авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«1 Содержание "ДЕИДЕОЛОГИЗАЦИЯ" И НОВЫЕ МИФЫ................................................. 4 Свободная мысль (Москва), 01.08.2013 ...»

-- [ Страница 6 ] --

Прецедент с первым избранием президентом Буша-младшего, который "выиграл" в коллегии выборщиков, хотя и проиграл незначительному большинству голосовавших за Гора, - это иллюстрация формально-правового характера демократии. Она оказалась несовместной с принципом справедливости, не говоря уже о здравом смысле.

Нарастающий критический импульс исходит от мыслителей, озабоченных ролью демократии в расширении/объединении Европы. Л. Зидентоп отмечает, что "до середины двадцатого века слово "демократия" было почти неизвестно за пределами западного мира, а до начала девятнадцатого века это слово вызывало крайне неблагоприятные ассоциации даже на Западе. В те времена роль демократической идеи мало чем отличалась от роли "ид" во фрейдовской теории психоанализа - и то, и другое означало темную, непостижимую и глубинную угрозу, исходящую снизу. Высшие классы и религиозная верхушка европейского общества видели в демократии нечто демоническое.

Какая невероятная перемена свершилась в наше время!... Это изменение смысла демократии крайне важно для создания новой Европы. Однако его мало кто понимает, и это очень опасно.

Это значит, что европейцы фактически не сознают, что центральный компонент их веры указывает одновременно в противоположных направлениях, что современная идея демократии вносит в европейскую идентичность то напряжение, которое способно взорвать ее. Сам масштаб демократического общества делает модель активного гражданства практически неосуществимой...

В той мере, в какой либеральная демократия в Европе смиряется с тиранией экономических категорий.., подрывается доверие к самой демократии. Она все больше будет походить на тот фасад, о котором в свое время говорил Маркс, за которым скрываются другие, более зловещие силы" (15).

Вступление в Евросоюз посткоммунистических стран воспроизвело отмеченные в Старой Европе пороки демократии. Как отмечает один из пассионариев "Пражской весны" Л. Вацулик, "в посттоталитарных странах должны бы формироваться системы, построенные на уроках как социализма, так и капитализма... коммунизм у нас пал, но причины - почему он возник - остались.

Новый строй тоже нуждается в присмотре... капитализм развился уже настолько, что почувствовал силы избавиться от демократии" (16).

Объективную тенденцию, которая объединяет эти сравнительно новые феномены, можно определить по символическому сюжету романа В. Гюго "Труженики моря". Писатель изобразил скалу, которая немного возвышалась рядом с берегом и имела форму стула. Если кто-либо сюда садился и, убаюканный шумом волн, засыпал, то его захватывал прилив, и он погибал. По Честертону, это символ усталой демократии.

Как всегда: что же делать? В мире человека есть немало таких вещей, которые тяжело нести, но жалко бросать. Исходя из противоречивого опыта демократии, приходится следовать У.

Черчиллю: демократия - скверная вещь, но без нее будет еще хуже. Поэтому критическое отношение к демократии не отменяет необходимости постижения полиаспектного и вместе с тем целостного постижения ее проблематики.

"Маска, я тебя знаю" Какова же в таком многоплановом контексте суть демократии? Она постигается в метафорическом и рациональном ракурсах. Первый из них предстает в воспоминаниях ученика и биографа отца психоанализа Ф. Виттельса о поучительном эпизоде из жизни учителя. До Первой мировой войны 3. Фрейд "знавал" в полиэтничной Австро-Венгерской империи "легкомысленную дамочку", которая каждую ночь проводила в другой казарме. После ночи, проведенной в кавалерийских казармах, она на следующее утро говорила с венгерским акцентом гусар. После казарм пехотинцев уже говорила на чехо-немецком, а от уланов возвращалась полькой. Она регулярно идентифицировала себя с теми лицами, объектом любви которых она как раз была, и надо опасаться, что в конце концов она сделалась типичным примером "множественной личности" (17).

Н. Бердяев рационально постиг смысловой узел проблемы: "Демократия безразлична к направлению и содержанию народной воли и не имеет в себе никаких критериев для определения истинности или ложности направления, в котором изъявляется народная воля, для определения качеств народной воли". Этим обусловлена "проблема неизбежного ограничения самодержавия демократии" (18).

Демократия - типичная "множественная личность". В принципе она может быть и либеральной, и тоталитарной, и авторитарной, хотя степень ее комплементарности с различными формами политического устройства - "переменная величина". Чем объяснить такую всеядность? Демократия нейтральна, потому что она не "что", не особая сущность или субстрат политической жизни, а "как", технология власти. Не какова демократия - такова и политика, а наоборот: какова политика такова и демократия. Возомнившая себя не только формой, но и (паче чаяния) универсальным содержанием, демократия напоминает "сумасшедшее фортепьяно" - образ французского просветителя XVIII века Д. Дидро. Безумие инструмента заключалось в том, что оно возомнило самое себя творящим музыку. Нет, политическую "музыку" творит "композитор" - либеральный, тоталитарный или авторитарный субъект;

а демократия как технология - ее воспроизводит.

Искомая суть, на наш взгляд, такова. Демократия - не панацея, а инструмент решения проблем.

Поскольку оперировать инструментом - большое искусство, оно всегда - крупномасштабная проблема субъектов политики - демократическим путем выявить смысл их отношения к власти.

Демократия - никогда не результат, но всегда - процесс. Она вечно между истиной, заблуждением и ложью. Здесь возможны заблуждения в поиске истины, и самые типичные из них механический перенос семян демократического опыта одних стран на почву других и в результате - его дискредитация. Она становится угрожающей, когда заблуждение уступает место Большой лжи о ней как об универсальной отмычке.

Необходимо ясное понимание не только потенциала демократии, но и ее пределов. Каковы они?

Прежде всего, пределы демократии - в степени зрелости ее конкретно-исторических субъектов.

"Каков поп - таков и приход", и каковы демократы - такова и демократия. Как революцию губят преимущественно революционеры (поэтому она и "пожирает своих детей"), так и демократию губят в первую очередь те, кому неведом смысл ницшеанского афоризма: "Главное - не казаться, а быть". Имя им - легион;

и в нем колоритные персонажи: начиная с тех, для кого шапка демократии просто "не по Сеньке", до тех, для кого она, как по иному поводу говорил К. Маркс - не более чем "булыжник - орудие пролетариата", орудие борьбы за самоцельную власть. Именно "демагоги" этого многоликого vulgus утилизуют демократию как профессию, подобно тем, кто приватизирует патриотизм.

Ключевая демократическая формула свободы и равенства - не "квадратура круга", но заведомо труднейшая проблема меры между важнейшими слагаемыми этой формулы. Дисбаланс между ними неизбежно влечет за собой или либеральную, или тоталитарную ипостаси демократии.

Точкой опоры в искомом балансе являются отнюдь не столько распределительные отношения в духе "социального государства", сколько отношения производства квалифицированного демократического "продукта". Здесь, отмечает П. Бурдье, непосредственная, "прямая" демократия - "без сомнения несовершенная форма" (19), поскольку "горизонтальное" требование равного права на участие в управлении противоречит "вертикальному" требованию подлинной свободы способности действовать со знанием дела, компетентности принятия и реализации решений, то есть политического руководства. По А. Шлезингеру, "простое большинство не может заменить руководства... судьба демократии зависит от достоинств ее руководителей" (20). Лишенная такого качества демократия - по определению количественный феномен. Как заметил Ф. Кафка, чем шире половодье, тем мельче вода. Перефразируя известную максиму, можно сказать, что каждая демократия имеет таких субъектов, которых она заслуживает. В наш информационный век демократия, сама по себе не истина, может быть путем к ней. В реальных условиях усиления разнообразия и противоречивости взаимодействия между индивидами, социальными группами, общностями людей и социумом в целом, нарастания постмодернистских центробежных процессов все более императивна потребность в информации, которая пронизывает прямые и обратные связи между политическими субъектами и способна быть основанием адекватных управленческий: решений. Как известно, информационный цикл включает в себя создание, хранение, передачу и преобразование знания. Демократические механизмы не определяют этот цикл, но способны быть сопричастными к нему как медиаторы. Они передают информацию при условии достоверности ее создания и преобразования субъектами политического взаимодействия.

Исходя из изложенного, нет сомнений в легитимности демократии. Но ясно, что она - не данность, а всегда настоятельная потребность и творческая способность. В этом смысле верно, что "обращению с демократией, как и обращению с женщиной, нужно учиться" (А. Михник). Можно примириться с тем, что она ускользает от самых, казалось бы, прочных понятийных сетей. Главное - смысл демократии, который должен задаваться коренными интересами человека труда - творца общественного богатства. Степень адекватности этим интересам - критерий подлинного демократизма политики.

Демократия и авторитаризм: "волкодав прав, а людоед - нет" Могущество, когда, когда Соединишь ты с властью разум?

И. В. Гете Страшны не авторитарные режимы, а режимы, не отвечающие ни перед кем и ни перед чем.

А. Солженицын Поиски синтеза демократического разума с властью уже определенно выявили неорганический характер симбиоза "либеральной демократии"21, как последней версии отношения либерального Каина к демократическому Авелю. Ныне синдром "множественной личности" демократии приводит к заблуждению типа "все кошки серы" как отождествлению тоталитаризма и авторитаризма и, в свою очередь, их отношения к демократии. Однако скорее это не столько заблуждение, сколько софизм - "подмена основания" заинтересованными политическими силами.

Они хорошо ведают о комплементарности авторитаризма и демократии, но, демагогически ратуя за демократию "без берегов", плодят Большую ложь антидемократического образа-кентавра "тоталитарного авторитаризма".

В чем заключается эта Ложь? Ш. Эйзенштадт отмечает, что воплощение в жизнь "культурной и политической программы современности" вызвало "сильнейшие и непрерывные трения и противоречия. В первую очередь речь идет о противоречии между акцентом на автономии человека и мощным, жестким контролем, истоки которого кроются в технократических и/или этически-утопических положениях этой программы... К наиболее важным проявлениям такого контроля относились унифицирующие и "цивилизаторские" тенденции, присущие современным государствам" (22).

Такой мифологеме А. Солженицын противопоставляет вынесенное в заголовок совершенно различное, выстраданное личной судьбой отношение "волкодава" и "людоеда" к демократии.

Людоед - по определению тоталитаризм, а в семиотическом ряду В. Путина, "товарищ волк, который кушает и никого не слушает". В отличие от него авторитаризм, оказывается, не волк и, разумеется, не овца, а волкодав - страж "овечьего стада" как символ autoritas (лат. - "власти").

Однако это принципиальное различение не всегда зиждется на последовательных аргументах. По А. Шлезингеру "согласно этому разграничению, тоталитарный режим в своем стремлении овладеть человеческой душой уничтожает все автономные институты, тогда как авторитарный режим, будучи деспотическим по характеру, но ограниченным в плане размаха, оставляет душу в покое, проявляя терпимость... "плюрализм" - наличие автономных институтов - свидетельство авторитарности" (23).

Отмеченные признаки авторитаризма не во всем бесспорны и тем более - полны. Странным предстает "деспотичный" авторитаризм, который отказывается от контроля сознания людей. Этого не могут себе позволить даже либеральные режимы, и вопрос - лишь в целях и способах контроля.

В отличие от тоталитаризма как жесткой идеократии - примата все более оторванной от динамики жизни доктринерской схоластики, одна из важнейших особенностей авторитаризма - его идеологическая незашоренность, способность прагматически отвечать на новые вызовы, пластика сопряжения стратегических целей и тактических задач. Тоталитаризм выживает лишь в условиях герметической изоляции;

авторитаризму же по плечу режим "полуоткрытого общества". У первого есть только внесистемные враги;

у второго - еще и системные оппоненты. Он не отправляет их на Канары, но и не отсылает на нары. Иными словами, авторитаризм действует согласно французской мудрости: жена должна держать мужа на поводке, но он (поводок, а не муж) должен быть достаточно длинным, чтобы его не замечать.

Демократия по-американски Такая модель авторитарной демократии не имеет постоянной прописки и, вопреки заблуждениям и фальсификациям, давно и прочно обосновалась на американской почве. А. Шлезингер не оставляет камня на камне от идеологемы США как либерально-демократической классики и воссоздает впечатляющую историческую панораму их традиционно авторитарно-демократической политики. В итоге: "Сильное, деятельное правительство никогда не выродится в диктатуру.

Диктатура везде приходит на смену слабой и беспомощной власти (курсив мой. - И. Л.)" (24).

Действительно, "новый курс" Ф. Рузвельта имел авторитарно-демократический характер. В кризисный период Америка готова была 16 лет видеть в нем своего президента. Авторитет американской политической философии Дж. Грэй пишет, что гражданское общество в принципе "не нуждается в политических и экономических институтах либеральной демократии", и в различных вариантах оно вполне совместимо с авторитаризмом (25).

Ф. Закария в книге с характерным названием "Будущее свободы: нелиберальная демократия в США и за ее пределами" приводит и не менее характерный эпизод. В 1990-е годы один американский эксперт был направлен в Казахстан с целью оказания помощи его парламенту. Но он отклонил настойчивые просьбы предложить точную копию американского конгресса и затем вспоминал, что мысленно сказал себе: "Ни в коем случае! " Подобное мнение, пишет Ф. Закария, не редкость. Многие американцы, профессионально занимающиеся вопросами демократии, считают, что государственная система США далека от того, чтобы быть образцовой. "На самом деле базовая идея американской конституции, а именно - опасение чрезмерного сосредоточения власти в одних руках, столь же актуальна сегодня, как и в 1789 году" (26).

"Что-то слышится родное" в этих строках, но оказывается, не только для нас, но и для народа, который своим символом почитает статую Свободы. "Одно из предназначений свободного рынка и открытого общества, - пишет Нестор американской цивилизации М. Лернер, - состояло в том, чтобы сломать авторитарную модель культуры, которая им предшествовала. Но дьявола вилами не прогонишь. Склонность к авторитаризму возродилась в Америке в форме погони за общественным положением и чувством уверенности в стабильности... Многие американские психологи, изучавшие классический тип центральноевропейского фашиста или коммуниста, находили прямые соответствия им и в американской действительности" (27). Так что в подкорке американского среднего класса - хрестоматийного "столпа демократии" - тоже "хаос шевелится" и обретает плоть упомянутый Шлезингером "деспотический авторитаризм". США изначально были и по преимуществу остаются авторитарно-демократическим государством.

Демократия по-европейски В отличие от них, Западная Европа успела пройти исторически краткий, но все же либерально демократический курс. Тем не менее авторитарная демократия никогда не была здесь только призраком. Даже Вольтер, готовый отдать жизнь за право оппонента высказывать свои мысли, в письме к Сан-Ламберту в 1771 году заметил, что считает "лучшим подчиняться доброму льву, который намного сильнее меня, чем двум сотням крыс моего вида".

С тех пор западноевропейский синтез авторитаризма и демократии неуклонно доказывал свою экономическую и политическую эффективность. Наполеоновский проект панъевропейского господства "на острие штыка" закономерно потерпел крах. Но реальностью был и другой Наполеон - дальновидный и совсем не комплементарный национальный лидер. Общеизвестна плодотворность Гражданского кодекса Наполеона, и его творец с законной гордостью писал: "Я закладываю во французскую землю гранитные блоки, которые являются институтами" (28).

Император недолюбливал прессу (вообще "идеологов"), но при нем она была гораздо свободнее, чем во времена Директории. Совмещая образы и оценки Вольтера и Маркса, уместно заметить, что Наполеон I - это высокая трагедия "льва", а его племянник Наполеон III - всего лишь фарс амбициозной "крысы".

Писать об авторитарном голлизме как точке опоры, которая позволила буквально "перевернуть" Францию, вернуть ей статус великой державы, значит ломиться в открытую дверь. По словам английского исследователя Дж. Пиндера, де Голль "ограничил исполнительную власть, которая более не вызывала уважения, и предпочел руководить с помощью референдумов, стараясь уничтожить всех посредников между собой и народом" (29).

Разумеется, такой политический стиль вызывает вопросы формально-процедурного характера. Но если исполнительная власть "не вызывает уважения", это не означает соответствия латинской максиме "pereat mundus, fiat justitia" ("пусть погибнет мир, но свершится правосудие! "). Гораздо интереснее заметить, что, будь де Голль диктатором, для его ухода понадобились бы переворот или смерть. Но он, однажды не поддержанный большинством нации, ушел по-английски.

Таковы классические ипостаси разумного, "просвещенного" авторитаризма. Их можно без труда умножить, апеллируя, например, к политической практике Германии. В особенности это относится к Бисмарку. До сих пор он импонирует приверженцам Realpolitik афоризмом: "Великие вопросы истории решаются кровью и железом". А в историю он вошел как великий мастер объединения Германии как раз без "большой крови".

Сползание авторитарной демократии в Германии к либеральной, а от нее - к деспотической началось после Первой мировой войны. Характерна беседа М. Вебера с Людендорфом в 1919 году.

Канцлер упрекнул его как редактора газеты "Франкфуртер цайтунг" в том, что она защищает демократию. "В.: Вы думаете, что то свинство, которое мы имеем сегодня, я принимаю за демократию? Л.: Если Вы так говорите, мы с Вами, может быть, найдем общий язык... Что Вы считаете демократией? Я: В демократии народ выбирает вождя, в которого верит. Затем избранник говорит: "А теперь заткнитесь и подчиняйтесь! " Народ и партии не смеют и пикнуть. Л.: Мне такая демократия подходит" (30). Можно, наконец, с уверенностью сказать, что, если бы Веймарская республика была не либерально-, а авторитарно-демократической, шансы Гитлера на власть были бы исчезающе малы.

Социальная демократия в послевоенной Германии предполагала элементы просвещенного авторитаризма. "Приходится быть авторитарным, если желаешь чего-то достичь, заметил Коль...

существует в Германии такое понятие "канцлерская демократия" - подчинение парламента исполнительной власти. И возникло оно не при железном Бисмарке, а после второй мировой войны... при Эрхарде "канцлерскую демократию" стали понимать как право канцлера употребить власть, чтобы прекратить затянувшиеся споры между исполнителями и законодателями" (31). В интересах немецкого народа, как и народов Европы, - авторитарно сильная демократическая Германия, а не второе издание франкфуртского парламента XIX века.

Вместо заключения. О просвещенной авторитарной демократии Использование термина "авторитарный" с необходимостью требует прояснить понятие авторитета.

С этим понятием связана огромная путаница, поскольку широко распространено мнение, будто мы стоим перед альтернативой: диктаторский, иррациональный авторитет или вообще никакого авторитета. Но эта альтернатива ошибочна. Реальная проблема в том, какой вид авторитета следует нам признать... Рациональный авторитет имеет своим источником компетентность...

Источником же иррационального авторитета, напротив, всегда служит власть над людьми".

Э. Фромм. Человек для себя.

В какой мере возможно и необходимо представленное в эпиграфе раздела суждение американского неомарксиста о степени адекватности авторитарной демократии в зависимости от ее просвещенности - это глобальный вопрос. Уже В. Розанов иронически предупреждал, что в Америке "те же люди", как и в Европе, но "ходят ногами вверх и головой вниз" (32).

Видимо, в такой позе веберовский "глазомер" лучше видит проблемный характер демократии и в России. Р. Арон был прав. Когда известный диссидент В. Быковский говорил ему, что он уже десять лет объясняет на Западе, что такое Россия, но его не понимают, собеседник заметил: "Я уже полвека объясняю им, что такое Россия, но меня не понимают". Главное, чего не понимают, это исторически выработанная и ставшая неотъемлемой гранью национального генокода этатистская политическая культура. Она - не девиация, а норма российской истории и современности, предполагающая (в отличие от идеализированной природы власти на Западе) всегда персонифицированную Русскую власть (33). Это разновекторный инвариант, способный, начиная с Петра I, воплощаться как в культуротворческих и просто цивилизаторских, так и в варварских формах.

В принципиальном плане ясно, что, развивая идею Р. Дарендорфа о глобальном вызове авторитаризма, в высокой степени вероятно, что синтез просвещенного авторитаризма с демократией, в отличие от двусмысленной комплементарности демократии с либерализмом и тоталитаризмом, имеет органический характер. Такой синтез - действительно общая воля, но не либеральное своеволие или тоталитарная неволя. Первая - путь к консолидации и обновлению социума, иные - к его деградации и разрушению.

Надежность и перспективность такой демократии зависит от реализации контекста классической мудрости: "Сознательный политик ведет события, бессознательного они волокут за собой". А как обстоят дела в современной России в русле "пути Путина" - это предмет специального разговора.

*** ЛЕВЯШ Илья Яковлевич - профессор, главный научный сотрудник Института философии НАН Беларуси, доктор философских наук.

Ключевые слова: Государство, право, политическая мысль, политическая практика, демократия, авторитаризм, тоталитаризм, античная демократия, демократия в Средние века, демократия в Новое время.

*** (1) Р. Дарендорф. После 1989. Размышления о революции в Европе. М., 1998. С. 195-196.

(2) См. М. Доган. Эрозия доверия в развитых демократиях. - "Мировая экономика и международные отношения". 1999. N 5. С. 85.

(3) См. Ф. Закария. Будущее свободы: неолиберальная демократия в США и за ее пределами. М., 2004. С. 14.

(4) И. Ильин. Наши задачи. Париж;

М, 1992. С. 124.

(5) Цит. по: Г. В. Ф. Гегель. Лекции по истории философии. Кн. 1. СПб., 1993. С. 297.

(6) "Герои Греции". М., 1994. С 151.

(7) А. И. Солженицын. В круге первом. Т. 1. М., 1991. С 83.

(8) Ж. Ж. Руссо. Трактаты. М, 1969. С. 152.

(9) Цит. по: Ф. Виттельс. Фрейд, его личность, учение и школа. Л., 1991. С. 38.

(10) К. Леонтьев. Из книги "Наши новые христиане". - "О великом инквизиторе. Достоевский и последующие". М., 1991. С. 48.

(11) См. В. Розанов. Религия. Философия. Культура. М, 1992. С. 112, 114, 116.

(12) Е. Н. Трубецкой. Смысл жизни. М, 1994. С. 302.

(13) М. Вебер. Избранные произведения. М., 1990. С. 38.

(14) А. Шлезингер. Циклы американской истории. М, 1992. С. 606.

(15) Л. Зидентоп. Демократия в Европе. М., 2001. С/ 58-59, 75, 270.

(16) "Без страха перед правдой. Интервью с участниками и жертвами вторжения в Чехословакию".

- "Известия". 21. 08. 1998.

(17) См. Ф. Виттельс. Фрейд, его личность, учение и школа. С. 160.

(18) Н. Бердяев. Философия творчества, культуры и искусства. Т. 1. М., 1994. С. 465, 475.

(19) П. Бурдье. Социология политики. М., 1993. С. 29.

(20) А. Шлезингер. Циклы американской истории. С. 606.

(21) См. И. Валлерстайн. Конец знакомого мира. Социология XXI века. М, 2003. С. 120-142.

(22) Ш. Эйзенштадт. Парадокс демократических режимов: хрупкость и изменяемость. - "Полис".

2002. N2. С. 71.

(23) А. Шлезингер. Циклы американской истории. С. 153, 154.

(24) Там же. С. 357.

(25) J. Gray. Post-liberalism. Studies in Political Thought. N. Y-L, 1996. P. 325.

(26) Ф. Закария. Будущее свободы: неолиберальная демократия в США и за ее пределами. С. 11.

(27) М. Лернер. Развитие цивилизации в Америке. Т. 2. М., 1992. С. 141.

(28) Цит. по: Р. Арон. Этапы развития социологической мысли. М., 1993. С. 153.

(29) J. Pinder. Europe Against de Gallie. London, 1963. R 32-33.

(30) Цит. по: Р. Арон. Этапы развития социологической мысли. С. 580.

(31) "Известия". 07. 08. 1998.

(32) В. Розанов. Религия. Философия. Культура. С 241.

(33) См. Ю. Пивоваров. Партия власти: от идеи к воплощению. - "Независимая газета". 12. 10. 2005.

к оглавлению ОККУПАЦИЯ ИЛИ ВОССОЕДИНЕНИЕ?

Дата публикации: 01.08. Автор: Сергей НАЗАРИЯ Источник: Свободная мысль Место издания: Москва Страница: 143, 144, 145, 146, 147, 148, 149, 150, 151, 152, 153, Выпуск: 4 Окончательное решение бессарабского вопроса и его освещение в посткоммунистической румынистской историографии События 1940 года, связанные с присоединением Бессарабии и Северной Буковины к СССР, их причины, предыстория и исторические последствия продолжают оставаться объектом самых активных дискуссий. В румынской националистической историографии, в рамках которой история XX века отражается почти исключительно с "патриотических" позиций, иная точка зрения воспринимается откровенно враждебно. На этот факт указывают не только российские, но и западные историки. Так, например, голландец В. П. ван Мерс отмечает: "... в контексте написания румынской истории "объективность" понимается как "соответствие румынским национальным интересам", а это означает, что мои выводы могут разочаровать румынских читателей" (1).

На этом фоне вполне естественной выглядит позиция, суть которой можно выразить словами современного румынского историка Ш. Константинеску: "... включение Бессарабии и Северной Буковины в состав СССР является откровенным и грубым выражением применения силы в международных отношениях. Действия Советского Союза в июне 1940 года в отношении Румынии ясно доказывают, что Москва являлась агрессором, а наша страна оказалась подвергнутой агрессии" (2).

Именно поэтому необходимо вновь и вновь, совершенствуя аргументацию и расширяя круг источников, возвращаться к разговору на эту принципиально важную тему. Вкладом в решение этой задачи является и публикация настоящей статьи.

Предыстория событий: свидетельства документов и оценки исследователей Во второй половине 1930-х годов, задолго до событий 1940 года, наблюдается постепенная внешнеполитическая переориентация Румынии с Франции на Германию. Уже после Мюнхена в одной из своих бесед с германским послом Фабрициусом король безапелляционно заявил, что "он лучше хотел бы видеть в своей стране немцев в качестве врагов, нежели русских в качестве друзей" (3). А 11 августа 1939 года Карл II ответил турецкому президенту Мустафе Исмету Иненю, что ни при каких обстоятельствах не допустит пропуска Красной армии через румынскую территорию, даже если она придет "на помощь румынской армии" (4).

Так называемый пакт Молотова - Риббентропа от 23 августа 1939 года стал первым реальным сигналом подготовки решения бессарабского вопроса и вызвал растерянность в Бухаресте.

Советское руководство понимало "свою заинтересованность в Бессарабии" исключительно как ее возврат и включение в состав СССР. В Бухаресте - естественно, не зная о дополнительном секретном протоколе - в целом правильно оценили возможные последствия советско-германского договора для Румынии. Как писал тогдашний министр иностранных дел Г. Гафенку Россия "хочет вернуть свои границы периода до 1914 года, а Германия не имеет ни права, ни желания помешать ей в этом" (5).

Развязывание войны в Европе усилило стремление Румынии дистанцироваться от Англии и Франции (6). С началом Второй мировой войны происходит определенная эволюция и советско румынских отношений. Румынистские историки истолковывают ее как целенаправленную политику СССР против Румынии. Так, И. Шишкану приходит к выводу, что "после подписания советско-германского пакта и секретного дополнительного протокола отношение СССР к Румынии эволюционировало в сторону рассчитанной и постоянно усиливающейся враждебности" (7).

В таких условиях к середине 1940 года набирает обороты дальнейшая прогерманская ориентация внешней политики румынских правящих кругов (8). Так, 20 июня премьер Г. Тэтэреску передал Фабрициусу ноту в которой предлагал свою страну в качестве "верного союзника рейха", говоря о "всегда существовавшей общности интересов" между двумя государствами. Он отмечал, что мощь Румынии является гарантией того, что она будет в состоянии выполнить свою роль защитника Днестра и устья Дуная. О том же в беседе с американским посланником Ф. Гюнтером 24 июня говорил и И. Джигурту (9).

В сложившейся международной ситуации, когда в результате гитлеровского наступления на Запад Франция и Англия надолго "выходили из игры" и в то же время основные силы вермахта были пока скованы на западе Европы, Советский Союз посчитал весьма разумным использовать данное положение с целью мирного разрешения бессарабского вопроса. 23 июня советское правительство предупредило германское правительство о своих намерениях в отношении Бессарабии и Буковины (10). А 26 июня Молотов в беседе с Шуленбургом заявил, что советские требования "ограничиваются северной частью Буковины с городом Черновицы" (11).

В тот же день В. М. Молотов предъявил румынскому правительству ноту, в которой потребовал уступить Бессарабию и Северную Буковину в течение 24 часов (12). В ответе Молотову посланник Дэвидеску пытался оспорить советские аргументы, однако это не произвело на наркома никакого впечатления. Уже 28 - 29 июня эти территории де-факто вошли в состав Советского Союза. Карл II обратился за помощью к Германии, но не получил ее (13). В этом контексте следует заметить, что, во-первых, Гитлер никогда не стал бы воевать с кем-либо ради румынских интересов, а во-вторых, он был еще не готов к войне против СССР.

Румынские власти обратились к итальянцам, к своим турецким, греческим и югославским союзникам, однако и с их стороны не получили никаких гарантий помощи в случае военного столкновения с СССР (14). В связи с этим известный германский историк А. Хилльгрубер констатирует, что "политически в бессарабском вопросе Румыния оказалась в полной изоляции" (15). А румын И. Константин делает вывод, что "и Берлин, и Рим дали "зеленый свет" Московскому правительству для аннексии Бессарабии и разрушения таким образом территориальной целостности Румынии" (16).

В конце концов Карл II "попытался заручиться поддержкой англичан, мрачными красками рисуя советскую угрозу Проливам. Он призывал Черчилля действовать, "как лорд Солсбери и мистер Дизраэли, когда Бессарабия перешла в другие руки в 1878 г. " Но в Лондоне к подобным намекам отнеслись как к "желанию румын в настоящий момент напугать нас до дрожи замыслами русских"" (17). Британский премьер У. Черчилль в беседе с советским послом И. Майским иронически вопрошал: "Что это означает: возврат к империализму царских времен?.. Но если Ваши действия продиктованы не старым царем, а новым советским империализмом, - что с того, у меня нет возражений... Должно быть в Берлине не очень довольны Вашей экскурсией в Румынию?

" (18) Англичане были озабочены обеспечением собственной безопасности, и "румынские проблемы" волновали их меньше всего. С этой целью важнейшей задачей являлось налаживание нормальных связей с Советским Союзом как потенциальным союзником в борьбе с гитлеровской Германией.

После поражения Франции в Москву прибыл новый английский посол Стафорд Криппс, сторонник теснейшего взаимодействия Великобритании и СССР (19).

В Лондоне правильно поняли, чего хочет Москва, поэтому в ночь с 24 на 25 июня Криппсу был выслан текст послания премьер-министра. "Криппс, - указывает официальный британский историограф Второй мировой войны Л. Вудвард, - был проинструктирован уклоняться от дискуссий о Бессарабии... Если будут упомянуты балтийские государства, сэр Криппс должен будет высказать убеждение, что недавние действия Советского правительства были вызваны "величиной и размахом" немецкой военной опасности... и [его] действия можно считать мероприятиями по самозащите" (20).

В этом контексте украинский исследователь В. Макарчук отмечает, что "с Великобританией, "гарантом" румынских границ, торг [СССР] за Бессарабию начался скорее, чем с Германией, и проходил куда легче". А уже 22 октября 1940 года английское правительство направило советскому руководству меморандум, в котором отмечалось, что "британское правительство признает де факто суверенитет СССР в Прибалтике, Бессарабии, Западной Украине и Западной Белоруссии" (21).

А вот как комментируют англосаксонскую позицию румынские историки В. Фл. Добринеску и И.

Константин: "Английская реакция на аннексию Бессарабии, Северной Буковины и района Герца выразила безразличие и пассивность... В то драматическое для румынского народа время Англия нашла "оправданными" советские и болгарские претензии на важнейшие части румынской территории и желала румыно-венгерского столкновения, которое де-факто вывело бы СССР к Карпатам и спровоцировало бы советско-германский конфликт... Реакция американских властей в отношении трагических событий, свалившихся на Румынию в конце июня 1940 года, выразилась в "молчаливом согласии", что не могло не повлиять и на общественное мнение этой страны" (22).

И. Константин осведомляет читателя, что "вся английская пресса... приветствует успех русской дипломатии в отношении вступления в Румынию. Эти издания пришли к выводу, что данная акция "не имеет антианглийской направленности, а, напротив, будет иметь катастрофические последствия для Германии и Италии, если возрастет русское влияние на Балканах". Такие газеты, как "New Chronicle" и "Daily Herald", считали претензии Советского Союза к Румынии "справедливыми"" (23).

Коронный совет Румынии в этих условиях принял советские предложения по возврату Бессарабии (24). Видный современный израильский историк Г. Городецкий, оценивая эти события, отмечает, что "мотивы поведения Сталина обусловливались в первую очередь чистой Realpolitik...

Оккупация Бессарабии и Северной Буковины в конце июня 1940 г. была скорее результатом желания обезопасить себя на Балканах и побережье Черного моря, чем следствием ненасытного аппетита русских, как это часто представляют в литературе. Экспансия perse была лишена всякого идеологического мотива... Распространение советской системы безопасности на устье Дуная создавало необходимую глубину обороны для Севастополя и Одессы, находившихся всего лишь в 40 км от румынской границы... Оккупация Северной Буковины также мотивировалась стратегическими соображениями. Она принесла Сталину контроль над главными железными дорогами между Украиной и Бессарабией через Черновцы и Львов... Королю Каролю было настоятельно рекомендовано уступить Бессарабию без сопротивления" (25).

Акт воссоединения молдавского народа в оценках историков Принимая во внимание наличие разных оценок произошедшего, надо признать, что для молдавского народа включение Бессарабии в состав СССР явилось положительным событием, освободившим его от 22-летнего чужеземного господства и создавшим условия для восстановления его государственности. 2 августа 1940 года была образована Молдавская ССР, правопреемницей которой является современная Республика Молдова. Вот как оценивает данное событие известный молдавский историк А. Морарь (в советское время - пламенный борец с "буржуазными фальсификаторами", а ныне - с "советским тоталитаризмом"): "Образованием Союзной Молдавской ССР и созданием ее органов власти и управления, принятием Конституции республики завершилось создание советской национальной государственности молдавского народа" (26).

В другой своей научной работе, в продолжение острой полемики с "буржуазными фальсификаторами", он приходит к выводу, что "воссоединенный молдавский народ обрел свое единое советское государство в семье народов-братьев и при их помощи... Молдавская ССР [была] создана на исконно молдавских землях" (27).

Что касается румынской историографии, то в ее рамках события июня 1940 года интерпретируются исключительно отрицательно, и в особенности спешка, с которой советская сторона потребовала очистить Пруто-Днестровское междуречье. Так, например, Ш. Константинеску делает вывод, что советские ноты от 26 и 28 июня 1940 года являются "самым драматическим событием, ударившим по Румынии с момента Великого Объединения 1918 года, настоящим сейсмическим потрясением" (28).

"Эвакуация уступленных территорий происходила в тяжелейших, зачастую драматических условиях по причине нехватки времени.., - считает К. Кирицеску - То обстоятельство, что приказы об эвакуации были переданы румынской стороной лишь в последний момент и распоряжения правительства сводились к идее избегать любых конфликтов с теми, которые должны были сменить нас, породило хаос, панику и страх" (29).

Возможно, что события и в самом деле развивались слишком быстро. Однако, учитывая всю историю советско-румынских отношений начиная с 1917 года, Москва не видела ни одного повода, чтобы доверять румынской олигархической элите. В первую очередь советские руководители не забыли о нарушении румынской стороной соглашения "Раковский - Авереску" от 5 - 9 марта года (30). И само собой, они не хотели упустить благоприятный момент для решения бессарабского вопроса в пользу СССР.

Политическое руководство Румынии капитулировало и отдало без борьбы провинции, которые считало "исторически румынскими". Однако то, что не защищаешь, более тебе не принадлежит.

Но если предположить невозможное и в 1940 году был бы проведен референдум, на котором население Бессарабии без давления, под международным контролем свободно могло выразить свое мнение, - по итогам волеизъявления в составе Румынии оно не осталось бы. Этот принципиальный вывод подтверждается хотя бы следующим фактом: на 8 июля 1940 года в румынской армии в бегах числились 61 970 солдат и офицеров (31). Подавляющее их большинство были бессарабцами.

Однако в румынской и "околорумынской" историографии господствуют иные оценки данного события. Например, И. Шишкану утверждает: "Бессарабия, север Буковины и край Херца были насильно отторгнуты [у Румынии] и силой оружия аннексированы Советским Союзом" (32). На этот и иные "аргументы" другой молдавский историк, Петр Шорников, отвечает: Бессарабия "была захвачена Румынией в ходе вооруженной интервенции, и Россия возвращала себе свое. Как сторона, подвергшаяся нападению, она не могла быть ограничена в выборе методов самообороны никаким международным актом" (33).

В другой работе И. Шишкану продолжает: "Таким образом, силовой аргумент, неблагоприятная для Румынии международная обстановка и поддержка советских претензий на румынские территории со стороны Германии заставили немедленно решить вопрос об эвакуации Бессарабии и Северной Буковины... После долгих споров было решено не отвергать советский ультиматум, так как в условиях отсутствия помощи извне длительное сопротивление лишь собственными силами является невозможным...

Положение Румынии было совершенно ясным: уступить или воевать. В тех условиях война означала уничтожение всей румынской армии и невозможность организации обороны от возможных атак с других направлений... "Начальник Генерального штаба генерал Тенеску...

придерживался мнения, что следует принять ультиматум, чтобы завтра не пришлось уступить еще больше". В конце дискуссии премьер Г. Тэтэреску раскрыл невозможность оказания сопротивления советской армии и доказал, что вследствие подобного сопротивления будет полностью разбита румынская армия, стремительно оккупирована вся страна и разрушено румынское государство. Он пришел к выводу о невозможности отступления армии... и сделал следующее заявление: "... Решено эвакуировать Бессарабию и Верхнюю Буковину, с тем чтобы спасти жизнь Румынскому Государству и обеспечить будущее румынизма"...

Румыния не могла рассчитывать... на военную помощь Франции и Англии.., Румыния не располагала... линиями снабжения, коммуникаций и отступления... Таким образом, в сложившихся в 1940 г. исторических обстоятельствах не будет преувеличением утверждение, что возникла угроза самому существованию государства, и это в то время, когда уже столько государств было уничтожено" (34).

Вот слова самого Г. Тэтэреску: "Сопротивление представляло собой самое простое решение: это было инстинктивным выражением мужества. Сопротивление выразило бы ясную волю народа, осознающего свои права и свою историческую миссию. Но сопротивление означало не просто неравную борьбу, но войну, в которую наша армия не могла бросить все свои силы, так как должна была защищать и другие угрожаемые участки фронта, к тому же в условиях, в которых любая помощь становилась иллюзорной, а отступление - невозможным. В лучшем случае, сопротивление означало бессмысленную растрату наших вооруженных сил" (35).

В принципе данную точку зрения поддерживал и один из наиболее серьезных румынских историков Фл. Константиниу, который считал, что "то положение полнейшей политической и военной изоляции, в котором оказалась Румыния, не оставляло Бухарестскому правительству иного выбора, - во имя избежания войны, которая из-за неблагоприятного соотношения сил могла окончиться для Румынии только катастрофой, - кроме как уступить затребованные Советским Союзом территории" (36). Ш. Константинеску еще более категоричен и утверждает, что "в этом случае (имеется в виду оказание вооруженного сопротивления. - С. Я.) в результате поражения Румыния была бы разделена между СССР, Венгрией, Болгарией и Германией" (37).

Английский исследователь Д. Делетант полагает, что главным аргументом против оказания сопротивления Советскому Союзу было опасение одновременной синхронизированной атаки со стороны Венгрии и Болгарии (38). "Скорее всего, - полемизируют с ним российские историки Исламов и Покивайлова, - этот вывод является преувеличением, ибо решающим аргументом, по видимому, была все же боевая мощь советских дивизий, отмобилизованных и готовых немедленно форсировать Днестр. Единственная и последняя надежда румын рухнула, как только пришло сообщение о реакции Берлина на просьбу о содействии" (39).

Румынские историки пытаются доказать, что события 28 июня 1940 года являются прямым следствием пакта Молотова - Риббентропа. Де-юре - это не так, так как подписанные документы не содержали ничего по поводу раздела территорий (40). Де-факто - частично да, поскольку в них идет речь об "интересе" сторон в отношении ряда территорий. Но опять-таки, вхождение Бессарабии в состав СССР не являлось прямым результатом советско-германского соглашения. " июня" стало возможным благодаря коренному изменению международной конъюнктуры. Кроме того, не следует забывать, что данное событие стало следствием 22-летней борьбы советской дипломатии за возврат Пруто-Днестровской Молдовы в состав советского государства.

Комплексное мнение румынских историков по проблеме 1940 года было в свое время выражено К.

Кирицеску: "Возможно, все-таки следовало оказать сопротивление? Но в тех условиях оно безальтернативно означало бы разрушение страны без возможности ее восстановления на длительный период... Мудрость подсказывает нам, что не было ничего лучшего, как уступить, в надежде, что время, столь полное сюрпризов и непредвиденных обстоятельств, создаст новую, благоприятную нам конъюнктуру" (41).

В действительности же сопротивление ни в коем случае не означало бы "разрушения страны".

Этим словосочетанием оправдывается неэффективность, трусость и глупость румынской правящей олигархии. В той ситуации, бесспорно драматической для Румынии, "оборонительная" позиция была не только более честной, но и, по нашему мнению, еще и с точки зрения государственных интересов Румынии более реалистичной, в особенности с позиций будущего. И не следует впутывать в это дело "государственную мудрость". На деле же политика тогдашних румынских властей носила трусливый и лицемерный характер.

Тем не менее в румынской историографии господствует оправдательное отношение к подобной политике. Получается, что Румыния имеет право на существование в качестве независимого государства лишь в случае одобрения этого со стороны ведущей и сильнейшей на тот или иной момент державы или блока государств.

Правда, далеко не все румынские историки разделяют это мнение. Так, например, К. И. Стан отмечает, что эвакуация Бессарабии и Северной Буковины "являлась, по нашему мнению, политической ошибкой. Был создан опасный прецедент" (42).

Поскольку до сегодняшнего времени появляются спекуляции насчет позиции румынского руководства в июньские дни 1940 года, сошлемся на суждение весьма осведомленного деятеля официального Бухареста той поры. 28 августа 1940 года премьер-министр Румынии И. Джигурту писал германскому министру иностранных дел И. Риббентропу: "Бессарабия объединилась с Румынией в конце Первой мировой войны... Мы не боролись за это объединение и, между прочим, это объединение не было одной из целей, которые мы преследовали в великой войне. Поэтому...

понятно, почему наш народ согласился с уступкой [Бессарабии] без всякой борьбы" (43).

В этом контексте возникает еще одно логическое соображение: в 1940 году, уступив Бессарабию Советскому Союзу, румынские власти ни в какой форме - предъявления ли протеста советской стороне, адресованного ли международной общественности заявления, официального ли обращения к государствам мира и международным организациям или любой другой акции - не выразили идею о том, что уступка осуществляется под давлением грубой силы, что она незаконна, что Бессарабия есть "румынская земля". Другими словами, румынская сторона не предприняла никакой акции юридического характера, которая объявляла бы передачу Бессарабии "незаконным актом" как с точки зрения международного права, так и с позиций румынского национального законодательства. Наоборот, приняв без подобного рода декларации советское предложение, румынское правительство де-факто и де-юре признавало, что передает СССР не принадлежащую Румынии советскую территорию.

Соответственно, плач об "аннексии", "ультиматуме" (44), "насильственном навязывании" и т. д. и т.

п. возник позднее, а в наши дни имеет чисто идеологически-пропагандистский характер.

Например, уже упоминавшийся Ш. Константинеску прямо называет СССР агрессором, а его действия - актом агрессии. И для того, чтобы аргументировать свой тезис, автор ссылается на конвенцию от 3 июля 1933 года, определявшую в качестве агрессора государство, которое "вторглось своими вооруженными силами... на территорию другого государства" (45).

Во-первых, подписывая указанную конвенцию, советская сторона подчеркнула, что ни в коем случае не признает включение Бессарабии в состав Румынии. Таким образом, с точки зрения международного права тезис об "агрессии против Румынии" является беспочвенным. Данный вывод почти повсеместно признается международной исторической наукой. Как мы уже видели, де-факто и де-юре он был признан и румынскими властями летом 1940 года и даже правительством Антонеску после 22 июня 1941 года. Нечего и говорить, что это же было признано в 1944 году при подписании перемирия между Румынией и Объединенными Нациями (46), а также на Парижской мирной конференцией (1946-1947) (47).

Бессарабский вопрос и вступление Румынии во Вторую мировую войну (оценки историков) Уже упоминавшийся И. Константинеску безапелляционно заявляет, что, "исходя из хода развития событий, можно утверждать, что в конце июня 1940 г. между Румынией и СССР было установлено состояние войны" (48). То же утверждает и другой его коллега, К Хлихор: "Фактически Румыния была вовлечена в мировой конфликт против своей воли 28 июня 1940 года... Ультимативные ноты от 26 - 28 июня 1940 года представляют собой начало тотальной агрессии со стороны советского государства". "Считаем, - продолжает свою мысль тот же автор, - что 22 июня 1941 года является лишь тем моментом, когда на основе международных юридических норм Румыния смогла ответить на предыдущую агрессию" (49).

Получается, что события 1940 года вопреки желанию Румынии, вынужденной защитить свои законные права военным путем, втянули ее в мировой конфликт на стороне стран "оси". Неужели, сложись все иначе, она воздержалась бы от вступления в войну или (более того!) начала военные действия на стороне Объединенных Наций? Подобное представляется абсолютным бредом:

неужели 22 июня 1941 года, вручая Молотову ноту об объявлении войны, румынский посол Гафенку еще не знал о том, что, оказывается, уже год, как его страна находится в "состоянии войны" с СССР! ? Но ведь он не читал работ господ Константинеску и Хлихора...

Между тем в румынской историографии также господствует убеждение, что "и после аннексии Бессарабии и Северной Буковины советское правительство продолжило по отношению к Румынии политику сплошных угроз" (50) и положил начало целой антирумынской кампании. Так, историк К Калафетяну считает, что "советский ультиматум конца июня 1940 года явился откровенным сигналом софийскому и будапештскому правительствам для усиления их ревизионистской антирумынской деятельности". Ему вторят и другие: "Советские ультиматумы поощрили Венгрию и Болгарию официально предъявить свои территориальные претензии Румынии" (51).


А И. Кипер приходит к выводу, что после 28 июня "сближение или сотрудничество с Советским Союзом были не просто абсурдными, но и поистине опасными для существования румынского национального государства... Советский Союз и в дальнейшем проводил антирумынскую политику" (52).

В действительности вина за то, что последовало, лежит на политике всех предыдущих румынских правительств, политике, которая расположила против Румынии почти всех ее соседей. Сожалеем, что в румынской исторической науке до настоящего времени все еще не наступило осознание этого факта. Не извлекать уроков из трагического прошлого своей страны действительно означает ставить под угрозу ее будущее.

В дискуссиях последних лет о событиях 1940 года и о характере войны Румынии против СССР существует один довольно любопытный аспект. Речь идет о "смене вех" некоторых молдавских историков, которые в свое время писали и рьяно доказывали одно, а в начале 1990-х годов перешли на противоположные позиции. Одним из таких примеров является научная и общественная деятельность доктора наук, профессора А. К Мошану, долгие годы занимавшего видное место в молдавской коммунистической историографии и партийной номенклатуре, а впоследствии перешедшего на антисоветские и русофобские позиции.

Ранее, оценивая бессарабские события 1940 года, он убедительно опровергал "утверждения... о том, что переход королевской Румынии на сторону фашистской Германии был результатом советской ноты от 26 июня 1940 г. ", называя их "лишенными всякого основания. В ноте, как известно, Советское правительство потребовало немедленного мирного урегулирования вопроса о Бессарабии и Северной Буковине, захваченных буржуазно-помещичьей Румынией в 1918 году" (53).

Заметьте, в 1984 году обо всем этом профессору Мошану было "известно", а сегодня - "нет"!

В подтверждение своего тезиса, направленного против "западных фальсификаторов", он утверждал, что "с конца мая 1940 г. режим королевской диктатуры принимает решение перейти на сторону фашистской Германии. А 20 июня 1940 г. Тэтэреску вручил германскому послу в Бухаресте меморандум, в котором содержалось предложение заключить военный союз. Кароль II, инициатор этого союза, поспешил завершить процесс фашизации страны, начатый ранее: фашистская идеология была провозглашена духовной основой государства".

А вот как оправдывалось вхождение Бессарабии в состав СССР геополитическими соображениями, а также необходимостью крепить его безопасность: "Превращение королевской Румынии в фашистское государство, стремившееся заключить союз с гитлеровской Германией, направленный против Советского Союза, представляло серьезную опасность для нашей страны. Было ясно, что Румыния становится предмостным укреплением рейха, готовившегося к войне против СССР. В этих условиях Советская страна не могла мириться с дальнейшим порабощением Бессарабии и Северной Буковины и с перспективой появления гитлеровских войск на берегу Днестра, вблизи жизненно важных промышленных районов Советской Украины. Все это и обусловило появление упомянутой ноты" (54).

В заключение следует подчеркнуть, что 28 июня 1940 года мирным путем, в соответствии с существующим международным правом был окончательно решен бессарабский вопрос. В результате этого молдавский народ получил возможность восстановить свою государственность в составе СССР. Хотя последующие события - нападение 22 июня 1941 года Румынии на Советский Союз в качестве сателлита гитлеровской Германии - и были отчаянной попыткой "переиграть ситуацию" и вернуть себе Бессарабию, однако, исходя из принципов международного права, их нельзя считать "продолжением" так называемого бессарабского вопроса.

Стремление Румынии решить свои территориальные проблемы после 22 июня можно интерпретировать лишь как агрессию против соседнего государства с целью аннексии его международно признанной территории. И этот факт румынская элита прекрасно осознавала. На заседании Совета министров от 8 июля 1941 года заместитель премьера М. Антонеску заявил:

"Столько времени, сколько продолжаются военные действия, румынское государство не издало декрета об аннексии этих территорий, мы лишь занимаемся их обустройством. Мы находимся в состоянии военной оккупации, а не оккупации как способа захвата территории. Таким образом, здесь осуществляется суверенитет оккупанта, а не суверенного государства. До того момента, когда мы сделаем формальную декларацию об аннексии, а это нельзя сделать до завершения военных действий или хотя бы до того, когда станет ясно их близкое окончание, до того с точки зрения чистого права мы находимся в состоянии военной оккупации, и установленный здесь режим может руководствоваться лишь законами военного времени" (56). К этому сложно что-либо добавить.

Другими словами, в 1940 году Советы не только ни на кого не нападали, но с точки зрения международного права агрессор и оккупант в лице королевской Румынии добровольно, мирным путем, не оказывая ни малейшего сопротивления, возвратил захваченную и аннексированную им еще в 1918 году территорию Бессарабии.

*** НАЗАРИЯ Сергей Михайлович - доцент Государственного института международных отношений Молдовы, кандидат исторических наук, доктор политических наук.

Окончание. Начало см. "Свободная Мысль". 2013. N 2.

Ключевые слова: бессарабский вопрос, оккупация, советско-румынские отношения, территориальный *** (1) W. P. van Meurs. Chestiunea Basarabiei in istoriografia comunista. Chisinau, 1996. P. 409.

(2) S. Constantinescu. Eliberarea Basarabiei si Bucovinei de Nord. 33 de zile de vara. - "Historia. Revista deistorie".

2006. N12. R52.

(3) А. А. Язькова. Румыния накануне второй мировой войны. М. 1963. С 253.

(4) См. А. А. Шевяков. Советско-румынские отношения и проблемы европейской безопасности, 1932-1939. М., 1977. С. 339-346.

(5) В. Н. Виноградов, М. Д. Ерещенко, Л. Е. Семенова, Т. А. Покивайлова. Бессарабия на перекрестке европейской дипломатии. Документы и материалы. М, 1996. С. 321-322.

(6) См. Б. М. Колкер, И. Э. Левит. Внешняя политика Румынии и румыно-советские отношения (сентябрь 1939 - июнь 1941). М., 1971. С. 22.

(7) I. Siscanu. Basarabia in contextul relatiilor sovieto-romane, 1940. Chisinau, 2007. P. 57;

см. также: A.

Hillgruber. Hitler, regele Carol si maresalul Antonescu. Relate germano-romane (1938 - 1944). Bucuresti, 1994. P.

96.

(8) См.: В. Н. Виноградов, М. Д. Ерещенко, Л. Е. Семенова, Т. А. Покивайлова. Бессарабия на перекрестке европейской дипломатии. С. 322 - 323;

Б. М. Колкер, И. Э. Левит. Внешняя политика Румынии и румыно-советские отношения (сентябрь 1939 - июнь 1941). С. 86, 97-98, 105;

Gh. Buzatu.

Romania cu si tara Antonescu. Iasi, 1991. P. 84;

M. Barbulescu, D. Deletant, K. Hitchins, S. Papacostea, P. Todor.

Istoria Romaniei. Bucuresti, 1998. P. 448;

I. Scurtu. Istoria Romaniei in anii 1918-1940. Evolutia regimului politic de la democratic la dictatura. Bucuresti, 1996. P. 182.

(9) См. Б. М. Колкер, И. Э. Левит. Внешняя политика Румынии и румыно-советские отношения (сентябрь 1939 - июнь 1941). С. 106, 107.

(10) См.: В. Н. Виноградов, М. Д. Ерещенко, Л. Е. Семенова, Т. А. Покивайлова. Бессарабия на перекрестке европейской дипломатии. С. 323 - 324, 343 - 346;

I. Siscanu. Basarabia in contextul relatiilor sovieto-romane, 1940. P. 79.

(11) См.: В. Н. Виноградов, М. Д. Ерещенко, Л. Е. Семенова, Т. А. Покивайлова. Бессарабия на перекрестке европейской дипломатии. С. 323 - 325, 343 - 349;

I. Constantin. Romania, Marile puteri si problema Basarabiei. Bucuresti, 1995. P. 64 - 69.

(12) CM. I. Siscanu. Raptul Basarabiei. 1940. Chisinau, 1993. P. 29.

(13) См. В. Н. Виноградов, М. Д. Ерещенко, Л. Е. Семенова, Т. А. Покивайлова. Бессарабия на перекрестке европейской дипломатии. С. 354 - 356, 358-359;

V. Fl. Dobrinescu. Batalia diplomatica pentru Basarabia, 1918-1940. Iasi, 1991. P. 215-216;

Gh. Tatarescu. Marturii pentru istorie. Bucuresti, 1996. P. 236-237;

"Diplomatia cotropitorilor. Culegere de documente". Chisinau, 1992. P. 135-140, 151-152;

V. Fl. Dobrinescu.

Batalia diplomatica pentru Basarabia, 1918-1940. P. 154, 181.

(14) См.: В. Н. Виноградов, М. Д. Ерещенко, Л. Е. Семенова, Т. А. Покивайлова. Бессарабия на перекрестке европейской дипломатии. С. 324 - 326, 348-356, 357-361;

A. Cretzianu. Ocazia pierduta. Iasi, 1998. P. 235-236;

I. Constantin. Romania, Marile puteri si problema Basarabiei. P. 72, 77.

(15) A. Hillgruber. Hitler, regele Carol si maresalul Antonescu. Relatiile germano-romane (1938-1944). P. 97.

(16) I. Constantin. Romania, Marile puteri si problema Basarabiei. P. 69.

(17) Г. Городецкий. Роковой самообман: Сталин и нападение Германии на Советский Союз. М., 2001. - www.militera.lib.ru/research/gorodetsky_g/index.html (18) "Документы внешней политики СССР". Т. 23. Кн. 1. М., 1995. С. 409.

(19) См. П. П. Севостьянов. Перед великим испытанием: Внешняя политика СССР накануне Великой Отечественной войны. Сентябрь 1939 - июнь 1941. М., 1981. С. 180.

(20) Цит. по: В. Макарчук. Государственно-территориальный статус западно-украинских земель в период Второй мировой войны. М., 2010. С. 223.

(21) Том же. С. 223-225.

(22) V. Fl. Dobrinescu, I. Constantin. Basarabia in anii celui de-al doilea razboi mondial (1939 - 1947). Iasi, 1995. R 177-179.

(23) I. Constantin. Romania, Marile puteri si problema Basarabiei. P. 98.

(24) См. В. Н. Виноградов, М. Д. Ерещенко, Л. Е. Семенова, Т. А. Покивайлова. Бессарабия на перекрестке европейской дипломатии. С. 359 - 371;


W. P. van Meurs. Chestiunea Basarabiei in istoriografia comunista. P. 108;

I. Siscanu. Basarabia in contextul relatiilor sovieto-romane, 1940. P. 101 - 112.

(25) Г. Городецкий. Роковой самообман: Сталин и нападение Германии на Советский Союз. М., 2001. - www.militera. lib.ru/research/gorodetsky_g/index.html (26) С. Я. Афтенюк, А. Г. Морарь. Критика антикоммунистических извращений истории Советской Молдавии. Кишинев, 1974. С. 27.

(27) С. Я. Афтенюк, А. Г. Морарь. Действительность и измышления фальсификаторов. Кишинев, 1984. С 80, 81.

(28) S. Constantinescu. Eliberarea Basarabiei si Bucovinei de Nord. 33 de zile de vara. - "Historia. Revista deistorie". 2006. N 12. P. 52.

(29) C. I. Kiritescu. Romania in al doilea razboi mondial. Vol. 1 Bucuresti, 1996. P. 123;

см. также: V. Fl.

Dobrinescu, I. Constantin. Basarabia in anii celui de-al doilea razboi mondial (1939-1947). P. 56.

(30) См. "Документы внешней политики СССР". Т. 1. М, 1959. С. 210-211.

(31) См.: В. П. Платон. Против фашизма, за воссоединение с Советской Родиной, 1934 - 1940.

Кишинев, 1983. С. 181;

P. Sornikov. Moldova in anii celui de-Al doilea razboi mondial. Chisinau, 2013. P. 47.

(32) I. Siscanu. Raptul Basarabiei. 1940. P. 3.

(33) П. М. Шорников Бессарабский фронт. Кишинев, 2010. С 206.

(34) См. I. Siscanu. Basarabia in contextul relatiilor sovieto-romane, 1940. P. 96, 102, 104-105, 108-109, 111, 112.

(35) Gh. Tatarescu. Marturii pentru istorie. P. 239.

(36) Fl. Constantiniu. Dictatul de la Moscova (26-28 iunie 1940) si relatiile sovieto-germane. - "Revista istorica".

1992. N1-2. P. 17.

(37) S. Constantinescu. Eliberarea Basarabiei si Bucovinei de Nord 33 de zile de vara. - "Historia. Revista deistorie". 2006. N12. P. 52.

(38) См. D. Deletant. The Molotov-Ribbentrop and its Consequences for Basarabia: some Considerations on the Human Rights implications. - "Revue Roumain d'istoire". 1991. Vol. 30. N 3-4. P. 223.

(39) Т. М. Исламов, Т. А. Покивайлова. Восточная Европа в силовом поле великих держав.

Трансильванский вопрос. 1940-1946 годы. М, 2008. С. 91.

(40) См. "Год кризиса, 1938 - 1939. Документы и материалы". В 2 т. М., 1990. Док. NN 602, 603. www.katyn-books.ru/archive/year/God_krizisa_ 1t_2t. htm (41) С. I. Kiritescu. Romania in al doilea razboi mondial. Vol. 1. P. 121-122.

(42) С. I. Stan. Rusia si Romania la conferinta de pace de la Paris (1919-1920). - "Revista istorica". 2001. N1-2. P.

29.

(43) Б. М. Колкер. Из истории румыно-советских отношений в конце 1940 года. - "Русско румынские и советско-румынские отношения". Кишинев, 1969. С. 112.

(44) Вот оценка характера советской ноты, данная одним из молдавских историков: "Вопрос о том, являлась ли нота правительства СССР, направленная в Бухарест 26 июня 1940 г., ультиматумом, заслуживает рассмотрения только потому, что используется румынской историографией в качестве обвинительного ярлыка против политики СССР/России. На деле ни положительный, ни отрицательный ответ на этот вопрос значения для оценки акта воссоединения Бессарабии с Россией не имеют. Возврат области в состав России представлял собой... восстановление статус кво, существовавшего до румынской интервенции 1918 г. Таким образом, предъявление Москвой ультиматума Бухаресту - если оно имело место - не может быть признано более предосудительным, чем вторжение румынских войск в Бессарабию... Ноту направляли агрессору" и "составляли в разгар мировой войны" (П. М. Шорников. Бессарабский фронт. С. 210, 212).

(45) S. Constantinescu. Eliberarea Basarabiei si Bucovinei de Nord. 33 de zile de vara. P. 52.

(46) См.: "Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны". Т. 2. М., 1946. С - 212;

"Советско-американские отношения во время Великой Отечественной войны. 1941 - 1945.

Документы и материалы". Т. 2. М., 1984. С. 501 - 506;

"Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны 1941 - 1945. Документы и материалы". Т. 2. М., 1983. С 152-157.

(47) См.: "Мирный договор с Румынией". М., 1947. С. 5. Не все в Румынии признают законность этих решений. Так, например, И. Константин пишет: "Как Московское перемирие от 12 сентября года, так и Парижский мирный договор от 10 февраля 1947 года содержали в себе порок признания секретных соглашений пакта Риббентропа - Молотова августа 1939 года и советской аннексии румынских территорий восточнее Прута в июне 1940 года" (I. Constantin. Basarabia sub ocupatie sovietica de la Stalin la Gorbaciov. Bucuresti, 1994. P. 119). См. также: V. Fl. Dobrinescu, D. Tompea.

Romania la cele doua Conferinte de Pace de la Paris (1919-1920, 1946-1947). Un studiu comparativ. Focsani, 1996.

P. 106;

V. Fl. Dobrinescu, I. Constantin. Basarabia in anii celui de-al doilea razboi mondial (1939 - 1947). P. 343;

I.

Constantin. Romania, Marile puteri si problema Basarabiei. P. 240. Самым "убойным аргументом" для оправдания румынских претензий на Бессарабию является так называемое историческое право.

Вот как доказывает несостоятельность подобного аргумента П. К. Лучинский: "Какими бы красками его ни мазать, историческое обоснование является абсолютно неубедительным и неприемлемым, так как в случае, если бы мы придерживались его, военным ежедневно требовалось бы готовиться к перекройке территорий, а историкам переделывать карты всех государств Европы, Азии, Африки и Америки" (P. Lucinschi. Moldova si moldovenii. De се tara noastra este mereu la saracie? (Incercare de raspuns la intrebare). Chisinau, 2007. P. 211).

(48) S. Constantinescu. Eliberarea Basarabiei si Bucovinei de Nord. 33 de zile de vara. - "Historia. Revista deistorie". 2006. N12. P. 52.

(49) C. Hlihor. 22 iunie 1941 sau 28 iunie 1940? - "Revista istorica". 1992. N 9-10. P. 1022, 1026.

(50) С. Calafeteanu. Romania, 1940: urmarile unei nedreptati. - Historia. Revista de istorie. 2008. N 6. P. 18.

(51) См. Ibid. P. 20, 22, S. M. Catalan, Fl. Constantiniu. Frontiere in miscare: modificari politico-teritoriale in Europa rasariteana (1938-1947). - "Revista istorica". 1992. N. 7-8. P. 696;

см. также: V. Fl. Dobrinescu, I.

Constantin. Basarabia in anii celui de-al doilea razboi mondial (1939-1947). P. 61, 162-166;

I. Constantin. Romania, Marile puteri si problema Basarabiei. P. 91. Определенная логика в этих утверждениях имеется. Так, в беседе с Шуленбургом Молотов отметил: "Советскому правительству кажется, что основания у Венгрии и Болгарии для претензий к Румынии есть, но советское правительство не может за них решить вопрос, являются ли их претензии срочными, или они могут быть отложены" ("Документы внешней политики СССР". Т. 23. Кн. 1. С. 376). Советский полпред в Бухаресте также писал: "Факт возвращения нам Бессарабии разрушил тезис о целостности Румынии и открыл Венгрии возможность для предъявления своих требований" (Т. М. Исламов, Т. А. Покивайлова. Восточная Европа в силовом поле великих держав. С. 92). 4 июля в беседе с венгерским послом в Москве Криштоффи Молотов заявил: "Советское правительство считает, что претензии Венгрии к Румынии имеют под собой основания" ("Документы внешней политики СССР". Т. 23. Кн. 1. С. 415 416).

(52) I. Chiper. Obiective, mijloace si metode ale diplomatiei romane in anul 1941. - "Revista istorica". 1991. N3-4.

P. 123.

(53) См. B. H. Лунгу, А. К. Мошану. Рецензия на книги: И. Э. Левит. Участие фашистской Румынии в агрессии против СССР. (1. IХ. 1939-19. ХI. 1942). Кишинев, "Штиинца", 1981;

его же. Крах политики агрессии диктатуры Антонеску (19. ХI. 42 - 23. VIII. 44). Кишинев, "Штиинца", 1983. - "Вопросы истории". 1984. N 5.

(54) Там же. С. 127.

(56) "Evreii din Romania intre anii 1940-1944". Vol. 2: Problema evreiasca in stenogramele Consiliului de Ministri.

Bucuresti, 1996. P. 264.

к оглавлению ТЕНДЕНЦИОЗНЫЙ РЕАЛИЗМ Дата публикации: 01.08. Источник: Свободная мысль Место издания: Москва Страница: 155, Выпуск: 4 19 июля 2013 года исполняется 120 лет со дня рождения Владимира Владимировича Маяковского.

Дата не самая круглая, но, тем не менее, тот, кого некогда Сталин назвал "лучшим и талантливейшим поэтом советской эпохи" (1), заслуживает явно большего, чем молчание. И дело, разумеется, не в Сталине, не в тех сложных многоходовых интригах, которые он вел на литературно-идеологическом фронте вокруг фигуры Маяковского: не случайно приведенные выше слова, как бы мимоходом набросанные на письме Л. Брик с просьбой об увековечении памяти поэта, всего через несколько дней - 5 декабря того же года - появились в "Правде". Дело в самой природе феномена поэта, занимающего слишком значимое место в нашей культуре, чтобы позволить себе молчать.

В официальном советском литературоведении, начиная с 1930-х годов, Маяковский представлялся исключительно как певец советского строя. На щит поднимались такие его тексты, как поэмы "Владимир Ильич Ленин" (1924), "Хорошо! " (1927), "Во весь голос" (1930) и др. Именно таким, не вырванным, а буквально выломанным из контекста литературно-художественного авангарда 1910 1920-х годов, поэт предстает в воспроизводимой ниже статье одного из "генералов" советского литературоведения Владимира Родионовича Щербины (1908 - 1989). В 1953 году последний был только-только назначен заместителем директора Института мировой литературы им. А. М.

Горького, главного академического ведомства на "литературном фронте", и именно в этом качестве изложил официальную точку зрения на творчество Маяковского в официальном же партийном журнале.

Замечу, что не в последнюю очередь официальность позиции, выраженной Щербиной, проявляется в той ловкости, с которой этот "боец идеологического фронта" всего через несколько месяцев после смерти Сталина умудряется не только свести к минимуму упоминания имени вождя, но и элегантно трансформировать вынесенную в заглавие цитату, дабы избежать указаний на ее источник. А ведь еще не успели высохнуть чернила на стенограмме Июльского пленума ЦК КПСС (1953), на котором прозвучали самые первые, еще достаточно робкие слова осуждения "культа личности"!

Понятно, что Маяковский - каким он предстает в оценках Щербины (в 1976-м дослужившегося до статуса члена-корреспондента АН СССР) - не мог написать чего-либо подобного таким, например, словам:

Рот зажму.

Крик ни один им не выпущу из искусанных губ я.

Привяжи меня к кометам, как к хвостам лошадиным, и вымчи, рвя о звездные зубья.

"Флейта-позвоночник" (1914 - 1915) Однако нет никаких оснований и для игнорирования факта восторженного отношения поэта к советскому строю и его руководящим деятелям, которое недвусмысленно выражено Маяковским, до конца жизни видевшим себя в авангарде строителей нового общества:

Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо.

С чугуном чтоб и с выделкой стали о работе стихов от Политбюро, чтобы делал доклады Сталин.

"Домой! " (1925) Сам Маяковский вовсе и не думал нивелировать внутренние противоречия в своем творчестве. Он именовал свой метод "тенденциозным реализмом", где новизна содержания предполагала и абсолютное обновление формы. И этот подход находил понимание даже у тех современников, кого с первого взгляда сложно заподозрить в сочувствии поэту: "... читателю, сначала в своей наивной самонадеянности убежденному, что Маяковский для него ломается.., скоро пришлось убедиться, что прорывы и разрывы Маяковского не ему, читателю, погремушка, а прямое дело жизни - чтобы было чем дышать. Ритмика Маяковского физическое сердцебиение - удары сердца - застоявшегося коня или связанного человека" (М. И. Цветаева) (2).

Сегодня мы хорошо понимаем, в какой мере гений Маяковского связан с природой глубочайшего кризиса первых десятилетий XX века. Этот кризис, ставший следствием целого комплекса не имевших аналогов в прошлом социальных, экономических и культурных процессов и обернувшийся колоссальным психологическим напряжением, породил слишком много беспрецедентно нового, чтобы его, это новое, можно было просто так "уложить" в прокрустово ложе традиционных, устоявшихся форм.

Мир сошел с ума и встал на дыбы. Одни современники восприняли это с восторгом и надеждами на радикальное обновление, другие - с ужасом, предчувствуя пришествие Антихриста. Как известно, Маяковский был в числе первых, более того - в их авангарде:

Я знаю силу слов, я знаю слов набат Они не те, которым рукоплещут ложи От слов таких срываются гроба шагать четверкою своих дубовых ножек...

"Неоконченное", V (1929-1930) Но настал момент - и волны кризиса отступили. Буря улеглась, началась эпоха очередной "стабилизации", в контекст которой "лучший и талантливейший" явно не укладывался. Авангард сменил устало-правильный неоклассицизм - и не только в искусстве. Однако Маяковский успел он ушел раньше, хотя и на грани.

А еще потом про него написал Щербина.

*** (1) См. И. В. Сталин. Записка Н. И. Ежову (после 24 ноября 1935 года). - Он же. Сочинения. Т. 18.

Тверь, 2006. С. 115.

(2) Цит. по: Л. А. Булавка. Коммунизм возвращается. Маяковский. - "Альтернативы". 2006. N10.

к оглавлению ТАЛАНТЛИВЕЙШИЙ ПОЭТ СОВЕТСКОГО НАРОДА Дата публикации: 01.08. Автор: В. ЩЕРБИНА Источник: Свободная мысль Место издания: Москва Страница: 157, 158, 159, 160, 161, 162, 163, 164, 165, 166, 167, 168, 169, Выпуск: 4 К 60-летию со дня рождения В. В. Маяковского Маяковский - поэт большого масштаба, оригинального мастерства, широких обобщений. В его самобытном таланте отразились огромные творческие силы, революционный размах и оптимизм советского народа. Он поэт нового типа, глашатай идей Коммунистической партии. Раскрывая значение борьбы двух миров, Маяковский выступил пламенным защитником нового, социалистического мира, обличителем старого, капиталистического, реакционного мира.

Маяковский - лучший, талантливейший поэт нашей советской эпохи. Всеобъемлющую, главную цель своей поэтической деятельности он видел в служении народу. Он обращался к народу и писал для народа. "... Только пролетарско-крестьянские массы, те, что сейчас строят новую жизнь нашу, те, кто строит социализм, - говорил поэт, -... только они должны стать действительными чтецами, и поэтом этих людей должен быть я". Похвала народа была для Маяковского высшей наградой, давала ему силы, глубокое удовлетворение и радость.

*** Творческая жизнь поэта была полна неустанного труда и исканий, борьбы и открытий.

Мировоззрение Маяковского формировалось в годы подъема революционного пролетарского движения, возглавляемого Коммунистической партией, Лениным и Сталиным;

он вошел в литературу как оригинальный художник, обладающий острым ощущением общественных противоречий.

Уже в первые годы своей творческой работы Маяковский показал себя как поэт громадного общественного темперамента, смело обратившийся к острым проблемам жизни. Его волновал вопрос о судьбе человека в капиталистическом обществе. Убежденность молодого поэта в несправедливости буржуазного строя определила его идейно-творческие позиции. Не все вопросы Маяковский смог тогда правильно решить, но он, не колеблясь, стал в ряды борцов за освобождение и счастье людей.

Поэзия Маяковского с самого начала была одухотворена идеей восстания против буржуазного общества, болью за страдания народа, верой в близость революции. Но ему пришлось преодолевать чуждые влияния. Раннее творчество Маяковского отличалось некоторыми противоречиями: он был тогда связан с футуристами и печатался в их сборниках;

вначале он думал, что бунт футуристов против старых литературных форм совпадает с его стремлением "делать социалистическое искусство". Сам поэт отдал известную дань словесному экспериментаторству. Однако увлечение футуризмом было чуждо его дарованию. Уже ранние стихи Маяковского резко отличались от футуристической поэзии. Временное увлечение футуризмом отразилось только в слабых сторонах некоторых его ранних произведений:

вычурности языка, мотивах одиночества и жертвенности. Это были те инородные его большому таланту черты, от которых художник впоследствии решительно освободился. Всякие прямые или косвенные попытки отождествить Маяковского с футуристами, противопоставить его поэзию классической поэзии не имеют ничего общего с исторической правдой, ведут к отрыву поэта от народа и национальной культуры.

Основное в творческом развитии Маяковского - это богатырское движение вперед по восходящей линии, освобождение от всего, преграждающего путь к сердцу народа, антибуржуазная, демократическая направленность его произведений. Правильное понимание раннего Маяковского дал А. М. Горький, еще в предреволюционные годы отделивший его от футуристов, увидевший в нем настоящего, крупного, своеобразного художника, который открыл новую страницу в истории поэзии. "Россия, огромная, необъятная, - говорил Горький, приветствуя рождение нового поэта. Сколько в ней великих начинаний, сколько сил непочатых".

Маяковский опирался на изучение жизни, на традиции великой русской классической литературы, на творчество Горького. Лирические образы дореволюционных произведений Маяковского имеют много общего с бессмертными образами творений Горького, с его призывом к свободе и счастью, с его революционной мечтой о гордом и счастливом человеке будущего. Одним из источников силы и обаяния таких произведений, как "Облако в штанах", "Человек", "Война и мир", является вера в силу, красоту и торжество свободного человека. Стихи Маяковского звали к низвержению несправедливого социального порядка, ярко и сильно выражали предчувствие приближающейся революции.

Передовые, гуманистические идеи эпохи, стремление к жизненной правде обострили зрение молодого Маяковского, сумевшего сквозь кровавую мглу империалистической бойни увидеть "идущего через горы времени". В поэме "Облако в штанах" он убежденно писал: "... в терновом венце революций грядет шестнадцатый год".

В оценке общественных событий поэт исходил из интересов широких народных масс, выражал их стремление к свободе. В революции Маяковский видел единственный для народа путь к счастью.

Маяковский славен прежде всего как поэт нашей великой советской эпохи. Октябрьская социалистическая революция, Коммунистическая партия, Советская власть создали все условия для расцвета его таланта. Маяковский не только рассказывал о рождении нового мира, но ставил более высокую цель - своим творчеством помогать строить будущее. Утверждение и прославление нового мира, правды социализма, патриотическая гордость своей советской Родиной - вот главный пафос стихов Маяковского, дающий ключ к пониманию сущности его поэзии.

С первых дней революции Маяковский стремится как можно шире и рельефнее отобразить главные события народной жизни. Ему принадлежат первые эпические произведения советской поэзии: поэмы "Мистерия-буфф" и "150000000". При всем различии этих произведений в центре их - героика борьбы советского народа, огромная тема столкновения двух миров - социадиетического и капиталистического. Произведения Маяковского проникнуты сознанием мощи советского народа, величия и справедливости идеалов Коммунистической партии. С радостью говорил поэт о том, что люди труда стали хозяевами своей судьбы и всего созданного ими.

Неразрывная связь с жизнью народных масс, с великим делом социалистического преобразования страны определила могучий расцвет таланта Маяковского. В течение нескольких лет поэт совершил поистине огромную работу, поднявшую идейность и мастерство его творчества. Он обогатил советскую поэзию такими великолепными произведениями социалистического реализма, как "Владимир Ильич Ленин", "Хорошо! ", "Во весь голос", принесшими ему всенародное признание.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.