авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«Содержание IV ВСЕРОССИЙСКИЙ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ КОНГРЕСС.............................................................................. 2 ПРОБЛЕМЫ ВКЛЮЧЕНИЯ СОЦИОЛОГИИ В СИСТЕМУ НАУЧНОГО УПРАВЛЕНИЯ ...»

-- [ Страница 7 ] --

Аннотация. В статье сравниваются системы мотивации студентов учебных военных центров, военных кафедр и курсантов военного училища. Автор делает вывод о маргинальном положении первых, которое выражается в двусмысленности их статуса и нахождении на стыке двух культур, что проявляется в особом восприятии ценностей военной службы, предпосылках выбора данной формы обучения и степени вовлеченности в содержание будущей профессиональной деятельности.

Ключевые слова: студенты * курсанты * офицеры * военный * центр * мотивация * маргинализация С 2008 г. был начат эксперимент по подготовке кадровых офицеров в гражданских вузах.

Учебный военный центр (УВЦ) в рамках этой новой системы проводит обучение студентов гражданского вуза по военной специальности методом военного дня в течение пяти лет с последующим подписанием выпускником контракта о прохождении военной службы сроком на три года. Предполагается, что так будет обеспечено до 40% офицерского состава Вооруженных сил1. В связи с изменениями в системе военного образования необходимо определить место новой группы студентов УВЦ в координатах социальных групп курсантов и студентов. Теоретически их профессиональные мотивации сходны, но условия обучения в УВЦ остаются студенческими. Если на курсантов почти круглосуточно воздействует военно-воспитательная среда, на студента УВЦ она влияет девять часов в неделю. Но сумеет ли тогда студент овладеть военной профессией на уровне выпускника военного вуза, понять и разделить систему ценностей, традиций, мировоззрения офицерского состава? Настоящее исследование позволяет оценить состояние мнения студенческих коллективов УВЦ и военных кафедр, получить субъективную оценку студентами своего профессионального выбора и шансов на успешную офицерскую карьеру. Описания аналогичных работ трудно найти среди социологических публикаций, что вызвано традиционной недоступностью для исследователей военной сферы, а также относительно недавним формированием системы подготовки военных кадров в гражданских вузах.

Гаврилов Ю. Заказ на штатского лейтенанта // Российская газета. Столичный выпуск. 2011. 10 марта.

стр. Ход исследования. Было опрошено 1250 студентов в пяти российских вузах, 33,36% которых обучаются в УВЦ и 66,64% - на военных кафедрах. Данные анкетирования были дополнены материалами групповых интервью со студентами УВЦ и военной кафедры.

Некоторые аспекты исследования требовали сравнения мнений студентов и курсантов военного вуза, которые получают "классическое" военное образование, находясь почти круглосуточно в стенах военного учебного заведения. С этой целью была опрошена контрольная группа из 322 курсантов военного училища2.

Сравнивая результаты опроса студентов военных кафедр и УВЦ, нельзя не заметить некоторые предпосылки высокого уровня мотивации к обучению у вторых. Во-первых, 40% их них - дети или близкие родственники профессиональных военных, проходящих или проходивших службу по контракту. Для сравнения, этот показатель среди студентов военных кафедр составляет всего 16%. Во-вторых, наличие в университете учебного военного центра было определяющим фактором выбора учебного заведения для большинства опрошенных (58,27%), студенты военных кафедр ориентировались на ее наличие при выборе вуза лишь в 32% случаев.

Военные кафедры готовят офицеров запаса уже достаточно давно, чтобы к ним было сформировано устойчивое отношение со стороны студентов. Опыта выпуска и трудоустройства студентов УВЦ на момент проведения исследования не было, и, как следует из интервью со студентами УВЦ, поступая в университет, они не имели четкого представления о военной службе и системе подготовки офицерских кадров в Центре;

некоторые ожидали подхода к обучению, аналогичного военным училищам. В результате комплекса причин среди студентов УВЦ доля разочарованных в профессии военнослужащего оказалась больше, а индекс отношения к военной специальности студентов УВЦ составил 0,45, для военной кафедры и училища - 0,623. Если бы пришлось вновь делать профессиональный выбор, то в УВЦ поступили бы всего 46% обучаемых, на военную кафедру 75,4% студентов, в военное училище 68,3% курсантов. Каждый пятый студент УВЦ предпочел бы поступить в военный вуз, причем наибольшее число желающих получить традиционное военное образование (54%) среди студентов УВЦ г. набора, когда был приостановлен прием во все военные училища страны.

Фактором, влияющим на мотивацию студентов УВЦ к военной подготовке, является желание проходить в дальнейшем военную службу. Поступая в университет, студенты знали, что в обязательном порядке будут обязаны отслужить в армии, по крайней мере, три года. Как показали результаты исследования, такая перспектива не устраивает большую часть обучаемых. Только каждый третий респондент планирует после окончания учебы в военном центре служить в армии до предельного возраста, 10,8% - до получения жилья, то есть не менее десяти лет.

Сравнивая эти данные с аналогичным опросом курсантов военного училища (54,6% собираются служить до предельного возраста и 13,6% - до получения жилья), можно заключить, что мотивация к военной службе у студентов существенно ниже, В исследовании принимали участие следующие вузы: МАТИ - Российский государственный технологический университет имени К. Э. Циолковского, Национальный исследовательский университет "МИЭТ", Московский авиационный институт (национальный исследовательский университет), Саратовский государственный технический университет имени Ю. А. Гагарина, Сибирский федеральный университет, Сызранское высшее военное авиационное училище летчиков (Филиал ВУНЦ ВВС "Военно-воздушная академия им. профессора Жуковского и Ю. А. Гагарина").

Индекс рассчитывается по формуле p = s 1 + b 0,5 - c 1, где a - доля выбравших ответ "отношение улучшилось", b - "отношение не изменилось", c - "отношение ухудшилось". Значение индекса от 0.6 до 1 говорит, что почти у подавляющего большинства респондентов отношение улучшилось или осталось прежним, от 0,2 до 0,6 - перевес в сторону улучшения отношения, от -0,2 до 0,2 - мнения респондентов разделились почти пополам, от -0,6 до -0,6 - перевес в сторону ухудшения отношения, от -1 до -0,6 - отношение подавляющего большинства респондентов ухудшилось.

стр. чем у курсантов. 30% опрошенных, втрое больше, чем в военном училище, затрудняются определенно сказать о своих планах. Наиболее сильную мотивацию к продолжению военной службы демонстрируют учащиеся МИЭТ - 56,52% планируют служить в армии не менее 10 лет, а наименьшего значения этот показатель достигает среди студентов МАТИ - 31%.

Таким образом, несмотря на очевидные предпосылки к высокой военно профессиональной мотивации, учебный военный центр пока не в полной мере оправдал ожидания обучающихся, в отличие от военных кафедр и училищ, студенты которых в целом довольны своим выбором. Подобное восприятие профессионального настоящего и будущего позволяет говорить о маргинальности студентов УВЦ, понимаемой как состояние отдельной личности или групп, поставленных на грань двух культур, участвующих в их взаимодействии, но полностью не примыкающих ни к одной из них, и проявляющееся в двусмысленности, неопределенности статуса и роли4. Неясность статуса студентов УВЦ определяется в основном внешними факторами: несовершенством правовой базы, условиями обучения, минимизирующими военно-патриотическое воспитание, стереотипным отношением сообщества профессиональных военных к выпускникам гражданских университетов. Все это вынуждает респондентов занимать маргинальную позицию, однако вариативность установок студентов разных вузов дает основание полагать, что выпускники УВЦ все же могут стать полноправными членами офицерского корпуса.

Наиболее ярко маргинальное положение студентов УВЦ демонстрирует их согласие с набором суждений, выражающих ценностные установки, чувство принадлежности к профессии военнослужащего, готовность и желание служить. Эти качества сформированы у курсантов УВЦ в большей степени, чем у студентов военных кафедр, но в меньшей, чем у курсантов военного училища. Как видно из табл. 1, гордость и преданность профессии ярче выражены у курсантов, что может быть связано с изначально более сильной мотивацией поступающих в военный вуз и круглосуточным воздействием воспитательной среды военного учебного заведения. Положительным является тот факт, что граждане, проходящие военную подготовку в УВЦ методом военного дня, несмотря на все сложности обучения и сомнительные перспективы офицерской карьеры, имеют более высокие показатели готовности и желания служить, чем студенты военной кафедры.

В целом, будущие офицеры, проходящие подготовку в стенах гражданских учебных заведений, значительно менее уверены в своих перспективах, чем курсанты, они чаще признаются, что им было бы тяжело адаптироваться в армии на офицерской должности, и они не готовы испытать себя, приняв участие в боевых действиях. У курсантов, в свою очередь, сильнее развито чувство принадлежности к социальной группе военнослужащих, гордость за профессию.

Правомерность классификации студентов по степени лояльности ценностям военной службы в зависимости от типа военной подготовки (УВЦ, военная кафедра или училище) подтверждается результатами кластерного анализа методом K-средних, который позволил также выявить отличия между студентами разных университетов. В качестве переменных выступали индексы согласия с ценностными суждениями о военной службе. Первая группа образуется из респондентов УВЦ всех университетов, военной кафедры Саратовского ГТУ и курсантов военного училища, вторая - из студентов остальных военных кафедр. Таким образом, социальная дистанция, выраженная в отношении к военной службе, между курсантами и студентами УВЦ короче, чем между студентами УВЦ и студентами военных кафедр. Нетипичную позицию в этом отношении занимают студенты Саратовского ГТУ, которые оказались ближе к студенческой молодежи, ориентированной на военную карьеру, при анализе других вопросов анкеты эта позиция сохраняется.

Маргинальность в современной России. М., 2000.

стр. Таблица Согласие с ценностными суждениями о военной службе (индекс, рассчитанный от % согласных и не согласных с суждением от общего числа опрошенных)" Суждение Курсанты УВЦ ВК Я горжусь тем, что у меня есть возможность в будущем 0,59 0,53 0, служить в Вооруженных силах РФ Было бы лучше пойти в армию по призыву, чем учиться -0,85 -0,64 -0, на военной кафедре (в УВЦ, училище) В кругу моих друзей быть военнослужащим - не -0,69 -0,51 -0, престижно Я с повышенным интересом смотрю передачи и 0,49 0,46 0, фильмы о военных Настоящий мужчина обязательно должен отслужить в 0,77 0,67 0, армии Я хочу испытать себя, приняв участие в реальных 0,42 0,18 -0, боевых действиях Я всегда с гордостью иду по улице в военной форме 0,37 0,37 0, Я пойду служить в армию только в том случае, если -0,68 -0,42 0, начнется война Мне было бы тяжело адаптироваться в армии на -0,67 -0,20 -0, офицерской должности после окончания учебы * Индекс рассчитывается по формуле q = a 1 + b 0,5 - c 0,5 - d 1, где a - доля выбравших ответ "совершенно согласен", b - "скорее согласен", c - "скорее не согласен", d - "абсолютно не согласен". Значение индекса от -1 до -0,6 означает высокую степень несогласия группы с суждением;

от -0,6 до -0,2 - среднюю степень несогласия;

от -0,2 до 0,2 означает, что мнения в группе разделились почти пополам;

от 0,2 до 0,6 - среднюю степень согласия;

от 0,6 до 1 -высокую степень согласия группы с суждением.

Для более подробной классификации различных категорий респондентов был проведен анализ по четырем кластерам, для каждой категории студентов был также вычислен показатель, суммирующий индексы согласий с ценностными суждениями о военной службе. В результате все десять категорий респондентов были расположены в порядке убывания от наиболее лояльно относящихся к ценностям военной службы к наименее приверженным им и объединены в группы по степени близости ценностных установок.

Курсанты, как и предполагалось, в наибольшей степени разделяют ценности военной службы;

ближе остальных к ним - студенты УВЦ МИЭТ, которые в ответах на другие вопросы анкеты также демонстрируют более высокую готовность служить и желание учиться, овладевать военной профессией. Во вторую группу вошли студенты УВЦ СФУ и московских университетов, в третью - учащиеся военных кафедр Красноярска и Саратова, в четвертую - военных кафедр московских университетов.

Если бы после окончания учебного заведения студенты и курсанты продолжили военную службу по контракту, то самыми большими трудностями, по мнению всех категорий опрошенных, были бы тяжелая материальная ситуация, необходимость жить в удаленных гарнизонах и неудовлетворительные жилищно-бытовые условия (в среднем по 36% опрошенных студентов и более половины курсантов указали эти трудности). Второе по значимости опасение для студентов - вероятность не вписаться в воинский коллектив, члены которого закончили военные вузы и, по мнению каждого четвертого студента, будут проявлять к ним неуважение. Эта обеспокоенность имеет под собой основания: в сознании жива память об опыте призыва в армию выпускников военных кафедр, получивших от профессиональных военных презрительное прозвище "пиджаки".

Сложности, связанные с профессией, взаимоотношениями с подчиненными и сослуживцами, волнуют будущих офицеров запаса гораздо меньше, чем насущные проблемы жилья и денежного обеспечения. Студенты УВЦ, напротив, выражают серьезные сомнения по поводу своей военно-профессиональной компетенции, каждый пятый считает, что на службе ему будет недостаточно того уровня подготовки, который стр. он приобрел в университете, и чаще выражают опасение, что на службе столкнутся со сложностями в управлении подчиненными.

Из преимуществ военной службы среди студентов наиболее популярна патриотическая составляющая: возможность внести свой вклад в защиту Отечества, гордость за принадлежность к офицерскому корпусу - в среднем каждый третий студент УВЦ и военной кафедры указал на эти факторы. Социальная защищенность (пенсия, медицинское обеспечение, различные льготы) - второй по привлекательности потенциальный мотив прохождения военной службы. Материальную обеспеченность, как стимул прохождения военной службы, студенты военных кафедр указывают в полтора раза реже студентов УВЦ и в два раза реже курсантов. Такое расхождение может быть вызвано тем, что студенты военных кафедр не собираются связывать будущее с армией, поэтому не рассматривают военную профессию как источник материального благополучия.

Вместо популярных среди студентов абстрактных ценностно-духовных преимуществ военной службы курсанты основное значение придают возможностям карьерного роста в армии и интересному содержанию работы, указывая их в 2 - 2,5 раза чаще студентов. В целом студенты УВЦ и курсанты более оптимистично воспринимают условия службы по контракту, находят весомые преимущества и перспективы военной службы. При этом они не уверены в своей способности соответствовать требованиям военной службы и профессионального сообщества, в их ответах также проглядывают сомнения в перспективах служебного роста и материального успеха в армии.

Стимулы поступления в УВЦ, училище и на военную кафедру отличаются настолько, что можно говорить о трех различных типах мотивации. Курсанты больше остальных ориентированы на военную карьеру и профессию, больше ценят продолжение военной династии и свой вклад в защиту Отечества. Студенты военных кафедр прежде всего заинтересованы в получении военного билета с приобретением возможности работать в "силовых" ведомствах, не проходя при этом военную службу по призыву. Студенты УВЦ занимают промежуточную позицию - военно-профессиональные и патриотические мотивы, характерные для курсантов, для них менее значимы, а приоритетными являются возможность сделать карьеру в армии и обучение на бюджетной основе в университете.

Единственным общим для всех респондентов стимулом получения военной подготовки является приобретение культурного и символического капитала, жизненного опыта, формирование ценных личных качеств (табл. 2).

Более 60% студентов указывают на возможность получения офицерского звания как один из главных мотивов военной подготовки, при этом не более 14% граждан, обучающихся на военных кафедрах, всерьез собираются связывать свое профессиональное будущее с военной службой в Вооруженных силах или МВД. Однако потенциальная возможность устроиться на работу в "силовые" ведомства привлекает почти 40% студентов военных кафедр, причем особенно заманчива эта перспектива для региональных вузов (более 50% студентов в Саратове и Красноярске).

Более половины опрошенных студентов учатся на военной кафедре или в УВЦ с целью бесплатно получить дополнительную специальность и сформировать в себе ценные личные качества (дисциплинированность, аккуратность, мужество). Такое распределение мотивов указывает на стремление молодых людей инвестировать студенческое время в будущее, получить "на всякий случай" как можно больше дополнительных знаний, дипломов, званий.

Наряду с желанием приобрести символический и культурный капитал 60% студентов поступили на военную кафедру, считая ее альтернативой призывной службе;

в московских вузах три четверти студентов отмечают этот мотив. Менее 5% студентов военных кафедр считают, что лучше пройти военную службу по призыву, чем обучаться по программам подготовки офицеров запаса.

стр. Таблица Мотивы поступления в УВЦ, на военную кафедру, в училище (% от числа опрошенных) Курсанты УВЦ ВК возможность получить офицерское звание 17,6 53,3 70, бесплатное получение дополнительной специальности 21,2 42,2 60, (высшего образования - для курсантов и студентов УВЦ) формирование ценных личных качеств 49,1 46,1 51, (дисциплинированность, аккуратность, мужество) решение проблемы призыва в армию 5,0 12,7 58, возможность устроиться на работу в ФСБ, МВД и т.д. 31,7 38,5 39, желание исполнить воинский долг перед Родиной 30,6 26, 35, возможность работать с вооружением и военной 24,5 26, 49, техникой желание сделать карьеру военнослужащего 39,4 11, 49, гарантированное трудоустройство в Вооруженных 37,9 10, 20, силах продолжение семейной традиции службы в 29,1 10, 36, Вооруженных силах наставления родителей и родственников 17,4 20, 0 15, Нежелание идти в армию вызвано рядом причин. В ходе обсуждения этой проблемы на фокус-группе и при анализе материалов анкетирования выяснилось, что студенты предпочитают избежать призыва прежде всего из опасения упустить время, которое можно с пользой потратить на получение высшего образования и приобретения опыта работы - большинство студентов военных кафедр отметили в анкете именно этот вариант ответа (табл. 3). По словам студентов, военная кафедра гарантированно дает высокий уровень военной подготовки по сложной специальности, уверенность в приобретении определенных знаний и навыков, в отличие от солдатского быта, насыщенного хозяйственными и низкоквалифицированными работами. Также молодые люди опасаются издевательств, вымогательства, хулиганства. Сообщения СМИ о преступлениях в армии и бесправном положении военнослужащих по призыву, а также рассказы знакомых и друзей убеждают студентов в необходимости избегать призыва.

Следует заметить, что студенты УВЦ, избравшие офицерскую карьеру, чаще встают на защиту существующей системы прохождения военной службы. Всего 12% из них поступили в УВЦ с целью избежать призыва в армию, они также в два раза чаще выражают готовность пройти службу по призыву вместо учебы в УВЦ и чаще указывают среди причин нежелания некоторых молодых людей служить их слабость, неприспособленность к военному быту, нежелание следовать жестким правилам в армии.

Курсанты воспринимают нежелание молодых людей проходить службу по призыву с точки зрения корпорации профессиональных военных, усматривая среди причин уклонения прежде всего субъективные факторы - страх перед тяготами и лишениями военной службы. При этом курсанты почти в два раза реже студентов военных кафедр указывают вероятность издевательств, вымогательства и хулиганства в армии и в полтора раза реже принимают во внимание нежелание призывников терять год, нарушать привычный ритм жизни. В данном вопросе еще раз находит подтверждение маргинальная позиция студентов УВЦ, которые частично разделяют "военную" и "гражданскую" точки зрения.

Респондентам предлагалось оценить не только положительные и отрицательные стороны военной службы лично для себя, но и назвать причины досрочного увольнения офицеров из армии и мотивы продолжения офицерами службы. Как видно из стр. Таблица Причины нежелания молодых людей проходить военную службу по призыву (% от числа опрошенных) Курсанты УВЦ ВК нежелание терять год, "выпадать" из учебы, работы 52,8 60,2 80, страх издевательств, вымогательства, хулиганства 36,1 58,4 66, необходимость жить в тяжелых бытовых условиях, 44,7 38, 54, плохо питаться нежелание уезжать из дома, от родителей, менять 34,1 29, 52, обстановку необходимость следовать жестким правилам в армии 25,9 11, 25, опасения, переживания родителей 13,7 21,3 13, отсутствие возможности получить в армии полезные 9,7 12,5 16, навыки и знания отсутствие свободного времени и самостоятельности в 11,0 13,1 14, армии Таблица Причины продолжения офицерами военной службы (% от числа опрошенных) Училище УВЦ ВК патриотизм, верность Родине и воинским идеалам, 45,9 51,6 57, преданность службе обеспеченность жильем 44,6 33, 44, высокий уровень социальной защищенности (военная 25,5 34,5 33, пенсия, санаторное лечение, льготы и т.д.) высокий престиж военной службы в обществе 30,4 28,5 25, уверенность в завтрашнем дне 19,3 23,7 24, романтика военной службы, возможность проявить 23,0 13, 34, мужество высокий уровень доходов офицеров 25,5 22,8 24, интересное содержание работы 17,0 18, 29, трудности с поиском другой работы, невозможность 10,6 15,1 19, освоить другую профессию табл. 4, главным стимулом военной службы студенты УВЦ и военных кафедр считают духовную составляющую профессии военнослужащего - патриотизм, верность Родине и воинским идеалам, преданность службе. Такие материальные стимулы, как социальная защищенность и обеспеченность жильем, по мнению всех категорий респондентов, также являются весьма привлекательными для офицеров. Высокий уровень доходов указывает только каждый четвертый опрошенный, несмотря на введенные сейчас в армии стимулирующие выплаты и повышение размера денежного довольствия в 2012 г. В беседах студенты признаются, что даже повышенный размер денежного содержания часто не может компенсировать высокий уровень нервной напряженности службы, ненормированный рабочий день, неопределенность будущего в условиях проводимых реформ, постоянные переезды и другие особенности военной службы.

Следует отметить, что в вопросах о мотивах успеваемости и прохождения военной службы курсанты чаще студентов УВЦ указывают интересное содержание труда, работу с вооружением и военной техникой, что свидетельствует о более осмысленном выборе и глубокой заинтересованности в военной карьере. Можно стр. предположить, что в армии курсантов в большей степени, чем выпускников УВЦ, будет удерживать интерес и преданность профессии, а не только социальные льготы и гарантии.

Неудовлетворительное материальное положение и сложные бытовые, жилищные условия, по мнению всех респондентов, являются главной причиной досрочного увольнения офицеров с военной службы. Курсанты военного училища чаще отмечают также низкое качество таких предоставляемых льгот военнослужащим, как питание, лечение, отдых.

Выводы. Появление новых социальных групп неизбежно сопровождается проблемами самоидентификации их членов, а также затруднениями в общественном признании. Как показало проведенное исследование, новая социальная группа военной молодежи пока вынужденно занимает маргинальную позицию, которая выражается в следующих аспектах.

1. Мотивы поступления в УВЦ сочетают в себе как военно-патриотические и профессиональные, характерные для курсантов, так и карьерные, прагматичные. Для студентов УВЦ чрезвычайно важно получить бесплатное высшее образование, они также заинтересованы в стипендии, существенно превышающей среднюю студенческую. Другие мотивы, связанные с военной профессией, отходят на второй план в связи с пониженной мотивацией к продолжению военной службы после выпуска из университета.

2. Приверженность ценностям военной службы студентов УВЦ оказалась ниже, если сравнивать их с курсантами, что может быть связано с меньшим культурно воспитательным воздействием на них в университете. Студенты признаются в несформированности особого типа мышления, системы ценностей, характерных для военнослужащих, незнании воинских традиций и обычаев. Студентам УВЦ приходится прикладывать больше усилий, чем курсантам, на пути к полноценному обретению воинской идентичности и офицерской карьере, что вызывает явление вынужденной маргинальности.

3. Восприятие службы по призыву у студентов УВЦ менее негативное, чем у студентов военных кафедр, и в то же время они не так активно встают на защиту существующего положения военнослужащих по призыву, как курсанты. Студенты УВЦ занимают критическую гражданскую позицию по отношению к ряду вопросов, связанных в прохождением военной службы.

4. Интерес к содержанию будущей профессиональной деятельности у студентов УВЦ заметно ниже по сравнению с курсантами, которые увлечены практической работой с военной техникой и ожидают в будущем получения морального удовлетворения от содержания любимой работы. Такое расхождение может быть связано с недостаточной насыщенностью учебной программы студентов УВЦ практическими занятиями, недостатком общения с практикующими военными специалистами, большой дистанцией между студенческим и курсантским бытом. Эти препятствия носят институциональный характер, их сложно преодолеть без изменения самого принципа обучения в УВЦ, предполагающего сочетание военной и гражданской специальностей.

стр. Заглавие статьи МЕЖЭТНИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В АРМИИ Автор(ы) Л. В. САВИНОВ Источник Социологические исследования, № 7, Июль 2012, C. 143- Военная социология Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 26.2 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ МЕЖЭТНИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В АРМИИ Автор: Л. В. САВИНОВ САВИНОВ Леонид Вячеславович - кандидат политических наук, доцент кафедры социологии и социального управления Сибирского филиала Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ (E-mail:

savinov@sapa.nsk.su).

Аннотация. На основе анкетирования рядовых военнослужащих и экспертных интервью с офицерами крупной воинской части оцениваются статус и потенциал управления межэтническими отношениями в современной российской армии.

Основополагающими факторами автор считает политико-идеологический, а также социально-культурный аспекты.

Ключевые слова: армия * этнополитика * межэтнические отношения * офицер * солдат * клерикализация * религия * конфликт Российские вооруженные силы в историко-культурном разрезе. Проблемы межэтнических отношений распространены в современной России повсеместно, в том числе - в Вооруженных Силах. Представители всех российских народов служат в единой армии и связаны общей миссией - защитой Отечества, имеют равные права и обязанности, определенные, в частности, Федеральным законом "О статусе военнослужащих"1 вне зависимости от этнической, религиозной и иной социальной принадлежности.

Политико-идеологический фактор межэтнических отношений и управление ими (этнополитика) в любой армии является одним из определяющих. И здесь существуют значительное сочленение с факторами исторического и культурного поля. К примеру, религиозный аспект невозможно рассматривать без политико-идеологической интерпретации и раскрытия политической культуры конкретного исторического периода.

Российская армия всегда была полиэтничной. Со времен Древней Руси и по сей день она формировалась из представителей многих народов. Мы знаем о фактах участия в русской и российской армии представителей различных народов - немцев, французов, поляков и т.д. Сама история России, особый путь ее развития, смешение культур и народов формировали в веках особую историко-культурную основу российской армии.

Выкристаллизовывались офицерские традиции и нормы армейской повседневности.

Героизм, преданность Родине, самопожертвование, взаимовыручка и многое другое были и остаются отличительной чертой нашей армии. Однако на этом фоне еще более выпукло выделяются проблемы, связанные с идентификационными различиями и статусами офицеров и солдат.

В царской, а затем советской и современной Российской Армии этническая и религиозная принадлежность - значимый социальный маркер, когда речь идет о межличностных и межгрупповых отношениях. Сегодня к этим идентификационным различиям добавляются новые: уровень образования, доходы семьи, качество жизни до службы в армии, место призыва, общность интересов и, конечно, период службы и т.д. И как итог наблюдается усиление фактора аскриптивных идентичностей (религиозных и Федеральный закон от 27.05.1998 N 76-ФЗ (ред. от 12.12.2011) "О статусе военнослужащих" (с изм. и доп., вступающими в силу с 01.02.2012).

стр. этнических) на фоне новых различий, обостренных социальной аномией современного российского общества.

Современность. С начала 1990-х гг. в условиях активной трансформации российского общества отмечается повышенное внимание зарубежных и отечественных ученых к теории этноса и нации, этнополитике и межэтническим отношениям. Однако этнический фактор в российской армии изучается слабо;

исследования в основном носят закрытый характер. В работах военных социологов и ученых указанные проблемы рассматриваются главным образом в рамках этнической солидарности и межэтнической дистанции армейского коллектива. Особняком стоит фундаментальный труд В. Ф. Самойленко об экономических, политических и идеологических аспектах национальной политики в армии и на флоте [Самойленко, 1981].

Исходя из актуальности анализа "национального вопроса" в армии, было проведено социологическое исследование с применением анкетирования рядового состава и экспертного интервью офицеров крупной воинской части, расквартированной в Новосибирской области2.

Участники опроса - представители рядового состава воинской части - распределились по возрасту: 18 - 19 лет - 47,3%, 20 - 22 года - 42,3%, 23 - 25 лет 10,0% и старше 25 лет - 0,4%. По сроку прохождения службы респонденты представлены в группах: служба менее 1 месяца - 3%, от 1 до 6 месяцев - 30,0%, от 6 до 12 месяцев 66,0% и более 12 месяцев - 1%. По этнической самоидентификации опрошенные дифференцированы на русских - 77,7% и представителей других этнических групп 22,3%. Большинство указало русский как родной язык- 81%. Большая часть военнослужащих представлена Сибирским федеральным округом. В ходе исследования рядовым срочной службы и офицерам был задан вопрос о наиболее значимых исторических особенностях и характеристиках Российской Армии. 54,7% отнесли к ним военную мощь страны, особый характер российского солдата - 47,3%, 42,7% назвали армию защитой Отечества, уважение истории - 31%, коллективизм -28,3%, многонациональность - 22,3% и приверженность традиции - 22%.

Примечательно, что мнения русских солдат и военнослужащих другой этнической принадлежности не совпали по поводу "особого характера российского солдата" и "многонациональности". Русские выводят эту черту на первое место, но считают многонациональный характер армии незначимой характеристикой. Представители других этнических групп ставят "особенность характера" на пятое место из семи, однако выводят фактор многонациональности на второе сразу после военной мощи страны и армии как защитницы Отечества.

Интересно и отношение солдат к процессам клерикализации армии. 28% военнослужащих отмечают усиление влияния в армии религий;

46,3% его не замечают;

17,7% опрошенных затруднились с ответом, а 8% отказались отвечать на данный вопрос. На вопрос о роли религии в армии 8% заявили, что она "вредна", противоположного мнения ("не вредна") придерживается 36,7%. 23% - сторонники того, что "религия не приносит ни пользы, ни вреда", 18,3% затруднились с ответом, 9,7% не дали ответа. 4,3% опрошенных солдат предложили собственные варианты, среди которых были такие, как "религия и армия несовместимы" и "надо в каждой части построить церковь". Более половины солдат отождествляют этническую принадлежность с приверженностью той или иной религии.

По мнению большинства экспертов, клерикализация армии происходит по инициативе Министерства обороны и руководства РФ. Так, один из офицеров отмечает, что "если Медведев и Путин за священников в армии, так тому и быть". Усиление роли религиозного фактора в армейской среде, конечно же, определяется отсутствием Использованы: 1. Опросы рядового состава, N= 300, генеральная совокупность - около 4000, выборка случайная;

охвачены все подразделения воинской части. Качество выборки проверено репрезентацией по сроку службы и этнической принадлежности. Инструментарий -формализованная анкета. Погрешность - +/- 2,6%. 20 26 июля 2011 г. 2. Экспертные интервью с офицерами. N = 11. Инструментарий- список базовых вопросов интервью. Август-октябрь 2011 г. НИР "Армия и этнополитика". Научный руководитель - Л. В. Савинов.

стр. Таблица Распределение ответов на вопросы "Характерно ли для современной России такое явление, как интернационализм?" и "Характерен ли для современной российской армии интернационализм?" (%) Сибирский федеральный округ Ответы Армия 3 2002 да 22 25 скорее да, чем нет 21 16 скорее нет, чем да 15 21 нет 22 13 затрудняюсь ответить 18 24 нет ответа 2 1 Всего 100 100 национальной (гражданской и секулярной по своему содержанию) идеи и слабостью светских институтов социализации, а также сужением коридора реальной политической конкуренции в обществе. При этом межэтнические отношения в армии главным образом определяются культурными различиями, в том числе религиозными установками, традициями и обычаями.

Наши респонденты отметили достаточно высокий уровень как интернационалистских, так и националистических проявлений в армейской среде. Чуть более половины опрошенных 51,4% - считают интернационализм характерной чертой современной российской армии.

С ними не согласна пятая часть респондентов (20,4%). Однако велика доля и тех, кто затруднился с ответом на данный вопрос или вообще не ответил на него. Это может свидетельствовать как минимум об отсутствии у данной группы военнослужащих понимания термина "интернационализм" либо о крайних затруднениях при оценке данного феномена в армейской среде. Заметим, что ответы военнослужащих расходятся с ответами респондентов - жителей Сибирского федерального округа, опрошенных нами в ходе социологического исследования в 2002 и 2010 гг. (представлены ответы в возрастной группе от 16 до 20 лет): армейская среда немного смещает оценки по состоянию межэтнических отношений (см. табл. 1).

Негативные проявления межэтнических отношений в закрытых условиях армейской среды чаще всего взаимосвязаны с явлением дедовщины. Как правило, на первых порах молодые воины группируются чаще всего по земляческому принципу. И если упустить время, не наладить эффективной работы с микрогруппами, могут появиться трения и конфликты между воинами на этнонациональной почве. Возможно, решению проблем с дедовщиной и проявлениями межэтнических конфликтов может помочь введение с января 2012 г. в Российской Армии института военной полиции. "Своими силами офицеры и сержанты не могут навести порядок. Необходим независимый механизм воздействия на дисциплинарную ситуацию в войсках", - полагает эксперт [Главный...]. Однако, по мнению некоторых офицеров, ситуацию не стоит драмати Опрос населения Сибирского федерального округа (Красноярский и Алтайский края, Иркутская, Новосибирская и Омская области, Республики Алтай, Бурятия, Тыва и Хакасия, Усть-Ордынский Бурятский автономный округ).

N= 1209. Генеральная совокупность- население старше 16 лет. Выборка - квотная по месту жительства, полу, возрасту и социальному положению. Инструментарий - формализованная анкета. Математическая погрешность +/- 4%. Ноябрь-декабрь 2002 г. НИР "Этнополитика в Сибирском федеральном округе". РК 01210155967. ИК 03201052441. Научный руководитель - Л. В. Савинов.

Опрос населения Сибирского федерального округа (Красноярский край, Иркутская и Новосибирская области, Республики Алтай, Бурятия, Тыва и Хакасия). N = 1400. Генеральная совокупность - население старше 16 лет.

Выборка - квотная по месту жительства, полу, возрасту, уровню образования и социальному положению.

Инструментарий - формализованная анкета. Математическая погрешность- +/- 3,7%. Июнь 2010 г. НИР "Этнополитика в Сибирском федеральном округе". РК 01210155967. ИК 03201052441. Научный руководитель - Л.

В. Савинов.

стр. Таблица Распределение ответов на вопрос "Как часто Вам приходится встречаться с проявлениями национализма?" (%) Ответы В Сибирском федеральном округе (2010) В армии очень часто 7 часто 12 бывает, но редко 16 очень редко 40 не сталкивался никогда 17 затрудняюсь ответить 7 нет ответа 1 Всего 100 Таблица Оценка состояния межэтнических отношений в Вооруженных Силах РФ (%) В Российской В части В батальоне Армии неконфликтный, спокойный 26.0 31.7 44. характер (толерантный) тревожный характер 20.0 21.0 17. напряженный характер 15.0 19.0 12. конфликтный, кризисный характер 8.0 10.0 4. носят взрывоопасный характер 2.3 4.7 3. не поддается оценке 4.7 2.7 6. затрудняюсь ответить 23.3 9.7 10. нет ответа 0.7 1.3 1. Всего 100.0 100.0 100. зировать, так как проявления межэтнического конфликта в армейском коллективе, как правило, вторичны и в их основе лежат обыкновенные человеческие страсти и межличностные противоречия, обостренные спецификой замкнутых коллективов (тоталитарных организаций по Э. Гофману). Как отметил один из офицеров, "неважно какой он (солдат) национальности, лишь бы человек был хороший".

В нашем исследовании вызывает озабоченность достаточно высокий уровень фиксации респондентами проявлений национализма (см. табл. 2).

Причины национализма и этнических предрассудков солдаты видят в представлениях о величии собственного народа, невежестве, невоспитанности. Характерно, что четверть опрошенных признают в формировании этнических предрассудков роль близкого окружения. Результаты исследования показали, что оценка военнослужащими состояния межэтнических отношений находится в прямой зависимости от того, какой масштаб оценки им предложен: армия в целом, воинская часть либо подразделение, в котором непосредственно служит респондент (см. табл. 3). Такая тенденция оценки характера межэтнических отношений зафиксирована и в рамках исследований в гражданском секторе. Анализ состояния межэтнических отношений по федеральному, региональному, районному и местному (поселенческому) уровням показывает спад негативных оценок по оси "центр - периферия (локальная общность)". Оценка характера межэтнического взаимодействия на общероссийском уровне значительно отличается от ситуации на местах, там, где живет конкретный человек [Савинов, 2005: 110].

Требуют особого анализа оценки военнослужащими перспектив состояния межэтнических отношений в армии на ближайшую перспективу. Прогнозы наших респондентов по Вооруженным Силам в целом не сильно расходятся с актуальной оценкой межэтнических отношений. Однако солдаты более оптимистично оценивают будущее. И это особенно заметно на уровне низовых воинских подразделений - там, где непосредственно проходит службу солдат и где сосредоточена большая часть социаль стр. ных контактов и взаимоотношений между военнослужащими. По оценкам рядового состава, представители этнических меньшинств склонны к созданию микрогрупп по этническому и земляческому принципу, что совершенно очевидно в силу того, что примордиальные солидарности одни из самых сильных в условиях закрытых социальных групп. Здесь общность языка, религии, традиций, обычаев и т.д. становится наиболее значимой и доминирует над идентичностями второго порядка: общегражданскими, профессиональными, политическими и др.

В последнее время в обществе и в армии развернулась дискуссия о месте прохождения службы призывниками из этнических регионов. По результатам нашего исследования, рядовой состав в своем большинстве предпочитал бы проходить воинскую службу там, где есть представители его национальности. И лишь для 21,3% военнослужащих этнический состав воинской части не имеет значения.

В заключение представим оценки управления межэтническими отношениями в армии на разных уровнях. Фактически это оценки решения "национального вопроса" -этнополитики в армии. Военнослужащим было предложено оценить ее по 10-балльной шкале, где 1 - это очень плохо и 10 - это очень хорошо. Агрегировав ответы по трем группам оценок ("хорошо"- 8 - 10 баллов, "удовлетворительно"- 4 - 7 баллов и "неудовлетворительно"- 1 3 балла), мы получили следующие результаты. Положительно оценивают этнополитику на уровне Вооруженных Сил 23% солдат. Удовлетворительно - 53,6% и негативно - 15,7%.

Отметим высокое значение негативной оценки управления межэтническими отношениями на уровне низовых воинских подразделений - 25,7% Вместо заключения. Осенью 2011 г. состоялся круглый стол, который собрал помимо представителей Главной военной прокуратуры, ФСБ, Уполномоченного по правам человека представителей общественности. В ходе круглого стола обсуждались вопросы межэтнических отношений в армии. По словам В. Молодых, представлявшего Главную военную прокуратуру (ГВП), в нашей армии национальный вопрос если не отсутствует вовсе, то дело идет именно в этом направлении. Он заявил, что именно усилия прокурорских работников и ФСБ привели к тому, что уровень армейского экстремизма упал почти до нулевой отметки [Володин, 2011]. Столь оптимистичное заключение не совпадает с результатами нашего исследования. Однако не зафиксирован и критический уровень межэтнической напряженности в армии. Проблема остается актуальной, требующей исследования и адекватных ответов со стороны руководства Вооруженных Сил России и гражданского общества.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Володин А. "На зеркало неча пенять, коли рожа крива" // Интернет-сайт "Военное обозрение". 2011. 26 октября. URL: http://topwar.ru/7937-na-zerkalo-necha-penyat-koli-rozha kriva.html (дата обращения: 5.02.2012).

Главный военный прокурор: Межэтнические конфликты в армии - видимость // Интернет сайт ИА "Росбалт". 2010. 26 января. URL:

http://www.rosbalt.ru/main/2010/01/26/707190.html (дата обращения: 5.02.2012).

Савинов Л. В. Общество и этнополитика: специфика этнополитических процессов в Сибирском федеральном округе. Новосибирск: СибАГС, 2005.

Самойленко В. Ф. Основа боевого союза: интернационализм как фактор оборонной мощи Советского государства. М.: Воениздат, 1981.

стр. Заглавие статьи Книжное обозрение Источник Социологические исследования, № 7, Июль 2012, C. 148- Место издания Москва, Россия Объем 46.0 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Книжное обозрение Г о р ш к о в М. К. РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО КАК ОНО ЕСТЬ: (опыт социологической диагностики). М.: Новый хронограф, 2011.672 с.

Социология - не "magistra vitae". В отличие от реальной жизни она не ставит нерадивых "учеников" (политиков) в угол и не вызывает "родителей" (общество) в школу.

Руководствуясь сказанным, М. К. Горшков задается вопросами, не терпящими отлагательства. Как наладить диалог социологии и власти, социологии и общества? С помощью чего можно противопоставить порой надуманному, виртуальному образу современной России образ действительный, реальный? Ответы на них автор формулирует, обращаясь к интеллектуальной и социальной миссии социологии, призванной быть наукой об обществе и для общества, ответственной за постановку правильного социального диагноза, заставляющей политиков думать о том, как управлять, а посему выступающей в амплуа своего рода "зеркала" социума. Стоит отметить, что властям предержащим в лучшем случае нужна социология сервильная, готовая при необходимости оправдывать уже принятые управленческие решения, подводя под них "научную базу".

Общество склонно доверять социологии больше, чем власти, однако не слишком в нее верит.

Нет сомнений: российская социологическая наука способна решить возложенные на нее задачи, однако для этого она должна стать профессиональной и публичной, т.е. такой, которая, как отмечает Горшков, называет вещи своими именами и потому имеет полное право именоваться "социологией реальности". О возможностях профессиональной публичной социологии повествует специальный раздел монографии "Прямая речь в публичной социологии", в котором собраны интервью автора, опубликованные в "Известиях", "Российской газете", "Новой газете".

Работа Горшкова, основанная на скрупулезном анализе результатов общероссийских социологических исследований, дает ответ на вопрос о том, что представляет собой это общество. Нельзя сказать, что он не поднимался в отечественной социологии ранее, однако решался преимущественно на макросоциологическом уровне1. Горшков перемещает фокус исследовательского интереса в плоскость микросоциологии, что позволяет ему, с одной стороны, выйти на интерпретацию научных фактов, которая получила название специальных социологических концепций, а с другой - прийти к обобщенному заключению в форме развернутого социального диагноза.

Что значит изучать российское общество как оно есть? Обращаясь к читателю, автор пишет: "С надеждой на победу народного здравомыслия над социальным и политическим недомыслием публикуется эта книга". Тем самым он дает понять, что речь пойдет о том, каково российское общество с точки зрения здравого смысла народа. Давно замечено, что люди живут в том обществе, каким они его себе представляют, благодаря способности к конструированию социальной реальности на основе знаний, получаемых извне, и собственного социального опыта. Поэтому изучать общество как оно есть - значит изучать представления людей об обществе, в котором они живут, Заславская Т. Н. Современное российское общество: Социальные механизмы трансформации. М., 2004;

Покосов В. В. Российское общество: трансформация целей, интересов, ценностей. М., 2006: Осипов Г. В. Социология и общество. Социологический анализ российской смуты. М., 2007;

Шкаратан О. И., Ястребов Г. Л. Российское неаэтакратическое общество и его стратификация. М., 2008;

Тощенко Ж. Т. Парадоксальный человек. М., 2008;

Жуков В. И. Соцальные изменения российского общества в контексте глобального кризиса. М., 2010;

Российское общество в современных цивилизационных процессах / Под ред. В. В. Козловского, Р. Г. Браславского. СПб., 2010;

Волков Ю. Г. Креативность: исторический прорыв России. М., 2011;

Russia: the Challenges of Transformation / Ed. by P. Dutkiewicz, D. Trenin. N.Y., L, 2011.

стр. поскольку, как заметил в свое время У. Томас, "если люди определяют ситуации как реальные, то они реальны по своим последствиям". Собственно тому, каковы представления различных социальных групп о российском обществе, каким они хотят (или не хотят) его видеть, и посвящена работа М. К. Горшкова.

В этом плане книгу можно назвать самосознанием российского общества, в котором отчетливо выделяются два пласта. В первом фиксируется самосознание самого общества, отражающее то, как различные социальные группы воспринимают его на уровне здравого смысла и нерефлексивных повседневных социальных практик. Во втором презентуется самосознание самого автора, осмысление им российского общества на научно теоретическом уровне.

Рецензируемая работа написана в духе социологической эпистемологии, ориентированной на "мягкую" сциентизацию социологического познания с учетом методологических "поворотов" обществоведческой мысли в эпоху постмодернизма. Одним из последних считается "прагматический поворот", направленный на преодоление как конструктивистских иллюзий, связанных с "бегством от социальной реальности", так и дисциплинарного разрыва между микро- и макросоциологией. В рамках этого "поворота" в центре внимания социологов оказываются, с одной стороны, социальные субъекты, конструирующие социальную реальность в соответствии со своими культурными кодами и действующие в контексте тех социальных структур, которые создают возможности для социальных действий и одновременно ограничивают их, осуществляя "структурное принуждение", а с другой - сами социальные действия, трансформирующие старые или создающие новые социальные структуры.

Другим признается "поворот концептуальный", направленный на преодоление фрагментации социологического знания в рамках холистского мышления, в котором научно-теоретический разум схватывает сущностную сторону социальных явлений.

Концептуальный поворот связан с особым уровнем теоретизации в социологии. Это уровень концептуальной завершенности, представляющий собой метатеоретическое обобщение гетерогенного социологического знания. Горшков именует его "обобщенным заключением", позволяющим перейти от социальной диагностики к социальному диагнозу.

Определение социального диагноза российского общества предполагает замер состояний его "живого" организма. В связи с этим в книге поднимаются следующие вопросы: 1) в каком направлении трансформировались интересы и ценностные ориентации россиян;

2) какая часть наших сограждан (и из каких социальных слоев) сумела адаптироваться к новым условиям жизни, а кому это не удалось;

3) что произошло с весьма малоподвижным традиционалистским сознанием россиян;

4) выдержало ли оно "натиск" ценностей модернизации или последние стали доминировать, определяя образ общественного мышления и поведения. Автор отмечает, что все они в целом выливаются в наиболее важный собирательный вопрос: насколько адекватно наши сограждане в массе своей воспринимают, понимают и оценивают качественные и количественные изменения, характеризующие пореформенное российское общество?


Это побуждает к некоторым размышлениям методологического характера. Речь идет о том, в какой мере социолог может задаваться подобным вопросом? Ведь, как отмечалось выше, давно установлено, что люди "живут" в той социальной реальности, которую рисуют себе в своем воображении. Различные социальные группы по-разному воспринимают события и процессы, происходящие в российском обществе, поскольку одни "живут" при "позднем Сталине", другие - при "раннем Брежневе", третьи - при "среднем Путине". Они воспринимают социальные события и процессы в контексте своих повседневных социальных практик, включая, в том числе, и воображение, что зачастую приводит к замещению социальной реальности виртуальной. Но это - не навязанная извне виртуальность, а их ментальная проекция. Вместе с тем оценить, насколько адекватно те или иные индивиды или социальные группы воспринимают социальную действительность, довольно сложно. И прежде всего в силу проблематичности того, в какой мере сама социология, как и ее отдельные представители, адекватно презентуют социальную действительность в своих когнитивных моделях.

Социальная действительность не дает нам критериев адекватного ее представления, поэтому мы не можем утверждать, что одни индивиды или социальные группы воспринимают ее корректно, а другие - нет. Проблематично это и для "стороннего наблюдателя" - социолога, поскольку в современной науке любым методологиям отказано в претензии на универсальность. В условиях методологического плюрализма и мультипарадигмальности социологи создают различные, в том числе и альтернатив стр. ные научные модели реальности, каждая из которых, будучи поставлена на место социальной действительности, не только отражает ее саму, но и заключает в себе некое авторское "послание". Претензия любой научной модели социальной реальности на ее адекватность социальной действительности - это стремление к монополии на истину2.

Социальный диагноз, поставленный Горшковым российскому обществу, показывает, что в процессе трансформации оно приобрело многие черты, сближающие его с другими европейскими социумами, а в массовое сознание россиян прочно вошли демократические ценности и понятия рыночной экономики. Сегодня россияне, ориентированные на современные формы жизни и хозяйствования, возможно, даже более мотивированы к социальным, экономическим и технологически инновациям, чем население ряда других европейских стран.

Вместе с тем тенденции, выявленные в ходе социологических исследований, позволяют говорить о том, что российский путь развития не поддается унификации и стандартизации. Об этом, как подчеркивает автор, свидетельствует динамика массового сознания и трансформация моделей массового поведения в контексте российских реформ последних двадцати лет.

В истории этих реформ Горшков выделяет два периода: 1) 1990-е гг. - это время увлечения россиян западным опытом, сопровождавшегося настойчивыми попытками переноса на российскую почву различных зарубежных образцов и моделей;

2) рубеж XX и XXI вв. период возвращения от западнических увлечений к традиционно российским представлениям, ценностям и установкам.

В рамках консервативной волны, которая в значительной мере определила состояние массовых умонастроений россиян на рубеже столетий, объективнее, как пишет Горшков, стал их взгляд на опыт других стран и собственное прошлое, исчезли сомнения по поводу правомерности российской специфики. Эта волна актуализировала прежде всего установки и ценности российского менталитета, утверждающие превосходство духовных начал над чисто внешним устроением жизни и приобретением разнообразных материальных благ, которые в 90-е гг. прошлого века активно "вытеснялись" идущими с Запада жизненными приоритетами, связанными с идеей количественно измеримого экономического успеха.

В условиях консервативного поворота в массовом сознании россиян сложились новые политические ориентации, предполагающие, как отмечает автор, наличие доминирующего в политической системе общества центра - как в смысле центра ценностей политического и социального согласия, так и в прямом смысле "центра власти". В результате в российском обществе наблюдается возрождение традиционной "русской власти" со своей социальной базой и политическими приоритетами. Осознавая новые реалии, большинство россиян выступает сегодня за концентрацию усилий общества и государства на качественном повышении жизненного уровня наших сограждан, обеспечении в обществе социальной справедливости, преодолении коррупции, развитии науки и образования, на сохранении и даже упрочении ряда демократических институтов (выборность, свобода слова, свобода предпринимательства, свобода выезда за рубеж и т.п.).

Различные аспекты изменения массового сознания россиян, трансформация моделей их социального поведения в ходе российских реформаций последних десятилетий объясняются Горшковым в рамках парадигмы интересов или парадигмы ценностей.

Однако на уровне социального диагноза как концептуального метатеоретизирования основным интерпретационным средством становится не объяснение, а понимание этих изменений. И здесь автор прибегает к методологии контекстуальности, которая означает, что всякое социальное явление необходимо изучать в рамках той культурно-исторической среды, которая его породила. В силу этого популярный ранее поиск универсальных категорий и моделей, пригодных для изучения любого общества независимо от его социокультурного своеобразия, признается сегодня неадекватным, а, по сути, отвергается многими ведущими учеными мира3 и означает отказ от ряда прежних аналитических моделей и объяснительных теорий.

Лубский А. В. Социология в России: интеллектуальная ситуация в конце XX - начале XXI века // Методология, теория и история социологии: сборник научных статей. Ростов н/Д: Изд-во СКНЦ ВШ, 2011. С. 125 - 134.

Титаренко Л. Г. Современная теоретическая социология: размышления после конгресса // Социол. исслед. 2009.

N 1. С. 16 - 24.

стр. В связи с этим автор не стремится объяснить "духовное сосредоточение" российского общества, наблюдаемое в условиях консервативного поворота в массовом сознании россиян начала XXI в., посредством западной теоретической модели "движения к постматериальным ценностям". Сегодня, как подчеркивает автор, большинство россиян видит в духовном самовыражении не столько особую форму удовольствия, сколько некое жизненное кредо, хотя и приносящее удовлетворение, но вместе с тем сопряженное с немалыми усилиями. Для российской социологии методология контекстуальности имеет особое значение в силу характерного для отечественных научно-исследовательских практик объяснения социальных реалий России посредством социологических теорий, разработанных на ином социокультурном материале4.

Консервативный поворот в массовом сознании Горшков объясняет через понимание российского менталитета. И это симптоматично, ибо парадигмы интересов или ценностей априори предполагают, что респонденты, с которыми социолог вступает в диалог, это рационально мыслящие индивиды, так или иначе рефлексирующие по поводу своих жизненных интересов или ценностей. Менталитет же тесно связан со сферой не только рефлексивных, но и нерефлексивных социальных практик.

Российский менталитет как совокупность рефлексивных и нерефлексивных представлений, ценностей, аттитюдов носит бинарный характер, обнаруживающий несовпадение между его осознанными и неосознанными структурами. В зависимости от ситуации в нем активизируются то рефлексивные, то нерефлексивные структуры, что сказывается на отношении его носителей к тем или иным социальным коллизиям. В работе Горшкова это наглядно проявляется, например, в негативных оценках россиянами результатов реформ в России, рефлексивно соотнесенных с собственными жизненными целями и ценностями, а также в позитивном отношении как проекции неосознанных структур их менталитета к нынешним реформаторам, не сумевшим, однако, преодолеть негативные последствия преобразований на рубеже веков.

Если посмотреть на реформы в России сквозь призму российского менталитета, можно увидеть определенную социокультурную особенность их проведения. Они задумывались и реализовывались "сверху" в специфических условиях, получивших название социокультурного раскола. Реформаторская элита с типом культуры, в основе которого лежит целерациональный, технократический стиль мышления, больше озабочена целями развития и его организационными формами, нежели ценностными ориентациями людей.

Большинству же россиян присущ ценностно-рациональный стиль мышления: для них важны не столько цели и результаты преобразований, сколько стоящие за ними ценности, в иерархии которых ведущее место отводится социальной справедливости, трактуемой прежде всего в духовно-нравственном смысле. Поэтому попытки трансформировать основы экономической, социальной и политической жизни российского общества без учета культуры как духовного кода жизнедеятельности подавляющего его большинства приводят к социокультурному отторжению реформ, как только они создают ситуацию социальной фрустрации или дискомфорта.

И в данном смысле значение рецензируемой работы состоит в том, что это - не просто намек власти, но категорический императив: чтобы управлять обществом, надо его понимать. В этой связи автор пишет, что стратегия модернизации в России не должна быть оторвана от национального опыта, необходимо учитывать особенности социокультурной среды, а также установки и ценности россиян, традиционно ориентированных на сильное государство, не только поддерживающее "правила игры", но и способное к активному историческому целеполаганию.


Рецензируемая книга - это монография XXI в., свидетельствующая, во-первых, о том, что профессионально заниматься научно-исследовательской деятельностью в социологии сегодня невозможно без осмысления тех методологических поворотов, которые произошли в ней после постмодернизма, во-вторых, о возрождении в отечественной социологии духа профессионализма и социальной ответственности ученых.

А. В. ЛУБСКИЙ, доктор философских наук Лубский А. В. Методологическая ситуация в современной российской социологии // Социология в системе научного управления обществом [Электронный адрес]: Материалы IV Всероссийского социологического конгресса / ИС РАН, ИСПИ РАН, РГСУ. М.: ИС РАН, 2012. С. 100 - 101.

стр. ПОЛИТИЧЕСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ: Учебник / Под ред. Ж. Т. Тощенко. М.: Юраит, 2012. 624 с.

Факт выхода в свет очередного (четвертого по счету: 1993, 1998, 2002, 2012) издания учебника по политической социологии примечателен, по меньшей мере, с двух точек зрения. Во-первых, он свидетельствует о всевозрастающей актуализации политического сюжета в рамках социологического познания современного мира. Проблема модернизации постсоветского пространства вновь выдвинула на передний план политические вопросы, решение которых всегда носило судьбоносный для страны характер. Опыт социальной реконструкции нашего общества насчитывает более 20 лет.

Обозначенный временной интервал, с учетом активного "вторжения" социологии в современную политику и формирования банка эмпирических данных, позволяет не просто описать проблемные аспекты разворачивающихся драматических политических процессов, но и представить их на уровне закономерностей, как эмпирического поля, так и теоретического его осмысления. Такая критическая рефлексия политических практик обязывает к соответствующим коррекциям и дополнениям ранее опубликованного материала, что логически оправдывает активность авторского коллектива в подготовке нового издания.

Во-вторых, процесс конституирования политической социологии как научного направления, претендующего на самостоятельный статус в структуре социологического и параллельно политологического знаний, настолько противоречив, что понадобится еще не один учебник, чтобы заинтересованные профессиональные круги смогли прийти к консенсусу.

Можно ли считать выход в свет обновленного учебника, подготовленного коллективом авторитетных российских ученых, шагом вперед на пути прояснения предельно запутанных вопросов из области методологии политической социологии? И да, и нет. С одной стороны, растянувшийся на десятилетия дискурс предметно-объектной дифференциации политологии и политической социологии получает, наконец, конкретные очертания. Объектная фокусировка политической социологии замыкается на "политической жизни гражданского общества" (с. 25), а предметная -на "политическом сознании и политическом поведении людей" (с. 29). Размежевание с политическими науками (политологией), таким образом, базируется по существу на социологическом методе, раскрываемом как анализ восприятия и оценки политической жизни "снизу", от человека и гражданского общества (с. 28). С учетом инструментальной ценности социологии, сфокусированной на анализе общественного сознания, включая все его содержательные формы (экономическое, культурное, религиозное сознание и др.), можно допустить и более широкое толкование предмета политической социологии. Тем более, что сопряженность политического сознания гражданского общества (предмет политической социологии) со всеми другими формами общественного сознания не требует дополнительной аргументации. Политические реалии свидетельствуют, что общественное сознание (даже на уровне весьма иллюзорной самооценки со стороны массового сознания) становится тем решающим фактором, который предопределяет политическое сознание, политическое поведение и политическую культуру общества. Это обуславливает целесообразность более тесной увязки предмета политической социологии с теми возможностями, которые предоставляет социологический метод. И тогда предмет политической социологии можно интерпретировать как анализ политических реалий с точки зрения их восприятия и оценки общественным (массовым) сознанием. Главное отличие политической социологии от других дисциплин политического спектра, особенно политологии, основано на социологическом методе, применяемом социологией к анализу политических практик.

В отличие от предыдущего издания, содержательно и структурно сфокусированного (помимо общих методологических проблем) на взаимоотношениях личности и власти, нынешнее - существенно анализом всех ведущих концептов политической науки государства, власти, гражданского общества. Авторам удалось успешно реализовать основной методологический посыл предметной специфики дисциплины стр. оценку обозначенных реалий политического поля через интеракции его основных контрагентов - в первую очередь человека, личности.

Следует отметить ценность включения в научный оборот мощной базы эмпирических данных практически по всем анализируемым субъектам современной политической жизни России. При этом надо иметь в виду, что задействованный банк данных уникален с точки зрения отраженного в нем временного интервала, ставшего уже историей, а также с учетом широкой представительности современных субъектов политического процесса.

Как бы хотелось сравнить политическую ситуацию в России и Белоруссии. Актуальное содержание поля политики Белоруссии в этом смысле выглядит менее выразительно, ибо не может быть представлено такой масштабностью заявивших о себе индивидуальных и коллективных субъектов политики. Наряду с этим специфика белорусской инварианты социально-политических трансформаций обусловила качественную определенность отдельных закономерностей, выраженных, например, в сфере партийного строительства, своеобразии электорального поведения, характере институционализации общественного мнения, слабой представительности политического рынка на лидеров, наконец, парадоксальности феномена белорусской оппозиции. Поэтому знакомство с содержанием учебника, подготовленного на базе анализа закономерностей российских политических реалий, стимулирует актуализацию мыслительных интенций в направлении сравнительных сопоставлений, проведения аналогий, что, неоспоримо, важно не только с точки зрения познавательного и прогнозного интересов, но и углубления критического осмысления местного белорусского опыта, поиска аргументов в пользу понимающей социологии. Тем более, что попытки сравнительного анализа именно с российскими политическими реалиями все еще остаются доминантными для белорусских ученых, равно как и для студентов.

Как и в предыдущем издании, авторы вновь акцентируют внимание на разнице между понятиями "политическая социология" и "социология политики", используя аргументы из области объектно-предметной специфики, что представляется не вполне успешным. Более удачна попытка развести предметное поле "политической социологии" и "политологии", которые, образно говоря, различаются как анализ политической жизни "снизу", исходя из того, как складывается отношение народа к власти ("политическая социология"), и этот же анализ, но "сверху", со стороны государства, его органов, политических акторов и порожденных ими документов - конституции, законов, программ, отражающих интересы и намерения политического класса ("политология").

Что касается дифференциации смысловых характеристик между "политической социологией" и "социологией политики", то здесь за основу берется критерий объектной ориентации двух дисциплин. В "социологии политики" объект дисциплины представлен сравнительно широким спектром толкования политики, как "взаимосвязи политической сферы и ее институтов с другими общественными институтами", куда попадают "не только властные отношения, но и "ресурсосберегающая политика", "градостроительная политика", "финансовая политика", "аграрная политика" и т.п. (с. 22). Объект же политической социологии связывается с более узкой трактовкой политики как "взаимоотношений с властью, оценок действий властных структур, отношения к тем или иным политическим акциям" (с. 23).

Таким образом, в своих попытках развести "политическую социологию" и "социологию политики" авторы предлагают своеобразное разделение сфер влияния. "Социология политики" имеет дело с феноменом политики, включающим в себя весь арсенал существующих в обществе разновидностей политик (образовательная, культурная, экономическая, банковская, гендерная и пр.), а политическая социология -исключительно с политическим сознанием и поведением, отражающим отношение к власти. Надо признать, компромисс не совсем оправданный по многим причинам. Главным остается вопрос о логической целесообразности подобных дифференциаций. Не проще ли отнести оба определения "политическая социология" и "социология политики" к синонимическому ряду понятий? Тем более, что с идентичными названиями уже изданы учебники, ни один из которых не выдерживает строгого соответствия обозначенной выше логической аргументации. Достаточно полистать, например, "Политическую социологию", изданную в Ростове-на-Дону в 2007 г. под редакцией Г. П. Сопова, где выделен самостоятельный раздел "Общество и политика" с охватом всех значимых в данном контексте разновидностей политики (экономиче стр. ская, демографическая, экологическая и др.) Далее экстраполируем предложенную российскими авторами логику аргументаций на учебник, изданный в 2001 г. в Москве с противоположным названием "Социология политики" (авторы Ашин Г. К., Кравченко С.

А., Лозанский Э. Д.), где в качестве самостоятельных структурных разделов рассматриваются те же политические элиты как субъекты властных отношений, структура власти, проблемы политического сознания и т.п. Таким образом, даже весьма беглого сопоставления двух современных учебников с разной вариацией названий, вынесенных на обложку, вполне достаточно, чтобы убедиться в полной "размытости" границ между этими двумя дисциплинами. Не говоря уже о популярной "Социологии политики" П.

Бурдье, предпринявшего попытку реконструкции теории формирования поля политики, в которой властные отношения (прерогатива политической социологии, если следовать предложенной российскими авторами логике) занимают центральную диспозицию, предопределенную активностью контрагентов поля в лице социальной группы, которая делегировала эти полномочия конкретному лицу. Следует отметить, что Бурдье строил свою теорию политики на основе метода социоанализа, используя предметную специфику политики. Если мы с серьезностью отнесемся к попыткам разведения политической социологии и социологии политики по сферам влияния, то вердикт "объектного несоответствия" "Социологии политики" П. Бурдье вполне закономерен?!

Более того, внедрение в научную практику двух самостоятельных дисциплин с эквивалентной (социологической) предметной ориентацией создаст эффект неоправданной гуманитарной "загруженности", в том числе и в вопросах постижения смысловых нюансов между двумя дисциплинами, стимулируя одновременно продолжение отечественного дискурса в формате объект-предметной ориентации еще на десятилетия.

Надо честно признать: чрезмерное увлечение подобными теоретическими изысканиями уводит социологов при анализе политики от главного - критического осмысления и обобщения драматических политических реалий современности, усиливая акцент на схоластических теоретизированиях.

Таким образом, искусственное "отторжение" власти от политики (например, экономической, культурной, образовательной и пр.), т.е. их анализ в относительной изолированности друг от друга в русле отдельных дисциплин не имеет смысла уже потому, что власть есть основной субъект политики, а политика - основная функция власти. И отношение гражданского общества к власти базируется, в конечном счете, на оценке ее политики. Поэтому понять суть экономической, социальной, духовной и других видов и типов политики в их конкретной содержательной вариативности можно только вкупе с генеральной политической стратегией государства или "политической политикой", если следовать предложенному понятийному ряду. Не случайно в третьем издании "Политической социологии" (с. 76) был раздел "Место политики в общественной жизни", который воспринимался вполне органично, но по причине, видимо, достигнутого консенсуса по вопросу размежевания с политологией и социологией политики авторы совсем неоправданно исключили его из содержания четвертого издания учебника. А зря!

Особенно, если учесть, что личностная позиция вне обозначенного консенсуса не исключена и тоже имеет право на существование.

Вместе с тем нельзя не отметить справедливость включения в новое издание главы "Идеология и ее роль в общественной жизни" (с. 527). Процесс деидеологизации и далее сменившая его "эпоха реидеологизации", замкнувшаяся на дихотомии социализм либерализм - это не просто качественный скачок в осмыслении проблемы с точки зрения новых реалий современности в контексте практики демократизации, глобализации миропорядка и масштабности кризисных явлений. По большому счету, это проблема конкретного выбора, а не просто признания-непризнания целесообразности наличия идеологической доктрины. К сожалению, глава исчерпывается теоретическими обобщениями и в отличие от других разделов учебника никак не связана с закономерностями эмпирического поля, иллюстрирующими приоритеты идеологических предпочтений российского гражданского общества.

В целом создалось впечатление, что авторы вполне сознательно уходят от констатации каких-либо закономерностей. В какой-то мере погрешность эту можно отнести к числу особой позиции, учитывая в одночасье рухнувшие закономерности строительства коммунизма. Однако не следует забывать о том, что в методологии стр. науки достаточно четко оговорены основные критерии, которым должна соответствовать любая научная дисциплина, чтобы претендовать на статус самостоятельной.

Закономерности в данном методологическом контексте - это основное смысловое ядро науки. Если таких закономерностей нет, а весь процесс становления (формирования) дисциплины исчерпывается утверждением ее объектно-предметной специфики, то есть все основания усомниться в правомерности выделения данного научного направления.

Еще и потому, что параллельно с кристаллизацией закономерностей складывается и понятийный аппарат дисциплины, посредством которого данные закономерности транслируются. Странно, но именно масштабность российского эмпирического поля, представленного вполне выразительно на страницах нового учебника, на наш взгляд, может служить тем достаточным основанием, чтобы говорить о современных закономерностях формирования и развития общественного сознания (массового сознания) в его преломлении к восприятию и оценке современной политики и власти.

К числу просчетов изданного учебника следует отнести главу "Общественное мнение в структуре властных отношений" (с. 573). Понимая и принимая тезис о методологической нагруженности (концептуальной и инструментальной) категории "общественное мнение", тем не менее нельзя согласиться с предложенной трактовкой сущности феномена (общественное мнение) с позиции количественной определенности (большинство) его субъекта (с. 579). Следует заметить, что современное состояние общественного мнения выразительно представлено всем спектром суждений, где чаще можно констатировать лишь относительный (а не абсолютный!) характер содержательной доминанты. При этом необоснованность привычных упреков в "незрелости" или "несформированности" общественного мнения по тому или иному вопросу разбивается фактами устойчивого характера альтернативных мнений, иногда на протяжении десятилетий. Поэтому традиционный принцип монизма в оценке актуального содержания общественного мнения давно ушел в небытие, утвердив приоритетность плюралистической трактовки субъекта общественного мнения. А споры о количественной определенности общественного мнения давно уступили первенство вопросам качественной его определенности, выраженной проблемами порога компетентности массового сознания, реактивности социологического инструментария и вероятности получения исследовательского артефакта на выходе, что, неоспоримо, принципиально именно в сюжете политической социологии. Поэтому обозначенная в разделе монистическая парадигма трактовки общественного мнения выглядит более, чем странной, в особенности с учетом утвердившихся инновационных подходов современной социологии.

Обобщая, следует признать неоспоримую ценность материала, как с точки зрения активизации исследовательской практики в заданном направлении, так и с точки зрения практического значения для совершенствования учебных программ по данному курсу и помощи студенческой аудитории в его освоении. Безусловно, стремление наших коллег создать оригинальный учебник по политической социологии, который базируется на осмыслении национальных особенностей активно меняющейся страны, чрезвычайно ответственное и очень важное дело, и мы его искренне приветствуем. За почти двадцатилетний отрезок времени, после выхода в свет первого издания, многое изменилось в российском обществе, поэтому вполне оправдано стремление авторов осмыслить происшедшие изменения, соотнести их с ситуацией в других странах, дать оценки новым тенденциям в мире, объяснить возникшие политические феномены, попытаться спрогнозировать их перспективу. Авторскому коллективу многое удалось, прежде всего - зафиксировать сегодняшнее состояние дисциплины, обозначить уровень развития этой специальной социальной теории, выделить новые тенденции и наметить перспективы дальнейшего приращения научных знаний в этой важной области социологической науки.

А. Н. ДАНИЛОВ, член-корреспондент НАН Беларуси, Ж. М. ГРИЩЕНКО, кандидат философских наук, доцент Белорусского государственного университета стр. Г у д к о в Л. Д., Д у б и н Б. В., З о р к а я Н. А. МОЛОДЕЖЬ РОССИИ. М.:

МОСКОВСКАЯ ШКОЛА ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ, 2011. 96 С.

Книга известных российских социологов из Левада-центра завлекает монументальным названием "Молодежь России". Читатель надеется, что под обложкой обнаружит полную энциклопедию практик молодых россиян с разным экономическим, образовательным, региональным, карьерным и культурным опытом. Отчасти эти надежды оправдываются:

мы находим много таблиц с данными репрезентативного опроса. Но весьма скромный объем издания свидетельствует о том, что, скорее всего, мы узнаем лишь об отдельных аспектах жизни молодежи.

Во введении авторы рисуют сложную траекторию межпоколенческих различий с учетом меняющегося общественно-политического режима страны, а также бегло описывают различия в поведении и статусах молодежи разных десятилетий. Под современной молодежью исследователи понимают поколение, родившееся и социализировавшееся после краха советской системы, при этом возрастные границы очерчиваются 15 и годами. Некоторые диагнозы ставятся на первой же странице, например, "новое поколения "свободно"...от либеральных иллюзий", "его смысловой горизонт узок".

Ведущими ценностями этого поколения авторы книги называют консьюмеризм и развлечения "при отсутствии больших идей и перспектив".

Социальные факты и явления, на которые ссылаются социологи, - аномия, повышение уровня преступности и девиантного поведения, рост числа самоубийств среди людей от до 45 лет, - рисуют печальный контекст 1990 - 2000-х годов, в которые пришлось родиться и взрослеть первому постсоветскому поколению. Вс это вкупе с социальной дезориентацией, снижением качества высшего образования (и изменением мотивации его получения) приводит к существенным изменениям в жизненных стратегиях, среди которых начинают доминировать правила "не высовывайся" и "не парься" (с. 15).



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.