авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |

«Лена Силард Герметизм и герменевтика УДК 82.0 Б Б К 83.3 С 36 Силада Лена. Герметизм и герменевтика. — СПб.: Изд-во С 36 Ивана ...»

-- [ Страница 9 ] --

1 В качестве основной работы об отношении Андрея Белого к антропософии следует назвать: KozUk F. L’innuence de l’anthroposophie sur l’uvre d’Andri Bilyj.

Frankfurt, 1981. Vol. 1-3.

4 Белый Андрей. На рубеже двух столетий. М., 1989. С. 104—107 и др.

Роман и метаматематика зировал свою науку, утверждая ее и как логику, и как филосо­ фию, его отец Н. В. Бугаев (1837—1903). Дальний собеседник и единомышленник Пуанкаре, он связал две прежде резко расхо­ дившиеся ветви математического анализа (теорию чисел и ис­ числение бесконечно малых), создав оригинальное учение о пре­ рывных функциях, названное им аритмологией. Аритмология была предложена Н. Бугаевым не только как самостоятельная дисциплина, охватывающая весь математический анализ, вклю­ чая исчисление бесконечно малых, но и как логико-философ­ ская концепция, опровергающая Лапласов детерминизм на базе диалектики прерывностей. Экскурс «монадолога»-математика в объяснение изоморфизма законов мироздания и человеческого поведения (ср., например, статью о свободе воли5 «создал в ) Москве целую философскую школу ярко метафизического на­ правления, имевшую большое влияние не только в математичес­ ких, но и в более широких кругах московских ученых»6 Откли­.

ки на спровоцированное Н. Бугаевым стремление подвести математический фундамент под древнейшие философские идеи, которые только ради противопоставления плоскому позитивиз­ му имеет смысл называть метафизическими, будут сказываться в русской культуре, в разных ее сферах, в течение всей первой чет­ верти XX в.

Особое посредническое место в этом процессе принадлежа­ ло П. Флоренскому. Благодарный ученик Н. Бугаева, еще в сту­ денческие годы выпустивший лекции своего профессора7 он во, втором своем печатном труде охарактеризовал решающую роль математики в современном мире, назвав Н. Бугаева, наряду с Ге­ оргом Кантором, зачинателем нового миропонимания:

На своих лекциях и в своих статьях этот профессор упорно ука­ зывал нам на значение прерывности как элемента мировоззрения. До последнего времени на идеи Бугаева не обращали внимания, но смерть прервала его работу как раз в то время, когда сходные, аналогичные с его идеи стали пробиваться из-под камней в разных закоулках жизни.... Мы, видевшие зарю «нового искусства», стоим на пороге и «но­ вой науки». И только когда она будет создана, мы сможем достаточ­ ' Труды Психологического общества. М., 1889.

(' Большая советская энциклопедии. Т. 7. М., 1927. С. 770.

7См. об этом: Флоренский П. Собр. соч. Т. 1 Paris, 1985. С. 22.

.

286 Статьи но оценить деятельность провидцев — Георга Кантора и Николая Бу­ гаева*.

Кандидатское сочинение П. Флоренского — «Об особеннос­ тях плоских кривых как местах нарушений прерывности» (1904) — свидетельствует о том, что мысль его движется в русле проблемы, сформулированной Н. Бугаевым, а несравненно более поздняя автобиографическая заметка настаивает на верности бугаевскому принципу выведения математики на уровень философски фун­ дирующих наук:

Мои занятия математикой и физикой привели меня к признанию формальной возможности теоретических основ общечеловеческого ре­ лигиозного созерцания (идея прерывности, теория функций, числа)9.

Так математика становилась тем, что П. Флоренский назвал «математическим идеализмом»1 и что сейчас принято именовать метаматематикой1. Одна из центральных проблем, на которой сосредоточился ма­ тематический идеализм П. Флоренского,— проблема пространства, по мнению мыслителя, «одна из первоосновных в миропонимании вообще»1. Среди ряда работ П. Флоренского, касающихся этого сюжета, с точки зрения рассматриваемой здесь темы особенно важен труд «Мнимости в геометрии», зачитанный в 1921 г на.

заседании Всероссийской ассоциации инженеров, посвященном 600-летнему юбилею Данте, и опубликованный в 1922 г., но как математическая концепция сложившийся еще летом 1902 г и тог­.

да же показанный Л. Лахтину1. Годы размышлений прибавили к исходному ядру лишь взгляд «на возможный смысл изложен­ н Флоренский П. Об одной предпосылке мировоззрения // Весы. 1904. № 9. С. 34— 35;

ср.: Флоренский П. Столп и утверждение истины. М.. 1914. С. 507—514, 683— 684, 794.

4 Флоренский //. Собр. соч. Т. 1 С. 22.

.

"’Там же.

1 См.: HofstadterD. R. Gdel, Eschcr, Bach: an Eternal Golden Braid. New York, 1979.

1 Флоренский П. Собр. соч. T. 1 С. 188;

ср.: «Вся культура можстбыть истолкова­ 2.

на как деятельность организации пространства» (Там же. С. 317).

1 См. примечание Флоренского: Флоренский /7 Мнимости в геометрии. Расши­ 1.

рение области двухмерных образов геометрии: (Опыт истолкования мнимос­ тей). М., 1922. С. 54.

Роман и метаматематика ной теории мнимостей применительно к искусству»1. Он пред­ ставлен пояснением к гравюре Фаворского (изобразительно трак­ тующей идею книги, являя собой «художество, насыщенное математической мыслью») и интерпретацией строения мира в «Бо­ жественной комедии» Данте. В 34-й песне, — комментирует Фло­ ренский первую часть «Комедии», — «оба поэта спускаются по кручам воронкообразного ада.... Двигаясь все время вперед по прямой и перевернувшись раз на пути, поэт приходит на прежнее место в том же положении, в каком он уходил с него». При каком строении пространства это возможно? «Очевидно, эта поверх­ ность:

— как содержащая замкнутые прямые есть римановская плос­ кость, — как переворачивающая при движении по ней перпендику­ ляр есть поверхность односторонняя»1 (в скобках заметим, что в простейшем виде она может быть представлена знаменитой лен­ той Мёбиуса, о которой упоминает и Флоренский, хотя опирает­ ся он, конечно, на более новые идеи, начиная доказательством Клейна касательно различия сферической и эллиптической плос­ костей (1871) и кончая коррективами к общей и специальной те­ ории относительности Эйнштейна1). Нетрудно заметить, что исследование односторонних поверх­ ностей, предпринятое Флоренским, имеет своей дальней философ­ ской целью («метацелью») обнаружить самые общие закономерно­ сти: 1) соотношения между видимой и мыслимой «сторонами»

односторонней поверхности и соответственно 2) акта «перехода»

с видимой «стороны» на мыслимую. В «Иконостасе» (1922) он сопоставляет, руководствуясь той же самой моделью, время бде­ ния с временем сна и приходит к аналогичному выводу:

...в сновидении время бежит... навстречу настоящему, против дви­ жения времени бодрственного сознания. Оно вывернуто через себя, а это значит, что мы перешли в область мнимого пространства.......в этом он­ тологически зеркальном отражении мира мы... узнаем область мнимого, 1 Флоренский П. Собр. соч. Т. 1 С. 369.

4.

Флоренский П. Мнимости в геометрии... С. 58, 45, 47.

1 Отсюда следует на первый взгляд эпатирующее утверждение, что «„Божествен­ ная комедия“ неожиданно оказывается не позади, а впереди (курсив П. Фло­ ренского. — Л. С ) нам современной науки» (Там же. С. 53).

288 Статьи хотя это мнимое для тех, кто сам вывернулся через себя, кто перевернулся, дойдя до духовного средоточия мира, и есть подлинно реальное...1 Завершается это рассуждение обобщающим выводом: «То, что сказано о сне, должно быть повторено с небольшими изменения­ ми о всяком переходе из сферы в сферу»1. Судя по мемуарам Андрея Белого, с Флоренским его сблизи­ ли прежде всего память об отце и математика: имена Карла Вей ерштрасса, который вылепил «модели для „эн “ измерений», Ге­ орга Кантора с его идеей «бесконечности конечной», X. Вронского воспроизводятся в его рассказе о Флоренском, резюмируемом формулой: «оригинальные мысли его во мне жили»1. Судя по дру­ гим документам, их могло роднить искусство Андрея Белого: уже в 1907 г., когда главные творения Андрея Белого были еще впере­ ди, Флоренский назвал его «быть может, самым оригинальным явлением современной русской литературы»2. Сборнику своих стихотворений Флоренский дал название «В вечной лазури» — в отклик на книгу Андрея Белого «Золото в лазури», которую он так высоко ценил2. Все это побуждает сделать вывод, что общение их не было влиянием одного на другого: это был диалог 1 Флоренский П. Собр. соч. T. 1 С. 201, 202.

7.

1 Там же. С. 204. Ценные наблюдения касательно теории пространства у П. Фло­ S ренского сделаны в двух статьях Н. Каучи ш вил и. За возможность ознакомиться с одной из них в рукописи выражаю Н. Каучишвили глубокую признательность.

1 Белый Андрей. Начало века. М., 1990. С. 302. Ср.: «По мере того, как я слушал его, он меня побеждал: умирающим голосом он лепетал о моделях для „эн “ измерений, которые вылепил Карл Вейерштрасс, и о том, что-де есть беско­ нечность дурная, по Гегелю, и бесконечность конечная, математика Георга Кантора;

... он заинтересовал меня идеями математика и философа Вронс­ кого» (Там же. С. 299—300), но прежде всего: «Флоренский... мог интересо­ ваться мною и как сыном отца: он ценил идеи отца» (Там же. С. 299).

2 Флоренский /7 Антоний романа и Антоний предания // Богословский вестник.

0.

1907, № 1.С. 22.

2 См. об этом: Уделов Ф. Об о. Павле Флоренском. Paris, 1972. С. 110;

ср. со сло­ вами, обращенными к Андрею Белому 3 января 1906 г.: «Мне (простите!) час­ то кажется, что сами Вы не хорошо знаете, что Вы угадали, не понимаете под­ линной важности прозрения.... Вы выяснили мифы об Адонисе, Таммузе и проч., периодически умирающих и оживающих, учение о грехопадении (Хан дриков), сути зла и проч., лучше, чем это выясняют многоученые специальные томы по истории религии Читая Ваши произведения, яснее, чем в иные разы, уразумеваю интимнейшую сторону в процессах познания и религиозно­ го творчества» (Переписка П. А. Флоренского с Андреем Белым // Контекст:

Литературно-теоретические исследования. 1991. М., 1991. С. 43—44).

Роман и метаматематика В отличие от Флоренского Андрей Белый не создал разверну­ тых теоретических построений по проблемам топологии или хотя бы условий восприятия пространства. Однако его статья «Смысл искусства» (1907) вместе с комментарием к ней свидетельствует о глубоком интересе как к собственно математическому, так и к фи­ лософскому (гносеологическому) и к психологическому аспектам этого комплекса проблем, элементы которого он строго диффе­ ренцировал. Трансцендентальное объяснение представлений про­ странства и времени в кантианской традиции конфронтировалось у него с новейшими положениями мнимой геометрии, которая, — подчеркивал Андрей Белый, — «развивается как вполне точная, закономерная наука»2. Апелляция к формулировкам Кантора, Пуанкаре, Рида, Джевонсона, Гуэля, Гельмгольца, Гаусса и др. ма­ тематиков подтверждает, что размышления Андрея Белого о сфе­ рической (символической) геометрии — при всей своей термино­ логической нечеткости — отличались от разговоров оккультистов по поводу четвертого измерения и вместе с тем были устремлены к выявлению универсальных методологических предпосылок.

Следует, по Гельмгольцу, различать два вида истин: один вид исти­ ны есть соответствие с действительностью;

другой вид исти ны есть пред­ ставление о ней как о логическом процессе, не заключающем противо­ речий;

основание истины может быть в таком случае гипотетично;

к первого рода истинам Гельмгольц относит истины Эвклидовой геомет­ рии;

ко второму роду истин относимы истины сферической геометрии.... Прибавим от себя, что реальная истина остается таковой до крити­ ки основоположений всякой реальности;

критика основоположений реальности самым реальным истинам придает символический характер;

все виды истин суть символы;

то, что придает некоторого рода истинам реальный характер, есть метод, которым мы установили одну из симво­ лических реальностей как реальность не символическую;

пока мы рас­ сматриваем точные результаты методологических путей, мы не можем видеть условности метода;

результаты эти становятся догматически утвержденными истинами;

как скоро мы меняем метод и при помощи нового метода приходим к новым реальным истинам, прежние истины предстают во всей их условности2. 1 Белый Андрей. Символизм. М., 1910. С. 536.

2 Там же. С. 537.

290 Статьи Из приведенного пассажа видно, насколько стремительно мысль Андрея Белого использовала новые теории пространства, в частности мнимой геометрии, чтобы сделать вывод о принципи­ альной возможности энного количества модусов созерцания (усло­ вием чего являются пространство и время, согласно Канту), каж­ дый из которых в той же степени относительно реален, сколь и условен, что значит — символичен. Акцент здесь делается не на ре­ лятивности, а именно на множественности измерений, множествен­ ности систем координат, изоморфных с точки зрения их перемен­ ной «реальности» и состава. Старая оппозиция «субъект/объект»

расшатывается, элементы ее могут меняться местами, и макрокосм/ микрокосм включается в этот круговорот трансформизма. Столь ре­ шительно изменившаяся картина мира решительно сказывается в изменении принципов жанрово-тематической организации текста.

Название «Симфонии», данное Андреем Белым первой группе его творений, прямо указывает на этот новый для словесного искусст­ ва принцип упорядочения изоморфных элементов2. Поиск новых топологических идей тематизируется у Андрея Белого и проницает сферу словесной образности, порождая чу­ довищно уплотненные метафоры или метафорические словосо­ четания.

Концепты дискурсивных текстов превращаются в«гримасси рованные» символы, «передразниваются». Это прямо связано с устремленностью к шаржированию, которую отмечает в своих ро­ манах Андрей Белый, называя их карикатурами, и которая М. Бах­ тиным объясняется как следствие разложения «культуры границ»

(дихотомии «субъе кт/объект»):

...там... где позиция вненаходимости случайна и зыбка, где живое ценностное понимание сплошь имманентно изнутри переживаемой жизни... там не может быть ценностно длительного, творческого про­ медления на границах человека в жизни, там можно только передраз­ нить человека и жизнь (отрицательно использовать трансгредиентные моменты). Отрицательное использование трансгредиентных моментов (избытка видения, знания и оценки), имеющее место в сатире и коми­ ческом (конечно, не в юморе), в значительной степени обусловлено...

понижением веса (или даже полным обесценением) ценностной внена 2 К проблеме изоморфизма см.: Hofstadter D. R. Gdel, Escher, Bach: an Eternal Golden Braid.

Роман и метаматематика ходимости.... Момент трансгредиентности в жизни устрояется тра­ дицией (внешность, наружность, манеры и проч.), падение традиции обнажает бессмысленность их, жизнь разбивает изнутри все формы2.

Уже во 2-й симфонии появляется фигура «молодого филосо­ фа», который, прочтя у Канта «о времени и пространстве как ап­ риорных формах познания,... стал придумывать, нельзя ли заставить себя ширмами, спрятавшись и от времени, и от про­ странства, уйти от них в бездонную даль». Сцена заканчивается невинной имитацией безумия и «выходом» в бесконечный кори­ дор отраженных друг в друге зеркал, под удары «по зубам» старого друга-пианино, что называлось «импровизацией»2. В III симфонии («Возврат») переход из одного пространства в другое, соотносимые по принципу зеркальной симметрии, органи­ зует макроструктуру всего произведения2, но в то же время и тема тизируется. Этим заканчивается седьмая, т. е. почти серединная, подглавка второй части, обыгрывающая все ту же «импровизиро­ ванную» бесконечность коридора зеркал, отраженных друг в друге:

Хандриков думал: «Уже не раз я сидел вот так, созерцая многочис­ ленные отражения свои. И в скором времени опять их увижу.

Может быть, где-то в иных вселенных отражаюсь я, и там живет Хандриков, подобный мне.

Каждая вселенная заключает в себе Хандрикова... А во времени уже не раз повторялся этот Хандриков»2. Знаком такого перехода оказывается пересечение границы между явью и сном, воздухом и водой (зеркало озера), разумом и безумием (мотив психиатрической больницы), жизнью и смертью (самоубийство Хандрикова), а способом — опрокидывание:

2 Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности. С. 176—177.

2 Белый Андрей. Симфония (2-я, драматическая). М., 1902. С. 24—25.

Ь 2 Подробно JTO явление проанализировано в работах: Минц 3. Г., Мельникова Е. Г Симметрия-асимметрия в композиции «III симфонии» Андрея Белого // Струк­ тура диалога как принципа работы семиотического механизма, Тарту, 1984. (Труды по знаковым системам;

Вып. 1 Учен. зап. Тартуского гос. ун-та;

Вып. 641);

Мель­ 7.

никова-Григорьева Е. Г. Принцип «пограничности» в «Симфониях» Андрея Бе­ лого // Проблемы типологии русской литературы: Труды по русской и славян­ ской филологии: Литературоведение. Тарту, 1985. (Учен. зап. Тартуского гос.

ун-та;

Вып. 645).

2 Белый Андрей. Возврат. III симфония. М., 1905. С. 60.

N 292 Статьи Все чаще хотелось ему перекувырнуться в воздухе, чтобы самому по­ грузиться в дальние страны, перейти за черту. Стать за границей. Вытес­ нить оттуда свое отражение... и он сказал себе: «Пора опрокинуться»2.

Как тут не вспомнить уже приводившиеся размышления П. Флоренского (хорошо знавшего и ценившего III симфонию Ан­ дрея Белого) о тех, «кто сам вывернулся через себя, кто перевер­ нулся, дойдя до духовного средоточия мира...». Размышления, прямо связывающие образ «опрокидывания» у Данте с новейши­ ми топологическими представлениями о переходе «в область мни­ мого пространства». Разницу можно наблюдать лишь в том, что если у Данте и Флоренского речь идет об одном переходе, об «од­ ном опрокидывании», то у Андрея Белого принципиальная множе­ ственность отраженных друг в друге миров предполагает прин­ ципиальную множественность «опрокидываний». В бредовом монологе Хандрикова эта мысль, вместе с цепью соответствен­ ных, гримассированатак:

Может быть, каждая точка во времени и пространстве — центр пе­ ресечения многих спиральных путей разнородных порядков. И мы жи­ вем одновременно и в отдаленном прошедшем, и в настоящем, и в буду­ щем. И нет ни времени, ни пространства. И мы пользуемся всем этим для простоты. Или эта простота — совершившийся синтез многих спираль­ ных путей.... Все неопределенно. Самая точная наука породила на свет теорию вероятностей и неопределенных уравнений. Самая точная наука — наука самая относительная.... Все течет. Несется. Мчится натуманных кругах. Огромный смерч мира несет в буревых объятиях всякую жизнь1 “.

Будучи сведенным к опорному рассуждению Флоренского, образ этого смерча предстанет лентой Мёбиуса, «опрокинутой»

2п ± 1раз1. Такова формула найденного в III симфонии строения пространства.

2 Белый Андреи. Возврат. Ill симфония. М., 1905. С. 122, 123.

Там же. С. 83 —84.

п Нахожу нужным предложить л у формулу, чтобы возразить на замечательные в общем тартуские работы (см. примеч. 27), где Андрей Белый подводится под общую модель «платоновско-романтического,двоемирин%. Несравненно бо­ лее точна формулировка относительно элементов текста, подразумевающих «не менее двух истолкований», предложенная в том же абзаце: Мельникова'Григо­ рьева Е. Г. Принцип «пограничности» в «Симфониях» Андрея Белого. С. 102.

Роман и метаматематика Это представление сохранится в основе следующих произве­ дений Андрея Белого. Особенно ощутимо оно в «Петербурге», в «Котике Летаеве» и в «Записках чудака». Но поскольку здесь оно становится уже не объектом художественного поиска и соответ­ ственно развернутой тематизации, а найденной основой, — оно сконцентрируется в ряд чудовищно уплотненных мотивов, носи­ телями которых могут оказаться элементарные, т. е. дальше уже не делимые простейшие образы-словосочетания. Опорным сре­ ди них мне кажется образ Петербурга — адовой воронки, кото­ рым эксплицируется Дантов код романа. С учетом этого стано­ вится ясно, что все «адские» образы в тексте, включая и те, что ассоциируются с античностью, типа «черных и серых мостов», «перекинутых через летейские воды» (не говоря уже об «адских кабачках»)3, соотнесены с «Божественной комедией». Многочис­ ленные намеки на то, что пространство Петербурга (особенно Ва­ сильевского острова) — «на грани двух друг другу чуждых миров»

(21), что «петербургские улицы... превращают в тени прохо­ жих, тени же... превращают в людей» (36), рассуждения о «вто­ ром пространстве сенатора», описания его (и его сына) астраль­ ных путешествий, стечением времени в обратном порядке, — все это приобретает специфическое качество благодаря репрезента­ ции Петербурга как места, где происходит «опрокидывание» — «опрокидывание отношений», как сказано в романе («их нерав­ ные отношения опрокинулись;

и все, все — пошло в обратном порядке» — 355). Тема поддерживается мотивом зеркал, кото­ рый — будучи полигенным и многозначным — включает идею об­ щения между зазеркальным и предзеркальным мирами, а также бесконечного коридора зеркал как импровизированной бесконеч ности”.

Система символических значений романа, а также возможность аналогии с «Творимой легендой» (1914) Ф. Сологуба и «Смыслом творчества» (1916) Н. Бердяева позволяют ценностно разграни­ чивать эти миры и пути между ними, ассоциируемые в главном с путями «черной магии» и «белой магии» (если позволительно в данном случае использовать различение, по-новому воскрешен­ 1 Белый Андрей. Петербург. М., 1981. С. 21, 24. Дальнейшие ссылки ни ито изда­ ние приводятся в тексте, с указанием страниц.

3 Подробнее об этом см. статью «Между Богом и грамматикой...» на с. 264— наст. кн.

294 Статьи ное Н. Бердяевым). Темный путь из одного мира в другой сим­ волизируется превращениями младоперса (человека из страны магов) с оборотническим именем Шишнарфнэ — Енфраншиш и сопутствующих ему сил, а светлый путь — процессом преобра­ жения сознания Николая Аполлоновича Аблеухова. Знаменую­ щие его вехи: 1) разлом зеркала и «очень странное полусонное состояние» (235);

2) «Страшный суд» — сцена галлюцинативно го сна, где — совсем «по Флоренскому» — время устремилось обратно, вплоть до нулевой точки (239);

3) дионисийское рас­ терзание — «самораспятие» (257—260);

4) «Откровение» — как осознание «выхода из себя», т. е. начало истинного самопозна­ ния (263);

5) встреча с «Книгой мертвых», т. е. с истоками герме тизма. «Мертвый пирамидный бок» (418), к которому присло­ нился Николай Аблеухов в эпилоге, символизирует выход в инобытие (после «опрокидывания отношений»), а сама пирами­ да, антипод «адовой воронки», означает начало посвятительного восхождения3. Таким образом, жизненный путь оборачивается движением через иерархически дифференцированные хронотопы макрокосма и микрокосма, результируя соотнесение внешнего и внутреннего, видимого и мнимого, рационального и иррацио­ нального, акцидентального и субстанционального, феноменаль­ ного и ноуменального — во всей их изоморфной множественно­ сти.

В «Записках чудака» эта установка оформляется еще более целенаправленно. Путь в Дорнах и вынужденное возвращение на родину (по мобилизации во время Первой мировой войны), атак же пересечение границ Франции, Англии, Норвегии, Швеции, России ассоциируется с путем Данте, но и с Элевсинскими мис­ териями, и с масонскими ритуалами и оборачивается в конце кон­ 5 По пополу «пирамидной болезни» см. комментарий Л. Долгополова к указан­ ному изданию «Петербурга*, с. 683—684;

о «лестнице восхождений» пишет Андрею Белому » указанной переписке П. Флоренский;

цифра «пять» здесь тоже не случайна — мять ступеней содержит и пирамида ценностного вос­ хождения, изображенная Андреем Белым в чертеже, иллюстрирующем изло­ жение его теории ценности в «Символизме» («Эмблематика смысла»). (К это­ му вопросу;

Силард Л. Ценность как процесс // Первый международный семинар, посвященный творчеству Андрея Белого. Бергамо, 1985). Полезно было бы также сопоставить «лестницу восхождений» у Андрея Белого с «эро­ тическим восхождением» в «Пире» Платона, как его интерпретирует А. Ло­ сев в кн. «Очерки античного символизма и мифологии» (М., 1930. T. I. С. 442— 449).

Роман и метаматематика нов проблемой выхода из мира формализованных форм в мир космической посвященности и самопознания3. Представление о пространстве — всего лишь один из факто­ ров, организующих тематику и хронотоп романа, но оно может решительно модифицировать его жанровое оформление. Как это сказывается на структуре повествования — предмет специально­ го исследования.

Сходную, хотя и более просто представленную изоморфиздцию предметного и внутреннего мира можно видеть у Л. Андреева («Иуда Искариот», «Мои запис­ ки»);

что же касается спирали Мебиуса как образа восхождения,— см. о скульп­ турном замысле Э. Неизвестного: Неизвестный Э. 1) О синтезе в искусстве. Ann Arbor, 1982. C. 59—60;

2) Говорит Неизвестный. Frankfurt am Main, 1984.

C. 146—155. Теософская основа замысла монумента, носящего название «Дре­ во жизни» и содержащего семь витков, не вызывает сомнений;

о числе семь и древе жизни см.: Blavatsky Н. P. The Secret Doctrine. London;

Madras, 1988;

см.

также: Силард Л. Андрей Белый и П. Флоренский: Мнимая геометрия как встре­ ча новых концепций пространства с искусством // Studia Slavica Hungarica. 1987.

T. 33.

Метаматематика и заумь И Ш Интерес Хлебникова к математике более чем очевиден и не раз отмечался исследовате­ лями1 На нынешней стадии велимироведе.

ния, думаю, пришла пора вглядеться, в чем же специфичность этого интереса и как он соот­ носится с математическими увлечениями дру­ гих современных Хлебникову адептов слова:

бесспорно ведь, что своими выходами в мате­ матику Хлебников не составлял исключения.

Недаром П. Флоренский уже в первые годы XX в., свидетельствовал о рождении «матема­ тического идеализма», подразумевая под этим новую встречу математики с метафизикой, бла­ годаря которой сложилась «формальная воз­ можность теоретических основ общечелове­ ческого религиозного созерцания (идея пре­ рывности, теория функций, числа)»2.

1См.: LrmquistB. Chlebnikov and carnival. Stockholm, 1979;

Андриевский А. Мои ночные беседы с Хлебниковым // Дружба народов. 1985. № 12;

Григорьев В. Грамматика идиостиля. М., 1983;

Vroon /?. Metabiosis, mirror images and negative integers: Velimir Chlebnikov and his doubles.

Preprint, 1986;

Иванов Вяч. Вс. Хлебников — ученый // Пути в незнаемое. М., 1986.

2 Флоренский П. Собр. соч. Т. 1 Paris, 1985. С. 22.

.

Метаматематика и заумь Непосредственный импульс к такому превращению матема­ тики в метафизически функционирующую науку был дан трудами московской математической школы, прежде всего работами учи­ теля Флоренского и отца Андрея Белого — Николая Васильевича Бугаева (1837—1903), декана физико-математического факульте­ та Московского университета, основателя и редактора «Московс­ ких математических сборников», выходивших с 1866 г., президента созданного им же Московского математического общества. В тру­ дах московской математической школы Н. Бугаева новейшие мате­ матические идеи эпохи выводились на уровень универсальной фи­ лософской науки. В своей программной работе «Математика и научно-философское миросозерцание» Н. Бугаев, возвращая мате­ матике место «матери всех наук»3 подчеркнул, что «число и мера, являются в современной науке самым могучим средством для оцен­ ки явлений природы»4 а три взаимодополняюще связанные между, собою ветви математики: «анализ (т. е. теория чисел. — J1. С), гео­ метрия и теория вероятностей — дают все элементы для выработки коренных основ научно-философского миросозерцания. Их исти­ ны и методы вполне прилагаются для объяснения явлений мира»5.

Однако Н. Бугаев не ограничивался сферой науки. Он утверждал, что «требование числа и меры является злобою дня не одной совре­ менной науки, но и современного искусства и современных челове­ ческих отношений». Он настаивал на всеобъемлющем характере воз­ можностей, достигаемых математическими методами:

Найти меру в области мысли, воли и чувства — вот задача совре­ менного философа, политика и художника.... Из области неопреде­ ленных, безмерных инстинктов человек при помощи числа и меры стре­ мится возвыситься до идеального состояния, которое давало бы ему полную власть над внешнею и внутреннею природою... В своей речи «Московская философско-математическая шко­ ла и ее основатели», произнесенной 1 марта 1904 г на заседании в 6.

память Н. Бугаева (в присутствии вдовы профессора и его сына), один из ближайших учеников и преемников его на посту президен­ 1 Бугаев Н, Математика и научно-философское миросозерцание // Философ­ ская и социологическая мысль. (Киев). 1989. № 5. С. 85.

4Там же.

' Там же. С. 87.

6Там же. С. 85.

298 Статьи та Московского математического общества, зачинатель московской школы вероятностниковП. Некрасов, характеризуя место принци­ пов, выдвинутых московской школой, в цепи опытов философско математического объяснения мира, его «многообразного разделе­ ния и объединения вещей»7 четко выявил специфику мысли тех,, кого Андрей Белый шутливо называл «московскими чудаками»:

Союз этих лиц (П. Некрасовым в следующем порядке упомянуты:

Н. Брашман, А. Давидов, Ф. Бредихин, Ф. Слудский, В.Цингер, М. Хан­ дриков, Н. Бугаев, Н. Алексеев, А. Летников, кн. С. Урусов, К. Петерсон, Е. Сабинин, С. Юрьев, П. Чебышев. — Л. С.)... задался целью содей­ ствовать поднятию в русской науке того познания мировых вещей и яв­ лений, которое называется точным. Члены этого союзаисследовали за­ кономерность, существующую во вселенной, а именно;

физику мира и мировую психофизиологию;

они твердо верили в тот древний (древне­ еврейский и древнегреческий, пифагоровский) основной принцип вся­ кого точного знания, что Творец «все расположил мерою, числом и ве­ сом» (Книга премудрости Соломона, XI, 21)*.

Подчеркнутые этим определением понятия «точность», «фи­ зика мира и мировая психофизиология», сопряженные с апелляци­ ей к древнееврейской и древнегреческой традициям, выявляют дей­ ствительно характерное качество учения и деятельности группы Н. Бугаева, которое состояло в умении сочетать новейшие откры­ тия математики (а также физики и психологии) с древнейшими ме­ тафизическими концептами, в способности выявить в самых совре­ менных научных идеях обоснования для техдревнейших положений, которые дошли до нашего времени как эзотерические, не интегри­ рованные так называемой строгой наукой. Упоминание имени Пи­ фагора прямо указывает на то, что, полемизируя с попыткой эмпи­ риков, в том числе и А. Бутлерова, мотивировать с помощью геометрии Лобачевского медиумическое четвертое измерение4, 7 Некрасов П. Московская философско-математическая школа и се основате­ ли // Математический сборник. [Вып.] 25. М., 1904. С. 3.

* Там же. С. 6.

4Ср.: «Спутанность понятий, относящихся к восприятию пространства, перешла лаже к таким серьезным ученым, как астрофизик Цольнср, физик Крукс, химик Бутлеров и другие, развивающие идею эмпирического решения вопроса о неэв­ клидовой геометрии и искавшие объяснения медиумических явлений в таин­ ственном четвергом измерении. Эти мистическо-эмпирические взгляды на про­ странство изложены в статье Бутлерова „Четвертое измерение пространства и Метаматематика и заумь П. Некрасов отнес бугаевекую школу к традиции неопифагорейства.

В самом деле, в философских выступлениях Н. Бугаева на страни­ цах журнала «Вопросы философии и психологии» и в дискуссиях религиозно-философского общества математика представала как универсальное воплощение законов мироздания и соответственно — принципов его сенсуального восприятия и умозрительного позна­ ния, весьма напоминающее концепт Пифагора;

это была уже свое­ го рода метаматематика, если позволительно использовать этот термин не в его ныне принятом смысле, а по аналогии с выражени­ ем П. Флоренского «метагеология», которым он характеризовал пей­ зажи М. Волошина, акцентируя их метафизичность.

Именно вследствие установки на генерализацию идеи взаи модополнительности (обосновываемой законом «математической антиномии», где «два понятия, несводимые одно к другому», «н равной мере... принимаемы во внимание»1) «универсального и индивидуального, абстрактного и конкретного, личного и об­ щественного, интеллектуального и художественного»1 воздей­ ствие новой волны неопифагорейства не ограничилось кругами биологов, геологов, химиков, физиков, астрономов, а также пси­ хологов, социологов и философов. Метаматематика неопифаго­ рейства решительно сказалась и на развитии русского искусства.

Разумеется, я не намереваюсь свести существо проблемы к экс­ пансии идей школы Бугаева, хотя она была весьма влиятельна и имела двух прямых посредников: Андрея Белого и П. Флоренско­ го, который уже в 1904 г., сопоставив своего учителя с ныне все­ мирно известным Г. Кантором, назвал обоих провидцами «над­ вигающегося переворота сознания»1. Метаматематические идеи бугаевской школы сказались и на развитии целой линии русской прозы, так или иначе соотносившейся с символизмом или пере­ работкой его наследия (Андрей Белый, Ф. Сологуб, Е. Замятин).

Произведения этих в математике профессионально осведомлен­ медиумизм“.... Элементарное конкретное истолкование геометрии Лобачев­ ского вместе с изложением соответствующих взглядов В. Я. Цингера представ­ лено в моей книге „Приложение алгебры к геометрии“...» (Там же. С. 13).

1 Стоит сравнить с этой формулой учение П. Флоренского об антиномии.

( 1 Некрасов Я. Московская философско-математическая школа и ее основатели.

С. 92, 93.

1 Флоренский П. Об одной предпосылке мировоззрения// Весы. 1904. № 9. С. 34— 35. В обширной библиофафии работ о Канторе этот и другие отклики П. Фло­ ренского не учтены, ср.: Dauben J. IV. Georg Cantor. His Mathematics and Philosophy of Infinite. Harvard University Press, 1979.

300 Статьи ных авторов прямо свидетельствуют о вторжении метаматемати­ ки в искусство слова1. Косвенные проявления этой тенденции можно обнаружить и в творчестве тех, кто не посвящал себя про­ фессиональным математическим штудиям, как, например, у Брю­ сова, Л. Андреева, М. Булгакова, Олеши, Пастернака. Здесь явно сказывались более широко ощущаемые перемены начала XX в.:

изменившееся — особенно после открытий Эйнштейна — пред­ ставление о «всеобщем всемирном чертеже» (если воспользоваться выражением Ф. Сологуба) не могло не повлиять на беллетристи­ ческое оформление моделей мира. Недаром это проявилось во всех европейских литературах1. Не это ли явление ощущал Сологуб, когда в середине 1920-х гг. заметил, что «подъем искусства кончил­ ся Гете — X V III век, X IX век — век музыки, XX — век математики»1.

Таким образом, поиск математических оснований для обнов­ ления работы слова широко практиковался в начале XX в., и сти­ мулы для этого были многочисленны. И тем не менее, размыш­ ляя об источниках и параллелях к идее и функции числа у Хлебникова, традиционно связываемых с казанской математичес­ кой школой, прежде всего с А. Васильевым, нельзя не учитывать идей Н. Бугаева, Они не могли миновать Хлебникова уже хотя бы потому, что их популяризировал П. Флоренский, удостоенный Хлебниковым приглашения в Председатели земного шара. Неко­ торые основные положения Бугаева просматриваются, на мой взгляд, и в программных заявлениях, и в художественной практи­ ке Хлебникова. Конечно, говоря об использовании Хлебниковым математики, следует различать, не забывая в то же время о воз­ можности диффузного взаимодействия, уровни простой темати зации (как, например, упоминания о пространстве Лобачевско­ го, о «нет-единице» и т. п.), уровни поэтической риторики, в частности, при ссылках на математику ради сравнения или мета­ форы, от опоры на математически формулированные закономер­ ности при выявлении универсальных закономерностей мира и обусловленное этим использование математических операций при построении поэтического текста.

1 Подробнее об этом см.: Силард Л. Андрей Белый и П. Флоренский. Мнимая геометрия как встреча новых концепций пространства с искусством // Studia Slavica Hungarica. 1987. T. 33;

см. также статью «Роман и метаматематика» в наст. кн.

1 Ср.: Hayles К. N. The Cosmic Web. Scientific Field Models and Literary Strategies in the Twentieth Century. Cornell University Press, 1984.

1 Цит. по: Сологуб Ф. Стихотворения. Л., 1975. C. 631.

Метаматематика и заумь В зауми, по вполне понятным причинам, преобладает послед­ нее, и именно в последнем Хлебников обнаруживает себя как су­ губый пифагореец, недаром он, играя концепцией обратимости времени, объявил Пифагора своим последователем.

Пифагорейство Хлебникова должно стать предметом специаль­ ного исследования, в котором следовало бы уточнить, по крайней мере, отношение его к монадологии Н. Бугаева и размышлениям П. Флоренского над Пифагоровыми числами. В рамках настоящей работы ограничусь констатацией, что пифагорейство Хлебникова проявилось прежде всего в представлении о числе как об основном принципе всего существующего, другими словами: в понимании вселенной как числового устройства. Этим обусловливалось его вни­ мание к арифметико-геометрической структуре явлений, в соотне­ сении их с акустикой и распространении этой физико-арифмети ческо-акустической концепции на все сущее. И поскольку каждому числу, в традиции пифагорейства, придавался онтологический смысл, это порождало этику числа1, эстетику числа и предполагало метафизику числа как основу любого вида коммуникации:

...осязание числа есть великий переводчик не имеющих никакого род­ ства языков. В тоскующих и грозных, в них на каком-то языке виделось зерно воскрешения мертвых (514).

Постижение метафизических оснований связи между числом, звуком и буквой было одной из весомых задач символистских ис­ следований слова. Отзвуки мистических традиций в их истолко­ вании очевидны у Андрея Белого, например в его пересказе древ­ неегипетского понимания буквы Л/1, и у Флоренского, который время от времени беспрепятственно оперировал образами и аргу­ ментацией эзотериков, прямо связывая такое осмысление слова с задачами магии слова. Ср., например:

Слово кудесника есть эманация души его, самостоятельный центр сил, как бы живое существо, с телом, сотканным из воздуха, и внутрен­ ней структурой — формой звуковой волны. Это — элементаль,— по вы­ ражению оккультистов,— особого рода природный дух, иссылаемый из 1 Ср.: «Трата, и труд, и трение, / Теките из озера три!... А дело, добро — из ( озера два» (Хлебников В. Творения. М., 1986. С. 179). Дальнейшие ссылки на это издание приводятся в тексте, с указанием страниц.

1 Белый Андреи. Символизм. М., 1910. С. 488.

302 Статьи себя кудесником.......звуковое целое, раз произведенное, устойчиво пребывает в мире как некоторый индивидуум, как некоторый организм;

... имена... суть мнимые фокусы иных сущностей и зеркальные изображения иных сущностей1 ".

Приведенные фрагменты примечательны, на мой взгляд, тем, что в них именование слова индивидуумом, живым, хотя и спе­ цифическим существом (элементаль!), беспрепятственно и даже в обоснование высказанного тезиса сочетается с пониманием его тела как «мнимого фокуса» и «зеркального изображения иных сущностей» с своеобразной «внутренней структурой — формой звуковой волны». Это совмещение оккультно-мистической фра­ зеологии с терминами современной математики и физики было весьма характерно для символистской волны неопифагорейства.

Принадлежа к следующему поколению неопифагорейцев, Хлебников несравненно более сдержан в отношении к мистике, хотя и у него можно обнаружить следы непосредственных мистических влияний, например воздействие суфийской религии бахаев, кото­ рым он явно симпатизировал, не раз обращаясь к имени Баба и его сподвижников (351,547). Решительнее всего бахаизм сказывается в «Зангези», где плоскость языка птиц предшествует плоскости язы­ ка богов (ср. суфийскую поэму Аттара «Беседа птиц», повлияв­ шую на «Язык птиц» Навои), но элементы бахаизма можно ви­ деть и в хлебниковской концепции единения землян, и в намерении сотворить единый язык (не случайно создатель эспе­ ранто был тоже косвенно причастен к бахаизму), и даже в пред­ почтении чисел 4 х 7 = 28 (ср. бахайское учение о 7долинах-горо дах и 4долинах), хотя последнее вполне укладывается в самые общие принципы пифагореизма, унаследованного той линией розенкрей­ церства, с которой так или иначе были связаны столь занимавшие Хлебникова Вяч. Иванов, Н. Рерих, П. Успенский. Ей обязана, преж­ де всего, встреча метаматематики с заумью у Хлебникова.

Судя по многочисленным высказываниям, Хлебников понимал мир, в полном соответствии с этой традицией, как поле энергий, для характеристики которых больше всего подходят сравнения со све­ товым лучом. Луч, молния, волна — эти опорные слова хлебников­ ской лексики являют собой варианты одной идеи, оформляющейся 1 Флоренский П. Общечеловеческие корни идеализма // Богословский вестник.

N 1909. № 3. С. 411 ;

Флоренский /7 Магичность слова // Studia Slavica Hungarica.

.

1988. T. 34. C. 30, 35.

Метаматематика и заумь у Хлебникова как сравнение или метафора;

и они же служат своего рода терминами, указывающими на энергетически-волновую струк­ туру мира. (Ср. его излюбленные обороты: человек-луч, государство молния, слово-солнце;

ср. также: «Нужно помнить, что человек в конце концов молния, что существует большая молния человечес­ кого рода — и молния земного шара» (630);

«мир понимается как луч» (614), «мы — дети сил» (589), «люд — лучи» (608)).

Эти формулы по существу совпадают с утверждением Андрея Белого, что душа — это луч1, но Хлебников, избегая метафизи­ ческих терминов, очевиднее переводит проблему в «естественно­ научный» план, приближаясь к представлениям современных физиков о том, что материя есть замедленная световая энергия.

Среди формул Хлебникова особенно примечательны те, кото­ рые намекают на физическую, элементарно-волновую природу на­ ших этических представлений, а также на особую роль языка как сугубого посредника между якобы не поддающейся исчислениюду ховной сферой и вполне исчисляемой материальной сферой бытия:

Меня занималадлина волн добра и зла, я мечтал о двояковыпуклых чечевицах добра и зла, так как я знал, что темные греющие лучи совпа­ дают с учением о зле, а холодные и светлые — с учением о добре (536);

...попытаемся с помощью языка измерить длину волн добра и зла. Муд­ ростью языка давно уже вскрыта световая природа мира. Его «я» совпа­ дает с жизнью света.... Человек живет на «белом свете» с его предель­ ной скоростью 300000 километров и мечтает о «том свете» со скоростью большей скорости света (625).

В последнем рассуждении слово не столько выполняет роль медиатора между двумя традиционно разделяемыми сферами су­ щего, сколько выявляет их исходное единство.

Как известно, пифагорейство рассматривало космос как еди­ ный живой организм, полагая, что различие всех веществ и со стояний в нем обусловливается различием в частоте колебаний, которая всегда выразима числом. Пифагоров канон указывал на универсальные закономерности, обусловливаемые этим различи­ ем, на порождаемые ими явления пропорций и периодичности.

Подтвержденная веками бесспорность Пифагорова закона музы­ 1 Ср.: «...я — сгустился из блеска;

меня выстрелил ангел: я — луч, раздвоенный в излучину...» {Белый Андрей. Котик Летаев// Белый Андрей. Соч.: В 2т. М., 1990.

Т. 2. С. 434.

304 Статьи кально-математических соотношений вдохновляла на выявление закона октавы (или ему подобного) в химии, физике, астрономии, биологии и т. п. «Доски судьбы» Хлебникова, во всех их вариан­ тах, свидетельствуют, что поэт стремился обнаружить подобные законы периодичности в протянутых во времени индивидуальных и коллективных человеческих судьбах и говорил о них метафори зированными терминами Н. Бугаева:

Удивительно ли, что народы, даже не зная друг друга, связаны один с другим точными законами? Например, есть закон рождений подоб­ ных людей.... Точные законы свободно пересекают государства и не замечают их, как рентгеновские лучи проходят через мышцы и дают от­ печаток костей: они раздевают человечество от лохмотьев государства и... дают предвидение будущего не с пеной на устах, как удревних про­ роков, а при помощи холодного умственного расчета.......мы стоим у порога мира, когда будем знать день и час, когда мы родимся вновь, смот­ реть на смерть как на временное купание в волнах небытия. Вместе с тем происходит сдвиг в нашем отношении к времени.......время нео­ быкновенно сближается с природой чисел, то есть с миром прерывных, разорванных величин. Мы начинаем понимать время как отвлеченную задачу деления при свете земной обстановки (630—631).

Концовка приведенного пассажа из раздела «Математическое понимание истории» («Наша основа») удостоверяет, что неопифа­ горейство Хлебникова не удовлетворялось обнаружением закономер­ ностей: оно поддерживало задачу активного воздействия на мир, сближая его с ветвью оперативного магизма внутри этого течения.

Средневековый алхимик, полагая, что сменою числа колебаний мож­ но достичь трансмутации, использовал для этого преимущественно физические средства;

последователь Бекона и математик по образо­ ванию, современный Хлебникову оккультист П. Успенский уповал на «переведение материи из физического состояния в астральное и обратно... путем психического воздействия»2. Не будучи ни тем ни другим, но называя себя алхимиком слова, Хлебников апеллиро­ вал к тому, что можно назвать оперативной магичностью слова, пре­ образуя тем самым учение Андрея Белогои П. Флоренского о магии как заложенной в слове потенции в оперативную задачу магизма.

Это преобразование исследовательского (П. Флоренский) и осто­ рожным опытом нащупываемого (Вяч. Иванов и Андрей Белый) 2 Успенский П. Д. Четвертое измерение. Пг., 1918. С. 83.

Метаматематика и заумь подхода к магическим возможностям слова в практический импера­ тив ближайшего будущего точно отражало различие между двумя фазами неопифагорейства начала века и вполне соответствовало активно волюнтаристическим тенденциям авангарда.

Слово — часть и орудие кардинально преобразующей мир деятельности:

Мы должны раздвоиться: быть и ученым, руководящим лучами, и племенем, населяющим волны луча, подвластного воле ученого (632).

Когда наука измерила волны света, изучила их при свете чисел, стало возможным управление ходом лучей.......изучив огромные лучи че­ ловеческой судьбы, волны которой населены людьми, а один удар длит­ ся столетия, человеческая мысль надеется применить к ним зеркальные приемы управления, построить власть, состоящую из двояковыпуклых и двояковогнутых стекол. Можно думать, что столетние колебания нашего великанского луча будут так же послушны ученому, как и беско­ нечно малые волны светового луча (630).

Тогда, видимо, будут актуальны и слова о «вождях человечества, построенного нами», — говорится у Хлебникова,— «по законам лу­ чей при помощи уравнения рока» (611). Очевидно, почему этими вождями должны быть властители слова: поскольку «словасуть...

слышимые числа нашего бытия» (579), воздействие на числа может быть достигнуто трансмутацией слова. Аргументируется эта возмож­ ность не свойственной магизму логикой партиципации (предпо­ ложить которую было бы вполне естественно), а сопряжением принципа расширенного восприятия (популярного и в группе Ма­ тюшина) с законом резонанса. Первый формулируется так:

Есть некоторое много, неопределенно протяженное многообразие, непрерывно изменяющееся, которое по отношению к нашим пяти чув­ ствам находится в том же положении, в каком двупротяженное непре­ рывное пространство находится по отношению к треугольнику, кругу, раз­ резу яйца, прямоугольнику. То есть, как треугольник, круг, восьмиугольник суть части плоскости, так и наши слуховые, зрительные, вкусовые, обо­ нятельные ощущения суть части, случайные обмолвки этого одного ве­ ликого, протяженного многообразия.... Далее, точно так, как непре­ рывным изменением круга можно получить треугольник,... как из шара в трехпротяженном пространстве можно непрерывным изменением по­ лучить яйцо, яблоко, рог, бочонок, точно так же есть некоторые величи­ ны, независимые переменные, с изменением которых ощущения разных 306 Статьи рядов — например, слуховое и зрительное или обонятельное — переходят одно в другое. Так, есть величины, с изменением которых синий цвет ва­ силька (я беру чистое ощущение), непрерывно изменяясь, проходя через неведомые нам, людям, области разрыва, превратится в звук кукования кукушки или в плач ребенка, станет им. При этом, непрерывно изменя­ ясь, он образует некоторое одно протяженное многообразие, все точки которого, кроме близких к первой и последней, будут относиться к обла­ сти неведомых ощущений, они будут как бы из другого мира (578)2. Второй возникает как аналогия для объяснения возможнос­ ти неожиданного сходства мыслей:

Те же мысли... какие осенили вас умно и внезапно, приходили и нам в голову. Ведь это случается, что на расстоянии начинают звенеть струны, хотя никакой игрок не касался их, но их вызвал таинственный звук, общий им (604).

Что концепция резонанса у Хлебникова устойчива, подтвер­ ждается косвенным использованием ее в разделе «Лечение глаза­ ми» «Лебедии будущего»:

Лучшие врачи нашли, что глаза живых зверей излучают особые токи, целебно действующие на душевно расстроенных людей. Врачи предписы­ вали лечение духа простым созерцанием глаз зверей и приписывали...

имтакоеже значение, какое настройщик имеетдля расстроенных струн (615).

Описанное выше преобразование цвета в звук, сочетаясь с кон­ цепцией резонанса, создает утопическую программу воздействия на не осознаваемые человеком сферы восприятия и тем самым на его численные параметры с помощью спектро-звукоряда. Не со­ ставляет труда увидеть в ней генетическую связь с терапевтикой Пи­ 2 Бесспорно, что в основе таким образом описанного феномена расширенного вос­ приятия лежит представление о диалектике прерывности/непрерывности, реали­ зующейся также в деятельности числа как основы динамической пространствен­ ной композиции. Ср. соответствующее топологическое рассуждение Андрея Белого: «...принцип развертывания тройки — спираль, на этой спирали я теорети­ чески могу построить всевозможные треугольники;


все типы треугольников, в дви­ жущемся треугольнике: геометрия ставших форм есть абстракция динамической геометрии, время, пространственность, четырехмерно: „3“ всегда дано в четвер­ ке* (лит. по: Чистякова Э. Символ как число в теории символизма //Философская и социологическая мысль. 1989. № 6 С. 96). О диалектике прерывного/непрерыв­.

ного у Н. Бугаева см.: Силард Л. Андрей Белый и П. Флоренский... С. 227.

Метаматематика и заумь фагора. Теория зауми представляет собой наиболее детально разра­ ботанный аспект этой программы. Если школа Вяч. Иванова, используя древнюю эзотерическую идею, учила осознавать ритм текста как направленную регуляцию дыхания читателя, воздейству­ ющую через это на его душу и дух (ср. игру связью слов дух-душа— дышать—дыхание в подглавке «Духи» повести Андрея Белого «Ко­ тик Летаев»2 ), то теория Хлебникова2 переносила акцент на 2 (значимое и для символистов-ритмологов, но не столь подчеркну­ тое их манифестами) само вибрационное качество звуков и соот­ ветствующих им буквенных начертаний. С этим связан известный интерес Хлебникова к фонологическим опытам Щербы, этим по­ рожден его шутливый образ писателя-верблюда, который «обречен носить на горбах равенство основного душевного звука в душе пи­ сателя и душе читателя», «переносить груз чисел колебания из одной души в другую» (143). Если Андрей Белый, заботясь о гра­ фическом расположении текста, позволял своему нарратору лишь намекать на руководившую им оккультную истину, что созерцание знаков внушает соответствующие чувства2, то Хлебников, стреми­ тельно обнажая первооснову идеи и переводя ее наязык современ­ ного прагматизма, провозглашает: «Почерк писателя настраивает душу читателя на одно и тоже число колебаний» (143).

Таким образом, придя к выводу, что сознание есть счет, Хлеб­ ников закономерно атомизировал слово до его первоэлемента — звука и соответствующего ему визуального знака, прозревая за обе­ ими манифестациями их численно определимую первопричину.

Прикоснувшись к первопричине, «художник числа приходит на смену художнику слова»2. Эта формулировка с предельной отчет­ ливостью выявляет тот факт, что заумь представляет собой опыт трансинформативного воздействия звукоряда или букворяда, пер­ 2 Белый Андрей. Котик Летаев. С. 266.

и К идее резонансного управления см. также следующее размышление Хлебни­ кова: «...высшие виды труда не подчиняются приказу, и вместо них приказ по лучает подделку из низшей области труда. Сейчас наблюдается детская игра в приказы. Здесь есть другой путь. Как одна струна своим звучанием вызывает звучание другой, одинакового с ней числа колебаний, одинаково настроенной, так и высокие трудовые волны одного человека самим своим звучанием могут без приказа вызывать одинаковые по высоте трудовые волны соседей....

Приказ есть наследие дикарского военного быта. Струны увеличивакгг силу труда» (цит. по: Григорьев В. Грамматика идиостиля. С. 195).

2 См.: Белый Андрей. Заииски чудака. М.;

Берлин, 1922. Т. 1 С. 153.

4.

2 Цит. по: Григорьев В. Грамматика идиостиля. С. 88.

308 Статьи вопричина которого — музыкально-математические соотношения:

«Бог звукоряда — число» (629). Расщепление слова доводится здесь до такого предела, что операционной основой зауми продуктив­ нее, на мой взгляд, считать не столько словотворчество, «интуи­ тивную лингвистику», сколько математику неопифагорейства.

Правда, разделы о заумном языке и «гамме будетлянина» «На­ шей основы» позволяют предположить, что Хлебников различал два вида, точнее, две ступени зауми. Одну из них он назвал «сочетанием звуков в вольном порядке», сославшись на пример «бобэоби» и «дыр бул щыл» и описав закономерности процесса семантизации зву­ ков, главным образом, на базе пространственных представлений (ср.: «Пространство звучит через Азбуку» (627—628,477)). В другой он усмотрел проявление «гаммы будетлянина», которая, соотнося на основе числовой эквивалентности «шаг пехотинца», «удар серд­ ца,... одно колебание струны А и колебание самого низкого зву­ ка азбуки — У», «особым звукорядом соединяет и великие колеба­ ния человечества, вызывающие войны, и удары отдельного человеческого сердца» (629). Напомнив о китайской, индусской, эллинской гаммах и чутьли не дословно воспроизведя слова Н. Бу­ гаева о том, что «музыкальное чередование звуков имеет вполне арит мологический характер»2, Хлебников нарисовал перспективу сотво­ рения «гаммы будетлянина» в качестве фундаментальной задачи ближайшего будущего. Создание упорядоченных звукорядов зауми второго тцпа можно рассматривать как поиск этой гаммы;

здесь се мантизация звуков и словотворчество носят подчеркнуто вторич­ ный характер, на первый план выдвигаются — как основа основ — простейшие операции комбинаторики и зеркально-симметричес ких преобразований. (Характерно, что современные эксперименты по исследованию деятельности мозга и созданию искусственного интеллекта начинают с тех же самых операций2.) * Бугаев Н. Математика и научно-философское миросозерцание // Философс­ ь кая и социологическая мысль. (Киев). 1989. № 5. С. 90.

2 См.: HofstadterD. Л. Gdel, Escher, Bach: an Eternal Golden Braid. New York, 1979.

Андрей Белый использовал основные принципы комбинаторики уже в «Сим­ фониях», осознавал их следующим образом: «...каждое число есть вселенная, внутри которой свои ри гмы;

если я имею „а“ и „в “, то синтез „а“ и „в “ не есть „а + в“, но „а + в + ав + ва" в целом знаке, в некоем „в “ ;

в группе „а, в, с" я имею не три элемента, а „а + в + с + ав + ва + са + св + авс + сва где „а“, „в", „с “ всегда даны в композиции: „ав“ мервее „а“ и „в “ ;

„авс“ первее „ав“, „ас“, „ вс“, „ва“ и т.д. Например, число три: аналитически есть лишь 1 + 1 + 1, фактически оно дано в четвертом;

четвертое, как принцип построения всех треугольников в движении, будет образом, мифом, предопределяющим от Метаматематика и заумь Доказательством могут служить IX и X II «плоскости» «Занге зи». Указание на то, что эта «сверхповесть складывается из само­ стоятельных отрывков, каждый со своим особым богом, особой верой и особым уставом» (473), позволяет рассматривать отрывки как независимые единства, при том что ан горское именование це­ лого «колодой плоскостей слова», числом м 22 (21 «плоскость» и введение), прямо отсылает к гадальным картам, т. е. к народной футурологии и ассоциациям с символикой Таро. Мир 22-х «плос­ костей» «Зангези» — это совокупность фатализма, случайностей и вероятностей, мир законов большой игры, не детерминируемый нашей волей, но предсказуемый проницательным ведомством, а каждый фрагмент его — одна из плоскостей волеизъявления слома.

«Благовест в ум», программно объявленный зачином фра! мен та, озвучивает «все оттенки мозга» путем простейшей комбинации константы М с наиболее употребительными звуками русской речи, в сочетаниях по 3,4 и 5 х 5 (форма Глаум проблематична). При чем, если в следующей, X «плоскости» М становится зачинателем слов, ведет за собою слова, «ворвавшись во владения Бэ» (484) и насыщая их своей семантикой, — здесь, в IX «плоскости» «чистых звуков» (483), М константно завершает звукоряды, являясь их ко­ нечно-целевым пунктом и как бы приготовляясь к зеркально оп­ рокинутым структурам «плоскости» готовых слов. Поясняющие строки в концовке «плоскости» не снимают эффекта игровой слу­ чайности семантизации звукорядов благовеста;

вместе с тем сквозь эффект случайности, прежде всего благодаря системе повторов, пробивается комбинаторное сцепление смыслового ряда: ум — аоум — заоум. Мистические традиции Востока и Запада утверждают, что повтор священного слова «аум» (оум — Иомм — алш), приобщающего к мировому началу, вызывает вибрацию мозгового центра, железы, соответствующей «внутреннему глазу», и активи­ зирует ее. Обсуждения этой темы в начале векабыли не редки. Кос­ венно они отразились в цитировавшейся здесь речи П. Некрасова2 * и не прошли мимо внимания Хлебникова: он спародировал их в «Чертике», «петербургской шутке на рождение „Аполлона“ », пре­ ношение яруг к другу трех пунктов. Если дано „3“, то дан образ тройки или „ C “, но раздан образ этот, то он дан в других образах: в динамике разрастания в томкс пересечения перпендикуляров, опущенных из центра: треугольник дан с точкой, или потенциальным „четвертым“, который есть логический приус трех» (Цит. по;

Философская и социологическая мысль. 1989. № 6. С. 95—96).

2 Некрасов П. Московская философско-математическая школа и ее основатели.

lt С. 13.

310 Статьи образовав «мяу» в «м-му» (394), и воспроизвел «прямой речью»

Кришнамурти в «Есире» (549). По законам игры возникшая трех­ членная цепь: ум — аум — заум — благовеста плоскости, названной плоскостью мысли, выявляла связь между семантически обособлен­ ными элементами звукоряда, апеллируя к родству звукового вопло­ щения аспектов рационального, иррационального и заумного.

X II «плоскость», напротив, оформилась как чертеж-зарисовка картины предельной индивидуализации элементов Азбуки, завер­ шая начатый VI «плоскостью» образ поединка четырех опорных бук во-звуков: Р, Г, С и А — в удвоенной бинарной оппозиции. На роль бинарных оппозиций у Хлебникова уже обращалось внима­ ние2;


следует лишь подчеркнуть, что апелляция к пространству «нет единицы», т. е. области отрицательных чисел, зеркально удваивая пары, превращает двойки в четверки. « 4» представляет собой фун­ даментальное число в традиции пифагорейства — об этом уже гово­ рилось. Можно лишь добавить, что наследие данной традиции оче­ видно в алхимической концепции четырех основных элементов и четырех основных состояний вещества, аналогия которым просве­ чивает в мысли Хлебникова о состояниях языка (в том числе и жид­ ком), о возникновении согласных звуков из ориентации человека в пространстве четырех стран света («пространство звучит через Аз­ буку» — 477, ср. 481 и даже в образе четырех Ка у костра Эхнатэна ) (533). Детально охарактеризовав-положение четырех единоборству­ ющих букво-звуков в пространстве, Хлебников позволил увидеть его разделенным на четыре области, где С, «наклоняясь в зеркало нет единицы», видит в нем А, а Р — соответственно — С. Примеча­ тельно, что стол ь строго соотнесенные между собою пары букв (зву­ ковая взаимоотносительность четверки очевидна) в определенном написании топологически эквивалентны (см. прилагаемый чертеж).

Сама сдвоенная область отрицательных чисел («нет-единицы»), названная зеркалом и напоминающая о лелеемом Хлебниковым принципе «зеркальных приемов управления», аналогична зазеркаль ному пространству Числобога, в которое можно заглянуть, склонив­ шись над озером (540)3, а слитность отражаемого и отраженного 2 Иванов Вин. Вс. Структура стихотворения Хлебникова «Меня проносят на сло­ новых...» // Труды по знаковым системам. Выи. 3. Тарту, 1967. (Учен. зап. Тар­ туского гос. ун-та;

Вып. 198).

3 Ср. с зеркалом-озером у Андрея Белого (с. 264—282 наст. кн.). О семиотике зер­ ( кальности см.: Зеркало. Семиотика зеркальности. Тарту, 1988. (Труды по знако­ вым системам;

Вып. 22. Учен. зап. Тартуского гос. ун-та;

Вып. 831). За помощь в разработке этой части статьи благодарю Арпада Тота.

Метаматематика и заумь воспроизводит макроструктуру старинного символа единства мик­ рокосма с макрокосмом, воссозданную и Андреем Белым в 1920 г.

Наконец, сама совокупность избранных согласных составляет анаграмму излюбленного Хлебниковым слова АЛ ГЕБРА (ср.:

«Звездные песни, где алгебра слов смешана с аршинами и с часа­ ми» — 481), но — закономерно — без гласных и с изгнанным Б, что тем более закономерно: это было подготовлено тематизацией («Боги улетели») и операцией вытеснения Б мощью М в X «плос­ кости». Так манифестировалась — путем квазиалгебраических операций последовательного перехода от Б к М и, наконец, А спровоцированная Н. Бугаевым мысль о мощи знания, авангар­ дистски трансформированная в тезис, что «собрание свойств, приписывавшихся раньше божествам, достигается изучением са­ мого себя, а такое изучение и есть не что иное, как человечество, верующее в человечество» (631 ), другим словом: люд.

«Зангези»

Хлебникова и Большие Арканы Таро м в W Макроструктура «сверхповести» Хлеб­ никова «Зангези», как она вырисовывается, на конец-то, в издании В. П. Григорьеваи А. Е. Пар ниса1 держится на числе «22»: ее составляет, двадцать одна «плоскость», каждая из которых отграничивается от следующей простой нуме­ рацией («Плоскость I», «Плоскость II» и т. д.);

им же предшествует не пронумерованная, но озаглавленная часть, носящая название «Коло­ да плоскостей слова», а весь таким образом структурированный текст открывается корот­ ким «Введением».

Число «22», представляющее собой число букв финикийского, а вслед затем и древнеев­ рейского алфавита, в культурном ареале Ближ­ него Востока с незапамятных времен имело сакральный смысл и не утратило этого качества во всех культурах, так или иначе хранящих связь с этой традицией.

1 См. выправленный текст «свсрхповести» «Зангези»:

Хлебников В. Творения. М., 1986. С. 473—504. Дальней­ шие ссылки на это издание приводятся в тексте, с ука­ занием страниц.

«Зангези» Хлебникова и Большие Арканы Таро Особыми значениями оно наделяется в библейско-евангель ских и каббалистических текстах. Как в Ветхом, так и в Новом Завете числу «22» отведена структурообразующая роль: вспомним, к примеру, алфавитные псалмы Псалтири, начальные буквы ко­ торых сменяют друг друга согласно порядку еврейского алфави­ та, что в переводах Библии передается простым вынесением ев­ рейского названия буквы во главу «строфы» (в русском переводе см. псалмы 9-10, 25 (24), 34 (33), 37 (36), 1 1 (ПО), 112 (111) и особенно стройно выдержанные 119 (118) и 145 (144). Вспомним также Откровение Иоанна Богослова, не соблюдающее принци­ па алфавитности, но придерживающееся деления на 22 «главы».

Эта структурная значимость числа «22» в Библии могла сказаться на сравнительно редкой, но все-таки проявлявшей себя в России традиции воздвигать соборы о двадцати двух маковках. На соблю­ дении такой традиции, в частности, настояли крестьяне, заказав­ шие в 1714 г строительство Преображенского собора (который.

ныне находится в Кижах) вопреки распоряжению Никона стро­ ить соборы исключительно о единой, о трех, о пяти главах.

Принимать во внимание вероятную действенность этого круга библейско-евангельских ассоциаций в «Зангези» необходимо: как и Маяковский в «Облаке в штанах», Хлебников интерпретировал себя как нового апостола. Намек на соотносимость «сверхповес­ ти» Хлебникова с Евангелием вполне очевиден в начале девятой «плоскости», где восклицанием Зангези: «Благовест в ум», откры­ вающим его проповедь (немного спустя — «моговест мощи»), обыгрывается русский перевод слова «Евангелие» — «Благая весть».

Семантизация числа «22» в нумерологии каббалистики не­ посредственно связана с ролью буквы в философии каббалы. Эта роль формируется опорной для каббалистов книгой «Zohar»:

Когда Святой, да будет Он благословен, сотворил мир, Он сотво­ рил его с помощью священных букв Закона. Все буквы стояли перед Ним, именно тогда были образованы все комбинации алфавита2.

Образ мира как универсального строения из 22 букв — ис­ ходных элементом лежит в основе размышлений любого из каб­ балистов:

3Цит. по переводу В. Шмакова: Шмаков В. Основы пневматологии: Теоретичес­ кая механика становления духа. Киев, 1994. С. 289.

314 Статьи Мир, учат каббалисты, был образован по мистическому плану еврейс­ кой азбуки и гармонии между буквами, которыми Бог пользовался при на­ чертании Книги жизни. Именно совокупность этих букв осуществляет кра­ соту и совершенство вселенной, и ввиду того, что мир выявлялся к бытию по мере провозглашения этого алфавита, естественно, существует целый ряд вещей, связанных с каждой отдельной буквой, а потому каждая из них явля­ ется символом и эмблемой.... Таким образом, еврейские буквы облада­ ют таинственной мощью не только потому, что помогают раскрыть анало­ гии в мироздании и некоторые гармонии в его строении, т. е. вещи, которые невежды никогда не смогут постигнуть, но и потому, что эти буквы служат как бы каналами, через которые деяния Божества изливаются в разум3.

Соответственно и 10 сефирот каббалистического дерева свя­ заны 22 «истинными путями», как это акцентирует весьма почи­ тавшийся символистами Кирхер (Oedipus Aegyptiacus). Потому для каббалиста перебрать алфавит — значит пройти вселенную.

Хотя Хлебников старательно умалчивает о своих касаниях каббалистики, его модель мира держится на сходных во многом, хотя и пифагореизированных, и «модернизированных» представ­ лениях. В доказательство достаточно напомнить о таких фунда­ ментальных положениях каббалистики, как:

1) образ мира как Книги (хотя, забегая вперед, следует под­ черкнуть, что структурный закон хлебниковского мира-Книги — не Свиток и не Кодекс, что принципиально отличает его от обра­ за мира-Книги в каббале или же в культуре барокко);

2) представление о звукобуквах как об энергетических каналах универсума (ср.: звук-луч, или «конница звука», которую следует взнуздать), чем обусловлены и роль звуков в качестве детерминан­ ты свойств вещей, и вытекающие отсюда принципы вибротургии, и семантизация звукобуквы;

3) соотнесенность звукобуквы с числом (ср.: «миром правит число» / Числобог);

4) и даже закон Четырех букв, соотносимых с четырьмя ос­ новными элементами алхимии.

Итак, связь с каббалой налицо. И тем не менее она заслонена подчеркнутой установкой на Большие Арканы Таро. Установка акцентирована очень простыми средствами:

а) тем, что число «плоскостей» — не 22, а 2 + 1 ;

3Шмаков В. Основы пневматологии: Теоретическая механика становления духа.

С. 289.

«Зангези» Хлебникова и Большие Арканы Таро в) тем, что совокупность их названа колодой (причем бисе мия слова, т. е. связь его смысла и с картами, и с деревом, в тексте обыгрывается).

Но зачем это противопоставление Таро каббалистике? Ведь — хотя история появления карт Таро до сих пор весьма туманна — их соотнесенность с каббалистикой более или менее очевидна. Она сказывается и в общности основ нумерологии той и другой систе­ мы, и в таком простом факте, что многие каббалисты изучали, описывали и использовали символику Таро. К их числу принад­ лежали — если назвать наиболее популярных и России авторов новейшего времени — JI. К. Сен-Мартен, Э. Леви, С. Гюйата, Папюс, от которых, каждый по-своему, отталкивались хорошо известные Хлебникову П. Д. Успенский и В. Шмаков4 С другой.

стороны, больше всего оперировавшие гадальными картами Таро цыганки-гадалки представления не имели о философии каббалы.

Но именно это и позволяет — при учете глубинно-символичес кой ориентированности Таро на каббалу — рассматривать Таро чем-то вроде каббалы, спустившейся в субкультуру, или же, не­ сколько точнее, субкультурным аналогом каббалы, восходящим к затерянному в памяти времен общему источнику.

И именно этот последний факт, т. е. существование Таро в низовых слоях культу­ ры, за пределами ее официально признанных институтов, и обес­ печил, вероятнее всего, интерес художников эпохи постсимво­ лизма к Таро. Можно пояснить эту мысль аналогией: как на смену и в оппозиции ксецессионной изысканности изданий «Мира ис­ кусства» пришла рукописная «антикнига» футуристов на серых обоях или оберточной бумаге, подобно тому и в противовес эли­ тарным символистским занятиям философией каббалы была выд­ винута ориентация на символику разного типа гадальных карт. И если Андрей Белый и Вяч. Иванов, увлеченные знаменитой ста­ тьей Вл. Соловьева, обратились к символике каббалы, если и М. Волошин встраивал в свои творения ассоциации с каббалой (ср. «Corona astralis»), то А. Ремизов, смотревший на элитарные замашки символизма с позиций субкультуры, не только обыгры­ вал тематизацию гаданья на картах, но и использовал символику карт в качестве структурообразующего элемента наррации («Кре­ 4 В начале XX в. в России были популярны и, видимо, доступны Хлебникову следующие интерпретации символов Таро: Папюс. Предсказательное Таро.

СПб., 1912;

Успенский /7 Д. Символы Таро, философия оккультизма в рисун­.

ках и числах. СПб., 1912;

Шмаков В. Великие арканы Таро. М., 1916.

316 Статьи стовые сестры»). Сходен интерес к символике Таро и у М. Куз­ мина. Во всех этих случаях внимание к Таро обусловлено демон­ стративной переориентацией на низовую культуру, на субкультуру, которой пренебрегает «высокая эстетика». Подобная переориен­ тация характерна и для Хлебникова. Однако ему — человеку с математическим образованием и, таким образом, более прони­ цательному читателю П. Д. Успенского — архитектоника коло­ ды карт Таро предлагала более широкое поле обобщений: она давала возможность модифицировать образ универсума — Еди­ ной книги.

Чтобы пояснить существо этой модификации, следует напом­ нить данное П. Д. Успенским (и, возможно, известное Хлебнико­ ву) описание архитектоники Таро, которое несколько лет спустя было связано им с идеей «новой модели универсума».

Согласно пересказу П. Д. Успенского, суммировавшего ста­ рые и весьма разнообразно воспроизводившиеся предания эзоте­ риков (справедливы они или нет, с точки зрения нашей темы не­ существенно), колода карт Таро, число которых в разных системах колеблется между 76 и 79, но Больших Арканов всегда — 21 + 1, представляетсобой бессознательно донесенную до наших времен, несмотря на все перипетии истории, древнеегипетскую «Книгу Тота». Каждая отдельная карта группы Больших Арканов, кото­ рая является копией отдельного изображения в храме Озириса, перенесенного сначала на металлическую пластину, затем на де­ рево, кожу и, наконец, в новоевропейское время, на картон, сим­ волизирует отдельный момент пути посвящения. То, что «Книга Тота» состояла из разрозненных (т. е. перемешиваемых) пластин, придавало образу соотносимого с нею мира совсем иные качества сравнительно с образом мира, представляемого Свитком или Кни­ гой-Кодексом: ни Свиток, ни тем более Кодекс с его строго зак­ репленными страницами не оставляют места случайности в общем плане универсума: перед нами модель мира строгой детермина­ ции. В отличие от этого Таро — «Книга Тота», собранная из опре­ деленного числа листов, которые, однако, разрознены и могут меняться местами,— представляетсобой иной образ универсума:

такой универсум предполагает сочетание детерминированности и случайности, необходимости и вероятности. Детерминирован­ ность — в определенности и ограниченности элементов-возмож­ ностей, из которых состоит мир;

случайность — в произвольнос­ ти комбинации этих элементов;

соотнесенность необходимости и случайности дает вероятность.

«Зангези» Хлебникова и Большие Арканы Таро Модель универсума, представленная «Книгой Тота», отлича­ ется не только от модели строго детерминированного мира-Ко декса. Она отличается и от утверждаемого романтическим волюн­ таризмом образа мира как карточной игры, где главная ставка — шанс, который следует вырвать у рока:

Мир для меня — колода карт, Жизнь — банк: рок мечет, я играю... Конечно, лермонтовский мотив мира — карточной игры весьма приметен и в поэзии, и в изобразительном искусстве аван­ гарда 1910-х гг., достаточно вспомнить иллюстрации О. Розано­ вой к «Заумной книге» Крученых — Алягрова или ее же и К. Ма­ левича к поэме «Игра в аду» Хлебникова — Крученых, и тем более следует вспомнить саму поэму (1912, 1914). Концепция роман­ тического волюнтаризма сформулирована в ней по-авангардно му хлестко:

Сражаться вечно в гневе, в яри, Жизнь вздернуть за власа...

...

Ты не один — с тобою случай... С точки зрения нашей темы переход Хлебникова от «Игры в аду» к «Зангези» означал двойную трансформацию: первая состо­ яла в том, что карты с тематического уровня были переведены на уровень структурного принципа, вторая определила переход от семантики игральных карт к семантике гадальных, от волюнта­ ризма чистой воды к футуризму — в непосредственном, беспри­ месном смысле этого слова. Известно, с какой настойчивостью пытался Хлебников решить «уравнения рока» (611). Ориентиру­ ясь на структуру «Книги Тота», структура «Зангези» воспроизвела такую модель универсума, где детерминация (детерминированное число составных элементов: 2 + 1) оставляет место случаю (по­ скольку карты выпадают и располагаются случайно) и даже воз­ можности вычислить вероятность этого случая. Переход от «Игры в аду» к «Зангези» манифестирует глубинную связь, а вместе с тем и различие между игрой и гаданьем, заключенные в картах.

5 Из «Маскарада» Лермонтова (д,*2, сц. 2).

6Хлебников В. Собр. произведений. Л., 1928—1933. Т. 2. С. 120.

318 Статьи Как отмечено в работе Ю. М. Лотмана «„Пиковая дама“ и тема карт и карточной игры в русской литературе начала Х1Хв.»7 «се­, миотическая специфика карточной игры... связана сее двой­ ной природой», что принципиально отличает ее, в частности, от шахматной: с одной стороны, карточная игра есть игра, т е. пред­.

ставляет собой определенного типа модель конфликтной ситуа­ ции — «поединка» со своими правилами отношений его участни­ ков;

с другой стороны, карты используются для гаданья,п «в этой их ипостаси активизируются иные — футурологические» функ­ ции: прогнозирующая и программирующая. При этом н первый а план выдвигается иной тип моделирования, когда более действен­ на семантика отдельных карт. Вместе с тем «в функционирова­ нии карт как единого семиотического механизма эти два аспекта имеют тенденцию взаимопроникать друг в друга»8 Другими сло­.

вами, оба аспекта, в сущности, моделируют ситуацию поединка индивидуальной воли с тем, что в наше время принято называть «скоплением неизвестных факторов», приобретающим облик слу­ чайности как орудия судьбы.

Однако в ситуации игры агентом «судьбы» оказывается чаще всего формально равный игроку партнер, т. е., если угодно, ситу­ ация игры чаще всего — «формально демократическая ситуация»

поединка партнеров, в большинстве типов игр располагающих равными шансами, из-за чего на первый план выступает аспект конкуренции (интеллектуальной, волевой, прагматической), в конечном итоге — аспект поединка автономных воль, для которых существо ситуации сходно: необходимость принимать решения в условиях ограниченной, лишь вероятностной по содержанию ин­ формации о возможностях партнера-противника. Это превраща­ ет партнера-противника в носителя того, что теперь принято на­ зывать условиями неопределенности.

Фантастические ситуации литературных текстов соо:ветству ющего типа обычно заостряют этот аспект единоборства с «сово­ купностью неопределенных факторов», представляя, что за парт нером-противником стоят надчеловеческие силы («Дьявол»).

В ситуации гаданья эта конфронтация с «совокупностью не­ определенных факторов», в просторечии называемой судьбой, оказывается еще более действенной, хотя поначалу н первый а план выдвигается, так сказать, гносеологический аспект: гаданье 7Лотман Ю. М. Избранные статьи. Таллин, 1992. Т. 2. С. 392.

нТам же.

«Зангези» Хлебникова и Большие Арканы Таро начинается как вопрошанье фатума, как попытка заглянуть за главную завесу — завесу времени (что есть одно из основных уст­ ремлений Хлебникова). Но этот гносеологический аспект непос­ редственно связан с (часто не осознаваемым и тем не менее са­ мым важным) программно-стратегическим (т. е. футуристическим в непосредственном смысле слова) аспектом: человек вопрошает судьбу, предполагая ответить на еще не совершенные ею ходы и разработать стратегию максимина, т. е., действуя «наилучшим образом в наихудших условиях»9 постараться превратить фатум в, фортуну При такой установке детерминированность понимается как достаточно не строгая: она допускает возможность проникнуть в ее механизм и, таким образом, встать на путь овладения им, т. е., по слову Хлебникова, «вычислить уравнение рока». Для человека нашего времени привлекательна гибкость такого понимания судь­ бы, динамичность содержащихся в ней возможностей. В конеч­ ном итоге это и есть искомая установка на сочетание теономии с автономией.

Ближе всего такая модель мира к античной модели эпохи эл­ линизма, недаром для человека той эпохи весьма существенной была категория фортуны как «Доброй удачи», как богини, кото­ рую можно и следует расположить в свою пользу. Потому в антич­ ной жизни такое важное место занимали разные типы гадания и предсказания судьбы.

Библия представила мировой процесс в качестве деятельно­ сти Творца, не оставляющей места для фортуны. И закономерно, что в собственно христианском мире понятие судьбы-фортуны, а значит, и разного рода гаданий должно было вытесниться в суб­ культуру, на периферию, в мир житейских представлений и про­ стонародных поверий. И не менее закономерно, что по мере рас­ шатывания строго детерминистической картины мира древняя установка на фортуну, на «вычисление уравнений рока» все более прокладывала себе дорогу в «официально оформленные слои куль­ туры» (терминология М. Бахтина).



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.