авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 ||

«О ТЕНДЕНЦИЯХ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ТЕОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ УКРАИНЫ НАЦИОНАЛЬНАЯ АКАДЕМИЯ НАУК УКРАИНЫ Институт филологии Бердянского ...»

-- [ Страница 3 ] --

последнего как дома бытия, как жилища человеческого существа196. Но, в отличие от обычного дома, язык как жилище обладает той особенностью, что, живя в нем, мы редко направляем на него внимание и не замечаем его в самой его сути.

Важно также иметь в виду, что М. Хайдеггер рассматривает язык как живую речь со всем богатством ее интонаций и даже молчанием.

Молчание, согласно его мнению, нередко может дать понять гораздо больше, чем ситуация, когда человек говорит непрестанно. Оно бывает и выразительнее, чем говорение: Сказать и говорить – не одно и то же.

Человек может говорить;

говорит без конца, но так ничего и не сказал.

Другой, наоборот, молчит, он не говорит, но именно тем, что не говорит, может сказать многое197. А сказать, по М. Хайдеггеру, значит приобщиться к сущности языка, т.е. к подлинному языку (в отличие от неподлинного, каковым является обыденный язык).

Приобщение к подлинному языку предполагает также умение вести беседу, которая осуществляется на основе обоюдного понимания истины, со-принадлежности ей. Истина дает возможность обрести иную способность общения, не имеющую ничего общего с диалогом, особенно когда задачей его является торжество над соперником.

Беседа в том изначальном смысле, который заключен в слове филология, возможна лишь там, где отсутствует языковая онтологическая (курсив автора. – Л.И.) граница, где беседующие в равной мере способны приобщиться к истине своего родного языка, к той духовной традиции, которая слилась с ним воедино и неотрывна от него. Там же, где языковая онтологическая граница присутствует, там возможен лишь диалог…198 Эти слова раскрывают сущность истинной беседы, призванной осуществляться в сфере подлинного общения.

Там же. – С.272.

Там же. – С.265.

Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании: монография / А.В. Домащенко. – Донецк: ДонНУ, 2007. – С.43-44.

Вопрос о сущности беседы уже ставился в работах мыслителей. В свое время Г.-Г. Гадамер писал: Мы с удивлением замечаем, что при всей нашей заботе об истине мы не можем высказать истины без обращения, без ответа, а тем самым и без общности достигнутого согласия. Но самым удивительным в сущности языка и беседы является то, что и я сам не связан своим мнением, когда говорю с кем-то другим;

что никто из нас не охватывает своим мнением всю истину, но однако полная истина может охватить нас обоих в наших отдельных мнениях199. Как видим, бытийный характер нашего существования раскрывается не в диалоге, а в беседе, тогда как противостояние двух или нескольких точек зрения принадлежит области межсубъектных отношений, характерной, как известно, для персоналистского дискурса.

Согласно М. Хайдеггеру, язык первичен, как первично бытие – человек же бытиен настолько, насколько в его речи сказывается язык.200 А это означает, что скорее не мы говорим языком, а язык говорит нами и через нас, и язык не может трактоваться как явление, порожденное человеком, человеческим сознанием. И сам человек может состояться как понимающий свое бытие только потому, что человеком говорит язык, который хранит бытие. Таким образом, язык дает о себе знать в речи, которая, в свою очередь, осуществляется посредством говорящего.

Для нас принципиальным моментом является осмысление сущности того мышления, с помощью которого возможно приобщение человека к истинному бытию, мышления, способного проникнуть в область, которая не может быть явлена в предмете, т.е. в область онтологии, а, следовательно, и филологии. Можно ли эту область отождествить с религиозной? Именно к такой точке зрения в наше время склоняются многие ученые. Однако несмотря на то, что слово изначально принадлежало к сфере божественного, отождествлять религию – в ее современной метафизической интерпретации – и филологию, все же нет оснований.

Гадамер Г.-Г. Что есть истина. – С.37.

См.: Хайдеггер М. Путь к языку. – С.259-273.

Потому что филология религиозна в смысле изначальной целокупной полноты имени, в котором нет разделения на религиозную и нерелигиозную сферы, а не в современном смысле специфической области духовной деятельности. Тайна филологии – это таинственное присутствие смысловой глубины целокупного имени, а не метафизическая трансцендентность: именно поэтому она самая неприметная. Филологическое понимание – это, конечно, понимание, а не вера, хотя оторвать его от веры невозможно. Прим. ред.

Мы уже акцентировали внимание на том, что ни одно из направлений современной академической теории литературы не принадлежит к сфере подлинной филологии. Это обусловлено в первую очередь их опредмечивающей установкой, а также их методологизмом: В границах представляющего мышления филология как обращенная к поэзии фундаментальная онтология невозможна: она предполагает такую причастность к языку, которой в принципе исключается превращение его в простой предмет для направленной на него рефлексии201.

М. Хайдеггер в работе Исток искусства и предназначение мысли обращается к греческому слову, что означает все само собою восходящее и самораспускающееся вовнутрь своих особых границ и пребывающее в них202, то есть, то, что не имеет внешних пределов, а конституируется именно в области имманентных границ. Таким образом, мы снова возвращаемся к разговору о границах филологии.

Онтологической основой мысли в пределах вопрошающего мышления является поэтическая речь. Природа поэтического слова такова, что, только приобщившись к нему, человек сможет переступить через онтологическую границу, которая разделяет привычное для нас мышление, осуществляемое в области представления, и вопрошающее, в сфере которого возможно понимание подлинной филологии.

А.В. Домащенко так определяет суть вопрошающего мышления и поэтической речи, являющейся его основой: По той причине, что существо языка наиболее полно выявляется именно в поэзии как изначальном сказывании истины, филологическая теория обращена именно к ней. Любое усилие мысли в данном случае одновременно оказывается усилием поэзии помыслить и осмыслить себя: в этом заключена сама суть вопрошающего мышления203.

Для того, чтобы приобщиться к смыслу филологии, нужно выйти за рамки представляющего мышления: Речь идет не о том, что осуществлению понимания постоянно сопутствует сознание, по своему содержанию не являющееся опредмечивающим, а о том, что понимание вообще не может быть схвачено как сознание чего-то, поддающегося исчислению… Любые попытки подойти к филологии как к науке с четко определенным предметом и методами его исследования актуальны лишь в границах академических направлений литературоведения и языкознания, а в области истинной филологии нужен другой подход, предполагающий совсем Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании. – С.47.

Хайдеггер М. Исток искусства и предназначение мысли // Работы и размышления разных лет / М. Хайдеггер. – М.: Гнозис, 1993. – С.282. Пер. А.В. Михайлова.

Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании. – С.36.

Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. – С.22.

иную способность понимания. Иначе это будет попытка схватить руками… то, что таким образом уловлено быть не может205.

Билинкис Я. Доверие к слову / Я. Билинкис // Литературное обозрение. – 1979. – №1. – С.34-35.

Юлия Иващенко ОБ ИСТОКАХ ФИЛОЛОГИИ Истоки – это почва, на которой произрастают основы любого явления.

Они освещают путь к постижению сути явлений, скорее даже – определяют его. В свете разрешения проблемы филологии нахождение ее истоков является той фундаментальной основой, благодаря которой возможно проникновение в глубину ее сущности.

Однако, начиная разговор об истоках филологии, следует понять начала, к которым восходит современная академическая теория литературы, в частности, литературоведческая грамматика. Достаточно легко доказуемым является факт ее связи с греческой античностью, обусловленный общностью подхода к поэтическому слову.

Обратимся к взглядам Аристотеля, автора первой Поэтики. Весьма прозрачной является связь его учения с современной академической теорией литературы. Считаем нужным высказать предположение, что именно Аристотель положил начало литературоведческой грамматике, что можно доказать, исходя из мыслей и утверждений, высказанных в его работах.

Позицию мыслителя по отношению к возникновению имени можно назвать достаточно прагматичной. Во-первых, для философа имя есть звук с условным значением, без отношения ко времени, отдельная часть которого (звука) ничего не обозначает206.

Аристотель дает определение имени, причем на первый план выдвигает формальную сторону, фонетическую оболочку. Уже из этого следует, что такая позиция чужда фундаментальной онтологии, так как основана на критериях, которые опредмечивают суть имени (едва ли вообще возможно выдвигать какие-либо критерии по отношению к сущности имени).

Далее в работе «Об истолковании» Аристотель указывает, что от природы имен не существует, они получают условное значение, когда становятся символом, мотивируя это тем, что даже нечленораздельные звуки, не являясь именами, поясняют собой нечто207.

Такое понимание сущности языка преобладало в Греции позднеклассической поры, когда было положено начало грамматическому искусству. Однако, несмотря на многие достижения данного периода, в том числе и в сфере поэтики, среди его представителей постепенно формировалось стремление к исчерпывающей понятийности, а в качестве ведущего со временем утвердилось универсальное научное познание.

Истоки академической теории литературы стоит также искать в системе александрийской грамматики, которая дала определение грамматическому искусству, опираясь на эмпирическое понимание искусства как такового. Дионисий Фракиец определяет искусство как систему приемов, Античные теории языка и стиля. – СПб.: Алетейя, 1996. – С.65. Пер. Э.Л. Радлова.

Там же.

усвоенных для какой-нибудь полезной в жизни цели208. Грамматика, по утверждению Дионисия Фракийца, относится к логической разновидности искусства и является осведомленностью (эмпирией) в большей части того, что говорится у поэтов и прозаиков209. Несмотря на некоторые разногласия александрийцев в определении грамматики (например, Птолемей утверждает, что грамматика не может быть эмпирией, голым наблюдением и упражнением210, а является искусством, а Деметрий Хлор определяет ее как знание), смысл ее (грамматики) сводится к пониманию поэтов и прозаиков.

Одна из основных задач грамматического искусства, согласно представителям александрийской грамматики, – давать оценку произведениям211.

На первое место, как видим, выходит некая оценка, тогда как сами произведения становятся попросту предметом осмысления. Что касается литературоведческой грамматики, то, несмотря на временную дистанцию, разделяющую достижения античных мыслителей и современных теоретиков, общность подхода к поэтическому слову очевидна. Данный дискурс конституируется в ограниченных жесткой научной методологией пределах, где не может даже идти речь о самоценности поэтического слова в силу преобладания языка инструментального.

Вернемся к связи александрийской грамматики и современных академических направлений теории литературы. В системе указанной грамматики взгляд на слово утрачивает глубину, так как происходит разрыв с Именем как первоистоком, хранящим глубину смысла. Слово для Дионисия Фракийца и остальных представителей этой школы (Схолия, Диомеда, Харисия) – всего лишь членораздельный звук212, что свидетельствует о главенствующей роли формальной стороны (параллель с литературоведческой грамматикой очевидна).

Показательно в этом отношении определение Диомеда: Слово – членораздельный звук с каким-нибудь значением, из которого составляется и на который разлагается предложение (речь)213. Как уже было сказано, берется за основу внешняя форма слова, значение достаточно небрежно названо каким-нибудь, а речь и вовсе отождествляется с предложением.

Ясно, что такой взгляд может быть продуктивным только там, где речь формализуется и разлагается на части, элементы, сегменты и т.д.

Еще одним доказательством утраты связи с изначальным пониманием сущности речи является лаконичное ее определение Дионисием Фракийцем как соединения слов, выражающее законченную мысль214. Ясно, что прямым Там же. – С.111. Пер. А.И. Доватура.

Там же.

Там же.

Там же. – С.112.

Там же. – С.123.

Там же. Пер. И.М. Троцкого.

Там же. – С.124.

следствием такого взгляда могло быть только обесценивание богатства, глубины и силы языка. В слове усматривается лишь средство для выражения мысли.

Начиная с Аристотеля, происходит серьезная ломка мировоззрения, что приводит к утрате глубины поэтического смысла. Поэтому мы читаем у представителя римской риторической системы Посидония, что достоинства прозаического и поэтического языка одни и те же и отличаются между собой только большей или меньшей степенью215.

При отождествлении поэтической и прозаической речи происходит отрыв слова от первородных начал и утверждается понимание его как простой реакции на определенную жизненную реалию. Таким образом, неизбежным становится существенное упрощение языка, его инструментализация. Язык перестает актуально существовать как целое, одновременно происходит переворот в мышлении человека. Разрозненное, индивидуализированное мышление, не способное постичь целое, А.В. Домащенко называет расщепленным. Такому мышлению недоступно то, из чего мир наполняется смыслом, что неизбежно приводит к катастрофе: Расщепленное мышление может усматривать смысл только в какой-то части расщепленного им же мира:

каждая наука отвоевывает для себя какую-то его часть. Смысл же целого от него ускользает, так что в конце концов оно не могло не прийти к констатации абсурдности мира. Так расщепленное мышление новоевропейского человека вынесло приговор самому себе216. Очевидно, что этот процесс достиг своего предела в критическую эпоху ХХ столетия, однако предпосылки были заложены именно сменой мировоззрения, точнее – даже самого способа мышления, произошедшей с зарождением первых теоретических установок античности.

Касаясь истоков филологии, стоит отметить, что они восходят к сфере онтологии, то есть такому пониманию имен, согласно которому они существуют от природы (как утверждает Кратил из одноименного диалога Платона), а не устанавливаются кем-то. Сократ, развивая мысль Кратила, доказывает абсурдность возможности установления имени по желанию человека, уверяя, что только тот мастер имен, т.е. законодатель, обладающий правом устанавливать имена, кто опирается на присущее каждой вещи по природе имя и может воплотить этот образ в буквах и слогах217. Из этого следует, что Кратил имел в виду такую речь, которая существовала до появления письменности, когда речь целиком принадлежала сакральной сфере.

Там же. – С.201. Пер. И.М. Троцкого.

Домащенко А.В. О целокупном понимании и диалоге / А.В. Домащенко // Актуальні проблеми слов‘янської філології: міжвузівський зб. наук. статей. – Вип. ХХ. – Донецьк:

Юго-Восток, 2009. – С.23.

Платон. Собр. сочинений: в 4 т. – Т.1 / Платон. – М.: Мысль, 1990. – С.622, 390е. Пер.

Т.В. Васильевой.

Первоначально существовало сакральное имя, связывавшее Божественное и человеческое. Поэтому тем более нецелесообразно говорить, что сначала появлялись вещи, которые далее именовались людьми. Известно, что имя мыслилось греками неразрывно связанным с вещью: Имя не существует вне вещи, и совершая какие-либо операции над именем, мы воздействуем на вещь, подчиняя ее нашей воле218.

На пути к истокам филологии мы обращаемся к поэтическому слову, поскольку только оно способно возвратить нас к непосредственному пониманию имени от природы. Поэтическое слово, первородная филология не имели границ. Поэтическая речь была самоценной, так как несла в себе незыблемое священное начало: Исток филологической теории – в том изначальном преклонении перед речью (логосом), которое вполне ощутимо у Сократа… Таким образом, понимая поэтическую речь как первоначальную священную речь, мы можем говорить, что именно поэтическое слово несет в себе истину: Истина как просветление и затворение сущего совершается, будучи слагаема поэтически220. Мыслитель, говоря об истине, обращается к греческому слову ‘, что означает несокрытость бытия221. Стало быть, филология через поэтическую речь восходит к такому пониманию, когда бытие было не сокрыто, другими словами, не опосредовано, не опредмечено.

М. Хайдеггер в работе Исток художественного творения ставит вопрос, следует ли искать понимание сущности истинного в греческой философии? На этот вопрос невозможно ответить утвердительно. Согласно автору, скрытая история греческой философии с самого своего начала состоит в том, что она перестает отвечать сущности истины, сущности, вспыхнувшей в слове ’, и все свое говорение о сущности истины все более и более вынуждена переводить в обсуждение производного существа истины222. М. Хайдеггер указывает на то, что греческая философия изначально в корне не является соприродной сущности истины, несмотря на разговоры о ней.

Это утверждение можно объяснить тем, что древнегреческие мыслители очень рано стали трактовать истину, исходя из представляющего мышления. Именно по этой причине философы и авторы поэтик все больше отходили от смысла имени ‘. Таким образом, переход от изначального вопрошающего мышления к представляющему закрывал доступ к толкованию Троцкий И.М. Проблемы языка в античной науке / И.М. Троцкий // Античные теории языка и стиля. – СПб.: Алетейя, 1996. – С.11.

Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании: монография / А.В. Домащенко. – Донецк: ДонНУ, 2007. – С.42.

Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет / М. Хайдеггер. – М.: Гнозис, 1993. – С.102. Пер. А.В. Михайлова // Там же. – С.69.

Там же. – С.83.

истины в силу невозможности постигнуть онтологическую сущность посредством представления.

А.В. Домащенко так характеризует этот переход: Речь, таким образом, становилась принадлежностью человека, а заодно в его распоряжение поступало и поэтическое слово, становясь предметом (курсив автора. – Ю.И.) осмысления, то есть предметом будущей поэтики223. Автор делает акцент на том, что с появлением первых поэтик поэтическое слово начало рассматриваться как предмет представления. В рамках такого подхода и в наше время конституируются академические направления теории литературы.

Стало быть, говорить об истине, а тем более как о несокрытости сущего в границах указанных направлений теории литературы попросту нецелесообразно. Как нельзя более точно это доказывает мысль М. Хайдеггера:...Сущее никогда не бывает, как очень легко может показаться, нашей поделкой или тем более нашим представлением224.

Философия М. Хайдеггера является фундаментальной онтологией, т.е.

филологией. Бесспорным доказательством такого утверждения является возможность, согласно философу, постигнуть истину только с помощью вопрошающего мышления, которое мыслит бытие и дает имя достойному вопрошания бытию225. Тем не менее, для самого М. Хайдеггера фундаментальная онтология является философией, а не филологией.

Отличительная особенность любого научного познания – понимание истины как правильности. Несмотря на привычность такого взгляда, он в корне противоречит сущности истины, которая открывается в имени ’. Но если наука, выходя за пределы правильного, приходит к истине, и, таким образом, к существенному обнажению сущего как такового, она есть философия – в той мере, в какой она приходит к истине226. Следовательно, по М. Хайдеггеру, только философия может выйти за рамки традиционного научного познания, и благодаря этому только ей может принадлежать право обнажать сущее, соприкасаться с истиной.

Этот постулат противоречит убеждению А.В. Домащенко в «первородстве поэзии, следовательно, филологии, осмысляющей поэзию, по отношению к философии». Согласно автору монографии Об интерпретации и толковании, философия все же остается ограниченной рамками методологии дисциплиной с определенным предметом исследования. Стало быть, эта область знания находится в сфере представляющего мышления, следовательно, она предполагает рефлектирующий подход к предмету, Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании. – С. Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. – С.84.

Там же. – С.93. Философия все еще пребывает в недоумении, что ей делать с вопрошанием М. Хайдеггера: он так и остался для философии экзотической фигурой, некоторой смущающей ее неуместностью. Прим. ред.

Там же.

который противоречит фундаментальной онтологии. У филологии же есть собственное пространство философствования, в котором сама философия для сохранения глубины должна стать филологической. Несмотря на постулирование М. Хайдеггером философии как фундаментальной онтологии, немецкий мыслитель не отказывается от первородства поэзии. Все искусство, в котором пребывает истина, в своем существе является поэзией. Но сводить все искусства к искусству слова – чистейший произвол228. Поэзию как первоисток стоит рассматривать в другой плоскости, стало быть, не как разновидность искусства, занимающего достойное место среди прочих, а как имя в первоначальном смысле слова.

Поэзия, таким образом, предстает как язык, как первородная священная речь, как способ просветляющего набрасывания истины229. Вспомним еще раз приведенные выше слова: Исток филологической теории – в том изначальном преклонении перед речью (логосом), которое вполне ощутимо у Сократа… Речь, которая имеется здесь в виду, – это тот язык, который, по словам М. Хайдеггера, впервые дает имя сущему, и благодаря такому именованию впервые изводит сущее в слово и явление230. Поэзия первородна, так как к ее сущности принадлежит эта глубинная онтологическая связь, сущностное единство с языком и словом. М. Хайдеггер объясняет эту связь: Язык не потому поэзия, что в нем – прапоэзия, но поэзия потому пребывает в языке, что язык хранит изначальную сущность поэзии231.

Из сказанного следует, что истоки филологии восходят к изначальному пониманию сущности речи, которое сформировалось еще задолго до появления письменности. Следовательно, истоки филологии следует искать в стихии устной речи, и, таким образом, переводить не как любовь к слову, а как любовь к беседам. Сущность же такой беседы заключается в сопринадлежности истине собеседников, когда беседа не знает онтологических границ, она не ведется, а раскрывается. Это совместное восхождение к Истине по ступеням языка, все более и более наполняющегося сакральным смыслом;

не установление Истины в столкновении противоборствующих аргументов, но возрастающая с каждой ступенью сопринадлежность ей232. Важно понять, каким образом можно постигнуть суть такой беседы, чтобы она не превратилась в столкновение мнений, а собеседники – в оппонентов.

Обратимся к взглядам Г.-Г. Гадамера, который раскрывает природу подлинной беседы. Первым ее условием является то, что собеседники должны См.: Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании. – С.47.

Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. – С.103.

Там же.

Там же.

Там же. – С.104.

Домащенко А.В. О целокупном понимании и диалоге. – С.28.

действительно слышать друг друга: Собеседник не отыскивает слабые стороны того, что говорит другой собеседник, но сам же и раскрывает подлинную силу сказанного другим. Здесь, следовательно, вовсе не то искусство аргументирования и ведения речей, которое способно также и слабое сделать сильным, но искусство мышления, которое усиливает сказанное, обращаясь к самому делу233. Таким образом, необходимым моментом такой беседы является некая общая основа, объединяющая собеседников. Таковой может быть только вопрошающее мышление.

Постановка глубокого вопроса даже важнее исхода беседы. Подлинная сущность прозрения заключается, пожалуй, не столько в том, что нам приходит в голову решение, подобное решению загадки, сколько в том, что нам приходит в голову вопрос, выталкивающий нас в сферу открытого и потому создающий возможность ответа234. В такой беседе не ясен исход, нет установки на четкий результат разговора, однако достигается более существенное:...Между собеседниками кладется нечто, к чему оба причастны и на чем происходит обмен между ними235. Именно благодаря общему языку достигается взаимопонимание, сопринадлежность собеседников истине. Все это означает, что у разговора своя собственная воля и что язык, на котором мы говорим, несет в себе свою собственную истину, то есть раскрывает и выводит на свет нечто такое, что отныне становится реальностью236.

Для М. Хайдеггера основой бытия человека является язык, но язык существен только в качестве разговора (als Gesprch. – Ю.И.)237. Это еще раз доказывает, что исток речи так же, как исток первородной филологии, кроется изначально в устной стихии слова, в подлинной беседе или разговоре, где раскрывается соприсутствие ведущих его. Мы – разговор, и это всегда значит также, что мы – один (курсив автора. – Ю.И.) разговор. Но единство разговора состоит в том, что в существенном слове всякий раз открывается одно и то же (Eine und Selbe. – Ю.И.), – то, на чем мы объединяемся, то, на основе чего мы едины и, таким образом, собственно, являемся сами собой. Этот разговор и его единство несут наше пребытие238.

Возможность человека приобщиться к такому разговору открывается тогда, когда боги вводят нас в разговор239. Стало быть, идет речь об изначальном священном слове – Имени, постигнув которое мы сможем постигнуть и первоисток филологии.

Гадамер Х.-Г. Истина и метод / Х.-Г. Гадамер – М.: Прогресс, 1988. – С.432. Пер.

А.А. Рыбакова.

Там же. – С.430.

Там же. – С. Там же. – С.446.

Хайдеггер М. Разъяснения к поэзии Гельдерлина / М. Хайдеггер. – СПб.:

Академический проект, 2003. – С.77.

Там же.

Там же. – С.79.

И поэтому беседа в том изначальном смысле, который заключен в слове филология сверхдиалогична, так как в ней не сталкиваются носители разных истин – субъекты диалога. А.В. Домащенко исчерпывающе характеризует диалог () как переход (-) смысла из одной смысловой целости в другую и утверждает, что такой переход никогда не бывает простым механическим перенесением готового смысла: он умирает в пределах одной целости и рождается в другой – в соответствии с ее законами240. Субъект диалога целостен в себе, такая целость индивидуализирована и имеет свои собственные законы. Поэтому та связь, та сопринадлежность, в которой находятся собеседники, это пребывание в границах логоса241, конститутивное для филологии, не могут быть обретены ведущими диалог.

Для М. Бахтина существует лишь индивидуальное высказывание, язык не един, речь – постоянный диалогизированный процесс. Согласно его концепции, диалогичность внутренне присуща языку. Такой взгляд может быть плодотворным в контексте персоналистского дискурса, ограниченного рамками межсубъектных отношений. Однако, на качественно другом уровне, где, возможно, начнется филология, концепция диалога не является продуктивной, так как субъективированное сознание не может охватить весь горизонт понимания как изначальной формы исполнения человеческого существования. Диалог актуализируется там, где утрачены путеводные онтологические нити сакрального имени242.

Первоначальное устное слово открывает путь к имени, благодаря которому появляется возможность постигнуть глубинную сущность поэзии, и, следовательно, филологии. Такое глубинное понимание истоков поэзии открывает нам имя, которое несет в себе сакральный смысл первоначальной речи. Для поэзии речь не является материалом. Поэзия не опосредована, так как сама впервые делает язык возможным243.

Только истинная поэзия имеет право носить имя. Истинная поэзия не рождается от досконального знания правил стихосложения. Она самоценна, ее не творят;

правильнее будет сказать, что она сама творится, самораскрывается, и, таким образом, управляет поэтом: Кто же без неистовства, посланного Музами, подходит к порогу творчества в уверенности, что он благодаря одному лишь искусству станет изрядным поэтом, тот еще далек от совершенства: творения здравомыслящих затмятся творениями неистовых244. Особое положение поэта, через которого будто проходит священная речь, сказывается словами Гельдерлина:

Домащенко А.В. О целокупном понимании и диалоге. – С.24.

Там же. – С.25.

Там же. – С.27.

Хайдеггер М. Разъяснения к поэзии Гельдерлина. – С.85.

Платон. Собр. сочинений: в 4 т. – Т.2 / Платон. – М.: Мысль, 1993. – С.154, 245а. Пер.

А.Н. Егунова.

Но нам подобает, о поэты, Под божьей грозой стоять с головой непокрытой.

И луч отца, его свет Ловить и скрытый в песне Народу небесный мир приносить. Стало быть, творением начинает управлять сама речь: она приводит поэта к глубинным смыслам, которые заключены в священном слове, Имени.

Имя возвращает нас к тем смыслам, откуда исходит исток мышления. есть мышление, руководимое именами. Таковым может быть только вопрошающее мышление. Поскольку оно даже не обращено к речи, а исходит из самого ее существа, пребывает в ней, постольку речь правит вопрошающим мышлением. В свете разрешения проблемы поэзии, которая осмыслена как учреждающее именование богов и сущности всех вещей247, и поэзии, теоретически рассматриваемой многочисленными поэтиками, возникает вопрос: возможно ли отождествление и ` (поэзии и поэтического искусства) и, следовательно, является ли вопрошание, онтологически сопряженное с истинной поэзией, – искусством?

Попытки отождествить и возникают с появлением трудов Аристотеля, для которого поэтическое творчество может быть только подражательным.248 Поэзия, следуя мыслителю, не является самодостаточной, а выражается посредством мимесиса – подражания определенному жизненному событию. Аристотель не видит разницы между и `, так как, согласно его взглядам, поэтическое творчество непременно является поэтическим искусством, а в основе любого искусства лежит подражание, поэтому и он помещает в достаточно ограниченные опосредованные формы миметического искусства.

Поскольку мимесис делает поэзию зависимой от жизненных реалий, в некотором смысле ограничивает ее свободу, постольку он не может исходить из первоначального существа поэзии, другими словами подражание не порождает поэзию (как вещь не порождает слово). Поэзия же как первоисток, хранящий смысловую глубину имени, не может быть охвачена рамками миметического искусства, так как поэты творят и говорят много прекрасного о различных вещах… не с помощью искусства, а по божественному определению249. Поэт – это связующее звено между Божественным и человеческим. Потому тот, кто овладевает искусством создания поэзии – не поэт.250 Истинная поэзия не нуждается в нормах, выработанных поэтикой.

Гельдерин. Сочинения. – М.: Худож. лит., 1969. – С.153. Пер. В. Микушевича.

См.: Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании. – С.250-255 и др.

Хайдеггер М. Разъяснения к поэзии Гельдерлина. – С.85.

См.: Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании. – С.203-208.

Платон. Собр. сочинений: в 4 т. – Т.1. – С.377, 534b-c. Пер. Я.М. Боровского.

Т. е. поэт, который ограничен областью эстетического. Прим. ред.

Мышление, которым правят имена, уходит к таким онтологическим истокам, где возможно Истинное – неисчерпаемое в своей глубине. Истинное же, ограниченное рамками искусства, перестает быть таковым.251 Рождается что-то новое, но уже опосредованное, производное от существа Истины и, стало быть, вопрошающее мышление сменяется представляющим. Таким образом, как поэзия в изначальном смысле слова не является искусством, так и вопрошание, руководимое ею, не может быть втиснуто в эти рамки.

Точнее: перестает быть непосредственно онтологическим. Прим. ред.

Дарья Ковальчук ОБ ОНТОЛОГИЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ ФИЛОЛОГИИ В своей работе мы будем опираться главным образом на книгу А.В. Домащенко Об интерпретации и толковании.

Начать следует с того, что филологическая теория мыслится за пределами трх существующих ныне направлений академической теории литературы – литературоведческой грамматики, персоналистской и эйдосной теории литературы. Преградой для них в отношении приближения к истине являются:

1) наличие определнной методологии;

2) работа в пределах субъект-объектной схемы;

3) опредмечивание поэзии.

Единство этих аксиом определяется их общей принадлежностью к сфере представляющего мышления252.

Находясь в границах представляющего мышления, исследователь выбирает для своей научной работы определнный метод – и, таким образом, закрывает для себя путь к тому, что находится за его пределами. Он раскладывает свой “предмет” на части и далее анализирует их. Однако филология, как и вся наша жизнь, имеет смысл лишь тогда, когда она обращена к целому.

Особенным образом эта проблема касается литературоведческой грамматики: Оставаясь в пределах малых крупиц, литературоведческая грамматика достигает своей главной цели – полной объективности выводов.

Но как только она переходит от малых наблюдений к обобщениям, касающимся сущности поэтического творчества, е суждения неизбежно оказываются более произвольными, нежели суждения, принадлежащие другим направлениям академической теории литературы, которые к этой проблеме непосредственно обращены253. Таким образом, теоретические достижения этого направления оказываются правильными – построенными по определнному правилу (так как опять же находятся под властью выбранного ими метода).

В тот же тупик методология вводит и два других направления – эйдосную и персоналистскую теории литературы. Здесь также проявляется конфликт истины и метода (Г.-Г. Гадамер).

Г.-Г. Гадамер, для которого воплощением опыта истины является герменевтика, говорит о проблеме методологии гуманитарных наук и заключает в своей работе, что уже по самому своему историческому происхождению проблема герменевтики выходит за рамки, полагаемые понятием о методе, как оно сложилось в современной науке. Понимание и Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании: монография / А.В. Домащенко. – Донецк: ДонНУ, 2007. – С.26.

Там же. – С.26.

истолкование текстов является не только научной задачей, но очевидным образом относится ко всей совокупности человеческого опыта в целом.

Изначально герменевтический феномен вообще не является проблемой метода”254.

Методология каждого из трх направлений современной академической теории литературы изначально имеет в себе предписание относительно того, чем надлежит быть поэзии. Но дело как раз в том, что поэзия сама предполагает, какими нужно быть нам, кто мы в этой жизни и, в конце концов, какова цель нашего существования. Поэзия остается не только серьезным, но самым важным делом;

более того, только она и способна по настоящему утвердить значимость любого человеческого свершения255.

Следовательно, нужно не разрывать поэзию на части, а осмыслять е во всей целостности ради постижения истины. А прежде стоит понять, что не человек является фундаментом сущего. Бог, Творец Вселенной, равен всякому бытию. А человек есть творение Божие, созданное в подтверждение сотворения Вселенной.

Форма любой вещи есть нисхождение от универсальной формы. И, таким образом, вещь не может быть помыслена сама по себе, а лишь в соответствии со своей первичной природой, с Универсумом, с онтологической сущностью. Человек не решает судьбу сущего. Но человек решает, осуществится ли его судьба так, чтобы отвечать бытию, чтобы сохранить Божью Истину, данную нам задолго до рождения. И его (человека) задача, по-видимому, состоит в том, чтобы существовать в соответствии со своей сущностью. Прийти к этому состоянию нам поможет обращение к имени. В этом обращении будет отсутствовать, как принято говорить в современной философии, конфликт интерпретаций, различное смысловое наполнение. Ведь существо истины таково, что она ни в коем случае не собирается в целое путм сложения частичных истин, полученных в пределах разных методов, т.е. разных точек зрения на истину256.

Нам следует (и должно) внимать лишь тем словам, которые даны нам Богом. Они священны, онтологичны. Однако проблема заключается в понимании этих слов. Ведь то, чем в основном занимаются человеческие умы, называется интерпретацией. Отсюда и конфликты, и борьба. Чем яростнее человек настаивает на им самим установленной истине, тем больше он отдаляется от Бога. Эти новые знания несовместимы с категорией Истина. Они приходят извне, а сакральное – внутри нас.

Гадамер Г.-Г. Истина и метод / Г.-Г. Гадамер. – М.: Прогресс, 1988. – С.38. Пер.

А.А. Рыбакова.

Домащенко А.В. Поэтическое творчество как мышление именами / А.В. Домащенко // Анализ одного стихотворения: О чем ты воешь, ветр ночной?.. Ф.И. Тютчева: Сб. науч.

тр. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – С.49.

Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании. – С.28.

Реплики диалога достаточно просто слышать. Прим. ред.

В.А. Карабанов пишет о том, что сегодняшняя наука – это лишнный сердцевины отголосок герметической мудрости древних религиозных культов. Будучи не более чем разрозненным скоплением фактов, она дробит мир на части, анализирует и препарирует его. Завороженный обилием фактических деталей, человек вс чаще забывает, что наука ровным счтом ничего не знает о природе самого мира в целом, ни о причине, ни об источнике, ни о цели, ни о смысле его существования. Уместно привести здесь слова немецкого психолога и философа-экзистенциалиста Карла Ясперса: Целое нельзя познать, исходя только из составляющих его элементов: либо мы теряемся в бесконечных усложнениях, либо целое оказывается чем-то большим, нежели простая сумма частей257.

Нашей задачей является постижение целого, а именно – толкование.

Такое толкование, … которое не различается с интерпретацией, имеет доонтологический характер, если онтологию мыслить в пространстве вопрошающего мышления, оставляющего в стороне метафизическую проблематику с конститутивной для не субъект-объектной схемой258.

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог, – так говорится в Евангелии от Иоанна (Ин. 1: 1). Древнегреческое слово – это не только собственно слово‘, но и закон всемирного развития, и закон жизни отдельного человека. И, конечно же, Высшая Сила, управляющая миром – Бог. Уже в трудах ранних христианских мыслителей сам Логос отождествлялся с Сыном Божиим, Иисусом Христом, сошедшим на Землю для спасения человечества. Ибо Логосом-Словом спасал Господь грешный мир. И всю эту бесконечность значимости, которая скрывается в Логосе, славянские языки передают тоже одинаково – Слово. А, следовательно, для нашего мировосприятия само Слово – это вс, чем живет человек, да и человечество. И не только – вс мироздание! Ибо – И Слово было Бог. Оно было в начале у Бога (Ин. 1: 1-2).

Бог всегда сопровождает человека и дарит ему свою любовь, однако, чтобы вскрыть зашифрованный в намеках смысл божественного призыва, человек должен истолковать их, чему и соответствует задача филологической теории.

А.В. Домащенко указывает как раз на изначальную онтологичность поэзии, которая руководствуется именами (маническая): В имени, принадлежащем герменейе, в имплицитном виде истина уже заключена, поэтому любое подлинное стихотворение оказывается на деле не чем иным, как развертыванием этого имплицитного целого259. Поэтому нам нужно внимательно вслушиваться в поэзию, чтобы распознать в ней голос истины, если, конечно, мы вообще на это способны.

Цит. по: Карабанов В.А. Священные основы нации / В.А. Карабанов // http://www.ariru.info/book/ Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании. – С.37.

Домащенко А.В. Поэтическое творчество как мышление именами. – С.49.

Слово является тем имуществом, доверенным поэту, который переживает поэтическое призвание к слову как к источнику бытия. Он чувствует, как слово о-существляет вещь, дарит ей саму возможность бытия.

Этот переход, однако, может осуществиться лишь на основе бытия-в мире, о котором писал М. Хайдеггер. Он первым среди философов преодолел ту онтологическую пропасть, которая разверзлась у ног новоевропейского человека. Ему приоткрылось знание об имени. Он утверждал, что понятие бытие нуждается в серьзном разъяснении, т.к. оно, скорее, самое тмное.


Бытие дефиниторно невыводимо из высших понятий и непредставимо через низшие. Но следует ли отсюда, что бытие уже не может представлять никакой проблемы? Вовсе ничуть;

заключить можно только: бытие не есть нечто наподобие сущего. Потому оправданный в известных границах способ определения сущего – дефиниция традиционной логики, сама имеющая свои основания в античной онтологии, – к бытию неприменим.

Неопределимость бытия не увольняет от вопроса о его смысле, но прямо к таковому понуждает260.

Поэтому мы и уверены в необходимости говорить об именах, т.к. они не имеют дефиниции. Для их осмысления можно написать фундаментальное сочинение философского характера, и вс же смысл имени никогда не может быть исчерпан. В разговоре о филологической теории понятийности нет места. “По мнению свт. Григория Нисского, всякое понятие, будучи соотнесено с Божеством, становится иллюзией, ложным представлением, неким идолом, созданным рассудком. Бог – это Тот, Кому принадлежит право не быть сравниваемым ни с чем261.

Имена играли особую роль в традиционных обществах. Имя воспринималось не как условное название, оно отражало бессмертную суть, душу людей, предметов, животных, богов. В ряде индоевропейских традиций (древнеиндийской, древнегерманской, древнеиранской) возник институт установителей имен, обязанностью которых было отвечать за правильность именования неких истинных причин вещей и явлений. Так, в Древней Греции были особые жрецы – ономатеты, они занимались поиском сущности имени и определением соответствия имени и вещи. Считалось, что имя уже содержит в себе правила обращения с именуемой вещью, объясняет поведение именуемого объекта. В одном из ведийских гимнов хранится предание, в котором говорится, как благодаря положению имен сокровенное стало явным262. Как пишет В.В. Иванов, ведийский установитель имен (nama Хайдеггер М. Бытие и время / М. Хайдеггер. – М.: Ad Marginem, 1997. – С.4. Пер.

В.В. Бибихина.

Клеман О. Научные коррективы и апофатическое богословие / О. Клеман. Пер.

П. Окуловой // http://kiev-orthodox.org/site/faithscience/598/ Иванов В.В. Исследование ранних этапов развития и осознавания знаковых систем // В.В. Иванов // Очерки по истории семиотики в СССР // http://philologos.narod.ru/semiotics/ivanov_gl1.htm dha-h) по происхождению тождествен древнегреческому ономатету – установителю имен ()”263.

Уже в диалогах Платона формула тот, кто установил имена (совпадающая с пифагорейскими изречениями типа законодатель устанавливает имена) употребляется многократно и как нечто общеизвестное, не нуждающееся в пояснении. Но в самой древнепифагорейской традиции образ ономатета как высокочтимого культурного героя восходит к ранним представлениям, унаследованным от периода греческо-индо-иранской общности. Идею «установления имен» и соответствующий термин находят и у логиков позднейшего времени – у Порфирия и Симплиция. Отражение этих представлений можно найти и у тех крупнейших западноевропейских философов, которые испытали на себе влияние Платона (например, Серена Кьеркегора). О.М. Фрейденберг, ссылаясь на многочисленные этнологические свидетельства тождества имени и вещи, делает из них вывод о том, что называя по имени, первобытный человек возрождает сущность265. Такое понимание имени предполагало первоначальный акт наречения всего сущего именем и образ имядателя (ономатета), творца вещей и одновременно их имн, иконически связанных с ними.

Считалось, что имя нуждается в защите, в укрытии, в тайне, поэтому весьма многообразны и часты случаи табуирования имени: наиболее сакральные имена знал лишь узкий круг (жрецы, поэты) или его знали все, но не произносили всуе, заменяя его в случае надобности дублирующими имя эпитетами, апеллятивами или даже неречевыми сигналами. С этой ситуацией связано различие бытового и тайного, настоящего имени, которое скрывают боги. Таким образом, лишь прислушиваясь к именам, мы в состоянии возродить сущность и познать целое. Возможность эта лежит также за пределами субъект-объектной схемы и всякой методологической установки, в условиях которых не может быть осмысленным бытие в его целостности. По всей видимости, внимание к именам, их изучение должно стать первой ступенью к скрытой мудрости языка.

Любая попытка дать определение филологии будет некорректной. Лишь то, что понятийно, может быть определено: следовательно, ограничено рамками, а, значит, неизбежно будет содержать в себе установку на конечность. Это не может касаться филологии, которая бытийна – то есть сущностно-бесконечна. В имени заключен бесконечный смысл, которому мы принадлежим, потому что изначально имеем в себе потребность к духовному Там же.

См.: там же.

Там же.

См.: Топоров В.Н. Имена / В.Н. Топоров // Мифы народов мира. Энциклопедия: в 2 т. – Т.1. – М.: Советская энциклопедия, 1991. – С.508-510.

рождению, однако мы забыли об этом – не в последнюю очередь из-за торжествующего в наше время рассудочного понимания сущего. Современная теория литературы должна обратится к имени, чтобы наша мысль переросла ограниченность понятийной установки – тогда родится новая филология.

Следующая проблема – опредмечивание поэзии – является актуальной не только для литературоведческой грамматики (хотя здесь она наиболее ярко выражена), но и для двух других направлений, т.к. все они находятся в сфере представляющего мышления. И для них истина – это достоверность представления, которое может иметь как наглядный, так и абстрактный характер. Между тем Г.-Г. Гадамер поясняет, что связанное с опредмечивающей установкой вроде бы самоочевидное у-себя-бытие познающего субъекта на самом деле является мнимым267. Подлинное понимание, обращенное к онтологическому смыслу, никогда не бывает опредмечивающим.

Только за пределами субъект-объектной схемы, методологии и опредмечивающего подхода к поэтическому произведению – в сфере фундаментальной онтологии – начинается филологическая теория. Но также безусловным требованием является необходимость научиться воспринимать язык (здесь и далее курсив автора. – Д.К.) не как предмет научного познания, но как онтологическую основу, предопределившую саму возможность человеческого мышления, следовательно, и самого научного познания268.

Сущность фундаментальной онтологии может быть понята лишь в пространстве вопрошающего мышления, которое вовсе не является путм к истине (в традиционном понимании пути). Фундаментальная онтология – это открываемая вопрошающим мышлением способность пребывать в истине.

В.В. Фдоров в своей статье Почему опасно быть поэтом (посвящнной поэзии Ф.И. Тютчева) пишет: Цель Тютчева в данном случае состояла в том, чтобы лишь прикоснуться к тем мирам-антагонистам, которые сосуществуют в нем как субъекте превращенно-словесного бытия, но для подлинного их столкновения необходима сфера, превышающая ту, которую способно освоить эстетическое бытие269. Не говорит ли здесь В.В. Фдоров, являясь одним из персоналистов в теории литературы, о той глубинной сфере, где редуцируется эйдос и теория литературы имеет возможность превратиться в филологию? Даже если мы ответим на этот вопрос положительно, все же персоналистская теория литературы здесь лишь соприкасается с фундаментальной онтологией.

Цит. по: Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании. – С.33.

Там же. – С.33-34.

Осмысляя сущность фундаментальной онтологии, мы одновременно осмысляем сущность филологии. Прим. ред.

Фдоров В.В. Почему опасно быть поэтом / В.В. Фдоров // Анализ одного стихотворения: О чем ты воешь, ветр ночной?.. Ф.И. Тютчева. – С.66.

М.М. Бахтин настаивал на важности формулирования и постановки вопросов: Без своих (курсив автора. – Д.К.) вопросов нельзя творчески понять ничего другого и чужого (но, конечно, вопросов серьезных, подлинных)270. Однако он имел в виду обсуждение, диалог, что, конечно, несовместимо с филологической теорией, т.к. она исходит из сакрального Единого, исключающего диалогическое понимание.


Оставаясь в границах субъект-объектной схемы, и М.М. Бахтин, и В.В. Фдоров ищут предмет филологии. Но на самом деле к сущности филологии можно приблизиться лишь за пределами такого подхода.

Герменевтика М. Хайдеггера обращена главным образом не к языку вообще, но к поэтическому языку в особенности и особенным образом: ведь именно в поэзии обыденный язык получает свою жизненную силу. Поэтому если к обычному языку герменевтика подходит чисто внешним образом, как к пассивному материалу интерпретации, то поэзии позволяется самой взять слово, в котором скажется искомая герменевтикой скрытая мудрость языка.

Главная задача герменевтики Хайдеггера – путем осмысления высказанного в поэтическом сказе прийти к тому, чтобы пережить опыт относительно языка (mit der Sprache eine Erfahrung machen)”271.

Человек изначально несет в себе истину бытия: он в самом своем существе постоянно выходит за пределы сущего, каким и сам он является, к бытию;

но и бытие в свою очередь нуждается в человеке, требует его, чтобы он дал бытию то слово, в котором его, бытия, “весть” сможет быть передана в мир272. Человек подводится к той грани, где он сам может пережить то, что заключено в именах.

Независимо от того, есть уже зачатки этого знания в нас или нет, нужно идти к нему, т.к. лишь такое стремление может гарантировать нам полноту и осмысленность жизни. Ведь это, говоря словами Г.-Г. Гадамера, изначальная форма исполнения человеческого существования (курсив автора. – Д.К.), которое представляет собой в-мире-бытие273, бытие как понимающее присутствие в мире.

Сущность поэзии есть раскрытие сущего в сказанном. А мы должны осмыслить этот небесный дар, внять ему, чтобы он сбылся во всей полноте. Нам нужно учиться понимать поэзию таким образом, чтобы каждое подлинно поэтическое слово стало нам настолько близким и родным, как будто вышло из нашего сердца.

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества / М.М. Бахтин. – М.: Искусство, 1979. – С.335.

Фалев Б.В. Герменевтический метод М. Хайдеггера в применении к стихотворению Стефана Георге Слово / Б.В. Фалев // http://www.philos.msu.ru/vestnik/philos/art/1997/falev_hermen.htm Там же.

Цит. по: Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании. – С.32.

Анастасія Зеніна ПРО СЛОВО І СЛОВА Почергове домінування, а іноді й одночасний співвияв трьох головних репрезентантів сучасної академічної теорії літератури (ейдосного, персоналістського дискурсів, літературознавчої граматики) викликає питання про принципово відмінний підхід кожного з них до трактування специфіки поетичного слова. Очевидним є той факт, що вони мають спільне коріння, вийшовши із єдиної всеохоплюючої ланки, якою є філологія – “любов до слова”, до первинного буття. Тому надзвичайно важливо з‘ясувати питання про співвіднесення філології й сучасних теоретико-літературних дискурсів, зокрема прослідкувати процес їх становлення як різних шляхів наближення до Істини, прихованої у Слові. Для кожного з них вона, зрозуміло, буде своя.

Слово є тією особливою сферою, що допомагає наблизитися до Істини шляхом пізнання, внаслідок чого саме стає Істиною. Іманентно притаманна йому глибинність сприймається як перший поріг осягнення людиною таємних підвалин буття художнього творіння. Стан мислення ж сучасної людини, по суті, демонструє побутування деградаційних процесів, розкладу свідомості й нівелювання духовної основи, що, зрештою, підтверджує неповноцінність її існування. Людина, немов той “утлый челн в стихийном произволе”274, хитається між різними правдами, перебуваючи в постійному пошуку просвітлення, прагне краси. Результат подібних зусиль – лише її тінь, відблиск. Але чуттєва даність естетичного образу, якщо він дійсно є таким, наближає нас до уявлення про Бога, втіленого в людську подобу.

Те, що було дане як напучення, як благодать поступово переходить із сакральної сфери, відкритої виключно для обраних, до сфери загальнолюдської. Мова супроводжує людину від самого початку, отже, є природним станом вияву її внутрішнього буття. Спілкування через мовлення, яке звучить, допомагало прилаштуватися до оточення, налагодити міжспільнотні стосунки. Відомо, що приблизно у IV тис. до Р.Х. людина навчилася писати,275 але тим самим позбавила себе вищої божественної опіки й захисту. Звертаючись до міркувань Г.-Ґ. Ґадамера, писемність можна визначити як абстрактну ідеальність мови276, що вимагає втілення у свій початковий стан усного мовлення. Це “безпомічне” існування мови, яке потребує собі додаткового витлумачення – сказанное устно в очень большой степени само себя истолковывает277.

Петрарка Ф. Избранное. Автобиографическая проза. Сонеты / Ф. Петрарка. – М.: Худ.

лит, 1974. – С.346. Пер. Е. Солоновича.

Див.: Истрин В.А. Возникновение и развитие письма / В.А. Истрин. – М.: Наука, 1965. – С.58-96;

Фридрих И. История письма / И. Фридрих. – М.: Наука, 1979. – С.30-48. Пер.

И.М. Дьяконова.

Гадамер Х.-Г. Истина и метод: Основы филос. герменевтики / Х.-Г. Гадамер. – М.:

Прогресс, 1988. – С.456. Пер. А.А. Рыбакова.

Там само. – С.457.

Отже, розвиваючи навички письма, людина починала виконувати невідомі досі функції. Саме такими подіями в поєднанні із жагою до накопичення знань, інформації, прагненням проникнути в невідоме був ознаменований розквіт й водночас занепад людської цивілізації.

Істину ми можемо помислити як несокрытость сущего278 (гр. altheia).

За М. Гайдеґґером, Істина – це наслідок протистояння, певної напруги між світом, непредметним за своєю суттю, і землею, “схильної до того, щоб вбирати й утримувати у собі світ”279. Це чисте “само-стояние”280 творіння як результату, а не його речової бази.

Варто пам‘ятати, що для проникнення в справжню сутність Слова іноді зовсім не потрібним стає його звучання, тим більше матеріальна фіксація. З цього приводу преп. Іоанн Дамаскін у “Точному викладенні Православної віри” пише про те, що “для сообщения и восприятия мыслей ангелы не нуждаются ни в голосе, ни в слухе, а это значит, что передача ангельской мысли не нуждается в звуке. … Это особенное пение, не прибегающее к помощи звука и лежащее за пределами звука281. Слова ж часто викликають суперечки, стають причиною непорозуміння між людьми.

Доказом руйнівної дії людського чинника, зокрема, в ідеї незмінності богослужбових “песнопений” (“Херувимская песнь”, “Великое славословие”) слугує той факт богослужбової практики, коли регент за власним бажанням обирає будь-який варіант із створених мелодійних інтерпретацій, у той час, коли насправді можлива лише одна. Як наслідок, маємо спрощення або навіть спотворення ідеї незмінності, отже, богослужебное пение, утратив одну из фундаментальных основ своей структуры, перестат являться иконой (зразком;

уточнення моє. – А.З.) ангельского небесного пения282.

Небесний, сакральний світ, втілений в святих образах (їх “споглядання” – область метаестетики), у слові, породженому з глибинного буття, дозволяє нам бути причетним до первинного Блага. Споглядання тихих божих красот – це той момент, коли віра визначає сутність людини й водночас робить її творіння богонатхненими. Саме так виникає поезія як концентрат вищого смислу. Він існує в самому Слові, а не Слово існує для нього. Це зразок органічного взаємопроникнення, а не утилітарного підпорядкування.

Дозволимо собі зробити припущення, що протягом свого існування кожен з нас має прагнути до того, аби залучитися до Слова (Істини). Слово невіддільне від життя, а також від його поетичного втілення. Таким Хайдеггер М. Исток художественного творения // Зарубежная эстетика и теория литературы ХІХ-ХХ в. / М. Хайдеггер – М.: МГУ, 1987. – С.289. Пер. А.В. Михайлова.

Там само. – С.288.

Там само. – С.281.

Цит. за: Мартынов В.И. Пение ангельское и пение человеческое / В.И. Мартынов // http:// www.12urokovpravoslavia.ru/12/10.htm Там само.

вважається зв'язок молитви, життя й мелодії як єдине неподільне ціле:

…Мелодія є формою життя, життя є формою молитви, а молитва є формою існування мелодії283. Порушення цього гармонійного поєднання сприймається як графоманство або писання заради самого писання, що не потребує особливих зусиль з боку людини.

Для літературознавчої граматики (доестетичної за своїм характером) поетичне слово об‘єктивується, постає в його опредметненій даності. Тому сучасні теоретики літератури вважають за необхідне розчленувати його, а потім синтезувати отримане (формальний, словесно-мовленнєвий рівень). Те, що граматиками розглядається як предмет дослідження, за М. Гайдеґґером, є землею – категорією, що приховує, замикає в собі художнє творіння. Це, власне, лише речовинна оболонка, через яку ми можемо залучитися до Істини в творінні, адже завдяки храму Бог перебуває у ньому284. Сам по собі засіб (звук, слово), очевидно, не може стати тією сферою, де варто починати пошуки істини, оскільки він просто не є нею.

Література мислитися як динамічна мовленнєва конструкція285, зміни в якій породжуються внаслідок зсувів в її побудові, що є, зрештою, механічною комбінацією того ж матеріалу, але вже за іншим принципом поетичної техніки286. На нашу думку, методи, якими оперує літературознавча граматика як квінтесенція теперішньої академічної теорії літератури, заважають пізнанню, оскільки увага концентрується на об‘єкті, отже, й предметі дослідження, яким стає поетичне слово в його опредметненій даності287.

Діалогічність персоналістського дискурсу зумовлює специфічну будову слова в його межах, де позиції автора, героя й читача взаємодоповнюють одна одну, отже, самостійно не існують, відчуваючи свою неповноцінність.

Ейдосна теорія літератури, охоплюючи сферу естетичного, очевидно, найбільше наближається до онтології, до першообразу, оскільки її конститутивним моментом є краса. Тут слово становить собою поєднання зовнішньої, внутрішньої форм і змісту (ідеї). Розпорошуючи свою глибинність і винятковість, Слово шукає підтримки в постулатах філософського вчення, обмежуючись у власних пошуках, а, можливо, не усвідомлює свого обмеження, стає частиною Там само.

Хайдеггер М. Ук. джерело. – С.282.

Тынянов Ю.Н. Литературный факт // Поэтика. История литературы. Кино / Ю.Н. Тынянов. – М.: Наука, 1977. – С.255.

Якобсон Р. Работы по поэтике: Переводы / Р. Якобсон. – М.: Прогресс, 1987. – С.99.

Пер. А.И. Полторацкого.

Домащенко А.В. Об интерпретации и толковании: монография / А.В. Домащенко. – Донецк: ДонНУ, 2007. – С.44.

Див.: Потебня О.О. Думка і мова / О.О. Потебня // Антологія світової літературно критичної думки ХХ ст. – Львів: Літопис, 2002. – С.43. Пер. М. Зубрицької.

земного, профанного світу289, де панують тварные, производные силы290.

Повернення до стану первинної простоти і цілісності людської свідомості, до всеохоплюючої любові до живого Слова, що закладено у змісті філології, дозволить залучитися до художнього творіння, осягнути його в повній мірі – навчитися мислити інакше, відновивши здатність до онтологічно первинного вопрошающего мислення. Під ним слід мати на увазі таке пояснююче розуміння, що конденсує у собі пам'ять про своє походження від мовлення, але й таке, що “здійснюється не за допомогою мовлення, а в мовленні”291.

Людина не просто оперує знаннями про певний твір, але й відчуває себе частиною дійсності поетичного слова, піддаючи його адекватному тлумаченню, наслідком чого є живе розуміння, адже мы понимаем язык постольку, поскольку мы в нм живем…” Наближення до першооснов філологічної теорії є кроком до подолання перепони, що виникла між двома світами після гріхопадіння людини. У статті “Пение ангельское и пение человеческое” В.І. Мартинов слушно зауважує, що “единая и простая структура сознания была изначально присуща человеку, сложная и множественная структура является лишь следствием грехопадения и извращения человеческой природы, подпавшей под власть греха. Находясь в раю, человек мог общаться с Богом, ибо его сознание было едино и просто, подобно тому как прост и един Сам Бог293.

Справжня філологія, що тривалий час ховалася у сутінках академічних теорій, але водночас стояла біля їх витоків, не стримує людину в її шуканнях Істини, а навпаки спонукає до них, адже саме такий стан мислення – перебування в Істині – первинно їй притаманний. Мова, якою ми послуговуємося для спілкування, «несе в собі власну Істину»294, виводячи назовні те, що віднині визначається як реальність нашого буття. Здається, що, переступивши через “я”, ми, в гораздо большей мере ведомые, чем ведущие295, вже робимо крок до залучення до протилежної думки задля порозуміння. Насправді розмова або суперечка – це щось більше, ніж просте прилаштування один до одного. Г.-Ґ. Ґадамером було запропоновано називати таку розмову герменевтичною, в результаті якої продукується нова спільна мова, яка допомагає взаєморозумінню.

Там, де слово в літературознавчій граматиці апелює до свого оточення, Слово у його звучанні в межах філологічної теорії дивиться вглиб свого єства, шукає істину в собі, а мова, що є універсальним середовищем для його існування, сприяє здійсненню такого розуміння – способом такого Мартынов В.И. Ук. джерело. – С.7.

Бубер М. Два образа / М. Бубер. – М.: Республика, 1995. – С.41. Пер. М.И. Левиной.

Домащенко А.В. Ук. джерело. – С.50.

Гадамер Х.-Г. Ук. джерело. – С.448.

Мартынов В.И. Ук джерело. – С.11.

Гадамер Х.-Г. Ук. джерело. – С.446.

Там само.

здійснення є витлумачення296. Людина як носій цього Слова онтологічно перебуває в ньому, свідома своєї творчої позиції, відкрита до вбирання інших смислів шляхом усунення мовної онтологічної межі297 між їх носіями.

Тільки пульсуюче слово дозволяє осягнути й пізнати себе зсередини. Отже, проблема мовного вираження знаходить себе в самому розумінні, що також марковане проблемним характером – “будь-яке розуміння є витлумаченням, а будь-яке витлумачення розгортається в середовищі мови, яка, з одного боку, прагне до вираження словами самого предмета, з іншого – є мовою того, хто тлумачить”298.

В результаті те, що є ядром, набуває чуттєвого або мисленнєвого осягнення шляхом послідовного знімання нашарувань, які алюзійно замовчують цю онтологічну сутність, тобто шляхом послідовного подолання перепон, що відверто провокували на пошук того, що в давнину було під силу тільки богам і поетам, і чого так не вистачає зараз для досягнення гармонії у світі.

Там само. – С.452.

Домащенко А.В. Ук. джерело. – С.43.

Гадамер Х.-Г. Ук. джерело. – С.452.

СОДЕРЖАНИЕ От редактора. Вместо предисловия................................... А.В. Домащенко. Почему современная теория литературы не является филологией?.......................................

А.В. Пугаченко. Истина и три теоретико-литературных дискурса..........

В.В. Любецкая. Проблема стиля в границах разных теоретико литературных дискурсов.......................................

Г.О. Бардукова. Де шукати естетичного завершення?....................

А.В. Пугаченко. Про принцип естетичного завершення в поезії Євгена Плужника.............................................

Л.В. Иващенко. Разговор о филологии.................................

Ю.В. Иващенко. Об истоках филологии...............................

.

Д.В. Ковальчук. Об онтологической природе филологии..................

А.В. Зеніна. Про Слово і слова.......................................

.

Наукове видання Про тенденції розвитку сучасної теорії літератури Колективна монографія Відповідальний редактор Олександр Володимирович Домащенко

Pages:     | 1 | 2 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.