авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 16 |

«Труды • Том 190 Министерство культуры Российской Федерации Санкт-Петербургский государственный университет культуры и искусств ...»

-- [ Страница 5 ] --

Забывание в данном случае становится чем-то сродни «знанию о незна нии» и характеризует восстановленную сферу свободы до тех пор, пока остается значимой и рефлексируемой ситуация забывания чего-либо как снятия (преодоления) прежней проблемности и ее фактуальных репрезен таций. Отсутствие памяти о забвении так же не позволяет говорить о сво боде, как и, по мысли И. Берлина162, в случае отсутствия препятствия к деятельности со стороны других людей. Нет власти без несогласия и его преодоления. В традиционном обществе не историчное структурно иерархическое, этапное вытеснение, а соразмерное, «полное» замещение фрагмента не создает свободу от него, ведь сам факт столкновения с ним и результат данного опыта в его конкретной атрибутике и интенционально сти остается неотрефлексированным и, наоборот, господствующим над данными субъектами и их отношениями через безальтернативно данное включение в структуру знания и соответствующей социальной регуляции.

Таким образом, развитие исторического сознания позволило одновре менно углубляться как сфере свободы, так и сфере обусловленности чело века в их диалектическом взаимодополнении. Оно позволило их тематизи ровать и предметно и фазово различить, выделив в более чистом виде.

Для развивающегося государства свобода воспринимается как тер пимая (декларируемая) сфера невмешательства в дела его самоуправ ляющихся элементов (постольку, поскольку они сохраняются). В рамках стремления к максимизации власти и централизации переподчинения населения при замене общинно-родовой системы управления (устройст ва) на административно-территориальную, выражено стремление к со кращению сферы такой свободы, а также к ослаблению ее внутренних связей, детерминирующих подпадающую под нее часть поведения инди видов. То есть, государство оказывается заинтересованным в размывании таких внутренних традиционных связей для обеспечения большей зави симости населения. Государство начинает имитировать свободу как традиционную самодетерминацию подчиненных социумов и содейство Берлин И. Две концепции свободы // Современный либерализм: Ролз, Бер лин, Дворкин, Кимлика, Сэндел, Тейлор, Уолдрон. М.: Дом интеллект. кн.: Про гресс-Традиция, 1998. С. 19–20.

вать появлению свойств такой свободы, выражающих конформистски вариативное поведение (по отношению к традиционным общностям).

При этом основная сфера накопления новых возможностей и альтер нативного выбора оказывается связанной с развитием самого государст ва, в основном, вне традиционных общинных сегментов.

И эта совокуп ность качеств, присущих «центру» в представлении традиционной «пе риферии», по аналогии воспринимается как «их» («центра», государства, людей, его представляющих) свобода, чему также содействует артикуля ция в религии (идеологии) общегосударственного единства («свойства») по отношению к внешним силам большего порядка (государствам). Во взаимном восприятии неподконтрольных различий накапливается массив негативных смыслов, включаемых в понятие свободы. Они, прежде все го, и предъявляются как взаимные обвинения в условиях возникающего кризиса традиционного мировоззрения. Это в немалой степени определя ет содержание негативной критики отклонения от традиционного поряд ка при попытках выхода из кризиса. При этом часть свойств альтерна тивности включается в представление о свободе при вновь образуемом противопоставлении с новым государственным образованием.

Свобода в собственном современном значении возникает в Древней Греции, там, где оказываются на определенном этапе совмещенными повышенная частотность внешнего умножения противопоставления свойства свободы, незначительная дистанция с (властным) «центром», существенная десакрализация мировоззрения и соотносительная рефлек сия межгреческого и греко-варварского государственного противопос тавления.

Раньше всего свобода как комплексная характеристика прав и возможностей человека проявляется в условиях статусного противопос тавления. Однако, это происходит, прежде всего, при появлении возмож ности перехода из одного состояния в другое. Важнейшие такие перехо ды: свобода – рабство;

свобода – заключение. Устранение ограничений в других отдельных случаях – всегда частичное и мыслится чаще как при вилегия (например, в средневековом европейском обществе и в других случаях).

В средневековой Европе, в сословных обществах со своими опреде ленными правами и привилегиями, особое значение свободы как ком плексной совокупности «вольностей», сравнительно отличных и проти вопоставленных неким иным ограниченным и контролируемым состоя ниям, наиболее ярко проявляется в сферах социальной пограничности и экспансии. Европейские социумы, расширяясь и осваивая новые терри тории и ресурсы мотивировали активность переселенцев такой свободой.

Как писал Петр Арагонский в 1207 г.: «Большая польза государству от привлечения к освоению незаселенных мест людьми из разных областей путем предоставления им вольностей и правильных обычаев»163. Такие вольности и привилегии предоставлялись и в германско-славянском по граничье, и в иберийском христианско-мусульманском, и не только там.

Различные привилегии в совокупности и противопоставлении давали определенный социальный статус «свободного». Известный исследова тель генезиса европейского общества эпохи средневековья Р. Бартлетт, переселенцам предоставлялись германским правом (ius Teutonicum) раз личные «льготы не только в плане уплаты низких по сравнению с други ми налогов и ренты, но и особый социальный статус, который наглядно виден из тех законодательных норм, которые в отношении них действо вали». И еще: «Слово, которым можно обобщенно назвать все эти права и привилегии, было очень простым, но значимым – «свобода». Это была свобода, выходившая за рамки расовых и местных различий»164. Такая свобода не означала отказ от государственного контроля или его возмож ности в будущем, но усиливала активность позитивно противопоставлен ных групп в социуме.

При «возрожденческом» обращении за нормативными образцами к ориентирам из эпохи без непосредственной преемственности больше проявляется возможность альтернативной интерпретации при общей ле гитимизирующей базе. Эта возможность усиливает восприятие перифе рийных или факультативных элементов в нормирующем комплексе, ко торые уже по прошествии времени (социальной дистанции) воспринима ются недифференцированно.

Таким образом, в ходе своего исторического становления государст во имитирует предоставление свободы для обеспечения контроля, но этим также легитимизирует последующее представление о свободе и от традиционной общности, и от государственной детерминации.

Свобода не является абсолютно необратимой. Нельзя сказать, что один раз появившись в социокультурной рефлексии, свобода уже навсе гда присутствует в общественном сознании и практике, и взаимоотноше ния с ней строятся либо по принципу ее осуществления, либо в виде «бегства» от нее165.

Бартлетт Р. Становление Европы: экспансия, колонизация, изменения в сфере культуры. 950–1350 гг. М., 2007. С. 120.

Там же. С. 147–148.

Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1995. С. 253.

Раздел II Наука и религия как формы межкультурной коммуникации И. Ю. Александров Кризис идеи фундаментализма в эпистемологии и проблема соотношения научного и вненаучного в знании в рамках рассмотрения науки как подсистемы культуры Науку принято определять как сферу человеческой деятельности, функцией которой является выработка и теоретическая систематизация объективных знаний о действительности166. В эпоху Просвещения офор милось ставшее классическим представление об особом статусе науки в культуре, как об единственной, имеющей дело с объективной истиной и объективными знаниями. Успехи зародившегося в XVII веке математиче ского естествознания были столь впечатляющими, что граница между научным и вненаучным казалась интуитивно ясной, а проблема обосно вания научного знания поначалу возникала лишь эпизодически. Содер жание научной деятельности эпохи Просвещения может быть выражено девизом французкого механика, математика и философа Даламбера «Идите вперед, и вера к вам придет», т. е. главным в этой деятельности было решение конкретных задач, получение результатов. XVIII век в фи зике был веком торжества ньютоновской механики, экстраполированной благодаря усилиям Л. Эйлера и Ж. Лагранжа, а также других создателей аналитической механики, на многие смежные явления. При этом идеоло гия механицизма, предполагавшая трактовку всего и вся как проявления перемещения массы в пространстве и времени, обычно под действием какой-либо силы, использовалась (совсем не так эффективно как в физи ке!) далеко за пределами того, к чему практически прилагалась механи ка, – в химии, биологии. Неудачной оказалась выдвинутая во второй по ловине XVII века программа, в которой все химические явления предпо Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 403.

лагалось объяснить, исходя из представлений о движении малых частиц материи (корпускул) и универсальности действия законов механики. В XVII–XVIII веках механистические представления переносились и в об ласть социально-политических теорий. Так, согласно Гоббсу, человеку свойственен «порыв, стремление (conatus)» к самосохраннению, прису щий всем неодушевленным предметам в их механических перемещениях, столкновениях, толчках и ударах. Гоббс и Спиноза сопоставляли естест венное поведение людей с кривой, описываемой падающим грузом. По добные механико-социологические изоморфизмы можно встретить и у других мыслителей Нового времени (Декарта, Лейбница, Бонне), когда по характеристике Ю. Хабермаса, «поведение людей привлекается к рас смотрению только как материал. Инженеры подлинного порядка могут абстрагироваться от категории нравственного общения и ограничиться конструированием обстоятельств, при которых люди, подобно природ ным объектам, принуждаются к калькулируемому поведению»167. Сход ные идеи можно найти в творчестве Ш. Фурье, проводившего аналогию между существованием тяготения природных тел и тяготением людей друг к другу. Фурье писал о существовании двух типов законов, которым подчиняется мир: ньютоновского закона материального притяжения и социального закона притяжения по страсти, выступавшей, по его мне нию, определяющим свойством человеческой природы168.

Следует отметить, что классические нормы научной рациональности, представления о том, чт есть наука, во многом связаны с механическими «просвещенческими» представлениями. Каждый тип системной органи зации объектов требует категориальной сетки, в соответствии с которой затем происходит развитие конкретно-научных понятий, характеризую щих детали строения и поведения данных объектов169. Естествознание XVII–XVIII веков было ориентировано главным образом на описание и объяснение механических объектов, представляющих собой малые сис темы. При освоении малых систем можно считать, что части аддитивно складываются в целое;

причинность понимать в лапласовском смысле и отождествлять с необходимостью;

вещь и процесс рассматривать как внеположенные характеристики реальности, представляя вещь как отно сительно неизменное тело, а процесс – как движение тел. Первоначально, когда естествознание только приступило к изучению больших систем, оно пыталось рассмотреть их по образу уже изученных объектов, т. е.

Цит. по: Дмитриев И. С. Неизвнестный Ньютон: силуэт на фоне эпохи.

СПб., 1999. С. 39.

Степин В. С. Философия науки: общ. проблемы: учеб. для асп. и соиск.

уч. ст. канд. наук. М., 2007. С. 290.

Степин В. С. Теоретическое знание. М., 2003. С. 261–263.

малых систем. Физики долгое время пытались представить твердые тела, жидкости и газы как чисто механическую систему молекул. Но уже с развитием термодинамики выяснилось, что такого представления недос таточно. Постепенно начало формироваться убеждение, что в термоди намических системах случайные процессы являются не чем-то внешним по отношению к системе, а внутренней, существенной характеристикой, определяющей ее состояние и поведение. Но особенно ярко проявилась неадекватность подхода к объектам физической реальности только как к малым системам с развитием квантовой физики. Категориальный аппа рат, которым пользовалась классическая физика, оказался неприменим для описания закономерностей процессов микромира. Физикам пришлось отказаться от сведения причинности к лапласовскому детерминизму и использовать при описании состояний микромира категорию потенци ально возможного. В XX веке заметно возрос авторитет статистического подхода к описанию природы. Строго детерминистические законы дают точные предсказания лишь в тех немногочисленных областях, где можно абстрагироваться от сложного характера взаимодействия между телами, отвлекаться от случайностей и тем самым значительно упрощать дейст вительность. Представляется, что эпистемологический фундамента лизм170 в качестве примеров из истории науки мог подкрепляться разве что ньютоновской механикой, подправленной под соответствующий ме тодологический идеал в эпоху Просещения.

Современная постпозитивистская философия науки очень критична к рационалистическим идеалам и бессознательным методологическим ре гулятивам Просвещения. Так последователи Карла Поппера отстаивают тезис о погрешимости научного знания, объясняя фундаменталистские претензии молодой науки в темную в методологическом отношении эпо ху Просвещения необходимостью победить в идеологической борьбе со схоластическими логиками, «гуманистами» и натуральными магами. Пе редача власти от Откровения фактам экспериментального естествозна ния, разумеется, встречала оппозицию Церкви. Схоластические логики и «гуманисты» не успевали предрекать печальный исход индуктивистского предприятия, показывали на базе аристотелевской формальной силлоги стики, что не может быть законного вывода от действий к причинам, и научные теории, следовательно, не могут быть истинными, они могут быть лишь инструментами погрешимых предсказаний, т. е. «математиче скими гипотезами». Тем самым они провоцировали последователей Или джастификационизм в терминологии И. Лакатоса, т. е. философская позиция, согласно которой научное знание состоит из доказательно обоснован ных высказываний. См.: Лакатос И. Фальсификация и методология научно исследовательских программ. М., 1995. С. 12.

Фр. Бэкона, отвергавших аристотелевскую логику и проповедовавших неформальную индуктивную логику и индукцию. Новоевропейское представление об индуктивном открытии научных фактов, а также карте зианский дедуктивизм в XVII веке защищали науку от унижения и боро лись за ее высокий статус. В то время индуктивный канал истинностных значений не выглядел очевидно невозможным, как он выглядит теперь:

ведь тогда дедукция базировалась на картезианской интуиции, а аристо телевская формальная логика принижалась. Если существует дедуктив ная интуиция, то почему бы не составить ей пару в виде индуктивной интуиции? Однако, как показал И. Лакатос, история логики (или теория каналов истинностных значений) от Декарта до наших дней была в сущ ности историей критики и совершенствования дедуктивных каналов и разрушения индуктивных каналов171. Первоначальная версия индуктиви стской программы была разрушена скептической критикой. Можно вспомнить в этой связи скептицизм Юма, стимулировавший Канта на трансцендентальное обоснование истинности научного знания, но Кант, как известно, полагал, что априорные формы мышления присущи самой структуре человеческого сознания и как все философы-рационалисты не допускал общественно-исторического характера категориального аппара та. Современная неклассическая и постнеклассическая философия, в от личие от философии классической, между субъектом и объектом обна руживающая жизненный мир, человеческую практику и т. п., к концу XX века пришла к полной неопределенности представлений о том, что пони мать под трансцендентальным. Уже в марксистской гносеологии (тоже вариант неклассической теории познания!) кантовский априоризм пре одолевается на основании истолкования категориально-понятийного ап парата мышления как квинтэссенции человеческой практики. Однако марксистский тезис о практической природе истины несовместим с фун даментализмом в эпистемологии. Эмпирицистские методологии не дают фундаментально обоснованной истинности. В XIX веке Дж. Ст. Милль отказался от явно неразрешимой проблемы индуктивного доказательст ва – выведения универсального из частных высказываний, – значительно менее очевидна неразрешимость выведения одних частных фактуальных высказываний из других. Эмпирицистский вариант пробабилизма172 Кар напа и в целом неопозитивистская замена доказательной обоснованности вероятностью была серьезным отступлением джастификационистского мышления. Но и оно оказалось недостаточным. Поппер показал, что при Лакатос И. Бесконечный регресс и основания математики // Современная философия науки: знание, рациональность, ценности в тр. мыслителей Запада:

хрестоматия. М., 1996. С. 112.

От лат. p r o b a b i l i s – «вероятностный», «правдоподобный».

весьма общих условиях все теории имеют нулевую вероятность, незави симо от количества подтверждений;

все теории не только равно необос нованны, но и равно невероятны173. Критикуя вероятностную версию теории индуктивного вывода, Поппер показал, что снизу вверх не может идти даже частичная передача истины и значения. Он также показал, что введение смыслового и истинностного значений теорий снизу теории совсем нетривиально, что нет «эмпирических терминов», а есть только «теоретические», и что нет ничего окончательного в истинностных зна чениях базисных положений, и тем самым осовременил древнегреческую критику чувственного опыта174.

В период с XVII по XX в. евклидианский дедуктивизм совершал грандиозное отступление. Представление о теории как об аксиоматико дедуктивной системе было идеалом новоевропейской научной рацио нальности. Некоторые трактаты с этической и политико-правовой тема тикой того времени писались с подражанием структуре «Начал» Евклида (достаточно вспомнить «Этику» Спинозы). Гипотетико-дедуктивные тео рии, такие как ньютоновская классическая механика, следует отличать от строго дедуктивных, в которых аксиоматизация проведена с большей полнотой и которые не связаны непосредственно с экспериментальными данными. Известно, что возможности аксиоматического метода даже в математике ограничены (добиться понятийной строгости в естествозна нии еще сложнее). Уже в арифметике натуральных чисел ее содержа тельно истинные утверждения не удается вывести из конечного числа аксиом и правил вывода, т. е. она не может быть полностью формализо вана. Известная теорема Геделя утверждает принципиальную неполноту аксиоматизированных систем, невозможность доказать некоторую фор мальную систему при помощи логических средств, допускающих форма лизацию в этой же системе. Историк науки М. Клайн в своих работах убедительно показал, что развитие математики – этой самой строгой из наук – имело алогичный характер. Это алогичное развитие включало в себя не только неверные доказательства, но и пропуски в доказательствах и случайные ошибки, которые можно было бы избежать, если бы матема тики действовали более осмотрительно. Такие досадные изъяны не были редки. Но алогичность развития математики заключается также в неадек ватном толковании понятий, в несоблюдении всех необходимых правил логики, в неполноте и недостаточной строгости доказательств. Иными словами, чисто логические соображения подменялись интуитивными аргументами, заимствованными из физики, апелляциями к наглядности и Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ. М., 1995. С. 15.

Лакатос И. Бесконечный регресс и основания математики. С. 114.

ссылками на чертежи175. Сокрушительный удар по рационалистическому фундаментализму был нанесен в XIX веке появлением неевклидовых геометрий. Если математики платоновской Академии стремились к дока зательствам геометрических теорем без ссылок на опыт, то Георг С. Клюгель в 1763 году и еще раньше И. Ньютон впервые сформулирова ли идею о том, что весомость аксиом определяется их соответствием опыту, а не самоочевидностью. Гаусс был первым, кто не только с уве ренностью заявил, что неевклидова геометрия применима к физическому пространству, но и осознал, что мы больше не можем быть уверены в истинности евклидовой геометрии. Если И. Кант, в «Метафизических началах естествознания» (1786) признавший законы Ньютона и следствия из них самоочевидными, рассматривал математику и естествознание в качестве примеров чисто априорного синтетического познания, то Гаусс уже полагал, что геометрию надлежит помещать в один класс не с ариф метикой, носящей чисто априорный характер, а с механикой, истины ко торой требуют экспериментальной проверки. Мысль о том, что евклидова геометрия – это геометрия реального физического пространства, т. е. аб солютная истина о пространстве, настолько глубоко вошла в сознание людей в эпоху Просвещения, что любые идеи противоположного толка, в частности идеи Гаусса, на протяжении многих лет отвергались. На про тяжении почти тридцати лет после выхода в свет работ Н. И. Лобачевско го и Я. Бойаи математики за редкими исключениями игнорировали не евклидовы геометрии – их считали своего рода курьезом. Немецкому математику Георгу Риману, чья неевклидова геометрия была позднее использована Эйнштейном при создании общей теории относительности, удалось убедить математиков в том, что неевклидова геометрия может быть геометрией физического пространства и, что любые априорные ут верждения о том, какая из геометрий является истинной, лишены всяких оснований. Различные версии неевклидовых геометрий одинаково хоро шо согласуются с наблюдаемыми данными о структуре пространства и при этом противоречат друг другу, т. е. не могут быть одновременно ис тинными. У математиков впервые появились основания усомниться в том, что природа построена на чисто математической основе.

Программы ригоризации176 математики, направленные на ее строгое обоснование сталкивались со все новыми противоречиями. В результате к 30-м годам XX века возникло четыре основных подхода к математике (несколько взаимоисключающих подходов имеется в рамках одного лишь теоретико-множественного направления, не говоря уже о существовании других самостоятельных направлений: логицизма, интуитивизма и фор Клайн М. Математика: утрата определенности. М., 1984. С. 14.

От лат. r i g o r – «строгость».

мализма. То, что считается алогичным и отвергается одной школой, дру гая объявляет здравым и вполне приемлемым. Дух дружеского сотрудни чества между школами уступил место духу непримиримого соперничест ва. Вместо единой, вызывающей всеобщее восхищение и одинаково при емлемой для всех математической науки, доказательства которой счита лись наивысшим достижением здравого смысла, хотя порой и нуждались в коррекции, мы имеем теперь различные, конфликтующие друг с другом подходы к математике. История математики свидетельствует о том, что если бы математики вздумали ждать до тех пор, пока им удастся достичь уровня строгости, они не смогли бы продвинуться ни на шаг. К примеру, если бы Ньютон и Лейбниц знали, что непрерывные функции необяза тельно должны быть дифференцируемыми, математический анализ нико гда не был бы создан и, соответственно, не была бы создана классическая механика. Сложилась парадоксальная ситуация: основоположник ново европейской философии и науки Декарт полагал, что философия, чтобы быть строгой и научной, должна быть создана по образцу евклидовой геометрии. Кант считал научность синонимом математической исчисли мости. Однако труд Евклида страдал логическими изъянами (в частности с нарушением требований логики Евклид дал определения геометриче ским понятиям не через исходные неопределяемые понятия)177. Великие математики Нового времени Паскаль, Лейбниц, Гаусс обратили внимание на аксиомы и понятия, неявно использованные Евклидом. Парадоксаль ность ситуации заключается в том, что с обнаружением погрешимости Существует полемика о философских и методологических взглядах Евк лида. Так, М. Я. Выгодский (Выгодский М. Я. «Начала» Евклида: ист.-мат. ис след. Вып. 1. М.;

Л., 1948) считал его стороннником Платона. Оппоненты Выгод ского сближали Евклида с Аристотелем. А. О. Маковельский сближал Евклида с пифагорейцами (Маковельский А. О. Древнегреческие атомисты. Баку, 1946).

Оригинальную гипотезу о близости метода Евклида к методу Демокрита выска зал В. А. Смирнов. См.: Смирнов В. А. Генетический метод построения научной теории // Философские вопросы современной формальной логики. М.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 263–284. В этой статье В. А. Смирнов высказал важную для мето дологии науки идею метанаук, подобных метаматематическим (в широком смыс ле). Указав на недостаточность представлений о научной теории как об аксиома тико-дедуктивной либо гипотетико-дедуктивной системе, В. А. Смирнов допол нил соответствующие методы генетическо-конструктивным методом. В матема тике генетическо-конструктивный метод к тому времени был известен.

В. А. Смирнов ссылается на «Основания математики» Д. Гильберта и «Введение в метаматематику» С. Клини, различавших два метода построения теорий: аксио матический и генетический. В статье В. А. Смирнова приведены убедительные аргументы, позволяющие рассматривать метод Декарта как прототип генетиче ской системы мышления. С его точки зрения, Евклид и Декарт мыслили скорее генетически-дедуктивно, чем аксиоматически-дедуктивно.

логической обоснованности математики «самая строгая из наук» в XX веке превратилась в эмпирическую науку. Теперь уже не физическую науку обосновывают строгостью теории математической, но математиче скую теорию считают эффективной, ссылаясь на ее востребованность в естествознании и технических разработках. Наряду с упомянутой выше теоремой Геделя о неполноте по аксиоматическому методу серьезный удар был нанесен и теоремой Левенгейма-Сколема, согласно которой любая система аксиом допускает намного больше существенно различ ных интерпретаций, чем предполагалось при ее создании. Следовательно, математическую реальность невозможно однозначно включить в аксио матические системы.

Можно констатировать, что восходящее к «Началам» Евклида пред ставление о математике как о своде абсолютно надежных, бесспорных и неопровержимых истин, имеющих под собой прочное основание, ложно.

Но что изменилось с признанием того факта, что ни одно доказательство не является окончательным? Попперианский критический фаллиби лизм178 принимает бесконечный регресс в доказательстве и определении со всей серьезностью, не имеет иллюзий относительно «остановки» этих регрессов, воспринимает как свою собственную скептическую критику любых заявлений о безошибочном вводе истины. При таком подходе ос нования знаний отсутствуют как в верху (как у дедуктивистов евклидианцев), так и внизу теории (как у эмпирицистов), но могут быть пробные вводы истины и значения в любом ее месте. «Попперианская»

теория может быть только предположительной. Мы никогда не знаем, но только догадывапемся. Но что потеряла наука от крушения сциентист ских идеологических установок Просвещения? Почему не принять честно математическую погрешимость и не постараться защитить достоинство погрешимого знания от циничного скептицизма, тем более что в реаль ной науке (а не в ее искаженных образах) значение и эффективность применения математики только возросла179.

Поразительно, что нормы научной рациональности историчны даже в математике. Такой авторитетный математик как М. Клайн утверждает, что «вполне допустимо (и даже неизбежно) сосуществование в одной стране и в одно время совершенно разных уровней строгости допусти мых доказательств в зависимости от научных школ или даже математи ческих дисциплин (скажем математическая логика и дифференциальная Т. е. философская позиция, согласно которой все научные теории изна чально погрешимы.

Лакатос И. Бесконечный регресс и основания математики // Современная философия науки: знание, рациональность, ценности в трудах мыслителей Запа да: хрестоматия. М., 1996. С. 114–115, 131.

геометрия)»180. Потеря надежд на осуществление фундаменталистского идеала знания в методологии науки чревата релятивизмом, однако сами математики признают, что доказательства одного поколения ученых вос принимаются другим поколением как ворох логических ошибок. Строго го определения строгости не существует и в самой строгой из наук – ма тематике. Доказательство считается приемлемым, если оно получает одобрение ведущих специалистов своего времени или строится на прин ципах, которые модно использовать в данный момент181. Попперианская методология «работает» и на материале истории математики182. Поппер в работе «Предположения и опровержения» (1963)183 обращает внимание на то обстоятельство, что механика и теория тяготения Ньютона были выставлены как смелая догадка, которая была осмеяна и названа «тем ной» Лейбницем. В эпоху Просвещения – при отсутствии опровержений его аксиомы дошли до того, что были признаны истинными. Подозрения были забыты, критики получили клеймо «эксцентрических» или «обску рантов»;

некоторые из его наиболее сомнительных допущений стали рас сматриваться настолько тривиальными, что учебники даже никогда не упоминали их184. Дебаты от Канта до Пуанкаре шли уже не об истинно Клайн М. Математика: утрата определенности. М., 1984. С. 422.

Историчность методологических регулятивов деятельности ученых – это характерный тезис постпозитивистской философии науки. Наиболее яркая аргу ментация в его защиту см.: Feyerabend P. Wider den Methodenzwang. Frankfurt am Meine: Suhrkamp Verlag, 1980. Социологи науки, воспринявшие постпозитивист ские «разоблачения» классических норм и идеалов научной рациональности, как правило, настаивают на историчности этих норм. Философы науки, напротив, признавая относительную их историчность, стремятся выявить в науке «фиксиро ванную методологию», рациональные метакритерии, действующие на «длитель ном пробеге» теорий. См., например: Мамчур Е. А. Существуют ли границы со циологического подхода к анализу научного знания? // Наука: возможности и границы. М., 2003. С. 216–236.

Лакатос И. Доказательства и опровержения: как доказываются теоремы.

М., 1967. Автор на примере доказательства стереометрической теоремы, касаю щейся соотношения между числами сторон, вершин и граней многоугольника показывает, что математика развивается не кумулятивно, как монотонное возрас тание количества несомненно доказанных теорем, но только через непрерывное улучшение догадок при помощи размышления и критики, при помощи логики доказательств и опровержений.

Поппер К. Р. Предположения и опровержения: рост научного знания. Ч. 1, гл. 2. М., 2004.

Так физика Ньютона не могла справиться с фактом аномальности периге лия Меркурия, а теория Эйнштейна справилась с объяснением этого факта. См.:

Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ.

М., 1995. С. 19.

сти ньютоновской теории, но о природе ее достоверности. Интерес пред ставляет и тезис Поппера о том, что геометрия Евклида, по-видимому, была предложена как космологическая теория. И ее «постулаты» и «ак сиомы» (или «общие понятия») были предложены как смелые, вызываю щие предположения, направленные против Парменида и Зенона, учения которых влекли за собой не только ложность, но даже логическую лож ность, непредставимость этих «постулатов». Только позже «постулаты»

были приняты как несомненно истинные, и смелые антипарменидовские «аксиомы» (вроде «целое больше части») были сочтены настолько триви альными, что были опущены в позднейших анализах доказательства и превращены в «скрытые леммы». Этот процесс начался с Аристотеля;

он заклеймил Зенона как любящего спорить чудака и его аргументы как «софистику». Лакатос в работе «Доказательства и опровержения», упо минающий этот пример применения Поппером своей методологической концепции к античной философии и математике, ссылается на историко математические исследования Арпада Сабо185. Сабо показал, что в эпоху Евклида само слово «аксиома», как и «постулат» обозначало предложе ние в критическом диалоге (диалектическом), выставленное для того, чтобы проверить следствия, причем партнер по дискуссии не обязан был принимать его за истину186. Вершина авторитета Евклида была достигну та в век Просвещения. Клеро побуждал своих товарищей «не затемнять доказательства и не раздражать читателей», выставляя очевидные исти ны: Евклид делал это лишь для того, чтобы убедить «упорствующих со фистов».

Упрощенное кумулятивистское представление о развитии науки не адекватно даже на материале истории математики (не говря уже о физике и других естественных науках). Для позитивистов-кумулятивистов науч ное знание подобно постепенному заполнению клеточек в периодической таблице химических элементов Д. И. Менделеева, по их мнению, сущест вуют вечные научные истины, а все прочее относится к области заблуж дения человеческого разума. Упрощенный кумулятивистский подход к истории науки недооценивает фактор научных революций и качествен ные изменения научных представлений о мире. Для историка кумулятивиста ученые всех времен и народов работают по единым стан дартам научной рациональности. В такую историю науки вписывается Szab A. Anfnge des euklidischen Axiomensystems // Archive for History of Exact Sciences. 1960. 1. Р. 37–106.

Различие между греческим и новоевропейским principium rationis рассмотрено Хайдеггером в «Положении об основании» (Хайдеггер М. Положе ние об основании. СПб., 1999. С. 39–43). Верна или ошибочна «попперианская»

трактовка античной аксиомы, но очевидно, что в идеологии просветителей XVIII в. положения евклидовой геометрия имели статус незыбленмых истин.

лишь ставшее неотъемлемой составляющей западной техногенной циви лизации. Альтернативные цели и задачи знания и пути их решения уче ными безжалостно отбрасываются, тем самым реальная история науки искажается. Постпозитивизм, наоборот, апеллирует в своих представле ниях о научных методах и структуре научных теорий к реальной истории науки. Для постпозитивистов наряду с общепризнанными теориями цен ны и отвергнутые по тем или иным причинам идеи. Наиболее крайний вариант этого взгляда на историю науки выражен П. Фейерабендом в тезисе о том, что «не существует идеи сколь бы устаревшей и абсурдной она не была, которая не способна улучшать наше познание»187. Фаллиби лизм попперианцев способствовал, если не потере наукой особого приви легированного статуса в культуре, то, во всяком случае, появлению но вых методологических подходов в социогуманитарных науковедческих дисциплинах с размытыми границами: между научным и вненаучным, между наукой и философией, между наукой и политикой, между наукой и мифом, между наукой и искусством и т. д. Можно (да и нужно!) по прежнему придерживаться ортодоксальной классической эпистемологии (к примеру, представители аналитической философии не собираются от казываться от корреспондентной теории истины, а ученые в большинстве своем даже и не подозревают о том, что кто-то критиковал теорию кор респондеции;

разве возможны вразумительные ей альтернативы?), но следует признать, что постпозитивистская критика способствовала боль шей реалистичности представлений об истории науки. Сама наука не по страдала от того, что ее образ лишился ложных представлений, паразити рующих на ней с эпохи Просвещения. В социогуманитарных дисципли нах вот уже три-четыре десятилетия наука рассматривается как подсис тема культуры. Такой подход позволяет вместо подгонки фактов под сциентистскую идеологию (мертоновские представления о научной дея тельности) реально исследовать деятельность ученых. Когнитивная со циология, отказавшаяся от таких понятий как «истина», имеет полное право на существование и должна способствовать более объективным представлениям о функционировании науки как социального института.

Многие отечественные философы науки (С. В. Илларионов, Вл. П. Виз гин) принципиально дистанцируются от вторжения социологии в мето дологию науки. Показательно в этой связи мнение З. А. Сокулер о том, что «признание конвенционального характера эмпирического базиса нау ки;

вероятности, но не достоверности принимаемых в науке утвержде ний, их временного и предположительного характера;

социальной приро ды научного знания;

роли научных традиций;

влияния отношения авто ритета и власти на оценку научным сообществом тех или иных теорий и Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986. С. 179–185.

гипотез – все это не дополняет, не уточняет или развивает классическую гносеологию, а ее полностью разрушает», ведь центральная для класси ческой гносеологии проблема обоснования знания путем сведения его к абсолютно достоверному основанию теряет смысл188.

Проведению строгой границы между методами философов науки, со циологов науки и историков науки могло бы помочь создание строго на учного представления о том, что представляет собой структура научной теории. Традиционная трактовка гипотетико-дедуктивной теории189 дав но не выдерживает критики. Современная философия науки является постпозитивистской, потому что в любых своих разновидностях вынуж дена отталкиваться от неопозитивистских представлений о структуре научной теории. Построения неопозитивистов принято критиковать за априоризм, отрыв от реальной научной практики. Вместе с тем это была первая и последняя попытка экспликации норм классической научной рациональности. Уже «просвещенческая» попытка представить Ньютона чистым эмпириком («гипотез не измышляю!») предполагала существова ние строгой границы между физикой и метафизикой. Конечно «матема тические гипотезы» Ньютона отличались от «качественных» гипотез средневековых перипатетиков. Но полностью быть выведенными из опы та гипотезы не могут, поскольку теоретический уровень знания всегда богаче эмпирического уровня. В любой теории есть некоторое «избыточ ное» по сравнению с эмпирическим, «сверхэмпирическое» содержание190.

Тезис о недоопределенности теории эмпирическими данными в послед ние годы используется представителями когнитивной социологии, ука зывающими на необходимость обращения к социальным факторам для реконструкции научного познания. Сторонники «Сильной программы»

социологии познания191 утверждают, что недоопределенность теории эмпирическими данными не дает возможности выбирать между конкури рующими эмпирически эквивалентными теориями, оставаясь на почве когнитивных факторов. Допущение в той или иной мере социологиче ских объяснений создания научных теорий несовместимо с классическим Сокулер З. А. Знание и власть: наука в обществе модерна. СПб., 2001. С. 213.

The Structure of Scientific Theories / Ed. by F. Suppe. Urbana, 1974;

Кар нап Р. Философские основания физики. Ч. 5. М., 2003.

Мамчур Е. А. Проблема выбора теории: к анализу переходных ситуаций в развитии физич. знания. М., 1975. С. 19.

Bloor D. Knowledge and Social Imagery. London, 1976;

Golinski J. Making Natural Knowledge: Constructivism and the History of Science. Cambridge, 1998. Из переведенных работ можно упомянуть: Малкей М. Наука и социология познания.

М., 1983;

Гилберт Дж., Малкей М. Открывая ящик Пандоры: социол. анализ вы сказываний ученых. М., 1987;

Латур Б. Нового времени не было: эссе по симмет ричной антропологии. СПб., 2006.

представлением о том, что наука обладает объективными знаниями о действительности. Но обладать объективными знаниями наука может только в том случае, если проведены строгие границы между наукой и философией, теоретическим уровнем научного знания и эмпирическим уровнем, между знанием научным и знанием обыденным и т. д. Логиче ский позитивизм попытался провести строгие разграничительные линии, но не был в состоянии объяснить избыточное содержание теории в рам ках своей ранней редукционистской программы. Согласно критерию на учности (познавательной значимости) неопозитивистов Венского кружка:

теоретическое предложение (или термин) является познавательно значи мым только в том случае, если можно указать конечное число совмести мых предложений наблюдения, из которых оно выводимо по правилам логики (верификационная теория значения). Научное знание содержит в себе высказывания с неограниченной квантификацией (законы науки), поэтому оно не может быть сведено к конечному числу предложений наблюдения192. Таким образом, редукционистская версия неопозитивист ской программы просто игнорировала специфику теоретического зна ния193. Позднее неопозитивисты пришли к концепции частичной интер претации, которая легла в основу традиционного толкования гипотетико дедуктивной теории. Но допущение «сверхэмпирического» элемента противоречило исходным принципам концепции эмпирического значе ния. В рамках традиционной интерпретации гипотетико-дедуктивной теории попытки объяснения природы сверхэмпирческого содержания приводили либо к редукционистской модели, либо к трактовке «верхних»

уровней знания как чисто формальных конструкций. В обоих случаях необъяснимыми становились возможность предвидений и предсказаний, которой должна обладать каждая научная теория, а также возможность объяснения соответствующего фрагмента реальности. Критиками неопо зитивизма неудачи их программ объяснялись абсолютизацией формаль но-логического подхода. Напрашивался альтернативный подход, «пред Дискуссионным в философии науки остается вопрос, чт же является эле ментарной структурой, способной адекватно представить особенности строения и функционирования научного знания: теоретическое предложение (или термин) или гипотетико-дедуктивная система (неопозитивизм), нетрадиционная интер претация гипотетико-дедуктивной системы со встроенными в нее социокультур ными факторами (Е. А. Мамчур), научно-исследовательская программа (И. ЛакА тос) или научная дисциплина (В. С. Степин).

Противоречия неопозитивистских программ подробно рассмотрены в сле дующих работах: Швырев В. С. Неопозитивистская концепция эмпирического значения и логический анализ научного знания // Философские вопросы совре менной формальной логики. М., 1962. С. 285–232;

Швырев В. С. Неопозитивизм и проблема эмпирического обоснования науки. М., 1972.

полагающий исследование процессов выработки нового мысленного со держания, действительно имеющих место в истории мышления и обна руживаемых в частности в истории науки»194.

Рассмотрение научного знания не в статике, а в динамике его разви тия уже не претендует на проведение строгих границ между научным и вненаучным. Границы эти несомненно существуют, но как границы меж ду теоретическим и эмпирическим уровнями знания, между наукой и фи лософией, между знанием научным и обыденным, – они достаточно гиб кие. Нетрадиционная интерпретация гипотетико-дедуктивной системы уже допускает историчность научной картины мира, историчность ис ходных теоретических предпосылок ученых и методов их исследования.

Введение в историю культуры и науки таких понятий как «стиль мышле ния определенной эпохи» (А. Койре), «эпистема» или «эпистемическое поле» (М. Фуко) включало научные представления в более широкий со циокультурный контекст195. Когда П. Фейерабенд в немецком издании «Науки в открытом обществе» на внутренней обложке книги помещает свой гороскоп и начинает при этом доказывать, что наука – лишь одна из традиций, ничем не рациональнее магии и астрологической традиции (неплохо бы, с его точки зрения, сопоставить нормативы медицины аст рологической и медицины западной «научной»), то, очевидно, что это умная провокация. Философам науки, если они способны не на уровне веры доказать превосходство науки над вненаучным знанием, необходи мо решить сверхзадачу – показать, чт же собой представляет структура подлинной научной дисциплины. При всей, казалось бы, тривиальной очевидности различия между научным и вненаучным, на уровне логики его не удалось провести н неопозитивистам, ни постпозитивистам, ни отечественным философам науки. Далее, я остановлюсь на попытках ре шения этой проблемы в концепциях двух известных отечественных фи лософов.

Произошедший в 60–70 годах в философии науки поворот от неопо зитивистского сведния философии науки к логическому анализу языка науки – к реальному анализу становления научных теорий в их историче ском развитии оказался созвучен идеям диалектического материализма. В материалистической гносеологии социальная обусловленность познания трактуется как его детерминация обществом в целом, его историей и культурой. Марксистский экстерналистский подход в качестве наиболее Швырев В. С. Неопозитивистская концепция эмпирического значения и логический анализ научного знания. С. 321.

Путь социологии науки от О. Конта через Р. Мертона и его учеников к со временной когнитивной социологии обстоятельно рассмотрен в ст.: Маркова Л. А. Трансформация оснований историографии науки // Принципы историогра фии естествознания: XX в. СПб., 2001. С. 69–124.

непосредственного воздействия на развитие науки рассматривал вырабо танные предшествующими поколениями теоретические представления, а в конечном счете с этих позиций научное знание «детерминируется теми коллизиями, которые возникают при столкновении знания с потребно стями производства»196. С одной стороны диалектический материализм, служивший в советские годы фоном методологических исследований философов, «уберегал» их от ошибок и заблуждений, которые были свойственны философским подходам, ориентированным на анализ зна ния вне его деятельностного и социокультурного контекста197. А с другой стороны, философы-марксисты не хотели замечать, что диалектико материалистические тезисы постоянно переходят границу между внут ренними и внешними факторами, обусловливающими развитие научных теорий. В отличие от современных сторонников «Сильной программы»

социологии познания, экстерналисты и интерналисты середины XX века рассматривали научное знание вне зависимости от социального окруже ния: интерналисты изучали «внутреннюю» – исключительно рациональ ную логику развития научного знания, а экстерналисты все свое внима ние сосредотачивали на исследовании «внешних» – социальных условий в истории науки, не претендуя при этом на анализ самого знания какими бы то ни было социальными, психологическими и прочими обстоятель ствами. Марксистский деятельностный подход, тезис о практической природе познания в корне своем противоречили представлению кумуля тивистской эпистемологии о том, что наука имеет дело с вечными и не изменными истинами198. Жонглируя терминами, конечно, можно было сослаться на диалектику относительной и абсолютной истины, мол, на каждом этапе развития ее законы и факты объективны в соответствии с общим уровнем развития производительных сил, а на следующем этапе, дескать, они становятся еще объективнее. Отечественная марксистская гносеология своими постулатами была опасно близка к претензиям ког нитивной социологии исследовать средствами социологического анализа не только «плохую» науку, но и «хорошую» науку, теории которой тра диционно получали объяснение с помощью имманентных рациональных положений. В работе «Проблема выбора теории» Е. А. Мамчур, рассмот рев решение этой прооблемы в модных в те годы постпозитивистских Мамчур Е. А. Проблема выбора теории: к анализу переходных ситуаций в развитии физического знания. М., 1975. С. 223.

Мамчур Е. А. Анализ структуры развития научного знания в отечествен ной философии науки: 60–90-е годы // Философия естествознания: ретроспект.

взгляд. М., 2000. С. 83.

По-видимому, это хорошо осознавал С. В. Илларионов, принципиально дистанцировавшийся от деятельностного подхода. См.: Илларионов С. В. Теория познания и философия науки. М., 2007. С. 51, 62.

концепциях Поппера, Лакатоса, Агасси, Фейерабенда, Куна, Полани, Тулмина и Холтона, пришла к выводу о невозможности решения про блемы выбора теории при помощи какого-либо внеисторического объек тивного критерия. По ее словам, «история научного познания свидетель ствует, что оценка некоторой теоретической системы в качестве истин ной зависит не только от того, как она соответствует экспериментальным данным, но и от того, как она «укладывается» в сложившуюся интеллек туальную атмосферу, насколько соответствует она сформировавшемуся идеалу теории. Почему именно та, а не другая из конкурирующих теорий была взята в качестве фундаментальной системы объяснения, невозмож но понять вне связи с той системой культуры, в рамкой которой происхо дит «борьба» между теоретическими концепциями. Таким образом, поня тие истинности теории включает в себя не только эмпирическую значи мость, т. е. соответствие теории экспериментальным данным, но и, так сказать, ее культурную значимость»199. Из приведенной цитаты остается неясным, в какой мере понятие истинной теории связано с эмпирической значимостью (соответствует экспериментальным данным), а в какой мере истинность теории объясняется ее культурной значимостью. По словам Е. А. Мамчур: «Личностные факторы, так же как и групповые (в частно сти классовые) интересы влияют на отбор теории. Но детерминируют процесс выбора, формируют его внутреннюю логику лишь те из них, в которых оказалась верно «схваченной» генеральная тенденция развития научного познания»200. Марксизм, как и его источник – гегельянство, по стулируют некую логику мировой истории. Научным оказывается не зна ние объективных свойств материи, а знание, соответствующее данному историческому моменту, «схваченное» судом самой истории в лице «ге неральной тенденции развития научного познания».


По сути своей в ме тодологической концепции, которая была предложена в работе «Пробле ма выбора теории» Е. А. Мамчур все научное знание становилось соци ально, исторически и культурно детерминируемым. Нужно отдать долж ное исследовательнице, в условиях необходимости подгонять методоло гическую концепцию под догмы марксистской гносеологии, поставившей саму проблему выбора конкурирующих между собой за лучшее объясне ние эмпирических фактов и лучшие возможности дальнейшего развития теорий. Для кумулятивистской эпистемологии с ее декларируемыми строгими границами между научным и вненаучным, между теоретиче ским и эмпирическим, между объективным – имманентным самому на учному знанию и внешним – менее строгим социокультурным слоем зна Мамчур Е. А. Проблема выбора теории: к анализу переходных ситуаций в развитии физич. знания. М., 1975. С. 225.

Там же. С. 224.

ния, – проблемы выбора теории не существует, потому что кумулятиви стская эпистемология, многие представления которой совпадали с идеа лами неопозитивизма, предполагала наличие прямого канала перетекания истинности от эмпирического уровня знания к теоретическому уровню.

Отмечу, что неприятные вопросы, поставленные перед философией нау ки постпозитивистами, зачастую просто игнорируются. Однако извест ный релятивизм, проникший в философию науки вместе с постпозитиви стскими интерпретациями тех или иных эпизодов в развитии науки, мо жет быть преодолен только созданием адекватного представления о структуре и развитии научного знания. Необходимо выяснить механизмы включения социальных факторов в процесс развития науки, характер осуществляемой ими детерминации, способ соподчинения в процессе этой детерминации, их удельный вес в общей системе детерминирующих моментов (соотношение между внутренними и внешним факторами) и т. д.201 В отличие от традиционной интерпретации гипотетико дедуктивной системы в работе «Проблема выбора теории» была предло жена модель, учитывающая (пусть пока еще и в недостаточно расчленен ном виде) вклад, вносимый в содержание теории исходными предпосыл ками. Эта модель наряду с собственно теоретическим аппаратом естест веннонаучной теории включает в себя картину природы и интеллекту альный фон. Согласно Е. А. Мамчур, картина природы является источни ком «сведений» о характере абстрактных объектов теории и способов их сочленения в модели. Вместе с тем она выполняет и другую функцию:

несет в себе указания на метод познания исследуемого фрагмента реаль ности. Более опосредованное влияние на формирующийся объект знания оказывает духовная атмосфера, интеллектуальный фон, «культурный климат» эпохи, в формировании которого принимают участие наука, фи лософия и другие формы культуры202. В этой концепции Е. А. Мамчур вопросы вызывает статус картины природы. Если это понятие строго на учное, а не философское, то не превратится ли картина природы по мере развития науки в заблуждение (ньютоновский механицизм, к примеру, перестал быть научным после работ Эйнштейна)? Возникает «логический круг» в объяснении: понятие картины мира научно, потому что подтвер ждается эффективностью построенных на нем научных теорий;

при этом все научные теории существуют благодаря этой изначальной парадигме, предопределяющей характер внутритеоретических связей. У понятия «картина природы» странный, пограничный между научным и вненауч ным знанием статус. По словам Е. А. Мамчур, картина природы занимает некоторое промежуточное положение между интеллектуальным фоном и Там же. С. 230.

Там же. С. 34.

более специализированными слоями знания – принципами, теоретиче ским аппаратом естественнонаучных теорий;

она осуществляет связь ме жду общими культурными данностями и специальным знанием. Утвер ждение о том, что исходные теоретические посылки, ответственные за появление сверхэмпирического содержания, «имеют сложное строение, являясь иерархией представлений, из которых ближе всего к научному знанию лежат представления о строении исследуемого фрагмента реаль ности (иногда говорят «картины природы»), а в качестве наиболее уда ленных слоев выступают взгляды и представления, выражающие общую духовную атмосферу эпохи»203, – наталкивается на естественные вопро сы: как возможно вненаучное внутри научного? Что означает быть «чуть ближе» или «чуть дальше» от научного знания?

В монографии «Проблема выбора теории» заметно увлечение ее ав тора идеями постпозитивизма. Так в этой книге практически не встреча ется словосочетание «научный факт». Утверждение о том, что «в науке нет «голых» фактов»204 чревато сближением с «ересью» пантеоретизма.

Постпозитивисты «эксплуатировали» в своей риторике тезис Дюгема Куайна, однако вопреки этому холистическому утверждению, сама по себе идея эмпирической проверки теоретического знания имеет смысл только в том случае, если возможна раздельная проверка каждого поло жения теоретической системы. Собственно постпозитивисты и не стали бы отрицать возможность операциональных определений, которую эпи стемологи-кумулятивисты рассматривают в качестве первичных фак тов205. Если же для кумулятивистов «голый факт» – это впечатляющее «нечто» на относительно низком в сравнении с более объективными эта жами теории уровне (к примеру, отклонение пламени свечи между полю сами магнита в опыте Майкла Фарадея), то и постпозитивисты согласятся Там же. С. 33.

Там же. С. 36. Для сравнения у С. В. Илларионова (как это ни парадок сально, соавтора нескольких статей Е. А. Мамчур) читаем, «существуют эмпири ческие факты, не зависящие ни от какой теории – чистые факты, голые факты. И в то же время существует теоретическая нагруженность многих фактов научного знания. Для того чтобы совместить оба этих тезиса, я предлагаю вашему внима нию следующую позицию. Существуют факты не зависящие ни от какой и не включающие в себя никакой нагруженности. Я их называю первичными фактами.

Эти первичные факты подвергаются интерпретации на основе каких-либо теоре тических представлений, и таким образом получаются теоретически интерпрети рованные вторичные факты. Вторичные факты в свою очередь подвергаются тео ретической интерпретации, и появляются третичные факты. И так далее. Таким образом, в науке мы имеем иерархически организованную систему фактов…»

(Илларионов С. В. Теория познания и философия науки. М., 2007. С. 66).

Фактов наличия или отсутствия меток и фактов совпадения или несовпа дения меток (С. В. Илларионов).

с этим в несколько иной формулировке объяснения. Различие в том, что постпозитивисты указывают на неоднозначность сведения теоретическо го уровня знания к эмпирическому. Конвенциональны уже сами понятия теоретического и эмпирического уровня206. Понятие научного факта так же гибко и конвенционально. Ошибочна лишь крайняя – холистическая, пантеоретическая точка зрения207.

По-видимому, Е. А. Мамчур понимала некоторую двусмысленность своей концепции, предложенной в работе «Проблема выбора теории».

Термины «социально обусловленный» и «социально детерминирован ный», которые в этой работе употреблялись как синонимичные, в более поздних работах получили более строгую интерпретацию. Более слабое воздействие социальных факторов на научное познание было охаракте ризовано как социальная обусловленность познания, а более сильное – как социальная детерминированность познания208. Социальная обуслов ленность – это такое влияние социального, которое, будучи достаточно глубоким, тем не менее, не затрагивает внутреннюю логику развития науки. Тезис о социальной обусловленности предполагает, что какие бы социальные факторы ни влияли на научное познание, реальной движу щей силой его развития оказываются когнитивные факторы. Тезис о со циальной детерминированности, напротив, предполагает, что основной движущей силой его развития являются именно социальные факторы, что они воздействуют даже на содержание научных теорий. Если в своих ранних работах Е. А. Мамчур утверждала, что любые внеэмпирические Это не оспаривает и неопозитивист Р. Карнап. См.: Карнап Р. Философ ские основания физики: введение в философию науки. Ч. 5. М., 2003.

В современной науке существует огромный массив фактов, выраженных в эмпирических языках разных уровней, связь которых с той или иной теорией либо неоднозначна, либо даже вовсе не очевидна. См.: Казютинский В. В. Истина и ценность в научном познании // Проблема ценностного статуса науки на рубеже XXI в. СПб., 1999. С. 111. В то же время то, что классическая кумулятивистская эпистемология истолковывала как истинный результат, полученный в решающем эксперименте, на деле оказывалось следствием сильнейшего социально психологического воздействия нового факта на научное сообщество. В. В. Казю тинский приводит пример открытия в 1965 г. реликтового излучения, не предска занного, но вытекавшего из теории горячей Вселенной Г. Гамова. В результате воздействия впечатляющего, случайного, а не в итоге целенаправленных поисков совершенного, открытия, сторонников альтернативных космологических гипотез, например, теории Хойла-Нарликара, которые пытались его объяснить, – уже ни кто не слушал. См.: Там же. С. 118.

Мамчур Е. А. Проблемы социокультурной детерминации научного позна ния. М., 1987. С. 4–6;

Мамчур Е. А. Существует ли граница социологического подхода к анализу научного познания? // Наука: возможности и границы. М., 2003. С. 225.

критерии оценки истинности теоретических систем (критерий простоты, эстетические соображения, критерий большей плодотворности теории и т. п.) являются лишь вспомогательными, поскольку «критерием истины выступает не соглашение с частной эмпирической ситуацией, а практика, понятая прежде всего как широкий производственный эксперимент»209 – этот тезис от теоретических критериев выбора теории отсылает к соци альным критериям, сближая философию науки с социологией, – то в бо лее поздних работах упор делался на нахождении более конкретных тео ретических критериев истинности теории. Е. А. Мамчур показала оши бочность доведенных до своего логико-методологического предела пост позитивистских тезисов, стремилась указать строгие границы их приме нимости, отстаивала классические неизменные идеалы и нормы научной рациональности, «срабатывающие» и в трансформирующейся некласси ческой и постнеклассической науке. В частности, было показано, что постпозитивистский тезис о теоретической загруженности языка наблю дения имеет свои пределы. В теоретически интерпретированном экспе риментальном результате удается вычленить «интерпретацию-описание»


относительно независимую от «интерпретации-объяснения». Интерпре тация-описание хотя и оказывается категориально нагруженной (в этом ее отличие от протокольных предложений логического позитивизма), вовлекаемый в нее теоретический материал формируется из других, от личных от испытываемых теорий. В идее «решающего» эксперимента было выделено два относительно независимых утверждения. Менее сильное из них: «может быть осуществлен эксперимент, самым реши тельным образом подтверждающий одну из теорий (и не подтверждаю щий другую)» – безусловно справедливое в исторической и логической перспективе служит объективным основанием убеждения естествоиспы тателей в существовании «решающих» экспериментов. Напротив, неаде кватность более сильного тезиса: «На основании полученного результата может быть сделан надежный выбор между теориями» является столь же объективным основанием для отрицания постпозитивистской методоло гией самой возможности его существования. Было показано, что если идею «решающего» эксперимента связывать с оценкой теоретической концепции (возможностью отбора теории), можно говорить только о сте пени «критичности» экспериментальных результатов. Насколько сущест венной окажется роль того или иного результата в «судьбе» теоретиче ской концепции, зависит от сложившейся познавательной ситуации: на личия альтернативных теорий, их объясняющей мощи и способности справляться с трудностями экспериментального и теоретического поряд Мамчур Е. А. Внеэмпирические критерии в обосновании истинности тео ретического знания // Практика и познание. М., 1973. С. 246.

ка210. Таким образом, полностью исключить роль социокультурных фак торов (научной традиции) в ситуации выбора теории полностью не уда ется. Постпозитивисты были правы в том, что «решающим» эксперимент становится, как правило, ретроспективно в случае окончательного утвер ждения одной из теорий.

В статьях последних лет Е. А. Мамчур стремится показать, что для постнеклассической науки (если воспользоваться терминологией В. С. Степина), для неклассической науки актуальны те же самые регуля тивы научной деятельности, что и для науки классической. Несмотря на радикальные изменения в содержании эпистемологических оснований современного научного знания, благодаря существующей в науке тен денции «максимального наследования» эти изменения не являются гло бальными211. Согласно стандартной интерпретации квантовой механики точного значения координаты частицы, так же как и точного времени распада атома (в упаковке атомов радиоактивного вещества), не знает не только познающий субъект – не знает сама природа. Таким образом, квантовая механика предложила отказаться от важнейшего принципа мышления – принципа достаточного основания, поскольку она предлага ет принять ее результаты без достаточного основания. В квантовой физи ке были поставлены под сомнение такие регулятивные принципы класси ческой физики, как реализм и объективность описания микромира;

под верглась сомнению способность познающего субъекта описывать явле ния без ссылки на наблюдателя – такой способ теоретической реконст рукции объекта был само собой разумеющимся в классической физике.

Постквантовое развитие научного познания бросило вызов не только универсальному характеру причинности. Изменился сам характер зако нов науки. Законы стали не только вероятностными;

они стали необрати мыми. В отличие от классической термодинамики, в которой необрати мость носила вероятностный характер, в современной термодинамике открытых систем необратимость становится принципиальной. Согласно современным синергетическим представлениям, утверждение о том, что законы природы обладают обратимостью, справедливо только для опре деленного класса систем. В общем же такое утверждение неверно. Еще одно изменение в понятии законов природы состоит в признании их ис торического характера. В классической физике предполагалось, что фун даментальные законы остаются неизменными и существуют вечно. Со Мамчур Е. А. О статусе «решающего» эксперимента в процессе эмпириче ского обоснования теории // Эксперимент. Модель. Теория. М.;

Берлин. С. 274–289.

Мамчур Е. А. Принцип «максимального наследования» и развитие научно го знания // Философия науки в историческом контексте: сб. статей в честь 85 летия Н. Ф. Овчинникова. СПб., 2003. С. 312–334.

гласно же современным космологическим представлениям физические законы не существуют вне времени: они возникают на определенных этапах развивающейся Вселенной. В современной физике происходит изменение представлений об унифицирующей функции научного знания.

Стремление найти за видимой сложностью невидимую простоту всегда полагалось важнейшей особенностью научного познания. Но теоретики синергетики (в частности И. Р. Пригожин и И. Стенгерс) утверждают, что идеалы простоты и единства были правомерны только в период генезиса научного знания, что в современной науке, приступившей к исследова нию больших сложноорганизованных систем, эти поиски потеряли свою актуальность212. Аналогичные аргументы выдвигаются некоторыми фи зиками-теоретиками в связи с программой «эффективных теорий» в фи зике элементарных частиц. В отличие от теорий суперструн, которые претендуют на статус окончательных, но в настоящее время численно умножающихся, программа «эффективных теорий» предполагает беско нечную и несводимую к некоему конечному состоянию серию теорий, каждая из которых справедлива лишь для одного из уровней организации материи. Считается, что эти уровни связаны между собой каузально и являются, таким образом, лишь квазиавтономными. Тем не менее, зако ны, управляющие поведением объектов на разных уровнях, несводимы друг к другу. Так же несводимы они и к некоему «окончательному», «по следнему» уровню. По мнению Е. А. Мамчур, и в случае синергетики, и в случае физики элементарных частиц проявление скепсиса в отношении эффективности идеалов единства и простоты не являются обоснованны ми. Как бы не изменялись представления о законе, остается неизменным одно: поиски законов продолжаются во всех областях знания и на всех уровнях организации материи. Они осуществляются даже при исследова нии хаотических систем, – уже существует новый концептуальный аппа рат, использующий вероятностное описание в терминах ансамбля траек торий. Аналогичная ситуация складывается и в методологии физики эле ментарных частиц. Какая бы множественность при реконструкции мик рореальности ни открывалась, физики отнюдь не отказываются от поиска единства в многообразии. Методологические идеалы единства и красоты теоретического описания действительности теперь приобретают черты полифундаментализма213. Существующая в науке тенденция «макси мального наследования», несмотря на все трансформации научной ра Пригожин И. Р., Стенгерс И. Порядок из хаоса: новый диалог человека с природой. М., 2005. С. 50.

Мамчур Е. А. Является ли все еще единство и простота идеалами научного знания? // Человек. Наука. Цивилизация: к 70-летию академика В. С. Степина. М., 2004. С. 222, 223.

циональности, позволяют сохранить: в концепции закона – привержен ность к тому, что фиксирует повторяющееся в явлениях;

в идее объек тивности знания – тот аспект объективности, который делает науку нау кой, отличая от всех других видов деятельности людей, – стремление к истине;

в идеале единства и унификации знания – поиски локального единства, которые ученые надеются сохранить даже в том случае, если придется отказаться от идеи глобального единства физического знания214.

Концепция Е. А. Мамчур позволяет преодолеть только крайние реляти вистские выводы, вытекающие из поставленных перед методологией науки постпозитивистами проблем. В целом диагноз состояния философии науки, поставленный Фейерабендом, Лакатосом, Тулминым и Куном остается в силе. Е. А. Мамчур признает, что различие между «сильным» и «слабым»

аспектом таких регулятивов деятельности ученых как простота или эстети ческий критерий и признает, что ни простота, ни большая плодотворность теории не является однозначно детерминирующими отбор теории215. «Сла бый» же аспект методологических регулятивов лишь косвенно направляет деятельность ученых, но не является строгой нормой216. Методологические регулятивы относительны и историчны в своих функциях. Несомненно, для научного познания характерна тенденция к «максимальному наследованию», но чтобы преодолеть куновский релятивистский тезис о несоизмеримости парадигм, необходимо показать, как именно осуществляется кумуляция зна ния. Поскольку кумулятивизм всегда ассоциировался с позитивистской про граммой исследования научного знания, утверждение Е. А. Мамчур о том, что реабилитация тезиса о существовании кумулятивного аспекта развития знания возможна только на радикально-антипозитивистских позициях, зву чит довольно неожиданно. Позитивисты всегда стремились найти возможно более жесткие критерии демаркации между наукой и такими сферами интел лектуальной деятельности людей как философия, мировоззрение, обыденное сознание, третируя эти последние как мифологические и противопоставляя их науке как заблуждение истине. Е. А. Мамчур, напротив, показывает, что в причастности науки этим сферам культуры заключаются важные источники кумуляции знаний. Для теоретического воспроизведения преемственности знания на концептуальном уровне необходимо зафиксировать существова ние инвариантности содержания терминов. По словам Е. А. Мамчур, «прин цип максимального наследования действует и здесь, проявляя себя довольно своеобразно: для сохранения части смысла теоретических понятий физика Мамчур Е. А. Принцип «максимального наследования» и развитие научно го знания // Философия науки в историческом контексте: сб. статей в честь 85 летия Н. Ф. Овчинникова. СПб., 2003. С. 332.

Мамчур Е. А. Проблема выбора теории. М., 1975. Гл. 3, 4.

Мамчур Е. А. Является ли все еще единство и простота идеалами научного знания? С. 219–220.

прибегает к помощи «метафизики» – философии и мировоззрения»217. Полу чается, что вненаучное («метафизика») чудесным образом отвечает за сохра нение научного знания – спасает инвариантность содержания теоретических терминов. Е. А. Мамчур пишет: «В самом деле, проблема изменения смысла касается главным образом первичных терминов, т. е. тех которые применя ются для обозначения наиболее общих свойств реальности: пространства, времени, причинности, длины, состояния и т. д. История познания показы вет, что некоторые, правда довольно расплывчатые и неопределенные, как говорят интуитивные, предварительные представления о структуре реально сти, а вместе с тем о пространстве, времени и т. д. естествоиспытатели име ют еще до того, как они начинают их уточнять в рамках конкретных теорий.

Эти интуитивные представления содержатся в мировоззренческих и фило софских предпосылках теорий, точнее, в той системе категорий, которая на данном этапе развития знания служит естествоиспытателям в качестве рабо чего мыслительного аппарата. Смысл исходных понятий состоит, таким об разом, как бы из двух частей: одна соответствует тому смысловому содержа нию, которое понятие имеет до его включения в теорию, оставаясь в рамках мировоззренческих предпосылок, другая соответствует более точному смыслу, которое оно получает уже в контексте теории. Теоретическая часть термина меняется радикально, предпосылочная (категориальная) остается инвариантной»218. В приведенной цитате удивительно то, что научное поня Мамчур Е. А. Проблемы социокультурной детерминации научного знания.

М., 1987. С. 89.

Там же. С. 90. Наличие обыденного (вненаучного) слоя знания внутризна ния научного констатировал и далекий от постпозитивизма логик А. А. Зиновьев:

«С логической точки зрения научные знания можно отличить от вненаучных (от полученных вне сферы науки) лишь тогда, когда берутся сложные формы знаний и методы их приобретения, для овладения которыми нужна профессиональная подготовка и которые вне сферы науки не встречаются в силу отсутствия соот ветствующих навыков и целесообразности. Но в науке фигурируют и простые формы знаний и методы их получения, которые с логической точки зрения ничем не отличаются от форм и методов, фигурирующих вне ее». См.: Зиновьев А. А.

Основы логической теории научных знаний. М., 1967. С. 5. Тот же А. А. Зиновьев пишет: «Граница между научным языком и обыденным языком относительна, исторически условна. Часть терминов и высказываний из научного языка перехо дит в обычный. С другой стороны, многие термины и высказывания обычного языка используются в науке. С помощью обычного языка вводятся специальные термины науки, разъясняется смысл ряда научных высказываний. Навыки по строения терминов и высказываний в обычном языке используются для тех же целей в научном языке и т. д.». См.: Зиновьев А. А. Логика науки. М., 1971. С. 9.

Отмечу, что А. А. Зиновьев дает определение науки не при помощи логико методологических процедур, но ссылаясь на особые научные навыки, требующие профессиональной подготовки.

тие как бы раздваивается, «размноживается», фундируясь в социокультур ном. Для сравнения вспомним, что классическая эпистемология в качестве важнейшего условия аксиоматизации знания указывала на жесткую фикса цию содержания научных понятий. Рассмотрение науки как подсистемы культуры неизбежно «размазывает», «растворяет» научные понятия в социо культурных основаниях. С другой стороны, а не мифична ли классическая эпистемология? Собственно, каким примерам из истории науки она соответ ствует? В приведенной цитате удивительно и то, что неизменной остается лишь донаучная, обыденная составляющая понятия, а научная составляю щая – изменчива. Цитирую далее: «При переходе от классической физики к релятивистской масса начинает зависеть от скорости, время перестает быть независимой переменной. Но остаются инвариантными представления, ска жем, о времени как о чем-то текущем независимо от событий. Это представ ление, будучи неосознанно использовано при объяснении теоретических ситуаций, ведет к парадоксам (парадокс близнецов), вместе с тем оно необ ходимо для взаимопонимания между сторонниками столь разных парадигм, как классическая и релятивистская физика, оно оказывается вполне рабо тающим в экспериментах, связанных с измерением времени и т. д. Таким образом в каждом понятии и в каждой конкретной теории помимо эмпири ческого и даже специфически научного, есть содержание, делающее теорию причастной к таким уровням знания, как философия, мировоззрение, обы денное сознание. И именно эта причастность дает возможность понять, ка ким образом возможна кумуляция знания на уровне концептуального аппа рата теории»219. В примере Е. А. Мамчур обыденное, донаучное представле ние о времени оказывется связующим для теоретических, научных пред ставлений о времени в различных концепциях. Получается, что и в каждом понятии, и в каждой теории есть «специфически научный уровень», эмпири ческий уровень (если есть «специфически научный», то присваивает ли Е. А. Мамчур эмпирическому уровню статус научного?) и, наконец, есть и уровень знания, связующий («делающий причастным») науку с вненаучны ми социокультурными видами знания. Если точнее, то Е. А. Мамчур говорит не об уровнях знания, а о «содержании каждого понятия и теории», в кото ром нерасчлененно присутствуют и «специфически научное» и эмпириче ское и «содержание, делающее теорию причастной к таким уровням знания, как философия, мировоззрение, обыденное сознание». Противоречие заклю чается в том, что если границы между научным и вненаучным у нас гибкие и если научные понятия или целые научные теории нерасчлененно содержат в себе социокультурное, то все это социокультурное содержание автоматиче ски онаучивается, ведь границ не провести (у нас нет строгих определений Мамчур Е. А. Проблемы социокультурной детерминации научного знания.

С. 90.

науки и вненаучного знания) и научным становится любое знание220. Другое противоречие заключается в неопределенном статусе эмпирического, ведь Е. А. Мамчур, все-таки, отличает его от «специфически научного», пусть и в нерасчлененных на уровни понятиях и теориях.

Е. А. Мамчур признает, что теоретическая нагруженность фактов разрушала неопозитивистскую концепцию роста знания, но подлинную угрозу преемственности на уровне фактов (так же как и объективной проверке и соизмеримости теории), по ее мнению, представляет не само по себе участие научных теорий в интерпретации фактов, а вовлечение в эту интерпретацию конкурирующих фундаментальных теорий, претен дующих на объяснение одного и того же фрагмента действительности и разделенных научной революцией. Вот на этом уровне и происходит «переключение гештальта» у ученых, о котором писал Т. Кун, и преемст венность научного знания становится проблематичной221. И все-таки тен денция максимального наследования действует на фактуальном уровне.

Роль независимого слоя эмпирического знания, независимого от сме няющих друг друга теорий выполняет та часть экспериментального зна ния, которая в концепции Е. А. Мамчур была охарактеризована как «ин терпретация-описание». Интерпретация-объяснение осуществляется по нятийными средствами фундаментальных теорий и в процессе научных революций замещается. В интерпретации-описании эти понятийные средства не участвуют. И эта особенность делает их фактами, сохраняю щими свое значение, несмотря на самые радикальные теоретические из менения. Таким образом, если даже теории и несоизмеримы (имеют раз ные онтологии из-за различных языков описания – на что указывали в 60 х годах XX века Т. Кун и П. Фейерабенд), то уж во всяком случае они сравнимы222. По мнению Е. А. Мамчур, «можно указать по крайней мере Если воспользоваться излюбленной метафорой В. С. Степина, подобно ле гендарному царю Мидасу, который к чему бы ни прикасался, все обращалось в золото, нерасчлененность научного и социокультурного в научных понятиях и теориях влечет превращение в научное любого знания. Только в сказках и мифах «нечестное» золото могло в конце концов трансформироваться в менее благород ное состояние. См.: Степин В. С. Теоретическое знание. М., 2003. С. 41. У мето дологической концепции В. С. Степина аналогичные трудности, что и у концеп ции Е. А. Мамчур. Далеко не так очевидна граница между научным и вненауч ным на основании предлагаемых В. С. Степиным критериев: 1) объективность и предметность научного знания, 2) нацеленность науки на изучение объектов, которые могут стать предметом массового практического освоения в будущем.

Попутно отмечу, что преемственность фундаментальных теорий «весьма проблематичной» считают не только Кун с Фейерабендом, на что, как правило, указывают отечественные философы науки, но и Е. А. Мамчур.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 16 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.