авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«Содержание НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В РАЗВИТИИ РОССИЙСКОЙ СОЦИОЛОГИИ Автор: Ж. Т. ТОЩЕНКО...................... 2 "КЛЕТОЧНАЯ ГЛОБАЛИЗАЦИЯ" И ТЕНДЕНЦИИ В СЕЛЬСКИХ СООБЩЕСТВАХ БЛИЖНЕГО СЕВЕРА ...»

-- [ Страница 5 ] --

В 1897 г. население России в основном проживало на территориях европейской части России и в городах Урала. Сибирь и Дальний Восток были крайне незначительно заселены до строительства транссибирской железнодорожной магистрали, которое было начато в 1891 и завершено с разной степенью готовности в 1897, 1904 и 1916 гг.

Население было сосредоточено в небольших городах Красноярск, Томск и стр. Новосибирск (основан в 1893 г.). Города Севера, Архангельск и Северодвинск, были малочисленны, а будущий Мурманск появился в 1916 г. Таким образом, на основе критерия малой населенности территории фронтир России включает Сибирь, Арктический Север и Дальний Восток.

В данной статье мы используем базу данных Всемирного исследования ценностей (5 волн исследования с 1981 г. по 2007 г., совокупная выборка респондентов из России - человека, 5382 жителя центра страны и 1191 житель фронтира России) [Всемирное исследование ценностей]. По их суждению фронтир России состоит из регионов Восточной Сибири, Дальнего Востока, арктических регионов русского Севера, которые, учитывая точечное, рассредоточенное по территории немногочисленное население во времена Российской Империи, все были массово заселены в двадцатом веке. Западная Сибирь, в том числе Ямало-Ненецкий и Ханты-Мансийский автономные округа, не вошли в выборку данного исследования по причине его отнесения к Уральскому федеральному округу. Тем не менее, поскольку население ЯНАО только 0,35% от населения России, исключение его из выборки не окажет значимого влияния на результаты исследования.

Уровень развития. Остановимся на социальных индикаторах, репрезентирующих отличия фронтира от центра России: социальном самочувствии, социальном активизме и гражданском участии, доверии, социальной толерантности и региональной идентичности, а также уровне преступности.

По нашему мнению, неблагоприятные условия жизни, вкупе с традиционными независимостью, самостоятельностью, инициативностью, свойственными характеру жителя фронтира, уровень социального активизма, гражданского участия и гражданского протеста их выше, чем у населения центра страны. Так, по данным Всемирного исследования ценностей, на 11% больше жителей фронтира по сравнению с жителями центра принимали участие в подписании петиций, на 8% - в бойкотах и демонстрациях.

Известные свойства фронтира как "региона освоения", встречи цивилизаций, контакта культур и укладов - более высокий уровень кооперации, доверия - также проявляются в российских территориях. Уровень обобщенного доверия в территориях фронтира немного выше. Так, на вопрос "Если говорить в целом, Вы считаете, что большинству людей можно доверять?", утвердительно ответили 27% жителей регионов фронтира и 24% в центре страны.

Жители фронтира заметно меньше доверяют людям другой религии - 71% по сравнению с 63% населения центра (сумма ответов "не очень доверяю" и "совсем не доверяю"), а также несколько меньше доверяют людям другой национальности (63% и 60% соответственно). Практически одинаковый уровень доверия по отношению к людям, с которыми респонденты лично знакомы, в фронтире (84%) и центре (85%). Однако люди, с которыми респонденты встречаются в первый раз, вызывают более высокое недоверие у населения центра (40%) по сравнению с жителями территорий фронтира (31%). В отношении недоверия соседям различия между населением фронтира и центра еще более заметны: лишь 18% респондентов фронтира совсем не доверяют соседям, в то время как в центре эта цифра значительно выше - 27%. Можно предположить, что в этом проявляются особенности взаимодействия людей в региональном социуме, сложившемся в результате как ссылок и принудительных переселений, так и добровольных миграций населения - для обустройства на новом месте, налаживания жизни, кооперации, заработка - доверие к людям, которые встречались на пути, было жизненно необходимо. Более высокие показатели обобщенного и личностного доверия на территориях фронтира позволяют предполагать и более высокий уровень социального капитала, который формируется на основе доверия в обществе.

Рассматривая доверие населения фронтира и центра страны к социальным институтам и общностям (рис. 1), обращает на себя внимание значительно более низкий уровень доверия церкви (57% на фронтире и 67% в центре), благотворительным и гуманитарным организациям (50% и 58%), правительству (37% и 24%), телевидению (43% и 47%) и крупным компаниям (22% и 27%). Как видно, полностью солидарны стр. Рис. 1. Участие населения территорий центра и фронтира России в добровольных объединениях.

жители центра и фронтира только в отношении доверия вооруженным силам. По большинству индикаторов степени институционального доверия, доверие населения фронтира социальным институтам и общностям ниже, чем в центре, за исключением (разница всего в 1 - 2%) доверия милиции, правосудию (уровень недоверия им много больше, чем доверия), экологическим и женским общественным организациям.

Население фронтира в большей степени вовлечено в добровольные объединения, общественные организации - процент членов большинства типов общественных организаций выше, чем в центре - за исключением политических, спортивных и религиозных организаций Эти данные подтверждают характеристику большей склонности к общественной, коллективной организации населения фронтира.

В опроснике Всемирного исследования ценностей социальная толерантность изучалась с помощью вопроса "Назовите группы, с представителями которых Вы не хотели бы жить по соседству". Для респондентов фронтира более нежелательны, чем для опрошенных в центре, пары, живущие в гражданском браке (6% против 4%) и гомосексуалисты (65% и 66%), что говорит о более консервативных взглядах на социальные нормы. Между фронтиром и центром заметно также различие в отношении одобрения представителей ряда других групп в качестве своих соседей - на 7% больше жителей фронтира согласны жить по соседству с иммигрантами и иностранными рабочими, как и с больными СПИДом, на 6% - с людьми другой национальности, на 4% - с людьми, разговаривающими на иностранном языке и алкоголиками, на 3% - с наркоманами, и, наименьшее расхождение, в 2% - в отношении людей другой религии (см. рис. 2).

Парадоксальное сочетание открытости к мигрантам и одновременный консерватизм жителей фронтира подтверждает меньшая степень согласия с утверждением "когда рабочих мест недостаточно, предпочтение следует отдавать россиянам перед иммигрантами" (73% на фронтире против 77% в центре) и несколько большим согласием с утверждением, что "когда рабочих мест недостаточно, мужчины должны иметь больше прав на рабочее место, чем женщины" - 42% и 40%.

Население фронтира больше волнует проблема смысла жизни - 52% по сравнению с 44% центра страны ответили, что часто думают о смысле жизни. При этом жители фронтира значительно менее религиозны. Анализ ответов на вопрос "Независимо от того, посещаете Вы церковь или нет, можете ли Вы сказать, что Вы верующий, неверующий или убежденный атеист", показал, что немногим более половины респондентов из территорий фронтира считают себя верующими (53%), в то время как в стр. Рис. 2. Социальная толерантность населения территорий центра и фронтира России.

центре таковых 71%. Неверующими себя назвали 25% в центре и 40% в фронтире, а убежденными атеистами 4% и 7%.

Видимые различия обнаруживаются в региональной идентичности: 76% жителей центра страны в той или иной мере гордятся принадлежностью к России. На территориях фронтира таких 70% (сумма ответов "очень горжусь" и "скорее горжусь, чем нет").

Соответственно, 24% в центре, по сравнению с 30% в регионах фронтира (сумма ответов "не очень горжусь" и "совсем не горжусь"), не испытывают чувства гордости от принадлежности к россиянам. Это может объясняться рядом мировоззренческих факторов. Среди них в отечественной литературе указываются: переселенческая и миграционная основы формирования сообществ фронтира и территориальная удаленность от центральной власти;

наличие устойчивых представлений местного населения об "истинных хозяевах" этих территорий;

неприятие колониальной по сути политики "центра";

более сильная региональная идентичность по сравнению с общероссийской [Немировский, Немировская, 2010;

Социокультурные процессы в Восточной Сибири, 2011 и др.]. Близкие черты выделяют и в работах о концепции фронтира [Тернер, 2009;

Резун, 2005;

Супоницая, 2012 и др.].

Тем не менее, важно отметить, что, несмотря на меньшую степень самоидентификации с населением страны в целом, жителей территорий фронтира, вероятно, все же можно назвать большими патриотами: 82% населения фронтира, по сравнению с 79% из центра страны, ответили, что они готовы сражаться за Россию, если начнется война.

Среди сообществ фронтира в мире Россия не исключение в плане преступности. Высокий уровень преступности и насилия был всегда свойственен территории фронтира, что объяснялось слабостью местной власти или и вовсе е отсутствием. Как пишет И.

Супоницкая, "Сибирь превосходила по преступности другие районы России, причм более половины преступлений совершали ссыльные. На первом месте среди преступлений после бродяжничества было убийство, а не кража, как в Европейской России" [Супоницкая, 2012]. Главным источником преступности были беглые преступники и каторжники, порой создававшие целые поселения в тайге. Государство предоставило крестьянам право решать свои вопросы внутри общины, что приводило не только к обособленной жизни, но и действиям в обход официальных законов. Крестьяне изобретали свои правила для бродяг. Известен своей жестокостью сибирский стр. крестьянский самосуд, часто подменявший власть, расправляясь с ворами и беглыми своими силами.

И по сей день территории фронтира отличаются значительно более высоким уровнем преступности по сравнению с европейской частью России. Чем дальше на Восток, тем выше показатели уровня убийств - с видимым увеличением уровня преступности на Урале, еще более высокими показателями в Красноярске и максимальном уровне убийств в регионе от озера Байкал до Магадана. Если в европейской части России уровень убийств составляет 5.5 случаев на 100 тысяч населения, в Сибири показатель варьируется от случаев на 100 тысяч населения в Бурятии, 22- в Иркутске и 35 в Забайкальском крае.

Неудивительно, что в более тяжелых экономических, климатических и небезопасных условиях жизни население этих территорий ощущает себя в меньшей безопасности по сравнению с жителями центра страны.

Выводы. Доверие в обществе, удовлетворение населения качеством своей жизни, уровень развития кооперации и социального капитала на территориях фронтира, отношение к России и восприятие своего места в ней неизменно поднимаются на фоне обсуждений модернизации страны и е ресурсных, производящих регионов. Последние годы эти территории характеризуются убылью населения вследствие миграции в регионы центра и юга страны. Территории фронтира отстают по многим показателям качества и продолжительности жизни, дохода, безопасности, доступности медицинских услуг и уровня развития инфраструктуры от среднероссийского уровня. Начатая модернизация страны и реализуемая в северных и восточных регионах концепция их развития до 2020 2025 гг. видится населением скорее формой очередной индустриализации и сырьевого освоения новых ресурсов этих территорий. Как показали наши исследования в Красноярском крае в 2010 - 2012 гг., мнение населения региона практически не расходится с точкой зрения исследователей, что "для колониальных центров Амазония и Сибирь представляли и представляют собой зоны хищнической индустриальной эксплуатации, где местное аборигенное население является лишь неудобной и нечеловеческой компонентой чужой и дикой природной среды этих территорий.

Утилитарная идеология технократического прогресса и освоения "пустых" территорий, которой руководствовались колониальные державы, и по сей день движет бесконечным процессом имперской экспансии" [Брайтман, Гротти, Ултургашева, 2010]. Однако при этом регионы фронтира обладают, помимо огромных территорий и природных ресурсов, солидным человеческим капиталом, наличием крупных университетских и научных центров, и, важно, значимым социокультурным потенциалом для настоящего модернизационного роста, выхода из колеи исключительно индустриального пути развития.

В целом, анализ исторических описаний, данных национальной статистики, а также социологических данных, позволяет утверждать, что концепция фронтира находит подтверждение не только в формировании социальных норм и институтов на западе США. Существует общий феномен фронтира, прослеживающийся в других эпохах и регионах. Привлечение данных социологии показало, что фронтир может быть изучен шире традиционного понимания - как феномена истории и культуры США. Анализ данных Всемирного исследования ценностей подтвердил наличие характерных черт социума фронтира в России, таких как более высокий уровень участия в общественных объединениях, обобщенного и личностного доверия, толерантности, гражданского участия и общественного протеста, региональной идентичности и др.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Агеев А. Д. Сибирь и американский Запад: движение фронтиров. М.: Аспект-Пресс, 2005.

Басалаева И. Л. Критерии фронтира: к постановке проблемы // Теория и практика общественного развития: электронный научный журнал. 2012. URL: http://www.teoria practica.ru/ (дата обращения: 05.09.2012).

Брайтман М., Гротти В. Э., Ултургашева О. Личность и "приграничная территория" в современных Амазонии и Сибири // Laboratorium. 2010. N 2. С. 437 - 438.

стр. Всемирное исследование ценностей. - URL: http://worldvaluessurvey.org/ (дата обращения:

05.09.2012) Замятина Н. Ю. Зона освоения (фронтир) и ее образ в американской и русской культурах // Общественные науки и современность. 1998. N 5.

Замятина Н. Ю. Образ фронтира в США и России // Американские исследования в Сибири. Американский и сибирский фронтир. Вып. 2. Томск, 1997.

Ключевский В. О. Курс русской истории. М.: Альфа-книга, 2011.

Регионы в России: социокультурные портреты регионов в общероссийском контексте / Составление и общая редакция: Н. И. Лапин, Л. А. Беляева. М., Academia, 2009.

Резун Д. Я. О некоторых моментах осмысления значения фронтира Сибири и Америки в современной отечественной историографии // Фронтир в истории Сибири и Северной Америки в XVII-XX вв.: общее и особенное. Вып. 1. Новосибирск, 2001.

Резун Д. Я. Сибирь, конец XVI - начало XX века: фронтир в контексте этносоциальных и этнокультурных процессов. Новосибирск, 2005.

Румянцев В. П., Хахалкина Е. В. Использование теории фронтира в сравнительно исторических исследованиях: итоги и перспективы // "Славянский мир" Сибири. Новые подходы в изучении процессов освоения Северной Азии. Томск, 2009.

Социокультурный портрет Красноярского края: Монография / В. Г. Немировский, А. В.

Немировская. Красноярск: Сибирский юридический институт МВД России, 2010. 264 с.

Социокультурные процессы в Восточной Сибири (на материалах социологических исследований в Красноярском крае и Республике Хакасия в 2009 - 2011 гг.) / Отв. ред. А.

В. Немировская. Красноярск: СФУ, 2011.

Судакова О. Н. Концепт "сибирская культура" в теории фронтира // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение.

Вопросы теории и практики. Тамбов: Грамота, 2012. N4 (18): в 2-х ч. Ч. I. С. 179 - 183.

Супоницкая И. Русская Сибирь и Американский Запад. 012. - URL:

http://www.liveinternet.ru/users/ word_solo/post202048741/ (дата обращения 05.09. 2012).

Тернер Ф. Дж. Фронтир в американской истории. М.: Весь мир, 2009.

Хромых А. С. Русская колонизация Сибири последней трети XVI - первой четверти XVII века в свете теории фронтира. Автореферат на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Красноярск, 2009.

Billington R., Ridge M. Westward Expansion. A History otthe American Frontier. Albuquerque:

University of New Mexico Press, 2001.

Foa R., Nemirovskaya A, Mostowowa E. Internal Empires I: Social Institutions of the Frontier// Препринты программы фундаментальных исследований НИУВШЭ. Series: Sociology, WP BRP 09/ SOC/2012. 44 p.

Robinson J., Garcia-Jimeno С The Myth of the Frontier // Understanding Long-Run Economic Growth: Geography, Institutions, and the Knowledge Economy. National Bureau of Economic Research, Inc., 2009. pp. 49 - 88.

Shulman E. Stalinism on the Frontier of Empire: Women and State Formation in the Soviet Far East. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

The Founding of New Societies: Studies in the History of the United States, Latin America, South Africa, Canada, and Australia / Edited by L. Hartz. New York: Harcourt, Brace & World, 1964.

Wrobel D.M. Beyond the Frontier-Region Dichotomy // Pacific Historical Review. 1996. Vol.

65. N 3. P. 401 - 430.

стр. ОСОБЕННОСТИ СОЦИАЛЬНО-ПРОСТРАНСТВЕННОГО Заглавие статьи НЕРАВЕНСТВА В ГОРОДСКОМ ЛАНДШАФТЕ АСТАНЫ Автор(ы) А. М. НУРУШЕВА Источник Социологические исследования, № 4, Апрель 2013, C. 89- СОЦИОЛОГИЯ КУЛЬТУРЫ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 23.9 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи ОСОБЕННОСТИ СОЦИАЛЬНО-ПРОСТРАНСТВЕННОГО НЕРАВЕНСТВА В ГОРОДСКОМ ЛАНДШАФТЕ АСТАНЫ Автор: А. М.

НУРУШЕВА НУРУШЕВА Алмагуль Максутовна - докторант (PhD), Евразийский национальный университет им. Л. Н. Гумилева (E-mail: nurushevalma@gmail.com).

Аннотация. Рассматриваются особенности социально-пространственной организации Астаны. Автором предпринята попытка изучения социального неравенства и отношений производства пространства в городском ландшафте как властью, так и жителями столицы. Работа подготовлена на основе эмпирических данных, полученных в ходе визуальных наблюдений в городской среде.

Ключевые слова:визуальная социология * городское пространство * социальное неравенство Данная работа - попытка анализа социального неравенства в городском ландшафте казахстанской столицы. За последнее десятилетие физическое пространство Астаны претерпело значительные изменения, связанные с социально-политическими и экономическими преобразованиями. Изменение статуса прежней Акмолы, стремительное рождение "нового" города - столицы государства, а также появление новых социальных групп коренным образом повлияло на социально-пространственную организацию среды бывшего провинциального города.

Основной исследовательский вопрос - как социальное неравенство отражено в физическом пространстве Астаны? Здесь под социальным неравенством понимается обладание определенными благами, как материальными (деньги, жилье, частный транспорт), так и нематериальными (уровень образования, занятость, положение в обществе). В концепции П. Бурдье перечисленные блага понимаются как экономический, культурный, социальный и символический капиталы [Бурдье, 1993]. Рыночные преобразования повлекли за собой изменения в резидентальной организации города, сегодня в Астане как в капиталистическом городе появился дифференцированный рынок жилья. Здесь сосуществуют социально контрастные пространства: новые районы вилл и коттеджей богатых социальных групп во внутреннем городе и на новых окраинах;

кондоминимумы благополучных социальных групп в центре правого берега, появившиеся на месте прежнего города;

ветхие кварталы и улицы, районы базара и промышленные зоны.

Нас интересует, каким образом формируется неравномерность пространства. При анализе городского пространства мы обратились к теориям социального производства пространства Лефевра [Lefebvre, 1991], Беньямина [Беньямин,1996], Де Серто [De Certeau, 1984] и Фуко [Foucault, 1984], фокусировавших внимание на процессах пространственного формирования, где пространство понималось в контексте социальных институтов и отношений. Де Серто [Де Серто, 2008] с Беньямином [Беньямин, 1996] показывают, как "действия" людей образовывают и перераспределяют пространства стр. через социокультурное производство. Лефевром рассматриваются вопросы создания пространства, он же вводит понятие "производство пространства" [Lefebvre, 1991]. Фуко проверяет отношения власти и пространства, позиционируя последнее как политическую "технологию" контроля и управления обществом посредством пространственных "каналов" повседневной жизни [Foucault, 1984]. В рамках этих теорий городское пространство понимается как противостояние отношений производства пространства "сверху вниз" и "снизу вверх", т.е. между властью и горожанами. В контексте данных подходов Астану возможно интерпретировать как элемент государственного управления, а городское пространство как пример массовой интервенции власти. Само создание новой столицы выступает символом становления независимого государства.

В отношениях производства пространства важно отметить появление определенных групп в структуре населения города, выступающих в роли активных агентов, которые, в свою очередь, ведут к дифференцированному "потреблению" городского пространства посредством выбора места жительства, показанного новым видом жилья. Таким образом, в конечном итоге мы попытались понять, как социальное неравенство выражено в физическом пространстве Астаны в анализе социально-пространственной организации города.

Город пережил значительные социально-политические преобразования. Каждый исторический период отражает особенности организации городского пространства и его развития. В достоличный период в социально-пространственной организации города значимым было разделение по схеме "центр-периферия". Границей выступала железнодорожная линия, центр отличался лучшей инфраструктурой, качественным жильем, где проживали социально благополучные группы населения. Окраина города - за железнодорожной линией, представляла собой частный сектор, социально и пространственно однородный и заселялась группами, занятыми преимущественно в традиционных секторах экономики.

В настоящий период так называемый "Новый город" локализован на "Левом берегу", который представлен в демонстративном архитектурном стиле - новые жилые массивы, фешенебельные офисы и здания, а также административный аппарат страны. На правом берегу локализован прежний город, известный как "Старый город", с облицованными частично фасадами, построенный в советском типовом архитектурном стиле. Нынешний социально контрастный характер городского пространства в Астане представлен островками частного сектора в "новом" и "старом городе" - это индивидуальные застройки во внутреннем городе и на его окраинах. Вышеперечисленные обстоятельства сигнализируют, что сегодняшняя периферия города не является социально гомогенной.

Астана, став символом позитивных перемен в жизни страны, развивается, растет, преобразовывается, и визуальным показателем может служить городской ландшафт.

Сегодня площадь города занимает 72,2 тыс. га (2009 г.) [Социально..., 2009]. Наряду с расширением территории города происходит увеличение численности населения.

Согласно прогнозам, численность населения столицы к 2030 г. возрастет до 1,2 млн.

человек. Численность населения (2011 г.) составляла 726 тыс. человек (в 2010 г. -673, тыс. человек) [Паспорт..., 2011]. В то время как в 1997 г. численность населения города составляла 275,1 тыс. человек. Согласно переписи, в 1999 г. население сопоставимого областного Целинограда равнялось 318 тыс. человек [Забирова, 2008: 37]. За последние лет население Астаны почти утроилось, как за счет естественного роста, но в основном за счет потока приезжих. Социально контрастный характер массовой миграции в столицу - в Астану приезжают из сельской местности, из других городов и областных центров, а также из Алматы - усиливает социально дифференцированный облик населения столицы.

Как социальное неравенство в городе может быть объяснено с позиции пространственной проблематики? В изучении городского пространства наиболее релевантным представляется использование визуальных данных. Ими могут выступить как существующие, так и созданные данные в результате прямого контакта с естественной средой города. Именно образы городских частей, созданные (фотографии) и визуаль стр. но наблюдаемые, выступают в качестве самостоятельного источника понимания и инструмента обнаружения выраженных контрастных пространств.

Методология исследования основана на визуальных наблюдениях городского пространства. В частности использовались пешие практики [Де Серто, 2008].

Исследовательским инструментарием при использовании метода визуального наблюдения выступил фотодневник, включающий в себя фотографии по результатам прогулок по городу. Фотодневник фиксирует визуальный материал для анализа пространственного неравенства в городе, а также предназначен для повторного просмотра и в случае переосмысления изначальной прогулки по городу, что также подтверждает эффективность выбранного метода сбора данных. Здесь мы опирались на методологию поведения "фланера", предложенную В. Беньямином [Беньямин, 1996]. Фланер (flaneur) - странник, наблюдатель, обозреватель. Понятие происходит из работ Ш. Бодлера, обозначившим данным термином новый тип столичного человека, "перед глазами которого разворачивается галерея жизни в столице". Беньямин определяет фланера как странника наблюдателя городских форм. Исследование городского пространства в исполнении фланера ориентируется на "социальное" измерение жизни города, где город изображен как лабиринт или многослойная социальная вселенная. Все это воспринимается не как жизненное пространство (жизненный мир), но скорее как зрелище. Таким образом, фланерство, на первый взгляд кажущееся бесцельным шатанием по городу -это не только определенный режим взгляда, но и характеристика движения по городу, маршруты, места, от которых "отталкивается" исследователь в анализе городского пространства.

Наблюдая и фиксируя городское пространство на камеру, мы придерживались определенного маршрута, исходя из собственного исследовательского интереса. Сбор визуальных данных проводился во всех административных районах столицы: Алматы, Сарыарка, Есиль. В каждом районе был проложен маршрут следования и выбраны несколько городских частей: поселок Промышленный;

микрорайоны Акбулак;

район старого рынка;

микрорайон Самал;

водно-зеленый бульвар вокруг монумента "Байтерек", микрорайоны Караоткель. Выбор данных объектов обусловлен концентрацией новостроек, элитных домов и зоны жилых фондов советского периода, ветхого жилья и старой окраины. При проведении визуального наблюдения мы фокусировались на формах выражения социального неравенства в пространственной организации городской среды Астаны;

основными индикаторами пространственного неравенства выступили тип жилья и район проживания.

Для того чтобы осмыслить, как определенные группы расположены в тех или иных частях города, важно изучить жилищный фонд города. Как известно, жилье, выступая как вид собственности, является предметом потребления и имеет такие специальные характеристики как качество, местонахождение и цена. Таким образом, жилищный фонд города является физическим выражением его социального пространства. При анализе социально-пространственного неравенства, наряду с типом и качеством жилья, были учтены такие показатели, как оснащенность района социальной и транспортной инфраструктурой, насыщенность объектами культуры и сервиса, эстетика природных и архитектурных ландшафтов, экологическое благополучие и т.п. Расширение географических границ и рост населения отражается на городском ландшафте, изменениях в социально-пространственной организации города и постепенном "выходе" центра [Забирова, 2002, 2003, 2008]. Сегодня социальное неравенство столичного пространства стало проявляться уже не только через противостояние центра окраинам, но и через противоположность левого и правого берегов. Последнее становится явным спустя первое десятилетие, несмотря на сохранность благополучного центра в "старом" городе. Социально дифференцированный характер физического пространства столицы проявляется и в появлении нового вида жилищного фонда в "новом" и "старом" городе:

наряду с современными апартаментами возникают новые виды индивидуальных застроек, в которых проживают привилегированные группы.

стр. Анализ визуальных данных свидетельствует о символическом превосходстве "нового" центра вокруг монумента "Байтерек", на Водно-зеленом бульваре. Символическая ценность складывается из того, что он сочетает несколько тенденций, предопределяющих статус в городском пространстве, напоминающее "репрезентативные пространства" С.

Лоу [Low, 2000, 2005]. Новый центр выступает не только как концентрация современного жилого фонда, но также стягивает в свои пределы административные здания пространства выражения политической власти. Место уже выступает "инструментом" изменения, создания современного казахстанского общества через материальный мир и физическое пространство города. Репрезентация современной архитектуры предстает как идеология развития, где государством "пишется" новая национальная история страны.

Так, данными "пространствами репрезентации" создаются представления о его символической ценности. На плоскости материальная принадлежность к этому пространству показывает определенное символическое превосходство в структуре населения. Это напоминает нам концепт "престижных адресов" французских авторов М.

Пэнсона и М. Пэнсон-Шарло, предложенный на основе изучения особенностей расселения и образа жизни парижской столичной элиты: "престижные адреса" рассматриваются как социальные блага - продукты городской социальной дифференциации и условия социального производства привилегированных социальных групп. В нашем случае наблюдение жилых массивов демонстрирует обособление жилого пространства за счет специальных названий - "Дипломат", "Пекин Палас", "Французский квартал", "Инфинити" и т.д., а не просто "Абая, 1". Специальные названия жилых фондов могут выступать как пространственная проекция расселения социальных групп, одновременно превращаясь в созданный продукт, несущий в себе символику доминирования. Для элитных жилых массивов характерно наличие прекрасной инфраструктуры, рассчитанной на жильцов дома. Вид из окна на административный центр является еще одним достоинством подобных комплексов. Впечатление производит также их архитектурный облик. Наружные стены этих комплексов выполнены в представительном виде, а в квартирах предусмотрены большие холлы, просторные кухни, вместительные подсобные помещения. Следующий индикатор -стоимость квартир в этих жилых фондах (от 230 тыс. дол., тогда как среднемесячная заработная плата по Астане в 2011 г. составляла около 822 дол.) [Паспорт..., 2011]. Таким образом, в городском пространстве это районы, где жилой массив определяется как престижное элитное жилье.

Далее, как демонстрируют наблюдения и визуальные данные, регрессирующие зоны в городской среде Астаны представлены окраинами старого города, где происходит максимальная концентрация низших социальных слоев населения. Визуальные наблюдения были осуществлены в микрорайоне Промышленный, который находится на правом берегу города. Жилой фонд Промышленного - это частный сектор, с доминированием ветхого, некомфортабельного и непрестижного жилья. Условия жизни здесь характеризуются отсутствием инфраструктуры, плохими дорогами, проблемами с водоснабжением, электроэнергией и т.д. В визуальных материалах представлены также сегменты жилых фондов классом выше коммуналки, но ниже реконструированных в период становления столицы. Обычно это 4 - 5-этажное панельное жилье, с малометражными, или однокомнатными квартирами, где и проживает в основном малообеспеченное население.

Благоустроенный жилой фонд ниже среднего класса с умеренной ценой для удовлетворения разного уровня спроса на жилье - в основном это многоэтажные дома, построенные в советский период. Но нужно отметить, что все эти части города не изолированы друг от друга - дифференцированные виды жилья перемешаны: на некоторых улицах рядом со старым жилищным фондом расположены новостройки. Это объясняется спецификой строительства в старом городе, где происходил снос старого, частного сектора и поднимались новые высотки, что привело к визуальному контрасту в пределах одного жилого района. Сосуществование социально контрастных физических пространств может быть рассмотрено с позиции Фуко [Foucault, стр. 1986]. "Гетеротопиями" (heterotopias) Фуко называет пространства, созданные как "контр-пространства". Они связаны с остальными пространствами, но противоречат им. В отличие от утопий - пространств воображаемых, гетеротопии - это реальные пространства, созданные как отрицание обычной жизни общества, и предложение лучшей реальной жизни. Фуко отмечает роль города и урбанистического ландшафта: "модель города становится матрицей, производящей регламентирование всего государства, государство это как город, столица как главная площадь, дороги как его улицы" [Foucault, 1984: 239 - 256]. Столица задает ритм всей стране, предопределяя ее структуру вместе с институтами, узлами концентрации власти, ресурсными центрами, социальными гетто и анклавами маргиналов.

Следующий сегмент в городском пространстве представлен жилыми массивами с преобладанием новой индивидуальной застройки. Строительство и развитие впечатляющих своим видом вилл и коттеджей, спроектированных для проживания благополучных групп, начались в Астане с момента появления новой столицы. Данный жилой фонд представляет вид жилья, который появился островками в первые годы становления столицы. Следующая волна этих застроек происходила уже на городских окраинах.

Этот вид застройки интересен с двух позиций, во-первых, это новый архитектурный стиль, во-вторых, это новые социальные группы - владельцы подобных застроек. Как такая форма жилья может быть объяснена с позиций пространственного неравенства?

Наблюдаемый фасад вилл придает им вид, отличающийся от многоквартирных домов и ветхих деревянных домиков советского периода. Эта часть города в большей степени застроена жильем на одну семью, следовательно, плотность населения здесь ниже, и оно более однородно, чем в других частях города. Микрорайоны спроектированы скорее для автомобиля, чем для пешехода и общественного транспорта, сектор расположен на расстоянии от городской жизни, здесь почти нет мест работы, массовых развлекательных учреждений, за исключением услуг сервиса для жителей этих жилищ. Особенностью элитных индивидуальных застроек является огораживание собственной территории, стремление сделать территорию дома доступной только для "своих". Можно отметить, что данное пространство является территориальной концентрацией благополучных групп, которые выступают основными "криейторами" рассматриваемых объектов.

Благополучные социальные группы могут анализироваться в качестве активных агентов в отношениях производства пространства. Выбор ими определенного места жительства является, по сути, созданием, присваиванием пространства, продемонстрированное новым видом жилья и повседневным "потреблением" пространство. Локальное доминирование бросает вызов монополии власти в производстве городского пространства, тем не менее, ощущается имплицитная связь с ней через неформальные сети. Причем последние являются не просто традиционной формой социальных сетей, здесь речь идет о коммодифицированной форме социального доминирования. Для объяснения обратимся к концепту govermentality, предложенному Фуко, который означает стратегии управления практиками, нацеленными на формирование и влияние на людей через многоуровневое социальное доминирование, такое как семья, общность и другие социальные институты [Foucault, 1991: 87 - 104]. По Фуко "govermentality" - это искусство управленческой деятельности, артикулированное через процессы "в" и "вне" государства, где неформальные сети функционируют как режимы власти, формирующее сознание общества. Значение вилл и коттеджей определяется тем, какую роль они занимают в жизни их владельцев. Строительство частного жилья подобного уровня является репрезентацией евро-американских загородных домов, которое потенциально приводило к росту других форм потребления, таким как способы перемещения, типы транспорта, размеры жилья, представляя престижный образ жизни. Однако западные пригороды отделенные от города административные единицы - имеют свою инфраструктуру и спроектированы для проживания круглый год [Baldassare, 1992;

Fishman, 2002: 21 - 31;

Fitzpatrick and Logan, стр. 1985]. В случае с казахстанской столицей говорить о существовании пригородов или загородных домов пока неоправданно, так как условия городского образа жизни все еще ориентированы на городские многоквартирные дома. Можно предположить, что данная форма жилья является так называемым "демонстративным потреблением", когда место проживания служит формой поддержания социального статуса. Помимо сходства с процессом субурбанизации, здесь можно также отметить и отличия. В частности, "выход" центра на данное время в пространства, географически и административно относящиеся к городу. В нашем случае появление новых индивидуальных застроек, как во внутреннем городе, так и на окраинах города представляет еще одну форму выражения пространственного неравенства.

Кроме того, несмотря на появление "нового центра", "престижных городских окраин", "старый центр" города не теряет свою значимость в городской среде современной столицы. Так представлены образы жилых фондов, расположенных в микрорайоне "Самал". Данная городская часть выступает центром на "Правом" берегу города. Это один из первых жилых массивов, "поднятых" в начальные годы становления Астаны как столицы. Основное население микрорайона - государственные служащие высокого и среднего ранга.

Гетерогенность физического пространства Астаны выражается в противостоянии "продвинутых" городских частей новостроек, в частности, новых индивидуальных застроек во внутреннем городе и на его окраине, современных, элитных апартаментов старому жилому массиву, старым окраинам, а также в противостоянии правого и левого берегов столицы. Выражения имущественной дифференциации города в его социальном топосе, социальная структура города и пространственное распределение социальных групп, новый, дифференцированный жилой фонд, "престижные адреса", "гетеротопии", все это делает видимыми неравные структурные возможности индивидов в пределах городского пространства1.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости.

Избранные эссе. М., 1996.

Бурдье П. Социальное пространство и генезис "классов" / Пер. с фр. М., 1993.

Де Серто М. По городу пешком / Пер. с фр. // Социологическое обозрение. 2008. Т. 7. N 2.

URL: http://sociologica.hse.ru/2008 - 7-2/28122457.html (дата обращения 02.03.2012).

Забирова А. Т. Миграция, урбанизация и идентификация у казахов. Case study Astana.

Алматы, 2002.

Забирова А. Т. Идентичность казахов: между традицией и современностью. Алматы, 2003.

Социально-экономический паспорт города Астаны. Официальный сайт города Астана.

URL: http://www.astana.kz/ru/taxonomy/term/50 (дата обращения: 02.03.2012).

Baldassare M. Suburban Communities // Annual review of sociology, 1992. Vol. 18.

De Certeau M. The practice of everyday life University of California press. 1984.

Fishman R. Bourgeois Utopia: visions of suburbia. In the readings in urban theory. Oxford, 2002. Fitzpatrick K.M., Logan J.R. The aging of the suburbs, 1960 - 1980//American sociological review. 1985. Vol. 50. N 1.

Foucault M. "Space, knowledge and power" in the Foucault reader. N.Y., 1984.

Foucault M. "Of other spaces," Diacritics 16. 1986. URL:

http://www.colorado.edu/envd/courses/envd4114 - 001/Fall09/Theory/Foucault Other%20Spaces.pdf. (дата обращения: 02.03.2012).

Foucault M. 'Governmentality' // Foucault effect: studies in governmentality. Eds.

Burchell G., Gordon C., Miller P. Chicago, 1991. Lefebvre H. The Production of Oxford, 1991.

Low S. On the Plaza: the politics of public space and culture. Austin, 2000.

Low S. (Ed.). Theorizing the city: the new urban anthropology reader. Rutgers university press, 2005.

Данная работа выполнена в рамках подготовки PhD благодаря поддержке Higher Education Support Program (HESP) Open Society Institute (OSI) в рамках программы Central Asian Research and Training Initiatives (CARTI).

стр. НЕОБЫЧНЫЕ ПАМЯТНИКИ КАК ОБЪЕКТ ГОРОДСКОГО Заглавие статьи ВИЗУАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА Автор(ы) А. В. СТРЕЛЬНИКОВА Источник Социологические исследования, № 4, Апрель 2013, C. 95- СОЦИОЛОГИЯ КУЛЬТУРЫ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 19.7 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи НЕОБЫЧНЫЕ ПАМЯТНИКИ КАК ОБЪЕКТ ГОРОДСКОГО ВИЗУАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА Автор: А. В. СТРЕЛЬНИКОВА СТРЕЛЬНИКОВА Анна Владимировна - кандидат социологических наук, доцент Российского государственного гуманитарного университета (E-mail: professional© post.ru).

Аннотация. Представлен дескриптивный анализ городского визуального пространства, в частности, необычных памятников. Факты их появления обсуждаются как горожанами, так и СМИ, в сети Интернета.

Ключевые слова: памятник * город * городское пространство * городская скульптура * повседневность Памятники, посвященные различным событиям, персоналиям и объектам являются частью городских ландшафтов. Наиболее распространенными видами городских памятников являются скульптуры и скульптурные группы, а также плиты с рельефом или надписью. В архитектурном плане памятники организуют городское пространство, нередко исполняя роль визуального центра площади или другой публичной территории.

Памятники часто обрастают легендами, превращаются в городские символы, воспроизводятся в путеводителях, отображаются в кино и литературе. Объекты, вызывающие улыбку прохожих и желание сфотографироваться с ними, стали интенсивно появляться в российских городах в последние годы, становясь предметом обсуждения горожанами, СМИ, в Интернет-пространстве [Странные памятники...]. В данной статье мы рассмотрели функционирование памятников в визуальном пространстве современного города на примере необычных скульптурных объектов.

Анализ данных опирается на подборки фотоматериалов, размещенных в сети Интернета и тематически связанных с современными необычными памятниками. Виртуальные фотоальбомы со снимками памятников периодически появляются в новостных лентах крупных Интернет-порталов, в частных открытых ресурсах, в том числе в блогах.

Подобные фотоальбомы обычно дополняются текстовой информацией: например, содержат краткий рассказ автора об изображенных объектах. Эта информация вместе с визуальными образами становится поводом для обсуждения комментаторами (посетителями Интернет-ресурсов).

"Обычные" и "необычные" памятники. Традиционный памятник несет в себе оригинальный замысел скульптора, который может выражаться в аллегорическом отражении ситуации, в выборе особых ракурсов. Однако при этом соблюдаются определенные каноны увековечивания событий или известных персон. Напротив, необычные городские скульптуры - это те памятники, в которых объект нетипичен. Как и в случае с традиционными памятниками, это могут быть люди, животные, неодушевленные предметы, ситуации. Но если это люди или животные - то чаще собирательный образ или литературный персонаж, если неодушевленные предметы или ситуации - с подтекстом или юмором. Таким образом, многие из необычных памятников вовлекают горожан в разгадывание неочевидных, скрытых смыслов, содержащихся в скульптурных объектах. По мнению некоторых авторов, необычные памятники не являются памятниками в строгом смысле, т.к. не всегда имеют постамент и пояснительные стр. надписи [Гольбурт, 2006]. Это скорее городская скульптура, как продукт отношений людей с местом обитания. Тем не менее, в данной статье мы считаем городскую скульптуру разновидностью памятников, если соблюдено хотя бы два из следующих условий: имеется отсылка к неким событиям прошлого, к истории какого-либо предмета;

есть пояснительная надпись (название памятника, в честь чего он воздвигнут и т.д.);

присутствует постамент и/или специально определенная для памятника территория.

Образы, запечатленные в городском пространстве, так или иначе подразумевают социально-коммуникативный характер их восприятия, в том числе и через воспоминания, которые может вызвать изображенный объект. При этом горожанину необязательно иметь личный опыт, связанный с этими образами: сама культурная среда делает воспоминания актуальными и эмоционально окрашенными. По мнению М. Хальбвакса, индивидуальная память может опираться на коллективную для уточнения какого-либо воспоминания или восполнения пробелов. Такой "обмен историями" и их последующая модификация производится до тех пор, пока у всех членов группы не окажется примерно одинаковый набор схожих историй, базируемых на отдалнно схожих фундаментах личного опыта.

Это происходит благодаря тому, что заимствованные воспоминания соответствуют фоновому эмоциональному ощущению индивида, связанному с тем событийным рядом, с которым соотносятся данные воспоминания [Хальбвакс, 2005].

Жанры и сюжеты необычных памятников. Опираясь на анализ фотоматериалов, можно выделить несколько разновидностей необычных памятников. Это памятники городским персонажам;

продуктам питания и предметам повседневного обихода;

героям литературных произведений, кинофильмов, мультфильмов;

памятники-шутки. Наиболее многочисленной группой являются памятники городским персонажам. Это обычные люди, которых могут увидеть горожане в различных повседневных ситуациях (переселенцы, турист, почтальон, нищий, гаишник, влюбленные). Кроме того, увековечены профессии, возникшие в перестроечное время (челноки с характерными баулами), студенты и аспиранты (памятник зачетке, памятник младшему научному сотруднику), рабочие (дворник, сезонный рабочий, сантехники) и их предметы обихода (водопроводный кран, радиатор отопления, асфальтовый каток), а также люди исчезнувших городских профессий (уличный фотограф, водовоз, городовой).

В группе памятников продуктам питания представлены: колбаса, огурец, яйцо, яблоко, тыква, шпроты, плавленый сырок, шоколад, пельмени, хлеб. Часть из них снабжены шутливыми надписями ("Эй, не вешайте носы, ешьте больше колбасы!"), часть торжественными текстами ("Огурцу-кормильцу, благодарные луховчане"). В группе памятников предметам повседневного обихода имеются памятники табуретке, стулу, самовару, газетному объявлению, домашним тапочкам, авоське, деньгам (рублю, пятаку), компьютерной клавиатуре. Памятники героям литературы, кино, мультфильмов, пословицам и буквам, а также памятники-шутки представлены такими объектами, как "диван Обломова", буква "", бравый солдат Швейк, "Конь в пальто", пословица "Не пили сук, на котором сидишь", фраза "Не здесь", Волк из мультфильма "Жил-был пес", уши ("Пермяки - соленые уши"). Таким образом, набор изображенных объектов разнообразен и соотносится с различными сферами жизни и с жизненным опытом всех возрастных групп.

Функции необычных памятников. Обыгрывая элементы городского визуального ряда и увековечивая память о событиях прошлого, традиционные памятники во многом несут идеологическую составляющую - ведь то, как представлен отрезок времени в визуальных образах, имеет важное значение для коллективной идентичности. Особенно это касается памятников, посвященных военным действиям и другим трагическим или величественным историям прошлого [Левинсон, 2004]. Приходится констатировать, что это нехарактерно для современных городских памятников. Сейчас на смену монументальности образов и ситуаций, воплощенных в советских и стр. дореволюционных памятниках, в современный городской ландшафт пришли сюжеты повседневности. Как следствие, само окружение памятников постепенно стало превращаться в пространство развлечений, где подчеркивается демонстративная неторжественность объектов и их ориентация на досуг. В результате к традиционным функциям (меморизация, воплощение культурных предпочтений) добавляется "потребительская" функция. Например, клавиши огромной бетонной клавиатуры (16 на кв. м.), установленной в одном из городских парков Екатеринбурга, используются в качестве скамеек [Памятник клавиатуре...].

Необычные памятники интересны туристам, да и сами горожане выбирают их для фотографирования и отдыха [Николаева]. Также они используются для городских ритуалов, таких, как традиционная прогулка жениха и невесты по городу, места для встреч или загадывания желаний в процессе разнообразных манипуляций с памятниками (при прикосновении, при обходе вокруг, при бросании монет и т.д.). Например, московский памятник плавленому сырку используется молодоженами во время свадебной фотосессии, памятники пятаку, зачетке и студенческому хвосту посещаются студентами перед сдачей сессии, в шляпу у памятника нищему принято бросить несколько монет, памятник шоколадной фее нужно потереть для исполнения желания, и т.д. Кроме того, функционирование памятников служит источником для информационных поводов в СМИ: можно сказать, что "вещный мир придает устойчивость миру социальному" [Трубина, 2011]. В новостных лентах можно встретить сообщения о том, что "памятник установили, украли, перенесли" и т.д. Например, в случае с памятником плавленому сырку обсуждалось похищение сырка (весом 200 кг) и его активные поиски с объявленным вознаграждением, а затем - его благополучное возвращение на место [У памятника сырку...]. В случае с памятником клавиатуре в новостях отмечалось, что "памятник разворовывают компьютерные геймеры" [Главной клавиатуре...].


Функционирование памятников в пространственных координатах города напрямую связано с их местоположением. Как следует из полученных данных, большая часть необычных памятников сосредоточена в центральных районах, в достаточно людных местах. Это позволяет говорить о них как о части визуального образа города, так как известно, что и жители, и туристы могут выбирать для описания города основные, наиболее значимые элементы пространства (центр, какой-то особый символ и т.д.). Часто с помощью подобных памятников оживляются городские легенды: "В Курске торжественно открыт памятник яблоку-антоновке. Курская антоновка доставлялась даже к царскому двору, в то время, когда Россией правила Екатерина II. Именно этот сорт яблока вот уже много лет является символом Курска" [В Курске открыт памятник...]. Можно предположить, что тенденции по актуализации городских легенд или даже по их конструированию связаны с попытками увеличить туристический потенциал места: ""Курская антоновка" - не просто скульптурная композиция в центре Курска. Это "говорящий" знак, который станет для жителей Курска своеобразной "доской почета", а для гостей города - символическим местом" [Официальный сайт главы г. Курска...]. Это, в свою очередь, приводит к соревновательности между городами. Например, инициаторы установки памятника Рублю (г. Томск) подали заявку на внесение этой конструкции в книгу рекордов Гиннеса, как самого большого деревянного рубля в мире [Памятник рублю...], аналогичные попытки имеются и у авторов других необычных памятников.

Интересно, что составители виртуальных фотоальбомов подчеркивают: среди традиционных туров по России явно недостает туров по необычным памятникам.

Аргументируется это тем, что современный культурный уровень меняется и "многим из нас уже древнее зодчество храмов ни о чем не скажет, а вот рассказать друзьям, что ездил в Екатеринбург и попрыгал по клавишам, набирая "Привет, Колян", и даже "enter" нажимал для отправки, будет более подходящим рассказом, чем стоял и слушал хор мальчиков в каком-нибудь храме" [Памятник клавиатуре...].

стр. Создание необычных памятников: интересы авторов и городских властей.

Анализ информации об истории создания необычных объектов позволяет предположить, что у авторов преобладает такой мотив, как личные амбиции, подкрепленные творческим порывом. В этом случае финансирование работ осуществляется, как правило, самим автором (что не исключает появления спонсора в дальнейшем, как в случае с памятником "Конь в пальто"). Реже создание памятника является коммерческим заказом властей города.

Одним из ярких примеров того, как личное желание автора приводит к созданию памятника, является история создания памятника пельменю в Ижевске. Идея возникла у автора (Алексея Шкляева) спонтанно: он "тосковал по своему любимому блюду во время сдачи сессии в институте". Позднее автор нашел более серьезное объяснение: ему хотелось восстановить историческую и культурную справедливость, поскольку "местные жители совершенно уверены, что именно в Удмуртии придумали это блюдо". В результате городские власти не только поддержали инициативу скульптора, но даже заявили о дальнейшем развитии бренда "Удмуртия - родина пельменей": "городское пространство будет насыщаться образами пельменей: скульптуры, памятники, пуфики в клубах и квартирах, туристическая атрибутика - футболки, значки" [Удмуртия родина пельменей...].

Таким образом, вопрос об авторстве переплетается со статусом памятников в городском пространстве. Иногда на этой почве возникают конфликты, в которых официальная позиция городских властей не совпадает с мнением автора памятника и той инициативной группы, которая поддерживает установку данной конструкции в определенном месте города. Например, памятник клавиатуре в Екатеринбурге официально не получил статуса культурного объекта, несмотря на популярность у горожан и высокую оценку в СМИ. В результате памятник не получает должной охраны, но при этом внесен в неофициальный рейтинг лучших достопримечательностей города. Более того, сотрудники музеев соседних городов обсуждают идею переноса этого сооружения к себе, тем самым признавая его значимым произведением [Памятник клавиатуре...].

Отношение горожан к установке необычных памятников: комментарии к фотоальбомам. Виртуальные фотоальбомы с такими объектами не остаются без внимания сетевых комментаторов. Они дают оценки тенденции по установке памятников, обсуждают визуальные образы, обсуждают проблемы (памятник перенесли, украли важную деталь памятника, и т.д.). Среди оценок тенденции установки необычных памятников преобладают положительные и даже восторженные комментарии: "Что мы хотим, чтобы наши дети видели каждый день? Военный мемориал или смешной или приятный для глаза памятник?", "Как здорово, когда в городе появляются необычные памятники... Это та самая хорошая особенность европейских городов, которую, по моему, стоит перенять", "И правильно, что пишете, где все эти чудеса находятся:

понятно, куда ехать". Некоторые комментаторы с грустью отмечают, что в их родном городе необычных памятников нет: "порадовали.., но в нашем захолустном Камышине такая красота не приживется... утащат, а не смогут -загадят".

Под фотографиями памятников отмечаются эмоционально окрашенные суждения: 'Только в нашей многонациональной и распростертой стране могут вытворить такое!!! ведь это так неожиданно, просто и мило" (о памятнике плавленому сырку). Наблюдается желание показать, что и родной город "не отстает": "У нас в Казани тоже имеются такие памятники - например, железной дороге (в виде руки, вылезающей из циферблата часов и держащей кошелек - типа железнодорожный транспорт экономит ваше время и деньги)", "Наш самоварчик тоже засветился".

Информация о состоянии памятников встречается редко и имеет печальный оттенок:

'Только вот у нас часто забывают, что мало соорудить памятник, за ним надо ещ и следить. У нас в Самаре сперли бронзового козла - символ, между про стр. чим, города, и саблю у Чапаева - так он без не и стоит". Также можно отметить комментарии-предложения по добавлению новых объектов в фотоальбом: "В Калининградской области в г. Мамоново есть памятник шпротам. Ему, наверное, тоже место в вашей коллекции", "Еще не хватает памятника тапочкам", "В Екатеринбурге видели памятник человеку-невидимке. Забавно!". В целом, отношение людей к феномену необычных памятников преимущественно заинтересованное, положительно окрашенное.

Во многих случаях, если судить по сетевым комментариям, просмотр фотоальбомов вызывает желание посетить города с понравившимися необычными памятниками.

Заключение. Необычные памятники превратились в самостоятельные городские достопримечательности, посмотреть на которые съезжаются местные жители и приезжие.

Необходимо отметить активное использование тематики необычных памятников в качестве информационных поводов в СМИ. Тенденция увеличения числа подобных памятников может быть связана с бунтом против официальной монументальности, которая преобладала в советский период. Это иллюстрируют и сетевые комментарии, в которых с готовностью и одобрением обсуждаются факты появления необычных памятников в разных городах.

Необычные памятники существуют в окружении и в контексте современных практик. Это материализованные представления о повседневности городской жизни. В отличие от традиционных памятников для необычных городских скульптур характерно наличие выраженной развлекательной функции. Формы использования всех этих памятников включают фотосессии, различные ритуалы, а также возможность отдыха. Реже наблюдается использование таких памятников в рекламных и информационно просветительских целях.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Гольбурт Л. О чем свидетельствуют памятники?// История и повествование: Сб. статей.

М., 2006.

Левинсон А. Память. Памятник. Мемориал // Портал Полит.Ру. URL: http://www.polit.ru/ research/2004/01 /06/levinson_pamjat.html (дата обращения 20.08.2012).

Николаева Е. В. Пространство города как экспозиция, инсталляция и хепенинг // Город развлечений. Наблюдения. Анализы. Сюжеты / Ред. -сост. Е. В. Дуков. М., 2011.

Трубина Е. Город в теории: опыты осмысления пространства. М., 2011.

Хальбвакс М. Коллективная и историческая память. Тема 1: Что такое коллективная память // Неприкосновенный запас. 2005. N 2 - 3 (40 - 41).

См.: Странные памятники России. URL: http://travel.mail.ru/news/49233;

Памятники всего мира. URL: http://foretime.ru (дата обращения 20.08.2012);

Памятники овощам и фруктам.

URL: http://top10best.ucoz.ru/news/2009 - 02 - 08 - 8 (дата обращения 20.08.2012);

Самые странные и смешные памятники России. URL: http://www.archdesignfoto.com (дата обращения 20.08.2012).

Памятник клавиатуре. URL: http://foretime.ru/klaviatura (дата обращения 20.08.2012).

У памятника сырку "Дружба" украден бронзовый сырок / Лента новостей Lenta.ru от 30.01.2008 // URL: http://lenta.ru/news/2008/01/30/cheese/ (дата обращения 20.08.2012).

Главной клавиатуре Екатеринбурга вернут потерянные клавиши // Лента новостей Justmedia от 16.08.2011. URL: http://www.justmedia.ru/news/culture/ 2011/08/16/94077 (дата обращения 20.08.2012).

В Курске открыт памятник антоновке // Лента новостей Mail.ru от 20.08.2008. URL:

http://news. mail.ru/society/1958249/ (дата обращения 20.08.2012).

Официальный сайт главы г. Курска и Курского городского собрания //Лента новостей.

URL: http:// www.glava-kurska.ru/news/2008/8/19/122/ (дата обращения 20.08.2012).

Памятник рублю // Словарная статья. URL: http://ru.wikipedia.org wiki/Памятник_рублю (дата обращения 20.08.2012).

Памятник клавиатуре. URL: http://foretime.ru/klaviatura (дата обращения 20.08.2012).

Удмуртия - родина пельменей. Фотоальбом "Неизвестная Россия". URL:

http://www.novelrussia.ru/ blog/15.html (дата обращения 20.08.2012).

Памятник клавиатуре // Словарная статья. URL:

http://ru.wikipedia.org/wiki/Памятник_клавиатуре (дата обращения 20.08.2012).


стр. ПОКОЛЕНИЕ ХАЙ-ТЕК И "НОВЫЙ КОНФЛИКТ" Заглавие статьи ПОКОЛЕНИЙ?

Автор(ы) В. З. ШУРБЕ Источник Социологические исследования, № 4, Апрель 2013, C. 100- СОЦИОЛОГИЯ КУЛЬТУРЫ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 27.8 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи ПОКОЛЕНИЕ ХАЙ-ТЕК И "НОВЫЙ КОНФЛИКТ" ПОКОЛЕНИЙ?

Автор: В. З. ШУРБЕ ШУРБЕ Вера Захаровна - кандидат социологических наук, доцент кафедры социологии Новосибирского государственного технического университета (E-mail: shurbe@ngs.ru).

Аннотация. Анализируются особенности взаимодействия поколений в эпоху хай-тек и обоснованность актуализации "нового конфликта"поколений, способы передачи социокультурного опыта и методологические основы изучения межпоколенных взаимодействий, в том числе фигуративный подход. Автор приходит к выводу, что формируется полифигуративный тип культуры.

Ключевые слова: поколение хай-тек * "новый" конфликт поколений * предмет конфликта * фигурация как социальная модель взаимодействия поколений * полифигуративный тип культуры В научном и повседневном лексиконе появились понятия: "поколение виртуального мира", "цифровые иммигранты", поколение "NET" (Generation Z, Generation M, Net Generation, Internet Generation), поколение "модернити" (поколение технико технологической модернизации) и т.п. Так называют тех, кто родился и взрослеет в повседневном мире высоких технологий: смартфонов, МРЗ-плейеров, YouTube, ноутбуков, айпедов (iPad), электронных писем и социальных сетей. То, что предыдущие поколения называли "новыми технологиями" или "технологиями будущего", для этих поколений настоящее [Асмолов;

Поколение Зет...;

Ценв].

Аббревиатура Hi-tech поначалу использовалась в каталогах мультимедийной техники и прочей бытовой электроники как своего рода новости высоких технологий. Чуть позже та же аббревиатура стала использоваться в архитектуре (в значении стиля, относящегося к позднему модерну). Однако сегодня все чаще речь идет уже не о технике и технологиях, и даже не о характеристике стиля модного "современного" поведения, но о характеристике поколения в целом. Поколение хай-тек - это те, кого можно назвать англоязычным термином Digital Native - Цифровой человек, для которого мир высоких технологий родная среда обитания.

В СМИ заговорили о том, что у младшего поколения мозг претерпевает "цифровую прошивку с пеленок", а "старшее поколение осталось один на один... с миром высоких технологий", произошл "мозговой разрыв", между мышлением отцов и детей пролегла пропасть. "Теперь разрыв приобрел новые масштабы - и можно говорить про возникновение двух разных культур" и про новый конфликт поколений [Кузина, 2011;

Смол, 2011].

При размышлении над такими формулировками и утверждениями возникает множество вопросов: О каком конфликте поколений идет речь? Имеет ли место действительно конфликт поколений? Что значит "старшее поколение осталось один на один... с миром высоких технологий"? Это кто же оставил взрослых, сознательных людей, непосредственно причастных к созданию этих и многих иных высоких технологий, один на один? Не упрощая ситуацию, хочется подчеркнуть, что разработчиками "высоких технологий" явились не сегодняшние дети, и даже не молодежь, а два предшествующих поколения.

стр. В современной социальной ситуации один на один с миром высоких технологий оказались, в первую очередь, не взрослые, а именно "поколение хай-тек", потому что значительная часть современного молодого поколения не имела отношения к его изобретениям. Кроме того, как и взрослое, оно не успевает следить за всеми технологическими новинками и зачастую не знает, что с ними делать, и что они вообще есть. А многие из тех, кто все же успевает следить за новинками, не имеют достаточных средств и времени на то, чтобы приобретать и осваивать их.

Цифровые коммуникации нарастают, как снежный ком. Но социальная динамика обладает меньшей "скоростью". Социальные институты обладают устойчивостью вопреки изменчивости цифровых технологий.

Что же в действительности представляют собой цифровые новинки для детей как артефакты современного социального мира? Для них - это та же игрушка (в виде телефона, ноутбука, игровой приставки, плеера с установленной программой Blu-ray для дисков с записью видео с более высокой плотностью в сравнении с обычными DVD и т.п.). Только игрушка эта имеет внутри не опилки или вату, как когда-то, а электронику.

Ребенку - дошкольнику не столь уж важно, какую игрушку разбирать и осваивать. Он играет с той игрушкой, которую ему дат в руки родитель, взрослый. А если ребенку родитель покупает и вручает цифровую игрушку, о каком конфликте поколений может идти речь? Родитель, учитель и другие взрослые совершают эти действия сознательно и, приобретая цифровую игрушку, вряд ли провоцируют конфликт. Думается, что именно этими действиями межпоколенный конфликт предотвращается уже потому, что родитель (взрослый) сам приобщает ребенка к технологическим инновациям. Предмета конфликта в виде "запретного плода" здесь нет. Происходит процесс, который характеризуется тем, что результатами технической и технологической революции пользуются новые поколения. И это естественный процесс передачи не только социального опыта, но и материального, вещественного мира приходящим поколениям. Старшие поколения сами себя естественным образом "отчуждают" от результатов своего труда (духовного, интеллектуального, физического) в пользу сменяющих их новых поколений.

В случае, когда родители сознательно приобщают детей к цифровым технологиям, возникает ситуация, отличная от той, когда дети играли с ватными или деревянными игрушками. Игрушки из податливых и молчаливых превратились в активных, говорящих, воздействующих на детей, да и не только детей, субъектов. Игрушки теперь "вступают" в коммуникации, формируют лексические конструкты, смыслы, мотивы, стереотипы, образцы поведения и даже жизненные стратегии. А эту-то особенность игрушек, к сожалению, большинство родителей и просто взрослых, не осознали. Они о ней знают, но не относятся к ней, этой особенности, так, как того "требует" эта игрушка. Взрослый мир, изобретая эти игрушки, оказался не готов к конкуренции с ними за ребенка. Но неготовность в тех случаях, когда родитель сам приобщает ребенка к цифровому миру, является в большинстве случаев не объективной, а субъективной. Родитель передоверяет своего ребенка "цифровой няне", поскольку ему порой так удобно. В малодетных семьях, где, в лучшем случае, есть папа и мама, "вечно занятые на работе или своими проблемами", и один ребенок, существует дефицит естественного социального общения, которое возможно только в многопоколенной семье.

Дети хай-тек в двухпоколенной семье (родители - дети) живут, развиваются и формируются как социальные существа в клетке-квартире за железными дверями, из окон которой все реже слышны признаки человеческой жизни и естественный шум природы (окна-то пластиковые и не пропускают шумы). В этой квартире редко бывают родные и близкие люди (немного вечером и немного утром), но в ней очень много "внеземных" существ (даже зайчики и собачки непонятного цвета и почему-то в горошек или цветочек, или ещ в какую-то диковинку). В квартире много цифровых акторов социального взаимодействия и немного возможностей увидеть, услышать, похлопать по плечу, пожать руку человека. Кроме того, эти "внеземные существа" стр. не рассказывают, как некогда бабушки, сказки и были, не погладят по головке, не погрозят пальцем, не посекретничают... Они бездушны, потому что у них иной "инструмент" коммуникации - цифровой, а не духовный и тактильный. Аналогичная ситуация медленно, но неуклонно начинает проникать во все учреждения образования, да и другие социальные институты.

Артикулируя зарождение нового конфликта поколений, акценты делаются на цифровые технологии как драйверы конфликта. Но разве дело в технологиях? "Изменился способ существования людей, - писал Н. Элиас, - а тем самым и их поведение, их сознание и структура влечений в целом. Изменившиеся "обстоятельства" не есть нечто привнесенное "извне", поскольку эти отношения есть не что иное, как сами отношения между людьми" [Элиас, 2001b: 279].

Родители поколения хай-тек - это поколение, создавшее высокие технологии и совершившее великие открытия. Это поколение мечты, которую оно во многом смогло воплотить в жизнь. Мечты были о земном (например, "американская мечта"), и о возвышенном (например, общество благоденствия), и о запредельном (например, покорение космоса).

А какие мечты порождают хай-тек-технологии? Что они дают конкретно каждому ребенку? Удобство, прежде всего. Но оно быстро приедается, как фаст-фуд. И оно лишает мечты. Многое, благодаря этим технологиям, становится доступным, и мечтать не надо.

"Мечты", конечно, появляются, о новой модели чего-нибудь: телефона, смартфона и т.п. А дальше? А дальше, важно, чтобы не получилось так, как сказал в сво время академик Ю.

Б. Харитон: "Дай бог, чтобы те, кто идут после нас, нашли пути, нашли в себе твердость духа и решимость, стремясь к лучшему, не натворить худшего" [Емельяненков, 2004].

Цифровая революция "поставила"перед человечеством не проблему конфликта поколений, а проблему передачи и использования социального и информационно технологического опыта и взаимодействия человека с человеком в мире техники и неконтролируемой информации. Эта проблема приобретает форму множественного вопроса, который можно сформулировать так: кто, кому, в какой последовательности (если она вообще возможна в современных условиях) от какого поколения к какому и какой социальный и информационно-технологический опыт передат, какие моральные и духовно-нравственные основы передачи и использования этого опыта сохраняет и какие формирует? Вопросы могут быть продолжены.

Согласно эволюционным теориям любое явление культуры возникает как результат предшествующего развития и как продукт культурной эволюции. В обществе происходит постоянная и естественная смена поколений и, исходя из эволюционистских подходов, также происходит и передача культуры - от одного поколения к другому. Цифровые технологии не только как научное, но и культурное явление, также явились результатом деятельности предшествующих поколений (родителей и прародителей детей хай-тек) и также произошла передача культуры хай-тек. Каждое новое поколение осваивает совокупное наследие культуры, которая выступает и объектом освоения, и формой передачи социального опыта. В этом смысле процесс передачи социального опыта произошел - поколение, создавшее цифровые технологии, передало новому поколению эти технологии и опыт их использования.

Но сможет ли и дальше таким же образом осуществляться передача культуры? Молодое поколение, получив в руки высокотехнологичные игрушки, не подготовлено старшим поколением к трансляции этой культуры следующим поколениям. Оно (молодое поколение) не наигралось в эти игры. И дело не в поколении, а в содержании этих игрушек. Они увлекают и "извлекают" человека из конкретной социальности. Вне этой социальности нет места рождению и воспитанию детей, а значит, нет проблемы передачи социального опыта следующему поколению и "новому" конфликту.

В культурологических исследованиях отмечается такое свойство культуры, как "самостоятельность", которое "может проявляться и проявляется не только в том, стр. что она передается от одного поколения к другому внутри общества", но и в том, что культура может передаваться "не только во времени, но и в пространстве". Такой способ распространения культуры в науке определяется как культурная диффузия. Таким образом, мы наблюдаем признаки диффузии культуры: культура хай-тек "отделилась" от людей, е создавших, и стала неотъемлемой частью молодого поколения, которое пока не готово и не знает, как е передавать другому поколению. И в этих условиях, казалось бы, возникает необходимость аккультурации (повторной социализации или ресоциализации) взрослого поколения и необходимость позитивно воспринимать нормы и ценности не чужой культуры, а той, которую сами и создавали. Аккультурация как необходимый элемент межкультурного взаимодействия позволяет, кажется, найти эффективную технологию общения людей. И это не столько цифровая технология как таковая в виде освоения современной техники, а социальная технология коммуникации, т.е. нахождение в одном информационном поле.

Парадокс в том, что поколения, создавшие и создающие хай-тековские игрушки, тоже не знают, как этот опыт можно передавать. Количество компьютерного программного обеспечения и всевозможных модификаций технических продуктов - телефонов, ноутбуков, смартфонов и других - нарастает. Уже никто точно не может сказать, что нужно и в какой последовательности осваивать, в каких социальных сетях регистрироваться, какие программные продукты устанавливать в офисах и квартирах, какие компьютерные программы изучать в школах или вузах, какие производить и продавать, когда в разных банках - разные программы, в разных муниципалитетах - тоже разные программы, в поликлиниках, страховых компаниях и даже в научных фондах российских, зарубежных и международных - различные формы электронной регистрации, оформления заявок и договоров, разные программы документооборота и так далее.

Наблюдается не "перепрошивка мозгов" у детей и молодежи, а нарастающее напряжение во всех социальных группах, независимо от возраста.

Одну из социальных функций культуры - передачу социального опыта - "можно представить как прошлое в настоящем". Реальная культура, социальная жизнь постоянно изменяются. Динамика является одной из сущностных характеристик культуры. Одним из способов е существования является изменение. Культура "существует в единстве устойчивого и изменчивого, традиций и инноваций" [Дик, Дик]. Согласившись с этой характеристикой культуры, нужно отметить, что высокие, цифровые технологии порождают необходимость не только поиска новых механизмов и способов передачи социального опыта, но и новых процессных социальных конструкций - фигурации. Эта необходимость вытекает из понимания того, что культура концентрирует в себе опыт, историческую память, наследие и знания поколений о мире и человеке, "создавая этим возможность для дальнейшего познания мира и самопознания человека, ведущего, в свою очередь, к углублению освоения мира человеком" [Дик, Дик]. Высокие технологии не столько концентрируют, сколько конструируют множества опытов, наследий, знаний и, тем самым, не углубляют освоение мира, но конструируют неоднозначные множества миров настоящего и будущего. В такой ситуации процесс линейного поступательного развития становится не единственно возможным и потому трудно регулируемым, что, в свою очередь, порождает у многих авторов мысли о "новых" межпоколенных конфликтах.

В современных условиях мощных информационных потоков пост-, ко- и префигуративные типы культур, как способы передачи социального опыта, выявленные и сформулированные М. Мид, становятся вс менее эффективными. Начинают "давать сбой" и юнгианские архетипы. Культурные формы претерпевают мощные ситуационные модернизации. Но почему происходят эти сбои? До недавнего времени информация и социальный опыт транслировались от человека к человеку, от поколения к поколению, обеспечивая устойчивость социальных форм и организмов.

стр. Совершив цифровую революцию, старшее поколение "лишило" себя функции "линейного информационного транслятора". Сегодня информационные потоки "перекрывают" возможности накопленного социального опыта. Однако эти возможности не исчерпаны.

Социальный опыт формируется годами, веками и тысячелетиями. Логика трансляции этого опыта в истории может меняться.

В контексте поколенной проблематики важно понимание, что в социальном времени "сегодня" невозможно объяснить преобразования локальных форм развития "с позиции линейной, эволюционной парадигмы" [Игнатьев, 2007: 7]. Взаимодействия и взаимосвязи людей имеют не статичную, а процессную конструкцию, образ - фигурацию. Фигурации постоянно меняются и имеют свой неповторимый облик как на макроуровне (изменения "правил игры" в обществе), так и на микроуровне (изменения в поведении и психологии людей). Важным методологическим основанием в исследовании межпоколенных взаимодействий, таким образом, выступает фигурация. Фигурация - это "определенная форма связи ориентированных друг на друга и взаимозависимых людей". Фигурация представляет собой "сеть взаимозависимостей", сплетенную самими индивидами [Элиас, 2001а: 43]. Степень взаимозависимости индивида от индивида, группы от группы, общности от общности, поколения от поколения, а также индивида от группы, общности, поколения и общества в целом и определяют типы фигурации. Но взаимозависимость, являясь процессом, обладает свойством изменчивости. Поэтому требуются ответы на многие вопросы: Как образуются взаимозависимости? Должны ли они усиливаться или ослабляться? Что обусловливает эту динамику? Каковы формы взаимозависимости и содержание? Кто от кого и почему должен быть в большей или в меньшей степени зависим?

Взаимозависимость возникает в повседневном общении и взаимодействии посредством языковой коммуникации. Язык выступает символом. Но язык постоянно изменяется.

Меняются употребление слов, их смысл и значение. Коммуникации, помимо языка, имеют и ряд других средств: позы, жесты, взгляд, прикосновения (тактильные средства), атрибуты. Каждое поколение формирует свои коммуникационные системы и подсистемы, которые, с одной стороны, обладают целостностью и закрытостью, а, с другой, воспринимаются последующими и/или передаются предыдущими.

Подчеркнем, что в социологическом дискурсе "поколение" как социальный феномен не может формулироваться и познаваться как константа, статичность, но выступает как взаимосвязь и взаимозависимость. Социальное поколение формируется и может состояться как социальная общность только в процессе взаимосвязанного и взаимозависимого взаимодействия. То есть, не только новое поколение зависит от предыдущего, но и предыдущие поколения зависят от новых. Эта зависимость проявляется и в конкретном взаимодействии, и в восприятии прошлого опыта, и в прогнозировании и проектировании будущего опыта. Каждый тип культуры, фигурация как форма социального взаимодействия поколений-генераций, по мнению М. Мид, "отражает то время, в котором мы живм". Кроме того, Мид подчеркивает, что в постфигуративной культуре "каждое изменение протекает настолько медленно", что "прошлое взрослых оказывается будущим каждого нового поколения" [Мид, 1988: 322].

Такой тип культуры, заключает М. Мид, характерен в большей степени для обществ, у которых "нет письменности, нет документов прошлого" и поэтому "восприятие новизны...тонет в общей атмосфере прошлого" [Мид, 1988: 336]. Однако, по мнению антрополога, исследователи на это обстоятельство "недостаточно обращали внимание".

После публикации работы М. Мид на русском языке прошло несколько десятков лет, но многие исследователи, изучая межпоколенные взаимодействия, по-прежнему не всегда учитывают описанное выше обстоятельство. Следует подчеркнуть, что интерпретация поколения как генерации и, соответственно, как родительско-детских (генерационных) отношений не отвечает современному сетевому (многомерному, матричному) способу социального взаимодействия и передачи информации и социального опыта.

стр. Для разрешения поставленной в статье проблемы необходимо вновь обратиться к определению поколения как социологической категории. Сформулируем это определение в следующих лексических конструктах. Социальное поколение - это "единство высокой сложности и дифференциации" [Козловский, 2011]. Оно представляет собой "многообразно интегрированные единства" или фигурации, "которые люди образуют между собой... через соответствующие пространственно-временные модели - модели социального процесса" [Элиас, 2001b].



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.