоновских оборотов необходимо опи сать их формальные черты. Выполнение этой задачи в случае Платонова воз можно лишь на основе лингвистических знаний. Современная лингвистика по зволяет точно описать платоновский язык. При таком лингвистическом, фор мальном подходе исследователь неизбежно схематизирует, редуцирует до су хого инвентаря или даже умалит смысл платоновских особенностей, «платоно визмов».

В-третьих, несмотря на появление нескольких крупных исследований, полностью или большей частью посвященных языку Платонова, развития этого направления в общем платоноведении – т.е. развития, при котором исследова тели опираются на результаты других исследований и таким образом, включив или исключив их, приходят к новым выводам – все-таки не происходит. При чин этого, наверное, несколько, но одна причина, вместе с другими пятью здесь упомянутыми, заслуживает особого внимания. Бросается в глаза, что многие исследования появляются весьма изолированно от других (предыдущих).

Вплоть до сегодняшнего дня труды польской исследовательницы М. Шимонюк (1970;

1977;

1997) и тогда американского, а ныне живущего в Праге исследовате ля русского происхождения А. П. Цветкова (в форме диссертации, 1983), на пример, содержащие в себе очень много интересных наблюдений и анализов, хотя и почти чисто формальных, лишь редко упоминаются или используются в 124 Сходную мысль находим у И. А. Стернина, написавшего об этом следующее: «Язык Плато нова лежит вне возможностей традиционного описания «языка писателя» – столько он своеоб разен и экспрессивен». (Стернин 1999: 154) - 75 Общее других исследованиях. Языковой барьер не может играть существенную роль:

труды обоих исследователей написаны на русском языке, а не на польском, английском или немецком (как, например, у Р. Ходеля (Hodel 2001)), что, есте ственно, могло бы существенно затруднить их восприятие. Думается, что ре шающую роль в первую очередь играла ограниченная доступность этих иссле дований. Кроме первой статьи Шимонюк – Рассказы А. Платонова в переводе на польский язык, – появившейся в известном и первом сборнике о Платонове, Творчество А. Платонова, изданном в 1970 в Воронеже (но даже вопреки «стату су», связанному с первым «платоновским» сборником, данная статья остается малоцитируемой), труды Шимонюк о языке Платонова или печатались в мало известной (и малотиражной) серии Slavica Lublinensia et Olomucensia (1977), или вышли весьма маленьким тиражом (1997). Диссертация Цветкова, защищенная в мичиганском университете (University of Michigan), не вышла в свет в форме книги. С ней можно ознакомиться либо на микрофильме в нескольких библио теках в мире, либо в печатной версии, предоставляемой за немаленькую сумму американской организацией каталогизации диссертаций UMI. Таким образом, не вызывает удивления, что данные труды почти неизвестны и, следовательно, почти не упоминаются в библиографиях или трудах о языке Платонова. Даже в статье Э. В. Рудаковской, которая «… посвящена рассмотрению сложившейся традиции изучения платоновского языка, его выявленным особенностям, язы ковым приемам писателя, проблемам, на которых акцентуируют свое внима ние исследователи, а также перспективам дальнейших разработок в области данной проблематики» (Рудаковская 2004: 281), т.е. тема которой обозначена как status quaestionis исследований платоновского языка, исследования Шимо нюк и Цветкова не упоминаются – кроме первой статьи Шимонюк, которую ав тор признает (помимо эссе Л. Я. Борового) «… первым серьезным исследова нием, рассматривавшим языковые приемы платоновской прозы …, а также лексику, используемую писателем, и особенности построения словосочетаний»

(Eadem: 282) – не упоминаются. Объективности ради нужно отметить, что и в трудах Шимонюк и Цветкова почти не упоми наются другие исследования: С. Г. Бочарова, Е. Толстой-Сегал, И. М. Кобозевой и Н. И. Лауфер, Н. А. Кожевниковой и других. Для Цветкова это скорее связано с тем, что он основывается только на трудах, отмеченных в библиографии, составленной Н. М. Митраковой в 1968-м году, и на нескольких книгах, вышедших в 1970-е годы в России (и, конечно, исследователь не мог знать труды, вышедшие уже после окончания его работы). Факт, что Цветков не упоминает, например, статьи Е. Толстой-Сегал, удивителен: эти статьи пользуются широкой известностью в России, хотя большинство из них печаталось в иерусалимском журнале Slavica Hierosolymitana.

Шимонюк, последнее исследование которой вышло в 1997-м году, отдает себе отчет в «плодо творных исследованиях», написанных начиная с 1980-х годов. В число этих «плодотворных» ис - 76 Предварительные замечания В-четвертых, исследователи довольно часто либо рассматривают, клас сифицируют и именуют отличные друг от друга аспекты специфического язы ка Платонова одинаково, либо, наоборот, исследуют и именуют подобные или даже одинаковые аспекты (совершенно) по-другому, т.е. используя отличаю щуюся терминологию. Таким образом, в одном исследовании речь идет о самих приемах платоновского языка, в другом – о его значении, в третьем – о воспри ятии языка читателем, тогда как исследователи чаще всего не уточняют, описы вают ли они формальную сторону языка Платонова, его значение или воздей ствие его на читателя. Точно так же одно типичное платоновское явление – за мена на основе паронима – называется то парономазией (Буйлов 1991;

Кобозева & Лауфер 1990: 137;

Шимонюк 1977: 169;

Цветков 1983: 99), то – «оживлением внутренней формы слова» (Бобрик 1995: 185-186), то «остранением» (Ibidem).

Само собой разумеется, что такой стихийное умножение подходов и интерпре таций, связанное, среди прочего, с нехваткой теоретической основы, нередко приводит к недоразумениям между отдельными исследователями. Помимо это го, явное отсутствие стремления исследователей к включению результатов пре дыдущих исследований или к критическому анализу и критическому пере смотру, подробному сравнению и последовательной переработке существую щих исследований, результатов и категоризаций усложняет ситуацию. Так Э. В.

Рудаковская – поставив себе цель рассмотреть традицию изучения платонов ского языка, исследовательские результаты и, тем самым, возможные перспек тивы для будущих исследований – выявляет главные моменты – за исключени ем А. П. Цветкова, М. Шимонюк, М. Ю. Михеева и др. – в становлении исследо вательской традиции изучения языка Платонова и главные тенденции (от тек стологии через эволюцию к интерпретации, но без внимания к различным ме тодологиям) в исследовательской литературе, но при этом ограничивается «чистым» перечислением двадцати отмеченных в исследовательской литерату ре особенностей платоновского языка. Это перечисление – «чистое» не потому, что называются лишь двадцать особенностей – хотя, естественно, напрашивает ся вопрос, каким критерием пользуется составитель для того, чтобы назвать именно эти особенности «главными», а не другие, не менее многочисленные, – следований входят, среди прочих, (Бабенко 1980), (Толстая-Сегал 1981), (Джанаева 1989), (Ши ленко 1990) и (Левин 1991). Однако Шимонюк (почти) не опирается на результаты этих иссле дований, так как, по ее мнению, «… часть рассмотренных особенностей характерна для мно гих прозаиков, некоторые же вообще присущи преображению слова в художественном дискур се». (Шимонюк 1997: 29) Другие труды, вышедшие до 1997-го года – М. Бобрик, Б. Г. Бобылева, В. В. Буйлова, И. М. Кобозевой & Н. И. Лауфер, Ю. А. Печенины и др. – не учитываются иссле довательницей.

- 77 Общее а потому, что в нем, во-первых, не хватает важных результатов таких исследова телей, как М. Шимонюк, А. П. Цветков, Г. и Я. Якушевы, Н. А. Кожевникова и др. Во-вторых, потому, что перечисление составлено не на основе критического (в плане терминологии, методики, самых результатов) анализа и сопоставления названных исследований. Так, в перечислении четыре раза упоминаются как отдельные особенности идентичные или, по меньшей мере, очень близкие яв ления: «трансформация нормативных выражений, замена того или иного ком понента в их структуре» – «разрушение фразеологизмов, идиом», «дефразеоло гизация, возрождение буквальной, вещественной основы фразеологизма» – «контаминация фразеологизмов, нормативных конструкций»;

«расширение валентности слова (семантический сдвиг)» (здесь еще и проблема терминоло гии: речь идет не только о валентности, но и о сочетаемости) – «расширение валентности предложения»;

«прямление», «неназывание прямо» – «сокращение номинализации, эллипсис», «компрессия, свернутая предикативность»;

«ис пользование разностилевой лексики» – «совмещение различных стилей речи»

(Рудаковская 2004: 288-289). Кроме того, можно задать себе вопрос, в чем смысл такого перечисления, если оно не приводит к новым взглядам, т.е. если из «ста рых» результатов не вытекает «новый», обоснованный на прежних наблюдени ях? В чем смысл такого рода синопсиса, если он – лишь повторение того, что было сказано другими. Естественно, объем статьи не позволяет совершить та кой критический пересмотр и, может быть, цель статьи не в «синопсисе». Од нако статья не только демонстрирует названные нами проблемы, а также пока зывает, что платоноведение вообще и лингвистически ориентированное пла тоноведение, в частности, срочно нуждается в трудах, в которых критически анализируются и сопоставляются существующие исследования платоновского языка.

Пятая, не менее важная причина заключается в том, что немалое количе ство исследователей платоновского языка – за немногими исключениями (А. П.

Цветков (1983), М. Шимонюк (1970;

1977: 162;

1997: 10), И. М. Кобозева и Н. И.

Лауфер (1990), Н. Е. Джанаева (1989: 136), М. Бобрик (1995), В. С. Елистратов (1993), В. Г. Смирнова (1983: 70) и др.) – обращает внимание на его отдельные аспекты, но при этом забывает его цельность, даже закономерность или систе матичность – хотя и не абсолютную, – которая явно присутствует. Н. Е. Джа наева высказывает сходную мысль, хотя не о платоновском языке в целом, а о платоновских преобразованиях сочетаемости. Исследовательница утверждает, что индивидуальные словосочетания довольно разнообразны, но в то же время - 78 Предварительные замечания демонстрируют некоторые закономерности их формы (или «образования») и смысла (или «использования»). (Джанаева 1989: 136) 126 Также В. Г. Смирнова об ращает внимание на эту особенность платоновского языка: «необычности»

«… встречаются в произведениях писателя не хаотично, от случая к случаю, а регулярно, с закономерностью системных элементов». (1983: 70) Это, естест венно, не значит, что платоновский язык можно полностью «разгадать», все особенности платоновского языка разъяснить. (См. также Елистратов 1993: 92) Наоборот, творческая свобода Платонова (и любого другого писателя) настоль ко велика, что она не ограничивается чистым и стопроцентно последователь ным применением определенного количества приемов. Несомненно, обнару живается и целый ряд преобразований, которые не поддаются или не полно стью поддаются объяснению на основе выделенных параметров. Однако боль шая часть, или даже бльшая, отвечает этим параметрам – в противном случае о платоновском языке нужно было бы говорить не как об идиостиле, а как о «нестиле».

Шестой причиной, по-видимому, является политизированность исследо ваний платоновского языка. Не секрет, что первые советские исследователи рассматривали платоновское творчество исключительно как истинно «совет ское», тогда как западные исследователи прежде всего видели в этом же творче стве антисоветские элементы (М. Геллер) (Teskey 1985;

Корниенко 2000: 4-11;

Hodel 2001: 10). 127 Эта политизированность также нашла отражение в исследо ваниях языка Платонова. Советские исследования старались показывать те чер ты платоновского языка, которые были бы похожи на некоторые предположи тельные или даже воображаемые черты советской речи. В качестве иллюстра ции упомянем советское «прямление» Л. Я. Борового (1966: 202) и классовую «народность» платоновского языка Л. А. Шубина (1967: 38). Западные и некото рые постсоветские исследования, напротив, сосредоточивались преимущест венно на тех чертах платоновского языка, в которых проявляются или проявля лись бы языковые элементы, показывающие неприятие или даже сопротивле ние Платонова советской власти. Стоить упомянуть только взгляд М. Геллера (1982), а также более поздних В. В. Буйлова и Н. А. Купиной, чтобы убедиться в См. также высказывание В. С. Елистратова на эту тему: «… словесная образность, даже са мая необычная, обладает определенной структурой, которую может наблюдать и описывать лингвист». (1993: 92) 127 Н. В. Корниенко обращает внимание на то, что даже при первой публикации записных кни жек политика играла существенную роль: в подборке записей составителем Г. Елиным (Плато нов 1990), например, из записей к Котловану подбирались «… записи с однозначно негатив ной оценкой коллективизации». (Корниенко 2000: 9) Подробнее см. (Корниенко 2000: 4-11).

- 79 Общее этом. Неудивительно, что выводы обоих направлений, как и их идеологические основы, часто прямо противоположны, что долгое время существенно препят ствовало появлению единого взгляда на платоновский язык. Также важен тот факт, что, как отмечает А. П. Цветков, советские исследователи долгое время не уделяли языку Платонова почти никакого внимания именно потому, что в нем явно присутствуют антисоветские или кажущиеся антисоветскими элементы, т.е. элементы, указывающие на явление опустошения и клиширования языка вследствие идеологии. (Цветков 1983: 110, 117) По этой же причине, так считает Цветков – и это положение нам кажется правдоподобным, – советским исследо ваниям (после)революционного языка не суждено было развиться полностью:

уже в 1930-е годы большинство исследований этого аспекта языка или исчезло, или существовало только в смягченном – т.е. лишь поверхностно описательном – виде. (Idem: 111) Если до сих пор нет согласия по вопросу о сути платоновского языка, то также неудивительно, что нет единодушия в том, как называть платоновский стиль или отдельные художественные приемы, составляющие этот стиль. «Не нормативный» языковой узус Платонова в исследовательской литературе опре делялся по-разному, причем одно определение оказывалось удачнее другого.

Само собой разумеется, что в лингвистически ориентированных работах встре чается терминология, восходящая к лингвистической терминологии или ори ентированная на нее. Упомянем лишь несколько из этих определений: И. М.

Кобозева и Н. И. Лауфер говорят об известном «обилии языковых аномалий»

(1990: 125);

М. Бобрик – о «нарушении языковой нормы» (1995: 165) и «окказио нальной отмене правил письменно-литературного узуса» (Eadem: 189);

М. Ши монюк – о «тотальной языковой девиации» (1997: 32), «семантико синтаксической девиации» (Ibidem), «деформации закодированных в языковом сознании норм» (Eadem: 9) и даже «сюрреалистическом стиле» (Eadem: 88);

Ю.

А. Печенина – о «семантико-синтаксических аномалиях» (1993: 124);

Б. Г. Бобы лев – о «радикальной ломке канонов обыденного словоупотребления» и даже о «разрушении языка» (1988: 39);

Н. Е. Джанаева – о том, что платоновский язык удивителен тем, что он «… никак не вписывается в наши традиционные представления о речевых нормах и правилах грамматики» (1989: 136) и т.п. В исследовании Г. и А. Якушевых, находящемся где-то между лингвистическим и литературоведческим походом, говорится о «[t]he extraordinary semantic load which the particular language of his (т.е. Платонова – БД) work carries» и о том, Подробнее об этом можно читать в (Цветков 1983: 112-117).

- 80 Предварительные замечания что платоновский язык «… abounds in non-canonical, non-standard literary forms, syntactic and semantic anomalies». (Якушевы 1978: 777) Но даже в лингвис тике встречаются прямо противоположные мнения. Т. Б. Радбиль считает, что язык Платонова нельзя назвать «аномальным» по следующим причинам: «Ведь А. Платонов практически не создает новообразований окказионального харак тере в духе Велимира Хлебникова, не использует нетрадиционных словоформ, не нарушает формально-грамматических норм сочетаемости, как, к примеру, А. Введенский и Даниил Хармс». (Радбиль 1998а: 133 129 ) Как будет показано дальше, у Платонова действительно почти не встречаются новообразования.

Однако – и в этом плане мы не можем согласиться с Радбилем – Платонов на рушает сочетаемостные нормы, так что об «аномалиях», при всей условности термина, можно говорить.

Определения в литературоведческих работах, может быть, менее точны, чем дефиниции в работах лингвистических, но нередко являются удачными образными выражениями. С. Г. Бочаров определяет платоновский язык такими словами: «своеобразие», «неожиданность» и «… как будто неправильное, сдвинутое трудным усилием и очень негладкое выражение». (Бочаров 1985: 250) А. Гладков говорит о «словесных находках» Платонова (Гладков 1963: 228), имея в виду «… едва уловлив[ое] словесн[ое] искусств[о], с которым самая обычная фраза вдруг поворачивается по-«платоновски»». (Idem: 227) В. Г. Смирнова пи шет: «Стиль А. Платонова характеризует некая сдвинутость, «игнорирование»

устоявшихся, традиционных способов выражения привычных представлений».

(1983: 70) Определение В. А. Чалмаева, несмотря на его неточность или даже импрессионизм, охватывает несколько важных характеристик платоновского языка, точнее – эффект остранения и появление второго, побочного смысла в результате языковой деформации. Чалмаев пишет (о Песчаной учительнице):

«Платоновский язык сложен, автор, как писал когда-то Н. И. Замошкин, дейст вительно может вывести из терпения, настолько иногда он тяжел …». (Чал Т. Б. Радбиль считает – при этом основываясь на исследовании Кобозевой и Лауфер (1990), в котором акцент лежит на вербализации платоновских аномалий, т.е. на процессе превращения мыслей в речь, – что платоновские «аномалии» (хотя он сам этот термин не хочет использовать) являются «текстовыми», т.е. проявляющимися на уровне дискурса. Подробнее см. (1998а: 133 134;

1998б: 12-13;

1999: 137) В другой работе исследователь пишет, что язык Платонова не может быть назван ано мальным по следующей причине: «Несмотря на очевидную аномальность текстовой реализа ции дискурса героев А. Платонова, в целом сами тексты произведений А. Платонова, видимо, нельзя принимать аномальными. Об этом свидетельствует и их неподражаемое художественное воздействие на читателя, и ощущение своеобразной гармонии и цельности предлагаемой А.

Платоновым художественной модели мира». (Радбиль 1998а: 140) - 81 Общее маев 1978: 81-82) И еще: «В повести (Джан – БД) часто происходит поистине та инственное обогащение дословного смысла, мы видим уже не мастерство, а не что более высшее по природе – волшебство и прозрение художника». (Чалмаев 1978: 114) В литературоведческой литературе о Платонове часто встречаются такие определения как «странность» (Костов 2000: 226;

Радбиль 1999: 137) или «странный язык» (Кожевникова 1990: 175;

Сейфрид 1993: 146;

Сейфрид 1994:

303);

«уникальный» язык (Сейфрид 1993: 146;

Сейфрид 1994: 303);

«неправиль ность» (Верхейл 1993: 159;

Михеев 2000а);

«weird deformations of the Russian lan guage» (Seifrid 1992: 1);

«аномальный язык» (Вьюгин 2004: 70;

Радбиль 1998б: 3;

Радбиль 1999: 137);

«искривленное» и «намеренно уродливое словоупотребле ние» (Носов 1989: 25);

«метафорический, искривленный, чуждый прямоты и простоты язык» (Ibidem);

««вывихнутые», логические деформированные слово сочетания» (Ibidem);

«искривленный, мучительный, в известном смысле боль ной язык» (Idem: 28);

«странноязычие» (Кучина 1994: 40);

«косноязычие» (Шубин 1987: 415;

Эйдинова 1994: 20;

Вьюгин 2004: 59;

Hodel 2001: 2;

Радбиль 1998б: 3 131 );

«намеренное косноязычие» (Михеев 2000а: 385, 388);

неортодоксаль ный язык (Цветков 1983: iii;

Hodel 2001: 148 132 );

«несуразность» (Вьюгин 2004: 70);

«юродивость» (Эйдинова 1994: 20;

см. также Сейфрид 1993: 146);

«Un-stil» (Mark stein 1978: 115) и т.п. 133 Не нуждается в объяснении, что эти определения явля ются слишком обобщенными, образными и условными для лингвистического определения стиля и языка Платонова. Некоторые литературоведы осознают этот недостаток. См. следующее высказывание В. Ю. Вьюгина об определении «косноязычие»: «Традиционное, метафорически точное и столь же расплывча тое в терминологическом плане определение «косноязычный» вряд ли удовле творит даже самого нетребовательного лингвиста». (2000: 16) Бросается в глаза, что литературоведческие определения особенности платоновского языка со 130 Г. О. Винокур также называл язык В. Хлебникова «косноязычием». По мнению Винокура, не многочисленные «классические стихи» Хлебникова более ценны «мучительного мусора» его словотворчества. Винокур говорил и о «мрачных провалах хлебниковского косноязычия». По:

(Григорьев 1983: 41 и далее). Особый интерес представляет «косноязычие» А. Белого. Этим сло вом сам писатель определял творчество последних десяти лет своей жизни. Подробнее об этом см. O. M. Cooke, «Kosnojazyie» in the final decade of Andrej Belyj's artistic life, Russian literature, 58:1: 47-59, 2005.

131 Т. Б. Радбиль говорит об аномальном языке, «… доходящ[ем] порою до косноязычия».

(1998б: 3) 132 Р. Ходель говорит о «ein unorthodoxe Sprachverhalten». (Hodel 2001: 148) 133 О литературоведческих определениях платоновского стиля В. С. Елистратов пишет, что вследствие их «[в]озникает своего рода «лингвистическая легенда», вызванная дефицитом язы коведческого анализа». (Елистратов 1993: 92) Еще несколько литературоведческих определений можно найти там же, а также в (Markstein 1978: 115).

- 82 Предварительные замечания держат некоторую, чаще всего отрицательную, оценку (приходится признать то, что и лингвистические определения не всегда лишены оценок). Определе ние «неграмотность», например, имплицирует, что автор – «неграмотный», «необразованный» человек;

а «косноязычие» – что автор вообще не владеет ре чью или языком. Определения такого рода сами по себе как бы a priori отрица ют право писателя свободно и «по-своему» обращаться с языком (т.е. собствен ный, исключительный стиль писателя), с одной стороны, и возможную вырази тельность осознанных отклонений от языковых правил, с другой. Чтобы избе жать таких (предварительных) оценок – ведь цель данного исследования не оценить платоновский язык, а лишь описать и, во вторую очередь, интерпре тировать его – в данной работе для «неправильностей» в платоновском языке используются только термины, содержащие в себе как можно меньше (пози тивных и негативных) коннотаций 134, а именно определения девиация (девиаци онный язык) и отклонение от нормы. Конечно, как назвать платоновскую необыч ность языка – не самое важное, поскольку любое название или определение яв ляется неким условным, может быть, даже произвольным наименованием, ко торое не в силах полностью охватить множество явлений, стоящих за ним. Од нако нельзя не согласиться с тем, что предпочтительно стремиться к объектив ной терминологии, охватывающей все аспекты своеобразия платоновского язы ка.

Вследствие вышеупомянутых «недостатков» платоноведеческих исследо ваний (языка), отсутствия единого всеохватывающего взгляда и расхождений в терминологии, мы были вынужденными входить глубже, чем изначально было предусмотрено, в проблему платоновского языка вообще и упомянутые про блемы в частности. При этом мы основываемся на теоретической традиции лингвистической поэтики, с одной стороны, и на уже существующих исследо ваниях Платонова, с другой. Из этого следует, что в данной главе отсутствует чистый status quaestionis исследований языка Платонова, хотя подобного рода обзор входит как некоторое conditio sine qua non в требования к диссертации.

Мотивацией этого «недостатка» является тот факт, что цель данной части – без всяких претензий на полное ее достижение – преодолеть вышеупомянутые не достатки и, тем самым, объединить разные знания о платоновском языке в одну теорию или, по крайней мере, положить начало для объединения такого рода.

При этом в данной главе обсуждаются разные тенденции и направления, их ре зультаты и недостатки, и объединяются в одно целое. Иными словами, данная Сходную исходную позицию можно найти у М. Шимонюк. См. (Шимонюк 1997: 88).

- 83 Общее глава представляет собой некоторый синопсис всего, что было написано о пла тоновском языке. Чтобы избежать надоедливых повторений, чистый status quaestionis опущен.

Схема данной главы такова: в первой части вкратце обсуждается не сколько вопросов, напрашивающихся при рассмотрении своеобразия плато новского языка. Является ли язык Платонова типичным для воронежского диа лекта или для языка революционной и постреволюционной эпохи? Или наобо рот, является ли он истинным косноязычием или авторским конструктом? По сле этого проливается свет на отношения между языком повествователя (авто ра) и языком персонажей. Данная тема важна для решения вопроса, необходи мо ли при описании или анализе языка Платонова отличать язык повествовате ля от языка / языков героев, или нет.

- 84 1.2. Платоновский язык – «невладение русским языком», «язык эпохи» или «ав торский конструкт»?

«… il est clair que sa spcificit (du discours pla tonovien – BD) ne peut pas tre vue comme le «vice de parole» (kosnojazyie) ou comme le «populisme»

de sa langue (prostoreie)».

(Heller 1984: 355) Неискушенного читателя платоновского творчества, привыкшего к традици онной русской и советской литературе, поражает его необычность вообще и его необычный русский язык, в частности. Ведь, как отмечает М. Шимонюк, «… трудные, даже странные из-за своей необычности …» платоновские произве дения значительно отдалены «… от языковой традиции русской художест венной литературы». (Шимонюк 1997: 8) Или еще: «Оригинальность, а точнее – совершенная необычность стиля, … философская насыщенность текстов – все это не соответствует сложившемуся представлению о массовой литературе, в советской культурной модели оценивающейся позитивно». (Eadem: 7) Как уже было отмечено в первой главе, советская литература управлялась не только идеологическим пуризмом, но и непосредственно связанным с ним лингвисти ческим пуризмом или консерватизмом, не одобряющим отклонения от строгой нормы литературного языка ни в виде диалектизмов или регионализмов, ни в виде языковых новшеств и экспериментов. 135 А Платонов как раз, как пишет Р.

Ходель, «… не ориентируется на строгую норму «литературного языка», пренебрегая системой речи, характеризующей русскую литературу до него и в высшей степени после него». (Hodel 1998: 149-150;

см. также Hodel 2001: 345-357) Поэтому, наверное, особенно «… ревнитель чистоты русского языка на каж дом шагу видит в текстах Платонова неуклюжие, как будто неграмотные кон струкции, которые доминируют в них». (Шимонюк 1997: 95-96) Как совершенно справедливо отмечает Шимонюк, «[п]обочным следст вием языкового однообразия стал консерватизм читательского вкуса, отсюда – предвзятое отношение к языковым поискам и нововведениям». (Eadem: 9) Само собой разумеется, читательский вкус стал изменяться после появления новых литераторов, больше не соблюдающих пуристических требований соцреализ ма, таких как, например, Венедикт В. Ерофеев, Виктор В. Ерофеев, В. С. Мака нин, В. Г. Сорокин и др. Несмотря на эту тенденцию, своеобразное, новатор Об этом см. также (Шимонюк 1997: 9);

(Ходель 2000: 71-72).

Общее ское словотворчество Платонова до сегодняшнего дня не прельщает большую часть читателей. «Что за язык?!» – вполне реальная реакция неискушенного чи тателя. (Ibidem) Кроме этого, язык Платонова настолько поражает читателя сво ей необычностью, что он, возможно, начинает задавать себе вопросы о сущно сти платоновского языка. Является ли девиационный язык Платонова осознан ным художественным приемом или нет? Если платоновский язык – не резуль тат осознанного обращения с языком, является ли он тогда реализацией осо бенностей воронежского диалекта или языка революционной и постреволюци онной эпохи? Или последствием небрежности писателя? Иначе говоря, являет ся ли платоновский язык воплощением ограниченного владения писателя рус ским языком? Остановимся кратко на этих вопросах.

1.2.1. «Невладение языком», «косноязычие»

Допущение, что Платонов думать и, соответственно, писать и говорить «нор мально» или «на нормальном русском языке» не мог 136, уже давно опровергну то. 137 (См. также Костов 2000: 226) Чтобы в этом убедиться, следует только взглянуть на стенограмму выступления Платонова на «творческом вечере» во Всероссийском Союзе Советских Писателей, состоявшемся 1-го апреля 1932-го года. Платонов в течение всего выступления говорит – насколько автор, не бу дучи носителем языка, может судить – на нормальном, правильном, норматив ном русским языке. (См. Стенограмма 1994) Воспоминания знакомых и друзей писателя подтверждают это утверждение: в них нигде не говорится, что Плато нов говорил «неправильно», «неграмотно», «косноязычно». 138 Его современни ки не раз упоминают необычный и новаторский язык произведений Платоно ва, но лишь несколько раз его речь. Эм. Миндлин, например, говорит о прозаи ке:

Т. Сейфрид обращает внимание на то, что и Н. В. Гоголя упрекали в том, что он «нормаль но» писать не умел. Подробнее см. (Seifrid 1992: 219).

137 См. высказывание Т. Сейфрида: «How … did this in many ways untutored, provincial writer of working-class origins, and adherent of a rather eccentric set of utopian beliefs, come to produce some of the most sophisticated literary prose his country has known – in a style, moreover, which is interpretable in either a modernist or a populist vein, and which perhaps shares features of both?»

(Seifrid 1992: 81) 138 См. воспоминания в (Платонов 1994: 6-136).

- 86 Платоновский язык – «невладение русским языком», «язык эпохи» или «авторский конструкт»?

«Он всегда говорил ровным голосом, приглушенно, словно вполголоса, и с уди вительной точностью формулировал свои мысли. О чем бы ни начать говорить с Платоновым, постоянно создавалось впечатление, что он уже думал об этом.

Невозможно было заговорить с ним о том, о чем он не думал раньше тебя. И не только думал, а с завидной ясностью единственно точными словами русского языка выразил свои мысли». (Миндлин 1994: 34) А. А. Кривицкий:

«Двигался Платонов не торопясь и говорил не спеша. В его речи не было сло весного мусора, отходов, пустой словоохотливости. Фраза у него была отчетли вой, как и мысль, выражавшая чувство. А вот спрашивал он неуверенно, без на стойчивости или подсказки ожидаемого ответа. Словно он сомневался: а будут ли они вообще, эти ответы, интересны ли его вопросы собеседнику?» (Кривиц кий 1994: 116) Если бы Платонов действительно говорил таким же необычным языком, каким он писал свои произведения, знакомые и друзья, по всей вероятности, упомя нули бы эту черту платоновской речи, как они и упоминают особенность и не обычность поэтического языка писателя. Но также письма Платонова – своей жене (Платонова 1988), таким литераторам, как М. Горький 139, редакторам жур налов и газет 140, И. В. Сталину (Платонов 1999а), разного рода заявления и т.п. – служат доказательством данного утверждения: они написаны нормальным рус ским языком. То же самое касается статей Платонова 141, его рецензий и пере писки с критиками 142 : все это подтверждает предположение, что Платонов дей ствительно владел русским языком. Ко всему этому в качестве доказательства данного предположения можно еще добавить записные книжки Платонова (Платонов 2000б), которые написаны нормальным русским языком. В них, есте ственно, иногда встречаются ненормативные, «платоновские» обороты. Это, однако, не может вызвать удивления, так как в записных книжках прозаик фик сировал идеи, мысли, материалы, чтобы потом их (возможно) использовать для написания статей, очерков, рассказов, повестей, романов и т.п. Итак, не удивля См. «Мне это нужно не для славы» (письма М. Горькому)», Вопросы литературы №9: 174-182, 1988;

см. также Л. А. Аннинский, Откровение и сокровение: Горький и Платонов, Литературное обозрение №9: 3-21, 1989..

140 См., среди прочего, материалы в (Платонов 1994а).

141 См. Андрей Платонов, Сочинения, т.1, кн.2. Москва: ИМЛИ РАН, 2004.

142 См., среди прочего, материалы в (Платонов 1994а).

- 87 Общее ет, что М. Шимонюк, однако, считает, что «[т]ипичные для писателя стилисти ческие приемы прослеживаются даже в его критических статьях». (Шимонюк 1997: 30) Возможно, на наш взгляд, встречаются единичные случаи, являющиеся или кажущиеся столь же девиационными, как язык художественных произве дений Платонова. Но в целом язык публицистики и статей Платонова – норма тивный. Было бы интересно исследовать на основе рукописей писателя, т.е. на основании вычеркиваний, исправлений и т.п., как формировался особый стиль писателя. Места для такого масштабного труда в данной работе нет, но далее в тексте мы еще раз коснемся этой проблемы.

Нередко утверждают, что язык Платонова имеет много общего с особым видом невладения русским языком, точнее с ошибками, которые делают дети в процессе усвоения родного языка. Одним из первых об этом заговорил С. Г. Бо чаров. По его мнению, платоновские «прямления» 143 – т.е. сокращения проме жуточных связей и синтаксических расстояний путем объединения несовмес тимых слов, ведущие к необычным сдвигам в значении (Бочаров 1985: 293-294) – иногда «… похожи на детские ошибки в языке …». (Idem: 293) Такого мне ния придерживаются и другие исследователи. Г. Якушева утверждает, что пла тоновский язык – тот «наивный», «детский» язык на котором говорит «народ»

(подробнее об этом см. далее в тексте). (Yakushev 1979: 176) 144 М. Бобрик срав нивает платоновский язык с «детским языком» или «детской речью». (1995: 189) В них, однако, связь с детской речью не показывается на основе примеров. Этим высказывание М. Ю. Михеева отличается от предыдущих и потому заслуживает особого внимания. Исследователь утверждает, что Платонов «… будто копи рует язык еще только овладевающего речью младенца». (Михеев 2003: 301) В доказательство он приводит пример речи двухлетней девочки, проявляющий сходства с особенностями платоновского языка: Меланья хх’еб [хлеб] съела – «ам» в йот [рот] зубками. Исследователь считает, что в данном высказывании обнару живаются две тавтологии (хотя скорее всего следует говорить о двух плеоназ мах) – съесть в рот и съесть зубами, две конструкции, которые действительно имеют много общего с семантико-синтаксическим приемом (плеонастического) расширения валентности у Платонова, в которых актуализируются разные эта пы действия (см. дальше). Однако в речи Мелании нет такой плеонастической Об этом термине, заимствованном у Л. Я. Борового, см. далее в данной части.

См. также сходное высказывание Т. Сейфрида о ранних произведениях Платонова: «Typi cally these works blend intentionally simple, «childish» phrasing with «village» lexicon and rhythmic patters reminiscent of Russian folk songs, often interweaving a kind of philosophical diction deriving from Platonov’s immersion in the writings of Bogdanov and Fedorov». (Seifrid 1992: 82) - 88 Платоновский язык – «невладение русским языком», «язык эпохи» или «авторский конструкт»?

конструкции. В данном предложении обнаруживаются два предиката: съесть и звукоподражание «ам», заменяющее некий глагол, например, схватить. Допол нения (инструмент и направление) подчинены не первому, а второму предика ту. Более того, для семантики второго глагола дополнения хотя и ненорматив ны, но, по крайней мере, приемлемы. Следовательно, платоновские деформа ции могут казаться наивными, а точная связь с детской речью до сегодняшнего дня не доказана. 145 В. С. Елистратов идет дальше и связывает язык Платонова (точнее, сочетаемостные нарушения) не только с детской речью, но и с ошиб ками иностранцев (типа научный человек или стеклянный завод), которые допус каются «… когда их автором уже усвоены словесные понятия, но ему пока неизвестны нормы соединения этих понятий в синтагматическом ряду». (1989:

70) Опять же: язык Платонова может произвести впечатление наивности на чи тателя, но это, на наш взгляд, лишь поверхностное сходство: сами приемы об ращения с языком Платонова сложнее и, прежде всего, шире, чем ошибки, воз никающие из-за недостаточного владения языком.

1.2.2. «Язык революционной и постреволюционной эпохи»

Неудивительно, что политические переломы в начале ХХ-го века оказали влия ние на платоновский язык. Октябрьская революция принесла с собой не только новую политическую систему, но и новые понятийную систему, фразеологию и стилистику. Новый политический язык (новояз), который был создан лидерами и теоретиками новой идеологии, распространялся путем агитационных статей и брошюр, официальных документов, политических собраний и митингов, ра «Детскость» некоторых платоновизмов, однако, нельзя исключать полностью. В Счастливой Москве, например, встречается странный оборот, в котором ожидается из мяса или из говядины вместо использованного из коров: рассказали, из чего делаются котлеты – из коров (СМ, 10). В 8-й записной книжке Платонова (1931-1932 гг.) встречается фрагмент, к которому восходит стран ный оборот (Рассказ девочки о корове):


«[Рассказ девочки о корове.

У коров по четырем углам [поставлены] стоят ноги. Из коровы делают [мясо] котлеты, а картофель растет отдельно. Корова сама дает молоко, а индюк старается, не может.]» (Платонов 2000б: 155) По отношению к данному отрывку возможны два варианта: это либо перифраз того, что Пла тонов когда-то где-то слышал из уст какой-то девочки, либо придуманный писателем фраг мент. Окончательного ответа на этот вопрос, пожалуй, нет. Вычеркивания (в квадратных скоб ках), однако, по нашему мнению, указывают на то, что данный фрагмент – не перифраз, а вы думка Платонова. Это предположение усиливается тем, что запись, как пишет Н. В. Корниенко в комментариях к ней, использована в первом варианте романа (подробнее см. Платонов 2000б:

360). Но если это перифраз услышанного автором, то о детскости, может быть, речь все же мо жет идти.

- 89 Общее диопередач и т.п. Можно сказать, что новый язык стал неотъемлемым элемен том новой политики, даже воплощением ее. Однако с этим новым статусом ав торитетности и сакральности связан и ряд проблем: искажение и клиширова ние (или окаменение), в свою очередь приводящее к искажению нового языка.

Неудивительно, что народ не всегда (полностью) понимал все эти «кан целярские» и «политические» новшества, далеко стоящие от реальности кре стьянской и рабочей жизни. Кроме того, после революции появились много численные молодые журналисты крестьянского или рабочего происхождения.

Новые журналисты обычно имели ограниченное образование и обладали не большим опытом написания статей. Они также не всегда понимали новые по литические и экономические термины и понятия, но старались их употреблять, то уместно, то неуместно. В результате образовался так называемый пикорский (пионер-корреспондент) или рабкорский (рабочий-корреспондент) язык, изоби лующий неправильно употребленным политическим жаргоном. (Hodel 2001:

198) Искажение, однако, обусловлено не только непониманием или отсутст вием образования. Существенно отметить, вслед за Б. Г. Бобылевым, что «… для значительной части неграмотного и полуграмотного населения России 20-х годов язык приказов и прокламаций играл роль сакрального языка, освященно го авторитетом власти и истины …». (Бобылев 1989: 27) Таким образом, рево люционный язык и политически-канцелярский язык выполняли «… ту же функцию, которую выполнял церковнославянский язык в течение многих сто летий на Руси». (Ibidem) С одной стороны, революционные слова и выражения теряют «реальные коммуникативные функции», т.е. каменеют, превращаются в пустые клише, употребляющиеся не ради их реального значения, а только из-за их принадлежности к революционной или коммунистической сфере. При этом «непонятность» и «… чуждость обычным коммуникативным потребностям …», т.е. опустошение, утрата новым языком коммуникативной функции воспринимается «… не как недостаток, но как признак силы и скрытого высшего смысла». (Ibidem) Один из первых исследователей (пост)революционного языка, А. М. Се лищев уже в 1926-м году указывает на то, что плохое владение языком новой политической эры и проникновение в русский язык вульгаризмов и языковых элементов низших слоев народа вызывают М. М. Зощенко пародирует этот язык в его Обезьяний язык. См. также об этом (Селищев 2003:

57-58).

- 90 Платоновский язык – «невладение русским языком», «язык эпохи» или «авторский конструкт»?

«… резкие протесты со стороны тех деятелей, которые не утратили чутья норм общерусского, литературного языка. Манерные отступления от этих норм или неумелое пользование языком – это то же в культурно-общественной жиз ни, чт уклоны в партийной жизни». (Селищев 2003: 58-59) Это отношение к небрежному обращению с русским литературным языком также нашло отражение в литературе. С. Г. Бочаров отмечает, что «смутное», «затрудненное» выражение было общей темой в ранней советской литературе:

«… этот процесс первобытного выражения представал как социальный и в то же время некий космический, природный (и даже метафизический) процесс.

Поиски соответствия между этим космическим и социальным были проблемой литературы». (Бочаров 1985: 270) Конечно, как сами новые термины и понятия эпохи или коммунистиче ски-революционные обороты, так и примеры обращения «народа» с ними встречаются на каждой странице творчества Платонова. Частотность элементов революционного языка, нам кажется, не нуждается в объяснении: Платонов был сыном своего времени. Он пережил революцию, политические переломы, гражданскую войну, НЭП, раскулачивание, коммунистические проекты и т.п.

Уже в юном возрасте он столкнулся с новой реальностью и, естественно, с но вым языком коммунизма. Главный объект платоновских произведений, что не удивительно, составляют именно политические переломы и новая реальность того времени – гражданская война в Чевенгуре, коллективизация в Котловане и Ювенильном море и т.п. 149 Платонов сталкивался с разными видами использова ния новшеств русского языка того времени политическими деятелями всех уровней, новыми журналистами или обычными людьми. Подобно другим культурным деятелям эпохи, Платонов делает новый язык и обращение с ним народа или новоявленных политических деятелей одной из тем своих произве дений. Прозаик показывает – не вызывает удивления, что он при этом нередко склоняется к пародии – лингвистические и социальные аспекты нового языка и Ср. также статьи того времени Г. О. Винокура и Вячеслав. И. Иванова: (Винокур 1923б);

Вяче слав И. Иванов, Наш язык, Русская речь, №1: 43-48, 1991.

148 Об этом см. также (Yakushev 1979: 175-176).

149 В статьях Платонова также часто встречаются элементы языка новой эпохи – поэтому С. Г.

Бочаров и пишет, что они написаны «… на языке манифестов того времени …». (Бочаров 1985: 251) - 91 Общее его использования: его авторитетность и сакральный статус и (одновременно логически и парадоксально) связанные с ними окаменелость / бессмысленность нового языка и тенденцию к его искажению. См., например, следующее выска зывание из записной книжки №6 (1931-го года):

«С отсталыми надо говорить именно [отрицательным] официальнным языком: мероприятия и т.д. – иначе они поймут, но не поверят, а тут, не поняв, поверят». (Платонов 2000б: 79, подчеркнуто в оригинале) Платоновское отображение связи между авторитетностью / сакральностью и окаменением, искажением и непониманием нового языка была отмечена раз личными исследователями. См. высказывание Н. А. Кожевниковой на эту тему (о речи персонажей Платонова, пропитанной новой лексикой):

«Для персонажа использование канцелярских и публицистических формул – это движение от его исконного языка к новому, газетно-деловому. Газетная, де ловая фразеология были насаждаемы как авторитетное слово, и приобщение к ним – осознается как приобщение к культуре. Освоение нового чужого языка – одна из тем не только Платонова, но и других писателей 20-х гг. Разнообразные искажения и контаминации, которые возникали при этом, – естественное след ствие «борьбы с языком» и борьбы за язык, как характеризовал этот процесс Л.

Я. Боровой …». (Кожевникова 1990: 170) Б. Г. Бобылев обращает внимание на способы обличения искажения нового языка при освоении и/или сакрализации его. 150 Платоновское обличение пре жде всего заключается в приеме буквализации: герои понимают революцион Б. Г. Бобылев обращает внимание на то, что сакрализация коммунистического языка плато новскими героями – от Города Градова через Чевенгур до Котлована – отражается также в их отно шении к высказываниям в целом и к «носителям» нового языка, письмам, бумагам и пр. Для них «… характерно отношение к революционному канцеляриту как к языку непонятному, но исполненному высшего, таинственного смысла». (Бобылев 1989: 27) См. также следующее высказывание: «Герои Платонова связывают непонятный им официально-деловой язык с «иде ей власти, идеей сил, идеей истины». Канцелярские слова и выражения для них не просто сло ва, но особые магические действия, способные преобразовать не только социальную действи тельность, но и все мироустройство в целом …». (Бобылев 1991: 64;

см. также 1991: 67;

2004) Сходное отношение обнаруживается и к официальным бумагам, документам, диаграм мам и т.п.: они воспринимаются персонажами Платонова «… как носители и источники высшей мудрости, истины и силы».150 (Бобылев 2004;

см. также Бобылев 1999: 68) Ср., например, следующий фрагмент из Чевенгура: Больше всего Пиюся пугался канцелярий и написанных бумаг – при виде их он сразу, бывало, смолкал и, мрачно ослабевая всем телом, чувствовал мо гущество черной магии мысли и письменности. (Ч, 385) - 92 Платоновский язык – «невладение русским языком», «язык эпохи» или «авторский конструкт»?

ные устойчивые сочетания или фразеологизмы буквально, что приводит к ироническим или даже сатирическим эффектам. Одновременно с «сакральным смыслом», как отмечает Бобылев, «… обнажается безжизненность и искусст венность прокламационных штампов». (Бобылев 1989: 28) Ср.

Нам нужна железная поступь пролетарских батальонов – нам губком циркуляр про это прислал, а ты сюда прочих припер! Какая же тебе поступь у босого че ловека?

– Ничего, – успокоил Прокофий Чепурного, – пускай они босые, зато у них пятки так натрудились, что туда шурупы можно отверткой завинчивать. Они тебе весь мир во время всемирной революции босиком пройдут... (Ч, 441) Или еще:

Многие командиры тоже служили по собесам, профсоюзам, страхкассам и про чим учреждениям, не имевшим тяжелого веса в судьбе революции;

когда такие учреждения упрекали, что они влекутся на хвосте революции, тогда учреждения переходили с хвоста и садились на шею революции. (Ч, 340) Эта тенденция к буквальному пониманию не ограничивается фразеологизма ми, она касается и слов – политической лексики или слов, имеющих отношение к социально-политической сфере – с буквальным и переносным значениями.

Платонов зачастую актуализирует одновременно буквальное и переносное значения, что приводит к эффекту пародирования. На этот тип особое внима ние обращают Т. Сейфрид (Seifrid 1984: 221-223, 269-272;


Seifrid 1992: 94-95, 162 175;

Сейфрид 1994: 312-315) и М. Ю. Михеев (2003: 323-341). См.: «Мужик было упал, но побоялся далеко уклоняться, дабы Чиклин не подумал про него ничего зажиточного …» (К, 70), в котором актуализируются буквальное и перенос ное-политическое значение (уклоняться от линии).

Часто герои употребляют слова или обороты, которые похожи на эле менты из новой речи (например, паронимы или омонимы 151 ), но с альтерниро ванным (или даже прямо противоположенным) значением. 152 Чевенгурский Об этом же явлении см. также (Вознесенская 1992: 92-93).

Р. Ходель обращает внимание на то, что исследователи (например, Н. П. Гринкова) воронеж ских диалектов описывают пути усвоения народом языка новой эпохи. В колхозах образовалось две группы: одна, прогрессивная, употребляющая новые слова без фонетических «ошибок», и другая, консервативная, подгоняющая новый язык под старые фонетические правила. Приве дем несколько примеров: апчественнай или апщественнай (общественный), присядатель или - 93 Общее герой Копенкин, например, говорит тернии вместо термины (Ч, 306), дубъект вместо субъект (Ч, 372) (дуб + субъект;

а в контексте также думать актуализиро вано) и т.п. 153 См. также следующий фрагмент из Чевенгура:

На кого похож человек – на коня или на дерево: объявите мне по совести? – спрашивал он в ревкоме, тоскуя от коротких уличных дорог.

– На высшее! – выдумал Прокофий. – На открытый океан, дорогой товарищ, и на гармонию схем! Луй не видел, кроме рек и озер, другой воды, гармонии же знал только двухрядки. (Ч, 377, курсив наш – БД) Также в Котловане и Счастливой Москве язык новой эпохи играет важную роль как на уровне сюжета и темы, так и на уровне языка.

Словом, (пост)революционный язык является неотъемлемой частью пла тоновского языка, хотя нередко в пародийной, иронической или даже сатири ческой форме – в зависимости от интерпретации читателя. 154 Однако, новояз, рабкорский язык или авторские альтернирования языка (пост)революционной эпохи не составляют всю сущность платоновского языка. (См. также Шимонюк 1997: 96 155 ;

Костов 2000: 226 156 ) Платоновский язык шире новояза: большую, если не бльшую часть платоновского языка нельзя сводить к специфике новояза.

Во-первых, особенности языка революционной эпохи, как говорит С. И. Кар цевский, сводятся преимущественно к новым словам, семантике и стилистике.

Основа языка, грамматика – т.е. морфология и синтаксис – осталась незатрону той. (Карцевский 2000а: 209;

см. также Карцевский 2000б: 261) 157 Как будет ука претсидатель (председатель), канпанья (кампания), массыя аварять тах-та (массы говорят так то), был бы капитал, так ета пастройка фся анулиравалась, лошадьи дакументы (перепись лошадей) и т.п. Подробнее см. (Hodel 2001: 202-203). Источник наблюдений Ходеля – Н. П. Гринкова, Во ронежские диалекты. Докторская диссертация. Ученые записки т. 55, Ленинград: Ленинградский Государственный Педагогический Институт им. А. И. Герцена, 1947.

153 Ср. также любопытный неологизм Копенкина подкоммунивать в следующем фрагменте: – Я тоже коммунист, – дал справку Сербинов … – Подкоммунивать пришел, – с разочарованием сказал Копенкин – ему не досталось опасности (Ч, 522).

154 См. высказывание П. Г. Пустовойта: «Мастерски оперирует Платонов политическими и фи лософскими терминами, которые органически входят в речь его героев, главным образом, по луграмотных крестьян и полуобразованных демагогов, мнящих себя руководителями, воздви гающими в Чевенгуре коммунизм. Понятия социализм, коммунизм невежественными и косными чевенгурцами употребляются всуе, и автор бичует их своим разящим словом». (1989: 32-33) 155 И М. Шимонюк указывает на тот факт, что феномен платоновского языка не объясняется лишь влиянием рождавшегося государственного языка, новояза. (Шимонюк 1997: 96) 156 По мнению Х. Костов, язык Платонова – явление осознанное и эстетическое, «… отра жающее при этом ментальную перестройку революционной эпохи». (Костов 2000: 226) 157 По этой причине С. И. Карцевский сопротивляется предположению, что можно говорить не только о «языке революции», но и о «революции языка». Подробнее об этом см. (Карцевский 2000б: 261-264).

- 94 Платоновский язык – «невладение русским языком», «язык эпохи» или «авторский конструкт»?

зано дальше в тексте, особенности платоновского языка, наоборот, преимуще ственно заключаются не в лексике или словообразовании, а в малом синтаксисе.

Именно в этом, по мнению Э. В. Рудаковской, своеобразие платоновского язы ка: с одной стороны, прозаик экспериментирует с языковой системой вообще, с другой стороны, он «… находится под влиянием формирующегося советско го языка, в своих произведениях показывает, как эпоха обращается с языком, навязывает свое новое выражение, но этот новый язык используется писателем, скорее, как объект анализа, художественный материал …». (Рудаковская 2004: 281) Во-вторых, приемы, которые Платонов применяет к элементам новояза – от слов до фразеологизмов, – используются писателем и в отношении языковых элементов других сфер языка. Например, прием буквализации метафор и ус тойчивых сочетаний касается как (пост)революционного языка, так и обыден ной речи. То же самое касается опредмечивания или символизации ключевых слов, таких как счастье, жизнь, истина и др., или коммунизм, революция и других слово-концептов (пост)революционного языка. (См. также Кожевникова 1990:

169;

Бобылев 1991: 64) Другими словами, обнаруживается несколько типично платоновских сверхприемов, применяющихся к любым сферам речи. Разумеется, определенные сферы речи ввиду их характера легче поддаются тем или иным приемам, вызывая тем самым более эффектные или остраняющие (и обличаю щие) комбинации. Язык (пост)революционной эпохи, например, своей статич ностью и клишированностью легче и с бльшим успехом и эффектом поддает ся приему буквализации. Какие именно типичные для языка новой эпохи обо роты и слова встречаются в языке Платонова и каким (сверх)приемам преобра зования (и в какой степени) они подвергаются, будет обсуждаться дальше в тек сте.

1.2.3. Воронежские диалекты Необычные словоупотребления Платонова также нельзя однозначно сводить к влиянию воронежских диалектов. В (Hodel 2001: 192-198) Р. Ходель указывает на особенности региональных говоров Воронежской области и на тот факт, что некоторые из них действительно встречаются, даже довольно часто, в речи рас сказчика и персонажей Платонова. При этом мы имеем в виду не только лекси ческие и фонетические особенности воронежских диалектов, но и другие явле - 95 Общее ния, типичные для диалектов и говоров вообще, например, разговорные и диа лектные интонационные схемы, удвоение глаголов (смотрел-смотрел) и т.п.

(Hodel 2001: 325) Однако, как будет указано дальше, особенности платоновского языка намного шире фонетической и грамматической специфики диалектов Воронежской области. Само собой разумеется, что нельзя полностью исключать возможности влияния некоторых особенностей этих диалектов на язык писате ля. Типичное для воронежских диалектов ненормативное употребление пред логов, как, например, в случаях садится ф стул (на), вбок дароя (сбоку), для (о)кна (возле, подле), он блиска дли орода жыветь (близко к, недалеко от) (Idem:

196), могли бы повлиять на Платонова в творческом процессе. Однако это предположение (пока) недоказуемо.

Следует еще отметить, что во многих исследованиях платоновский язык связывается с некоторым «народным» языком. Что под этим особым типом языка понимается исследователями, уточняется редко. Чаще всего при этом имеется в виду не разговорный язык (Бобрик 1995: 189) 158 или некий диалект, а некоторый особый язык, на котором говорил бы «простой» народ – крестьяне и рабочие, «неразвитые» (или даже «юродивые»), но приемлемые для коммуниз ма социальные классы. (Якушевы 1978: 747, 777-778;

Yakushev 1979: 179;

Шубин 1967: 38;

Боровой 1966: 202 159 ;

Seifrid 1984, 1992 (см. первую главу третьей части)) Исследователи полагают, что этот язык восходит к «особому», «наивному»

мышлению народа (Якушевы 1978: 777-778;

Yakushev 1979: 179;

Шубин 1967: 38) и отличается от литературного языка (Yakushev 1979: 176;

Seifrid 1984, 1992) или официального языка новой власти (Yakushev 1979: 179). Характеристики этого «народного» языка или вообще не уточняются (например, у Л. А. Шубина), или оказываются псевдохарактеристиками. Г. Якушева, например, упоминает «пер цептивность» и «эмотивность» как отличительные черты «народного языка»

(Якушевы 1978: 748), черты, не только характерные для «народной» сферы язы ка, но и для других сфер, например, для поэтического языка. Думается, что концепция «народного языка» основана не на надежных эмпирических дан ных, но на некоторой авторской интерпретации – т.е. не на анализе! – плато новского языка, по-видимому, вызванной определенными элементами в плато новском тексте. Наивность платоновских народных героев, приближающаяся к юродивости, – несомненно, один из таких возможных вызывающих элементов.

158 М. Бобрик видит в платоновском языке «прямую имитацию» структур разговорного языка.

(1995: 189) 159 Л. Я. Боровой считает прием «прямления» (о нем см. далее в тексте), который, по мнению Борового, встречается и у Платонова, типичным для советского народа. (1966: 202) - 96 Платоновский язык – «невладение русским языком», «язык эпохи» или «авторский конструкт»?

Следовательно, концепция «народного языка» скорее всего, является недока зуемым интерпретационным конструктом некоторых исследователей плато новского творчества. Подобного мнения придерживается А. П. Цветков, кото рый в своей диссертации резко критикует неточности советских и западных ис следований платоновского языка. Он пишет, что концепт «народность», как он используется в исследованиях, вышедших до 1983-го года (год защиты), «… лишен всякого конкретного содержания и служит попросту сигналом благона меренности». (Цветков 1983: 29-30) На отдельных концепциях платоновского языка как народного остановимся в следующей части.

С вопросом тождественности платоновского языка и (воронежского) диа лекта, с одной стороны, и некоторого «народного» языка, с другой, тесно связа на проблема «сказа». Немало исследователей полагает, что платоновский стиль вообще и необычный платоновский язык, в частности, являются воплощением известного приема сказа. Прием сказа встречается только в ранних произведе ниях Платонова, более поздние сочинения уже не входят в узкие рамки этой категории (см. дальше);

если же обнаруживается имитация языка некоторых слоев народа, то это лишь ограниченная имитация или стилизация. Язык зрелых произведений Платонова характеризуется минимальным присутствием регио нальных, диалектных или просторечных окрашенных слов. Помимо этого, язык повествователя и язык персонажей в общем тождественны. К этому вопросу вернемся ниже, при обсуждении нарратива Платонова.

1.2.4. Систематичность платоновского языка Еще один контраргумент против предположения, что Платонов «нормально»

думать, говорить и писать не мог, заключается в регулярности и системности особенностей платоновского языка. Произведенные различными исследовате лями анализы показывают, что необычный платоновский язык зрелых работ является результатом систематической обработки языкового материала. (Михе ев 2003;

Радбиль 1998а: 134;

Радбиль 1998б: 3 160 ) Другими словами, платоновские необычности (или отклонения) являются не единичными, несвязанными меж ду собою случаями, а наоборот – реализацией регулярно повторяющихся трансформаций или системно примененных приемов. На первый взгляд, одна Исследователь говорит о «цельности» и «внутренней соразмерности» языка Платонова. (Рад биль 1998б: 3) - 97 Общее ко, платоновский язык производит на читателя или исследователя противопо ложное впечатление. Об этом Б. Г. Бобылев пишет следующее:

«Язык «Котлована» (и других зрелых работ Платонова – БД) ломает прагмари торические представления о стиле как «системе приемов», особой упорядочен ной совокупности отступлений от нормы («окказионализмов»): в тексте повести (и других зрелых произведений – БД) А. Платонова нет практически ни одного «правильного» предложения;

с позиции нормативной, «практической» стили стики все фразы в «Котловане» (и в других зрелых произведениях Платонова – БД) следует признать дефективными. При поверхностном восприятии может даже возникнуть впечатление своеобразной «языковой смуты», стилистической какофонии». (1988: 39) Однако подробный, последовательный анализ показывает, что эта неупорядо ченность лишь кажущаяся. (Ibidem;

Шимонюк 1997: 38) К тому же, эта система не ограничивается отдельными повестями и рас сказами, а характеризует все творчество Платонова, за исключением его ранних произведений, но, естественно, степень насыщенности платоновских текстов аномалиями не всегда одинакова. Немало исследователей обращало внимание на эту черту платоновской поэтики – первым из них был А. Гурвич, «главный гонитель» и критик Платонова в 1930-е годы (Геллер 1972: 17), но одновременно и исследователь avant la lettre платоновского творчества 161, – заключающуюся в том, что «… в смысле внутренного и стилистического соотношения … все … произведения (Платонова – БД) едины». (Гурвич 1994: 374) Под этим по нимается, что «… творчество Платонова представляет собой единый целост ный контекст, в котором герои, сюжеты и образы-символы, «блуждая» из одно го произведения в другое, несут в себе «память» о своих архетипических источ никах и в каждом новом произведении приобретают новые оттенки смысла».

(Костов 2000: 40). См. также высказывание В. Ю. Вьюгина: «Каждое последую щее платоновское произведение, пусть иного жанра, пусть его внешний сюжет посвящен совершенно иным событиям, есть продолжение разговора о пробле 161 В 1930-е годы А. Гурвич «… играл одну из ведущих ролей в определении стратегических линий развития искусства». (Корниенко 1994: 412) В статье Гурвича кропотливо рассматрива ются все опубликованные до 1937-го года произведения Платонова, кроме воронежских публи каций. См. (Гурвич 1994) - 98 Платоновский язык – «невладение русским языком», «язык эпохи» или «авторский конструкт»?

мах, поставленных ранее, подчас очень давно». (Вьюгин 2000: 6 162 ) Важно отме тить, что и современники Платонова отметили эту характеристику платонов ского творчеств, например, А. Гурвич (см. Гурвич 1994: 374, 380, 385-386, 389, 401). М. Шимонюк включает в это «единое сюжетное пространство» (Шимонюк 1997: 30) платоновского творчества и язык:

«В творчестве Платонова наблюдается редкостное единство стиля, переходяще го из рассказа в рассказ, из повести в повесть, за исключением его раннего твор чества. Как считают некоторые современные литературоведы, единство и непо вторимость стиля представляют собой не только выдающее явление словесно сти, но и феномен культуры. Разные по жанру и времени создания тексты Пла тонова отличаются большей или меньшей концентрацией и напряженностью этого сюрреалистического (остаемся при определении Бродского) стиля». (Ibi dem) О. Меерсон сближает Платонова с другими «дикими» писателями-гениями (Меерсон 1997: 127), такими, как Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский, Илья Здане вич, В. Хлебников, М. М. Зощенко, у которых весьма трудно определить «… в какой степени (их – БД) странный до дикости идиолект … происходит от не брежности, а в какой – от сознательных намерений автора …». (Ibidem) Од нако и Платонов, «… и другие подобные ему авторы искажают стандартный язык столь последовательно, что само это искажение превращается в рутину …». (Ibidem) 162 В. Ю. Вьюгин говорит о «свойстве особой цельности» платоновских текстов и еще о «… единстве некоторого ядра присущих ему (т.е. Платонову – БД) когнитивных и эстетических принципов …». (2000: 6) - 99 Общее 1.2.5. Эволюция платоновского языка Количество необычных сочетаний в прозе Плато нова постепенно нарастает. Их концентрация особенно велика в «Сокровенном человеке», «Котловане», «Чевенгуре», «Ювенильном море».

В более поздних вещах она идет на убыль».

(Кожевникова 1990: 168-169) «… [необычные обороты] перестали выполнять роль знака социального происхождения в духе сказа, а переросли в осознанный литературный прием, в специфический платоновский поэтиче ский троп».

(Костов 2000: 227) Для опровержения допущения, что Платонов не умел писать правильно, суще ственен и аргумент, непосредственно связанный с предыдущим: эволюция пла тоновского языка. Язык платоновских произведений не только составляет «еди ное целое», но и явно развивающееся, эволюционирующее целое. Исследова ния платоновского языка и стиля (иногда диахронические) – А. Гладкова (1963), С. Г. Бочарова (1985), Р. Ходеля (2001: 15 ff.), К. Верхейла (1993), Т. Лангерака (1995), Т. Сейфрида (1984, 1988, 1992, 1993), А. П. Цветкова (1983: 89), М. Шимо нюк (1997: 88), Н. А. Кожевниковой (1990: 168-169, 175) и В. Ю. Вьюгина (2000: 7 13) – показывают, что специфический, необычный платоновский язык с каж дым произведением меняется, эволюционирует, и что он, как и необычный нарратив (другая отличительная черта Платоновского творчества), является ре зультатом долгого творческого процесса, достигающего кульминации в Чевен гуре, Котловане, Ювенильном море, Счастливой Москве и других сочинениях вто рой половины 1920-х – начала 1930-х годов.

Л. А. Шубин, А. Гладков, С. Г. Бочаров, Р. Ходель и Т. Сейфрид обраща ют внимание на тот факт, что Платонов в начале своей литературной карьеры (как и многие его современники, среди которых М. М. Зощенко, И. Э. Бабель, Вс. Иванов, Л. Леонов и др.), использует прием сказа, или сходный, близкий прием: самые ранние вещи написаны «популярным» в то время 163 стилем, «ска зом», как, например, Бучило. Позже, однако, начиная с половины 1920-х годов, Платонов «… одолел эту моду» (Гладков 1963: 229) и стал развивать собствен А. П. Цветков говорит о некой эволюции «… из общих мест орнаментализма.» (Цветков 1983: 89) - 100 Платоновский язык – «невладение русским языком», «язык эпохи» или «авторский конструкт»?

ную (философскую) «манеру» 164. (Ibidem;

см. также Шубин 1967: 37;

Бочаров 1985: 284 165, 288;

Цветков 1983: 89;

Seifrid 1984: 58-148;

Seifrid 1988;

Seifrid 1992: 47, 82-85 166 ;

Сейфрид 1993: 146;

Костов 2000: 227;

Hodel 2001: 14 и след. 167 ) К. Верхейл проливает свет на эволюцию платоновского «стиля» с точки зрения (частотного) использования метафор (богословских, философских, на учных, политических). Ранняя публицистика, написанная в «риторичном»

стиле, содержит в себе уже несколько отличительных черт зрелого творчества, как, например, «абсолютно серьезная», почти «наивная» буквализация мета фор. (Верхейл 1993: 158) На эту «неуклюжую буквальность» также обращают внимание Р. Ходель (Hodel 2001: 16) и Т. Сейфрид. Последний пишет, что в ранней публицистике и прозе Платонова обычный для послереволюционного язык образ / фигура «… раскидывается на целый мини-сюжет, растянутость которого начинает уже затемнять переносное значение метафоры и придавать ей неожиданную конкретность …». (Сейфрид 1993: 149) Исследователь ут верждает, однако, что «[п]ри всей типичной ее платоновской «неуклюжести»

… эту тягу к литерализации метафор стоит рассмотреть просто как более Эту «манеру» А. Гладков определяет как «… беспримесно чистую, лишенную подража тельности, выразительную без всякой внешней броскости». (Гладков 1963: 229) Своей манерой зрелый Платонов был «… похож только на самого себя». (Idem: 230) 165 «Уже во второй половине 20-х годов Платонов находит свой собственный слог, который все гда является авторской речью, однако неоднородной внутри себя, включающей разные до про тивоположности тенденции, выходящие из одного и того же выражаемого платоновской про зой сознания». (Бочаров 1985: 288).



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 21 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.