авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 16 |

«Труды • Том 190 Министерство культуры Российской Федерации Санкт-Петербургский государственный университет культуры и искусств ...»

-- [ Страница 6 ] --

Полную несравнимость сменяющих друг друга теорий методологической концепции Куна иногда приписывают. Кун же признавал существование обще три уровня, на которых возможна кумуляция знания: уровень математи ческого формализма, уровень категориального смысла терминов и факту альный уровень, роль которого выполняет теоретически нейтральный язык наблюдения. … Два из отмеченных уровня кумуляции – катего риальный смысл терминов и теоретически нейтральный язык наблюде ний уже не являются собственно теоретическими: они лежат на границе между теоретическим знанием и другими сферами культуры. В категори альный смысл терминов вовлекаются философия, мировоззрение, науч ная картина мира. Язык, в котором осуществляется интерпретация описание, по отношению к последовательно сменяющим друг друга тео риям, также выступает как метаязык: он представляет собой смесь обы денного языка с теми теоретическими терминами, которые необходимы для того, чтобы зафиксировать результаты эксперимента, сделать его понятным для коллег и доступным для дальнейшего теоретического ис толкования. Наука как бы «передает» часть своих знаний на хранение другим компонентам культуры, с тем чтобы они на новом этапе вновь вернули их ей в форме предпосылочного знания»223. Из приведенной ци таты следует, что кумуляция научного знания, не нарушающая границы научного и вненаучного (научного и социокультурного), осуществляется только на уровне математического формализма. И категориальный смысл терминов и фактуальный уровень, т. е. теоретически нейтральный язык наблюдения пронизаны философскими, мировоззренческими, обыден ными представлениями в некой смеси с теоретическими представления ми, что позволяет кумулировать знания, опираясь на существующие тра диции, но не дает гарантии, что эти знания заслуживают статуса научно го. Кумуляция знания с опорой на традицию происходила, к примеру, и в древнегреческой и в древнеримской медицине. Но ведь трактаты Гиппо крата, Эрасистрата, Герофила, Галена и Цельса далеки от научных пред ставлений, хотя они и опирались на натурфилософские взгляды того вре мени. Кумуляция знаний происходила и в средневековых европейских университетах, ориентированных в своей деятельности на сохранение классических трактатов. Наконец, кумуляция знаний налицо в герметиче ских науках: европейские средневековые астрологи и алхимики после «крестовых походов» освоили богатейшие знания арабских астрологов и алхимиков, которые, в свою очередь, усвоили традиционые знания мно гих восточных народов. Однако знания эти в большинстве своем кроме принятых критериев оценки теорий и настаивал только на том, что их использо вание опирается на субъективные основания. Фейерабенд, выдвинувший тезис о несоизмеримости теорий, не утверждал их несравнимости, но искал рациональ ные средства для такого сравнения. См.: Мамчур Е. А. Проблемы социокультур ной детерминации научного знания. М., 1987. С. 89.

Там же. С. 92–93.

некоторых математических и астрономических теорий так и не стали ча стью новоевропейских научных знаний, поскольку не соответствовали идеалам математического естествознания и механическим представлени ям о мире. Получается, что принцип максимального наследования не по зволяет отделить научное знание от вненаучного. Это слишком абстракт ный, «внешний» по отношению к структуре научного знания, социокуль турный принцип, ничего не говорящий о том, какова структура научного знания и чем же эта структура отличается от структур прочих видов зна ния. Можно согласиться с Е. А. Мамчур в том, что кумуляция осуществ ляется на уровне математического формализма – в определенном смысле в математической формуле физика скрыт предшествующий опыт иссле дователей этой науки. Представляется однако, что классический интер налистский идеал развития науки при всех своих недостатках является единственным последовательным идеалом научной рациональности.

Экстернализм в объяснении развития науки имеет тенденцию незаконно переходить границу и вторгаться в объяснение структуры научного зна ния методами социологии. Представление о культуре как хранительнице части научных знаний между витками ее развития224 не позволяет про вести границу между социальной обусловленностью научного знания и его социальной детерминированностью. Социологи с «крепкими нерва ми» и «должной волей» объявят, что абсолютно все научное знание соци ально детерминировано – речь в данном случае идет не только о тех си туациях, когда принятие научной идеи или отказ от нее не поддаются рациональному объяснению и требуют объяснения социологического, некоторые социологи готовы по-своему объяснять весь объем научного знания225, философам же, если они не располагают строгим представле Там же. С. 91–92.

Там же. С. 13. Е. А. Мамчур предложила в качестве наглядного представ ления о существующих в постпозитивистской философии науки точках зрения по поводу границ социологического подхода к анализу научного знания три фигуры, состоящих из двух квадратов, при этом меньший квадрат вписан в больший квад рат. Внутренний квадрат с чистым полем представляет собой область исследова ния, предметом которой является развитие научного знания (область теоретиче ской реконструкции процесса развития научных идей);

заштрихованное поле внешнего квадрата – сфера действия социологии познания. У фигуры 2 в отличие от фигуры 1 заштрихованная область несколько увеличена за счет части внутрен него квадрата с чистым полем. Фигура 1 олицетворяет точку зрения «когнитиви стов» (Поппера, Лакатоса и др.). Фигура 2 дает представление о решении этой проблемы «социологистами», настаивающими на том, что социология познания должна решать часть вопросов, которые ранее числились по ведомству филосо фии науки (точка зрения Л. Лаудана, У. Ньютона-Смита). В фигуре 3 оба квадра та и внешний и внутренний полностью заштрихованы более редкой штриховкой.

По замыслу Е. А. Мамчур, третья фигура представляет решение проблемы той нием о структуре научного знания, остается только с недоверием отно ситься к «сомнительному тезису о социальной детерминированности науки»226, но не мочь его опровергнуть.

В. С. Степин в своей методологической концепции также включает науку в совокупный культурный контекст, придерживается понимания активно-деятельностной природы познавательного процесса. Будучи критически настроен по отношению к неопозитивистским представлени ям о структуре научного знания, В. С. Степин усовершенствовал «сете вую» схему Г. Маргенау, в которой некоторые теоретические понятия при помощи эпистемических связей имели выход на эмпирический уро вень, другие же в высокой степени абстрактные понятия непосредствен ного выхода на эмпирический уровень не имели, но были связаны с дру гими понятиями внутритеоретическими связями. В. С. Степиным было показано, что эта сеть имеет уровневую организацию. Каждый уровень имеет свое ядро, небольшой набор теоретических конструктов, которые в своих связях образуют теоретическую модель исследуемой реальности. В отличие от «аналоговых моделей», применяемых в качестве средства по строения теории, теоретические схемы включают в состав теории и обес печивают особое видение реальности. Высказывания теории, формули ровки теоретических законов непосредственно относятся к теоретиче ским схемам, и лишь в той мере, в какой эти схемы могут быть обоснова ны опытом, теоретические высказывания могут применяться для объяс нения опытных фактов. В концепции В. С. Степина теоретический уро вень знания имеет два подуровня: фундаментальный с соответствующи ми ему законами и частный с частными теоретическими схемами и зако частью социологистов, которые утверждают, что социология познания должна иметь равные права с логико-методологическим подходом и наряду с ним объяс нять все познавательные явления. Более редкая штриховка указывает на то, что сторонники такого решения исходят из более «слабых» представлений о социо культурной детерминации, чем в двух предыдущих подходах, и отождествляют социокультурную детерминацию с социальной обусловленостью и социальной природой познания. Е. А. Мамчур показала, что некоторые высказывания весьма радикально настроенного Д. Блура, провозгласившего «сильный» тезис социоло гии познания в качестве центрального для своей программы, на самом деле под разумевает только слабое влияние. Философы науки неоднократно отмечали, что если социокультурные факторы и оказывают влияние на развитие науки, то оно имеет место в «снятом», опосредованном внутренними факторами виде. Но если классическая новоевропейская наука стремилась убрать человека из научного познания, то современная когнитивная социология стремится убрать из научного знания природу, и схема, предложенная Е. А. Мамчур, нуждается в фигуре 4 с заштрихованными частой штриховкой внешним и внутренним квадратами.

Мамчур Е. А. Существуют ли границы социологического подхода к анали зу научного знания // Наука: возможности и границы. М.: Наука, 2003. С. 230.

нами, которые предстают как следствие фундаментальных, но могут су ществовать и относительно самостоятельно. В. С. Степин подверг крити ке упрощенное представление о научной теории как стандартной гипоте тико-дедуктивной системе. Анализ реальных ситуаций вывода примени тельно к физической теории обнаруживал, что выведение частных теоре тических законов в качестве следствия из фундаментальных законов предполагает сложную работу по модификации фундаментальной теоре тической схемы к построению частных. И здесь уже нет одностороннего движения «сверху» от теории к опыту, а возникает «челночное» движе ние между теоретическими представлениями и опытом, где взаимодейст вуют дедуктивные и индуктивные методы. В. С. Степин развивал идеи В. А. Смирнова, различавшего гипотетико-дедуктивный и генетическо конструктивный методы. На примерах развертывания физической теории было показано, что генетическо-конструктивный метод доминирует в опытных науках. Эмпирический уровень научного знания в методологи ческой концепции В. С. Степина состоит из двух подструктур. Первая изних представлена реальными экспериментами и ситуациями наблюде ния, к которым относятся данные наблюдения (фиксируемые в прото кольных высказываниях). Вторая – особыми схемами экспериментально измерительной деятельности, которые построены из эмпирически иде альных объектов и их связей. Такие схемы часто фиксируются в текстах в форме чертежей и эмпирических описаний – это схемы опыта и схемы ситуаций наблюдения. В. С. Степин назвал их эмпирическими схемами и показал, что с ними непосредственно соотносятся такие формы знания, как эмпирические зависимости и опытные факты. В первой половине XX века (особенно ярко в попперианской методологии) было показано, что теория не возникает как простое индуктивное обобщение опыта. В отли чие от неопозитивистов, в методологических концепциях которых эле ментарной клеточкой анализа выступали сперва теоретико-познаватель ные термин или предложение, а позднее – гипотетико-дедуктивная тео рия, в отличие от Е. А. Мамчур в работах 70-х годов в качестве таковой клеточки, предлагавшей гипотетико-дедуктивную теорию, со встроен ными социокультурными факторами, обусловливающими ее развитие, в отличие о попперианца И. Лакатоса, считавшего наиболее адекватной единицей методологического анализа целую цепочку теорий, переходя щих друг в друга – т. е. научно-исследовательскую программу227, – Основной упрек В. С. Степина в адрес методологии научно исследовательских программ Лакатоса заключается в многозначности и неопре деленности исходного термина, в которой одновременно была скрыта проблема выявления иерархии исследовательских программ науки. См.: Степин В. С. Тео ретическое знание. М., 2003. С. 210.

В. С. Степин полагает, что исследовать следует целую научную дисцип лину. Рассмотрение в качестве единицы анализа отдельно взятой научной теории в ее отношении к опыту, казавшееся очевидным, неявно предла гает образ научного знания как простой системы, свойства которой одно значно определяются свойствами ее элементов (теорий и фактов). Но теоретическое знание относится к другому, более сложному типу – исто рически развивающихся систем. Поэтому, с точки зрения В. С. Степина, адекватным этому системному представлению является выбор в качестве единицы методологического анализа не отдельной теории, а научной дисциплины как системы развивающихся теорий, рассмотренных в их взаимодействии между собой и опытом, а также включенных в междис циплинарные взаимодействия228. В. С. Степину удалось показать, что новые теоретические конструкты возникают не путем обобщения опыта, а путем преобразования прежних конструктов за счет переносов их из одной области знания в другую и погружения в новую сеть отношений.

Предложенная В. С. Степиным процедура конструктивного обоснования теоретических объектов и теоретических схем позволила существенно прояснить процедуру генезиса частных теоретических схем, проследить логику построения научной теории. Как и постпозитивисты В. С. Степин обосновывает свои методологические модели становления теорий на ма териале исторических реконструкций. Но в отличие от постпозитивистов ему удалось существенно уточнить представления об уровнях организа ции теоретических конструктов;

была конкретизирована специфика объ ектов картины мира и объектов теоретической схемы, была выяснена типология научных картин мира, проведено трех их основных типов: а) специальных научных картин (дисциплинарных онтологий), б) естест веннонаучной и социально-научной картины мира, в) общенаучной кар тины мира;

были прослежены функции картины мира в научном позна нии: ее функционирование как исследовательской программы эмпириче ского и теоретического поиска, ее функции как интегратора научного знания, ее роль в объективации результатов исследования и их включе ния в культуру.

Заслуги В. С. Степина перед отечественной философией науки обще известны. И, все-таки, позволяет ли его методологическая концепция провести строгие границы между научным и вненаучным, между науч ным и социокультурным? Т. Кун характеризовал нормализированную науку как деятельность по решению задач, предполагающих использова ние парадигмальных образцов таких решений. Понятие образцов у Куна четко не было определено. Лишь из контекста куновской работы можно Степин В. С. Философия науки: общие проблемы: учеб. для асп. и соиск.

уч. ст. канд. наук. М., 2007. С. 87.

установить, что под образцами он понимает способы оперирования мо дельными представлениями, которые обеспечивают вывод из одних фор мул математического аппарата других формул. В терминологии В. С. Степина эта деятельность может быть описана как редукция фунда ментальной теоретической схемы к частной229. В реконструкции, реали зованной Куном, такие компоненты как идеализированная модель, равно как и представление о деятельности, связанной с мысленным экспери ментированием с абстрактными объектами теории, в явном виде не со держится, поскольку Кун продолжал оперировать еще неопозитивист ским представлением о теории как системе высказываний. Используя генетическо-конструктивный метод, В. С. Степин предложил логико методологическое решение куновской проблемы образцов. Однако о фундаменталистском идеале классической эпистемологии речь в этом случае не идет. В своих работах В. С. Степин неоднократно отмечал, что процессы перехода от фундаментальных теоретических схем к частным и переходы от частных теоретических схем к эмпирическим не могут быть описаны в рамках жестких алгоритмов, представляя каждый раз творче ские задачи для исследователей. Физики-исследователи, обладающие разными наборами норм и ценностей, могут из одной и той же фундамен тальной теоретической схемы сконструировать разные частные теорети ческие схемы. Аналогично, при развертывании научной теории из одной и той же частной теоретической схемы могут быть получены разные эм пирические схемы. В силу ценностной нагруженности научного познания переходы от высших уровней организации теоретических схем к низшим носят неоднозначный характер230.

Отмечу, что В. С. Степин не любит постпозитивистскую терминоло гию, избегает тех острых и неприятных вопросов, которые были постав лены перед методологией науки постпозитивистами. Неопозитивисты полагали, что философия науки сама должна быть нормативной наукой.

Попперианцы, придерживавшиеся уже деятельностного подхода, рас сматривавшие научное знание в его генезисе, опять-таки, надеялись на создание строго научной методологической концепции, которая позволит провести строгие границы и систематизировать факты истории науки. В претендовавшей на нормативизм методологии научно-исследовательских программ Лакатоса, в значительной мере благодаря критике этой методо логической концепции Фейерабендом, были выявлены недостатки (лишь ретроспективная возможность отличить «прогрессивную» стадию разви тия НИП от «регрессивной» и т. п.), которые понизили ее статус с норма Степин В. С. Теоретическое знание. М., 2003. С. 135.

Нугаев Р. М. Ценностные измерения процесса смены научных теорий // Наука: возможности и границы. М., 2003. С. 244.

тивной до дескриптивной. Постпозитивизм породил множество методо логических концепций, каждая из которых обосновывается фактами из истории науки и, действительно, успешно решает отдельные проблемы, но, очевидно, что с надеждами на создание общепризнанной теории, опи сывающей строение и развитие науки, можно расстаться. Процедура кон структивного обоснования, предложенная В. С. Степиным, и его методо логическая концепция в целом опираются на факты из истории науки (В. С. Степин начинал с успешной реконструкции максвелловской элек тродинамики, обнаружил факты, ранее не описанные историками науки, потом перешел к исследованию состава и динамики естественнонаучного знания в целом и далее к включению науки в широкий социокультурный контекст и анализизу цивилизационной динамики), однако реконструк ция эта не может претендовать на статус нормативной. В. С. Степин включает в структуру научного знания помимо теории специальный блок, получивший в его работах название «оснований научного зна ния», – речь идет об «открытости» научного знания, погруженности его в культуру, при этом различие между социокультурной обусловленностью научного знания и социокультурной его детерминированностью (если воспользоваться значением этих терминов из работ Е. А. Мамчур) В. С. Степиным в явном виде не проводится231. В ранних работах В. С. Степина схемы структуры научного знания не содержали плоскости культуры, пересекающейся с плоскостью теоретического уровня знания и с плоскостью эмпирического уровня232. В более поздних его работах по мимо соприкасающихся теоретической и эмпирической плоскостей с ка ждой из них соприкасается плоскость оснований культуры, при этом гра ница между культурой и научной теорией, являющейся ее подсистемой, проходит где-то внутри специальной научной картины мира233. По сло К примеру, в работе «Теоретическое знание» на c. 14, 41 говорится о социо культурной «обусловленности», а на С. 337, 556 о его «детерминированности» со циокультурными факторами. Степин В. С. Теоретическое знание. М., 2003.

Так в схеме В. С. Степина плоскость «картины мира» не имеет пересече ния с плоскостью «эмпирического материала» и имеет выход только на плоскость теории. О социокультурном опосредованном влиянии на науку и, тем более, о социокультурной детерминации научного знания речь еще не идет (Степин В. С.

К проблеме структуры и генезиса научной теории // Философия. Методология.

Наука. М., 1972. С. 177).

Схема эта оставляет много вопросов. Так плоскость оснований науки пе ресекается с эмпирической плоскостью на схемах на c. 287 «Теоретического зна ния» и на с. 207 учебника В. С. Степина, на c. 539 «Теоретического знания» плос кость оснований науки ограничена пунктирной линией и пересечения с эмприче ским уровнем знания здесь нет. Круг теории, отделяющий ее от культуры, прове ден сплошной линией на С. 207 учебника и пунктирной линией на c. 287 «Теоре вам В. С. Степина, «основания науки предстают особым звеном, которое одновременно принадлежит внутренней структуре науки и ее инфра структуре, определяющей связь науки с культурой»234. Спрашивается, где же проходит граница между наукой и культурой? Сколько же процентов содержания научных теорий объясняется «голосом самой природы», а сколько социокультурными факторами? Если постановка вопроса о про центном соотношении между объективными и социокультурными со ставляющими научного знания является некорректной, т. е. граница меж ду научным и социокультурным существует, но является гибкой235, то у представителей «Сильной программы» социологии познания есть все основания утверждать, что никакой абсолютной истины не существует, а любое научное знание является социально сконструированным. По мне нию В. С. Степина: «Крайние версии как интернализма, так и экстерна лизма гипертрофированно выделяют только один из аспектов исследова тельской деятельности. Ослабленные версии более перспективны в том отношении, что они не отрицают важности оппонирующего подхода для исторического развития науки»236. Отмечу, что эта неопределенность, невыраженность границ («ослабленность версий») очень характерна для концепции В. С. Степина. В качестве альтернативы по отношению к крайнему экстернализму микросоциологии К. Кнорр-Цетины он указыва ет умеренный экстернализм концепций Р. Мертона, Дж. Бернала, Б. Гессена, Дж. Ниддама;

сильная версия интернализма, по его мнению, тического знания». В последнем случае означает ли это, что строгую границу между наукой и культурой провести невозможно?

Степин В. С. Теоретическое знание. М., 2003. С. 286;

Степин В. С. Филосо фия науки: общ. проблемы: учеб. для асп. и соиск. уч. ст. канд. наук. М., 2007. С. 206.

В. С. Степин, если и не может напрямую указать границы научного и вне научного, то косвенно указывает их через доведение до абсурда логики скепти ков: действительно, само сравнение науки и мифа Фейерабендом уже предпола гает их предварительное различение – Фейерабенд интуитивно проводит это раз личение. См.: Степин В. С. Теоретическое знание. М.: Прогресс-Традиция, 2003.

С. 336. Можно довести до абсурда и тезис когнитивной социологии о том, что познавательное отношение «природа-научное знание» – внешнее для науки и не раскрывающее механизмы формирования знания, главные же механизмы суть социальные отношения внутри научной лаборатории. В. С. Степин предлагает представить сообщество халтурщиков – «ученых», живущих внутренней соци альной жизнью коллектива, получающих зарплату, но не производящих реально го научного знания. Сразу становится очевидным, что абстрагируясь от содержа тельных аспектов научной деятельности, ориентированной на познание иссле дуемых объектов, невозможно выявить механизмы роста научного знания. См.:

Степин В. С. Философия науки: общие проблемы: учеб. для асп. и соиск. уч. ст.

канд. наук. М.: Гардарики, 2007. С. 77.

Степин В. С. Философия науки. С. 77.

была представлена в позитивистской традиции, которая вообще игнори ровала социокультурную детерминацию научного познания. Ослабленная же версия представлена рядом постпозитивистских концепций филосо фии науки, которые признавали влияние социокультурных факторов на научное познание. Но они рассматривались как интегрированные в логи ку объективного роста знания (К. Поппер, И. Лакатос, С. Тулмин)237.

Просто удивительно, что такие последовательные интерналисты как Поппер и Лакатос оказались (что совсем не случайно, поскольку В. С. Степин умышленно уходит от проблемы строгих границ!) у В. С. Степина в одной компании со С. Тулминым, полагавшим, что ра циональность научного знания определяется его соответствием «матри цам» понимания, принятым в научном сообществе, то есть делавшим существенную уступку социологическим объяснениям. Процедуры кон структивного обоснования теоретических объектов и теоретических схем, детально разработанные В. С. Степиным, исследуют познаватель ные циклы, которые, многократно повторяясь, обеспечивают построение теорий в классической науке. От картины мира – к гипотезе – к конструк тивно обоснованной теоретической схеме – и вновь к картине мира. Ка залось бы, налицо простое и ясное объяснение кумуляции знания;

про блема конкуренции научно-исследовательских программ, ставшая кам нем преткновения для постпозитивистов, отходит на второй план. При этом В. С. Степин саму идею конкуренции исследовательских программ (или парадигм) ставит в заслугу Лакатосу и Куну. Однако тезис о недо определенности теории эмпирическими данными остается в силе. Нет возможности выбирать между эмпирически эквивалентными теориями, оставаясь на почве только когнитивных факторов. В. С. Степин ведь при знает, что переходы от более абстрактных высших этажей теоретического знания к частным не имеют жестких алгоритмов, в силу ценностной на груженности научного познания они носят неоднозначный характер. С другой стороны размытость границ не позволяет определенно указать и на каналы «проникновения» социокультурных факторов внутрь научной теории238. В. С. Степин указывает в частности, что воздействие ценност Там же. С. 76.

Р. М. Нугаев полагает, что одним из каналов «проникновения» социокуль турных факторов является генезис, эволюция и взаимодействие присущих пара дигмам ценностей. По его мнению, новые нормы и ценности, присущие новой парадигме, возникают в результате взаимодействия норм и ценностей, принадле жавших старым, «столкнувшимся» друг с другом парадигмам. В любом случае, если социокультурные факторы и оказывают влияние на развитие науки, то оно имеет место в «снятом», опосредованном внутренними факторами виде. Влияние социокультурных факторов не затрагивает содержательные аспекты научных ных факторов на выдвижение конкретно-научных гипотез всегда пред стает опосредованной картиной мира239. Не сложно показать социальную обусловленность научного познания, но тезис о социокультурной детер минированности науки весьма сомнителен.

Можно согласиться с самим определением научного знания как сложной исторически развивающейся системы, включающей как аспект саморегуляции, так и переходы от одного типа саморегуляции к другому, системы с формирующейся уровневой иерархией элементов, такой, что историческое развитие сопровождается появлением новых уровней орга низации, которые воздействуют на ранее сложившиеся уровни, транс формируют их, видоизменяя предшествующую организацию, при этом система каждый раз обретает новую целостность, несмотря на увеличе ние разнообразия ее относительно автономных подсистем240. Вряд ли возможна какая-либо вразумительная альтернатива рассмотрению науки как развивающейся системы, – неопозитивистское рассмотрение научной теории в статике – это прошлое философии науки. Системный подход требует признания тезиса о многообразии идеалов научности в их социо культурной и исторической размерности. В. С. Степин подчеркивает, что победа того или иного идеала научности над конкурентами не исключает их преемственности;

такого рода преемственность осуществляется по разным пластам содержания идеалов научности и связана с сохранением того пласта, в котором фиксируются базисные черты научной рациональ ности, отличающие ее от вненаучных форм познания241. Системный под ход в исследовании научного знания ставит проблему исторической из менчивости всех компонентов научного знания, начиная от уровня эмпи рических фактов и теорий и кончая методами науки, ее целями и ценно стными установками, выражающими тип научной рациональности. Фи лософы науки пытаются показать наличие неизменного ядра в изменяю щейся научной рациональности. Отсутствие строгого представления о структуре научной теории (в идеале философия науки должна распола гать не интуитивными, но логико-методологическими критериями, по зволяющими отличить научную теорию от теории, научной не являю щейся) оставляет возможность ссылаться только на косвенные внешние характеристики, позволяющие провести границу между научным и вне научным. Трудно не согласиться с выделенными В. С. Степиным «двумя основными характеристическими признаками науки»: установкой на по теорий. См.: Нугаев Р. М. Ценностные измерения процесса смены научных тео рий // Наука: возможности и границы. М., 2003. С. 237–252.

Степин В. С. Теоретическое знание. М., 2003. С. 337.

Там же. С. 8.

Там же. С. 291.

лучение предметного и объективного знания о мире и установкой на рост этого знания, позволяющих выходить за рамки предметных структур на учной деятельности и открывать возможные миры будущего практиче ского освоения. В. С. Степин полагает, что историческое развитие средств, методов, исследовательских процедур и форм научной комму никации (определяющих тип и особенности субъекта научной деятельно сти) не меняет этих двух главных признаков, которые можно рассматри вать в качестве инвариантного ядра идеала научности и, что в принципе различные фундаменталистские, редукционистские и антиредукционист ские версии в современной методологии науки так или иначе вынуждены считаться с этими инвариантным чертами идеала научности242. Но так ли универсальны эти две характеристики? Сами понятия предметного и объ ективного знания о мире нуждаются в прояснении, логико-методологи ческой экспликации. Ссылки на универсальность этих идеалов рацио нальности в истории науки приводят к логическому кругу в объяснении.

Понятия истинности, предметности, объективности научного знания ин туитивно были ясны и регулировали деятельность ученых многие столе тия, но эксплицированы никогда не были. Допустим, способны ли эти два критерия, предложенные В. С. Степиным, ответить на вопрос: была ли античная астрономия, только спасавшая природные явления243, но не ус танавливавшая причинно-следственные связи в движении планет, пред метным и объективным знанием? Не слишком ли тривиальны и не кон кретны эти критерии? Не случайно, В. С. Степин дает очень уклончивые ответы на вопрос: когда же зарождается наука. Установка на рост знания также не позволяет провести границу между научным и вненаучным, ес ли предварительно не определены предметность и объективность знания.

Согласно тепину, в системе познавательных идеалов можно выделить следующие основные формы: 1) идеалы и нормы объяснения и описания;

2) доказательности и обоснованности знания;

3) построения и организа ции знаний. В содержании любого из выделенных идеалов и норм науки (объяснения и описания, доказательности, обоснования и организации знаний) можно зафиксировать по крайней мере три взаимосвязанных уровня. Первый уровень представлен признаками, отличают науку от других форм познания (обыденного, стихийно-эмпирического познания, исскуства, религиозно-мифологического освоения мира и т. п.). С точки зрения В. С. Степина, «в разные исторические эпохи по-разному понима лась природа научного знания, процедуры его обоснования и стандарты доказательности. Но что научное знание отлично от мнения, что оно должно быть обосновано и доказано, что наука не может ограничиваться Там же. С. 241–242.

.

непосредственными констатациями явлений, а должна раскрыть их сущ ность, – все эти нормативные требования выполнялись и в античной, и в средневековой науке, и в науке нашего времени»244. Это утверждение по меньшей мере спорно. Может быть, древняя натурфилософия с ее умо зрительными доказательствами для В. С. Степина и есть наука? Или средневековая физика импетуса, ведь она была по-своему доказательной?

Тогда и концепция антиперистасиса Аристотеля тоже доказательная нау ка? Но тогда и какой-нибудь современный «доморощенный» астролог (речь не идет о глубоких астрологических теориях Птолемея, Бируни, Кеплера и некоторых других выдающихся ученых) объявит, что его аст рологические изыскания не ограничиваются непосредственными конста тациями явлений, а раскрывают их сущность, что его знания являются обоснованными и доказательными (сошлется, к примеру, на тезис о тож дестве микро- и макрокосма), – интересно каким образом академик В. С. Степин, располагая столь расплывчатым критерием научной рацио нальности, опровергнет подобного «выскочку»? Отмечу, с античным восхождением от релятивного чувственного мнения () к вечному и неизменному умопостигаемому знанию () дело обстоит не так просто. Общеизвестно, что в VI–V веках до н. э. в древнегреческой фило софии происходит выделение логоса от мифа и эпистемы от доксы (счи тает ли В. С. Степин знания восточных народов, предшествующие грече скому качественному скачку, «научными»?). Здесь можно вспомнить «путь знания» и «путь мнения» в «Поэме» Парменида, специфический древнегреческий жанр научных сочинений или 245 и т. д. Но, к примеру, для Платона восхождение из области чувственной доксы в область умопостигаемой эпистемы при помощи диалектики свя зано с нравственым очищением и преображением души, а Аристотель напротив низвел в «Топике» главную науку Платона (диалектику) до уровня вспомогательной эвристической дисциплины, противопоставив ей теорию аподиктического («доказательного») силлогизма, который исхо дит из достоверных и необходимых посылок и приводит к «научному знанию» –. Не было у древних греков единого представления, чт понимать под доксой и эпистемой. Может быть, для В. С. Степина платонический катарсис и восхождение в область умопостигаемого – это тоже наука? Отмечу также, что в современной философии соотношение доксы и эпистемы, во-многом, пересмотрено246. Так, К. Поппер утвер Там же. С. 245.

Т. е. «Начала» или «Элементы». См.: Прокл. Начала физики / предисл., пер. и коммент. С. Месяц. М., 2001. С. 19–22;

Месяц С. В. Аристотелевская физи ка в античности и в Средние века. М., 2000. С. 274–289.

См., к примеру: Кассен Б. Эффект софистики. М.;

СПб., 2000.

ждает, что естествознание не есть несомненное (знание), но совокупность (мнений, предположений), контролируемых как по средством критического обсуждения, так и посредством эксперименталь ной (умения, искусства, технологии)247.

Второй уровень содержания идеалов и норм исследования представ лен исторически изменчивыми установками, которые характеризуют стиль мышления, доминирующий в науке на определенном этапе ее раз вития. В. С. Степин ссылается на известные отличия древнегреческой математики от математики Древнего Востока (рецептурный характер ма тематики Древнего Востока – напротив древнегреческий идеал организа ции знания как дедуктивно развертываемой системы), недооценку роли опыта и символический характер знаний средневековых схоластов, тре бование экспериментальной проверки знания в Новое время, изменения в идеалах и нормах научной рациональности в квантовой механике. Мно гие историки и философы науки могли бы возразить В. С. Степину, что экспериментальная проверка – это вневременной, а не исторически из менчивый идеал научной рациональности. Если под наукой понимать математическое естествознание, а оно зародилось в XVII веке, то не ока жутся ли знания с альтернативными для новоевропейских идеалами и нормами в числе донаучных? В. С. Степин выделяет также третий уро вень идеалов и норм, в котором установки второго уровня конкретизи руются применительно к специфике предметной области каждой науки (математики, физики, биологии, социальных наук и т. д.). По причине размытости границ в методологической концепции В. С. Степина с объ яснением идеалов и норм научного познания возникает выше обозначен ная проблема: поскольку, по его словам, идеалы и нормы познания по мимо специфики объекта обусловлены и образом познавательной дея тельности, имеющим социокультурную размерность, – концепция В. С. Степина «не расщепляет» объективное и социокультурное, ничего определенного не говорит о том, какой процент в изменяющейся вместе с исторически трансформирующимися идеалами и нормами «сетке метода»

принадлежит объективным, а какой социокультурным факторам. Кон цепцию В. С. Степина с методологическими концепциями М. Полани и Т. Куна сближает утверждение о том, что функционирование знаний в качестве образцов, демонстрирующих идеалы и нормы науки, определяет неосознаное использование этих норм в исследовательской практике248.

Согласно В. С. Степину, идеалы и нормы науки регулируют становление и развитие не только картины мира, но и связанных с ней конкретных Поппер К. Р. Предложения и опровержения: рост научного знания. М., 2004. С. 204.

Степин В. С. Теоретическое знание. М., 2003. С. 254.

теоретических моделей и законов, а также осуществление наблюдений и формирование исторических фактов. Они как бы запечатлеваются в соот ветствующих образцах знания и таким путем усваиваются исследовате лем. В идеале, если это вообще возможно, философия науки должна от ветить на вопрос: каким образом идеалы и нормы науки «запечатлевают ся» в соответствующих образцах знания и какова конкретная роль социо культурных факторов в этом процессе. Согласно В. С. Степину, на ста дии «нормальной науки» идеалы и нормы воспринимаются как нечто само собой разумеющееся и лишь на стадии научной революции необхо димость вырабатывать новые регулятивы исследования порождает по требность в их осмыслении и рациональной экспликации, результатом которой выступают методологические принципы, в системе которых описываются идеалы и нормы исследования249. Философии при этом от водится функция рефлексии над основаниям культуры. Генерируя кате гориальные модели возможных человеческих миров, философия в этом процессе попутно вырабатывает и категориальные схемы, способные обеспечить постижение объектов принципиально новой системной орга низации по сравнению с теми, которые осваивает практика соответст вующей исторической эпохи. Тем самым создаются важные предпосылки для становления собственно науки и ее дальнейшего развития. Филосо фия в концепции В. С. Степина находится на стыке культуры и науки и делает осознанными, с одной стороны, усваиваемые вне рефлексии в процессе социализации, универсалии культуры, а с другой, идеалы и нормы научного знания, становящиеся в определенном смысле бессозна тельными на стадии «нормальной науки». На стыке между философией и конкретной наукой осуществляется совместно философами и учеными специалистами в данной науке генерирование новых смыслов250.

Подводя итоги сказанному, сформулирую выводы:

1. Утверждение о кризисе фундаменталистского идеала научного знания связано в первую очередь с несоответствием этому идеалу поло жения дел в математике, фундирующей естествознание.

2. Несмотря на релятивистскую интерпретацию постмодернистски ми философами (Р. Рорти и др.) положения дел в методологии науки, наука в наши дни авторитетна как никогда прежде, а математика «непо стижимо эффективна» в описании природных явлений.

3. Получившая широкое распространение во второй половине XX века попперианская методология науки отказалась от упрощенного ку мулятивизма, допуская качественное преобразование научной картины мира на каждом витке развития науки.

Там же. С. 255–256.

Там же. С. 286.

4. В рамках традиционной интерпретации научной теории как гипо тетико-дедуктивной системы не удается объяснить природу сверхэмпи рического содержания теории.

5. Философам науки не удалось пока создать адекватную модель на учной теории со встроенными в нее социокультурными детерминантами.

Это привело к возникновению социальной эпистемологии с размытыми границами между методами философов, социологов и историков науки.

6. Постпозитивизм, вопреки расхожему эмоциональному непри ятию этого этапа в развитии философии науки, отнюдь-таки, не был пре одолен отечественными философами. Поставленные Фейерабендом, Ла катосом и другими постпозитивистами острые вопросы о структуре под линой научной дисциплины, отличающей ее от знания вненаучного, о возможности или принципиальной невозможности внутреннего без при знания зависимости от культурных факторов решения судьбы научных программ, остаются актуальными для современной философии науки.

7. Если методологическая концепция Е. А. Мамчур, предложившей нестандартную интерпретацию гипотетико-дедуктивной системы со встроенными в нее социокультурными факторами, встречается с затруд нением: каким образом возможна различная степень приближенности к статусу научности внутри различных слоев научного знания, то В. С. Степин в своей методологической концепции принципиально игно рирует проблему проведения строгих границ между научным и вненауч ным знанием, между объективными и социокультурными компонентами знания. Граница между научным и вненаучным интуитивно ясна, но ее не удается строго, логико-методологически эксплицировать.

8. Наряду с известными негативными моментами (релятивизация представлений о научном знании и др.) становление социальной и куль турной истории науки способствовало избавлению от ложных представ лений о научном знании, возникшем в эпоху Просвещения.

9. Классические, неклассические и постнеклассические идеалы и нормы научной рациональности взаимодополнительны, образуют нераз рывное единство и являются односторонними, будучи противопоставле ны друг другу.

10. Рассмотрение науки как подсистемы культуры (в частности в концепции В. С. Степина с гибкими границами ее понятий) способствует большей открытости, демократичности внутри самой науки как социаль ного института, а также диалогу с вненаучными формами знания.

О. И. Тарасова Коммуникативные технологии и опасность существа техники Ю. М. Лотман подчеркивал: «может показаться парадоксом, что по явление письменности не усложнило, а упростило семиотическую струк туру культуры»251. С этим упрощением связана и утрата целостности восприятия, неполнота мышления, деактуализация понимания, деграда ция творческих навыков и общей художественной одаренности человека, современные проблемы гипертрофированного развития «технического интеллекта» (М. Шелер) и односторонней техноинформационной, фор мальной рациональности. В современной гуманитарной науке много го ворится о том, что важнейшей проблемой сознания европейского типа является то, что люди перестали думать, чувствовать, понимать, перейдя в бессознательное, пассивное, «спящее» и потому манипулируемое со стояние. Еще Ю. М. Лотман указывал, что в пространстве письменной культуры – в ситуации резкого разделения общества на творцов и потре бителей, передающих и принимающих – стремление к умственному по требительству составляет опасную тенденцию культуры, ориентирован ной «на получение истины в качестве готового сообщения о чужом умст венном усилии»252. В конечном счете, развитие этой негативной тенден ции приводит к тому, что «искусство мыслить» превращается в искус ность технологического манипулирования знаками, образцами, имиджа ми, стереотипами, информацией и т. п.

М. Хайдеггер указывает, что человек попадает в рабство к технике.

Господство существа техники из-за своей внешней эффективности отри цает все иные возможности миропонимания и, прежде всего, «поэзию».

«Существо постава есть опасность как таковая. Опасность заключается в том, что бытие в за-бывании своего существа отворачивается от этого существа и тем самым оборачивается против истины своего существа. В сфере опасности правит этот еще не осмысленный поворот»253. Этот скрытый и неосмысленный поворот, способствующий за-быванию суще ства бытия и возникновению феномена «закрытого сознания», сложно увидеть и осознать, потому что последствия технологии не позволяют Лотман Ю. М. Альтернативный вариант: бесписьменная культура или культура до культуры? // Лотман Ю. М. Семиосфера. СПб., 2000. С. 367.

Лотман Ю. М. О двух моделях коммуникации в системе культуры // Лот ман Ю. М. Семиосфера. СПб., 2000. С. 177.

Хайдеггер М. Поворот // Хайдеггер М. Время и бытие: ст. и выступ. М., 1993. С. 255.

себя видеть на уровне мнений и понятий, но искажают непрерывно и бес сознательно воспринимаемые отношения и модели254. Угроза человеку и его цивилизации происходит не от технических устройств. Главная опас ность в том, что существо человека попадает в руки существа техники, которое ничем техническим не является. Техника оказывает фундамен тальное принуждение и порабощает человека, который становится рабом техники. В процессе технического порабощения человек подвержен опасной болезни – «бегству от мышления», заражается опасным вирусом «бездумности».

Опасность существа техники, порабощающего сущность человека в том, что технический медиум – это новая модель производства смыслов, в том что «средство есть сообщение». Каждое средство транслирует не информационное содержание, а все новые формы людей и культур, чьи качества пригодны для медиа. Фундаментальное принуждение сущест вом техники осуществляется с помощью носителей сообщений, а не с помощью программ, содержания, информации которую они транслиру ют. Контент любых медиа – это пользователь медиа. Люди, в ситуации «бегства от мышления», стали контентом медиа.

Письменность – знаковая система взаимной коммуникации людей, искусство, ставшее массовой технологией и технологией масс. В истории человечества возникновение искусства письменности общепризнано од ним из величайших достижений человечества, открывшим возможность информационно-технического прогресса и эпоху информации. Письмен ность дала человеку принципиально новый способ сбора, накопления, обработки, хранения, освоения и трансляции информации, а также новый способ массовой коммуникации людей. Важнейшее свойство письменно сти – фиксация и хранение информации на различных внешних носите лях – обеспечивает общение писателя и читателя, разъединенных време нем и пространством, и именно в этом состоит величайшее завоевание человеческой культуры.

Как правило, на технологию письменности, принято смотреть только с одной, положительной стороны. Однако, первая информационная рево люция коренным образом изменила способ бытия всей цивилизации: ус тойчивая коэволюция Человека и Мира с момента использования пись менности приходит к «прогрессирующей нестабильности» в системе «че ловек – окружающая среда» (Г. Бейтсон) и одновременно с тем, как чело вечество ощутило необходимость записывать свою историю, «оно пошло путем расходования природы и себя»255. Ж. Деррида полагает, что «фоне тическое письмо, место великой метафизической, научной, технической, Бодрийяр Ж. Общество потребления: его мифы и структура. М., 2006. С. 160.

Бибихин В. В. Слово и событие. М., 2001. С. 275.

экономической авантюры Запада, имеет свои границы в пространстве и во времени и что эти его границы обнаруживаются как раз в тот момент, когда оно силится навязать свои законы тем областям культуры, которые до сей поры им не подчинялись»256. Г.-Г. Гадамер считает, что нет ничего более чуждого пониманию и все-таки стимулирующего его, чем письмо.

Письменность есть самоотчуждение, преодоление его и есть задача по нимания. А. М. Маклюэн утверждает, что человечество до настоящего времени не смогло понять и осознать многочисленные негативные соци альные, психические, культурные, образовательные и другие негативные последствия этой технологии. Письменность оказывает фундаментальное принуждение к техническому однозначному типу мышления, на основе которого в ходе информационно-технического прогресса формируется потребительское общество «одноразовой цивилизации». Используя слова М. Хайдеггера, взаимосвязь технологии письменности и скрытой опасно сти существа техники, ничем техническим не являющимся, это не только не решено, но даже не продумано до постановки отчетливого вопроса.

На основе технологии письменности возникает масс-медийная мо дель трансляции социокультурного опыта и информации. Как отмечает М. К. Петров, эта трансляция может быть и формальной, и неформаль ной. Но в европейском типе культуры господствует формальная трансля ция которая не позволяет многое видеть в истинном свете. Прежде всего, это недооценка неформальной преемственности. В масс-медийной, фор мальной трансляции происходит «затухание творческих импульсов на полюсе восприятия» (К. В. Чистов), и развивается опасная тенденция «умственного потребительства». Появляется «не диалогическая» модель коммуникации и потребления информации, где человек полностью отсе кается от творчества.

Идея письменности – это идея технического принципа коммуника ции. Письменная речь (отстраненная от синкретизма и одновременности человеческого поведения) – это техническая модель коммуникации, или опосредованный тип коммуникации, который может быть как с техниче ским воспроизводящим устройством, так и без него. При переходе к письменной коммуникации одновременность слышащего присутствия меняется на трансляцию готовых сообщений об истине как результата чужого умственного усилия. Переход от устности к письменности, свя занный с неизбежным упрощением семиотической структуры культуры (Ю. М. Лотман), приводит к появлению не известного устной культуре «неравенства в творчестве», неравенства в самой возможности умствен ных усилий и одновременно – к письменного типу равенства перед зна ком и потребительской стоимостью. При «творческом неравенстве» про Деррида Ж. О грамматологии. М., 2000. С 124.

исходит функциональное разделение участников творческого процесса на «создание – трансляцию – восприятие», появление массовой вне творческой потребительской «публики», и упрощением творческих ху дожественно-поэтических способностей на полюсе восприятия в массо вом масштабе. Потому что дифференциация со-творческого восприятия и мышления на автора и публику аналогична возникновению двусубъект ных форм (схем) деятельности, в которых «один выполняет функции па мяти – программирует через слово деятельность, «разумно движет, оста ваясь неподвижным», а другой (или другие) – реализует заданную в сло ве программу в дело, «разумно движется, оставаясь неразумным»


(М. К. Петров). В дальнейшем, как отмечает С. С. Неретина, универсаль но-понятийный западноевропейский тип культуры связан с расщеплени ем прежде единой деятельности на программирующую и исполнитель ную, каждая из которых институционализируется и становится социаль но значимой. Что, в свою очередь, создает условия для потребления как социального отношения, т. е. «социального запрета, наложенного на лю бую форму ответа и взаимности» (Ж. Бодрийяр).

Опосредованная письменная коммуникация, обеспечивающая общение писателя и читателя, разъединенных временем и пространством, является своеобразным «техническим дифференциалом». И М. Хайдеггер, и П. А. Флоренский говорят о свойственном устности «онтологическом единстве слуха и речи», или о «слышащей со-бытийности», о «слышащем со-присутствии». В ситуации устного мышления речь и слух есть онтоло гически единое, единовременное целое. «Слушание и речь даны вместе с пониманием как два равнозначных феномена. Слушание есть основной способ понимающего бытия-друг-с-другом. Говорить может лишь тот, кто может вести речь и слушать»257. Устность, как способ осмысления бытия, нарушается и разрушается при помощи опосредованной технической ком муникации. Технология письменности дифференцирует одновременную со-бытийность так же как и двуединую способность речи и слуха.

В пространстве культуры формируется не только письменная речь как эталон мета-коммуникации, но и система опосредования, техническая модель коммуникации, словами Р. Барта – «паразитарная форма опосре дования», медиум, который, во-первых, становится новой системой про изводства смыслов, во-вторых, лишает человека «непосредственного бы тия в мире в присутствии трансценденции». Ж. Бодрийяр в своих работах подчеркивает неоднократно: «масс-медиатизация» – это не совокупность техник распространения сообщений, а навязывание моделей. В действи тельности главный Медиум – это Модель258.

Хайдеггер М. Пролегомены к истории понятия времени. Томск, 1998. С. 281.

Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. М., 2007. С. 247.

Письменностью впервые создается структура «безадресной речи»

(А. И. Пигалев). Технологическая ситуация без-ответности и без ответственности описывается моделью: передатчик (кодировщик) – со общение – приемник (декодер). С этой моделью связана вся современная теория коммуникации. Ж. Бодрийяр указывает, что этой базовой форму лой коммуникации в сокращенной и примитивной форме выражен весь социальный обмен, которым всегда и везде управляет абстракция кода, вынужденная рациональность и терроризм разделений. Масс-медийная система может изобретать различные имитации «слышащего со присутствия» как технически опосредованного единства слуха и речи в феномене одновременности, создавать иллюзию диалога и подлинного человеческого общения. Но иллюзия технической обратимости этой формулы коммуникации не имеет ничего общего с человеческой взаим ностью. По мнению Бодрийяра, современные системы при помощи feed back и саморегуляции уже включают в себя эти ставшие ненужными ме тасистемы контроля. Они научились управлять тем, что их отрицает, как дополнительной переменной. В каком-то смысле они реализуют идеал того, что можно назвать децентрализованным тоталитаризмом. На уровне более близком к практике, медиа прекрасно умеют задействовать фор мальную «обратимость» схем (почта читателей, телефонный звонок слу шателей, опросы и т. д.), не оставляя никакого места для ответа, никак не меняя распределение ролей259. Иными словами, устранить онтологиче ские недостатки коммуникации технического типа, повысить ее диало гичность, принципиально невозможно. Система может изобретать раз личные варианты и комбинации обратимости, но при этом вся фундамен тальная структура коммуникации, вся операциональная форма медиа, воплощающая принцип потребления как «социальный запрет на взаим ность» остается неизменной. Отмечаемая Ю. М. Лотманом негативная тенденция к умственному потребительству, неизбежно трансформируется в ситуацию «the medium is the message» («медиум есть послание»), когда медиа при обессмысливании самостоятельной человеческой мыследея тельности становится новой формой производства смыслов. Масс медийная модель задает готовые информационно-образные структуры в ставшее пассивным не-мыслящее человеческое сознание и открывает возможность неограниченного идеологического, образно-мировоззрен ческого масс-манипулирования в соответствии с модальностью социо технической системы. Необходимо подчеркнуть, что проблема не в том содержании программ, которые транслируют медиа, а в их операцио нальной форме, и трансформация человека и его жизни осуществляется при помощи носителей сообщений, (поскольку медиум – это новый спо Там же. С. 256.

соб производства смыслов), а не передаваемой информации. Сами люди и их свойства становятся содержанием медиа.

Опасный поворот, связанный с подчинением человека сущности тех ники, создает формальную версию диалога – «информационную комму никацию», линейный способ передачи содержания, который существует параллельно с устностью, а ныне становится доминирующей формой со циокультурной трансляции. В результате аналитической диссоциации чувств и ситуации неестественного визуального уклона существует не только естественный, устный канал «духовной преемственности», насле дования духа культуры, но и формальный, информационный, трансляции буквы текстов. Можно сказать, что доминирование формальной трансля ции приводит к недооценке трансляции антропологической. Феномен человечности наследуется только от души к душе, от сердца к сердцу.

Так же и феномен понимания передается только от человека к человеку, от одного живого разума к другому. Господство формальной трансляции, так же как и неестественный визуальный уклон, и рациофундаментализм, воспринимается в техногенной цивилизации как нечто естественное и врожденное.

Устный диалог – слышащее и понимающее бытие-друг-с-другом, на ходится вне формальных структур двусубъектных моделей коммуника ции в силу междусубъектности и метафизической многомерности. Но переход от устности к письменности означает смещение понимания из сущности диалога в способ двусубъектной коммуникации, из слышащей событийности в масс-медийную форму информации и коммуникации. От метафоры как процедуры смыслопорождения и тропов как истока уни версалий к медиуму как новому способу производства смыслов. Меди ум – новый способ порождения смыслов или формализации и обессмыс ливания бытия.

Вся современная социотехническая система потребления как истреб ления мира и человека находится в ситуации «без-ответного слова» (т. е.

вся система оказывается структурирована таким образом, что изначально не способна к «диалогичности сознания» и /взаимо/пониманию).

Ж. Бодрийяр говорит о том, что мы живем в состоянии безответности и в безответственности. Структуры потребления – это особая операциональ ная система. «Обобщенный порядок потребления – это именно тот поря док, при котором запрещено давать, возвращать или обменивать, а раз решено лишь брать и использовать (присвоение, индивидуализированная потребительская стоимость). В этом отношении продукты «потребления»

также являются масс-медиа: они соответствуют описанной нами общей форме. Их особая функция не имеет большого значения: потребление продуктов и сообщений – это абстрактное социальное отношение, уста навливаемое ими, это запрет, наложенный на любую форму ответа и вза имности»260. Но эта ситуация безответности и безответственности, ситуа ция тотального «запрета на взаимность», связана с возникновением ме диа-коммуникации, с переходом от устности к письменности, изменени ем типа мышления, изменением «типа взаимности» и диссоциацией фе номена одновременности.

Человек, перегруженный готовыми образными структурами, погло щается медиа–повседневностью. Это новый тип информационно технологической социальности, который, с точки зрения А. А. Зиновьева, Ж. Бодрийяра, превращается в идеальную систему управления, посколь ку сохраняется иллюзия отсутствия идеологии. Вся современная «демо кратия орфографии и телевизора» оказывается той идео-логией, той тех нологически упакованной образной структурой, из круга которой чело век, не умеющий чувствовать, мыслить, понимать, осознавать, человек с закрытым, спящим, пассивным, потребительским сознанием выйти не в состоянии. Человек без чувств, неизбежно становится человеком без свойств и закономерно оказывается в социально-технологической безбы тийной реальности. Нарушение символического обмена приводит к фор мированию общества «экзистенциального риска» как способа (о)бес смысленного бытования. «Круг истребляющего потребления мира», это форма бесконечной регрессии, преодолеть которую можно только отка завшись от формального способа мышления.

Переход от устности к письменности, приводит к появлению не из вестного устной культуре «неравенства в творчестве» и одновременно к письменного типу равенства перед знаком и потребительской стоимо стью. Это переход от смыслов культуры к ее грамматическим формам, в том числе формализация досуга. Процесс упрощения семиотической структуры культуры и деактуализация феномена творчества при перехо де от этико-эстетической повседневности к социотехнической ежеднев ности сокращает смысловую многомерность культуры до уровня инфор мации и набора знаков. Ж. Бодрийяр определяет культуру уже как «наи меньшее общее кратное», «минимальный набор информации». По его мнению, не «культура» разделяется всеми, то есть не живое единство, актуальное присутствие группы (все то, что составляло символическую и метаболическую функцию церемонии и праздника), – это даже не знание в собственном смысле слова, а странная смесь знаков и отношений, школьных воспоминаний и знаков интеллектуальной моды, что называют «массовой культурой» и что можно назвать НОК (наименьшая общая культура) в смысле наименьшего общего знаменателя в арифметике.


НОК определяет самый маленький набор «правильных ответов», кото Там же. С. 239–240.

рым, как предполагается, владеет средний индивид, чтобы получить сви детельство культурного гражданства261.

Процесс упрощения семиотической структуры культуры оборачива ется массовой гомогенизацией, стандартизацией, унификацией. Однако без многообразия, без наличия культурных альтернатив культура теряет запас «информационной изменчивости» на будущее и способность к адаптации. Открывается возможность геноцида»

«косвенного (Ю. В. Черновицкая), опасность необратимых изменений и утраты устой чивости общности людей. Поэтому, осознавая опасные тенденции нашего времени, не упуская из виду особенностей разнообразных обществ и культур, необходимо предотвратить процесс масс-медийного упрощения народов, и вернуться к интегративной конфигурации универсалий раз личных культур.

С. С. Синельникова Особенности общения и межличностных отношений внутренне-конфликтной личности В психологии общепризнано значение общения как одной из основ ных потребностей человека. Л. С. Выготский считал, что человек и на едине с собой сохраняет функцию общения. Только в общении, во взаи модействии человека с человеком раскрывается «человек в человеке», как для других, так и для себя», – писал М. М. Бахтин262.

Особо велика роль общения для ребенка, без которого вообще не возможно становление его как человека. Л. С. Выготский назвал ребенка максимально социальным существом, т. к. без взрослого он просто не способен выжить. Ребенок сигнализирует взрослому о своем состоянии, своих потребностях. Его движения и вокализации часто имеют не собст венно приспособительное, а знаковое значение. Об этом, в частности, писали А. Валлон, В. М. Бехтерев и др. Многочисленные психологиче ские исследования (в частности, Фигурина и Денисовой) показали, что ребенок раньше реагирует на голос взрослого, чем на другие звуки, на человеческое лицо, чем на другие предметы. Улыбка у ребенка появляет ся как ответ на улыбку взрослого. Комплекс оживления у ребенка – это его реакция на взрослого и его предложение к общению с ним.

М. И. Лисина на основании проведенных ею и ее сотрудниками исследо Бодрийяр Ж. Общество потребления. С. 137.

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М.,1963. С. 336.

ваний и наблюдений считает, что движения ребенка в комплексе оживле ния играют роль активного средства общения ребенка со взрослым.

Госпитализм и депривация в детском возрасте говорят о том значении, которое имеет общение ребенка со взрослым для его эмоционального, ин теллектуального, социального развития, даже для физического развития и состояния здоровья. По данным психологов для детей важнее всего любовь и внимание близких. Плохие материально-бытовые условия при наличии любви оказывают менее вредное влияние, чем отсутствие психологическо го контакта и безопасности. Анна Фрейд, работавшая с детьми во время Второй мировой войны, видела, что разлука с семьей действует на детей вредоноснее, чем бомбежки, переживаемые вместе с семьей.

Э. Эриксон, автор эпигенетической теории психосоциального разви тия личности, в качестве самой главной задачи для первого года жизни ребенка ставит формирование доверия к миру. Оно формируется, если ребенок получает любовь, заботу, защищенность от близких взрослых.

Многие направления в психологии: бихевиоризм, когнитивизм, пси хоанализ, ролевая теория личности, гуманистическая психология внесли свой вклад в разработку проблем общения. Бихевиоризм разрабатывал теорию социального научения и теорию обмена. В центре внимания ког нитивизма были проблемы восприятия. Ролевая теория личности сосре доточила свое внимание на отношениях людей. Так, например, Гофман рассматривал реальное поведение людей как актерскую игру. Психоана лиз сделал акцент на отношениях в семье как ведущем факторе формиро вания личности. Основной идеей гуманистической психологии является идея о творческих способностях человека, о его стремлении к актуализа ции и личностному росту. Особое значение К. Роджерс придавал эмпати ческому общению, безусловному принятию людей и самого себя, естест венности и непосредственности в выражении чувств в общении.

Традиционно в психологии рассматриваются три стороны общения:

– перцептивная: восприятие и понимание человека;

– коммуникативная: передача информации на вербальном и невер бальном уровне;

– интерактивная: взаимодействие и взаимовлияние.

В. Н. Куницына выделяет следующие функции общения: контакт ную, информационную, побудительную, координационную, функцию понимания, эмотивную функцию, функцию установления отношений, функцию оказания влияния.

Тремя основными уровнями в общении являются следующие: соци ально-ролевой, деловой и интимно-личностный.

Согласно исследованию В. Н. Куницыной основные трудности в об щении в юношеском возрасте связаны с застенчивостью, отчужденно стью, глубокой интровертированностью, аутистичностью, чрезмерной сензитивностью. Личные качества, снижающие коммуникативную ус пешность и совместимость это – пониженное самоуважение, высокая авторитарность, агрессивность и конфликтность, истероидность.

Все эти черты характерны для внутренне-конфликтной личности.

Внутренне-конфликтная личность отличается, прежде всего, отсутст вием цельности, противоречивостью, часто компромиссным способом решения проблем. Ее главная проблема – отсутствие принятия себя. Как правило, у нее велико расхождение реального и идеального Я. Идеальное Я, надежды на грядущие успехи помогают ей примириться с собой. Из-за большого расхождения реального и идеального Я (которое более харак терно и нормально для подросткового возраста, а во взрослом состоянии свидетельствует о личностных проблемах) она нивелирует свои реальные достижения, которые ей кажутся незначительными на фоне грандиозных планов. Она часто обращается мыслями либо в прошлое (пытаясь решить нерешенные в свое время проблемы), либо в будущее (мечтая о гранди озных успехах). Жить в настоящем ей удается гораздо хуже.

Как правило, такая личность отличается сильными защитными меха низмами, которые оберегают ее Я. Защитные механизмы, сохраняя ду шевное равновесие, могут нарушать адаптацию к среде. Они не решают проблем, а только дают временную передышку, сохраняя от разрушения личность, предохраняя от психосоматических заболеваний.

Внутренне-конфликтная личность крайне чувствительна. Имея слиш ком много нерешенных проблем, болезненную уязвимость, она часто обращается с другими людьми с повышенной деликатностью, с той дели катностью, которую хотела бы видеть по отношению к себе.

Внутренне-конфликтную личность отличают многочисленные внут ренние барьеры, которые она сама, как правило, не осознает. С ними свя зано, например, откладывание дел в долгий ящик в том случае, если они вызывают опасение. Сверхзначимость какой-либо проблемы может быть причиной затягивания начала ее решения. Часто имея достаточно знаний и интереса к проблеме, человек, боясь ошибки, не рискует участвовать в ее публичном обсуждении. Он не проявит своего отношения к понравив шемуся ему человеку до тех пор пока точно не будет уверен в том, что не встретит отказа. Такому человеку трудно ответить «нет» на не нужное ему предложение. Внутренние барьеры объясняются главной проблемой внутренне-конфликтной личности – неуверенностью в себе, неустойчи востью самооценки. Мнение чужого, постороннего, не значимого для нее человека может за одну минуту поднять или уронить ее самооценку. Ее мнение о себе от незначительного повода колеблется от самого верха до самого низа. У нее нет прочного, устойчивого Я. Она не стала для для себя самым главным судьей своего поведения. У нее нет четких и ясных критериев оценки. Она вообще недостаточно хорошо себя знает. Поэтому такие люди больше подвержены чужому влиянию и манипулированию, они более конформны. Их отличает сильное желание, чтобы их любили все. Хотя достаточно, чтобы любили только близкие люди.

Внутренне-конфликтная личность не принимает себя. Как показал своими многолетними исследованиями Карл Роджерс, неприятие себя сопровождается неприятием других. Поскольку самая большая и нере шенная ее проблема – это проблема с ее Я, то от других людей ей больше всего необходима поддержка ее личности. Она достаточно неразборчива в людях, поскольку ее интересует не другой человек сам по себе, а его отношение к ней. В случае, если она не получает поддержки, она может отказаться от человека. Так как она не верит в то, что ее могут любить саму по себе и что она достойна любви, она часто идет на всевозможные ухищрения для того, чтобы получить любовь. Ее ожидания к любви – сильно преувеличены. Она считает любовь средством решения всех про блем. С другой стороны, внутренне-конфликтная личность способна только получать любовь, но не любить самой, т. к. она эгоцентрически сосредоточена на себе.

Внутренне-конфликтная личность особенно сложна в интимно личностном общении. Для нее трудны отношения равенства. Она отлича ется высокой требовательностью к себе и окружающим. Внутренне конфликтная личность имеет многочисленные нарушения в общении.

Прежде всего, ее характеризует двойственность. Ей трудно быть самой собой. Она контролирует сознанием все свои проявления, которые спо собна отрефлексировать. У нее нет непосредственности, спонтанности, искренности. У нее подавлены чувства. Ей трудно говорить о том, что она испытывает здесь и сейчас. Внутренне-конфликтная личность ригид на. Она с подозрением относится к новой информации о себе и не готова к изменениям. Согласно Карлу Роджерсу у полноценно функционирую щей личности Я-концепция не полностью статична.

Она восприимчива к новому опыту и корректируется под его влиянием. У внутренне конфликтной личности Я-концепция – застывшая в одном состоянии и более жестко регулирует поведение. То, что не совпадает с мнением че ловека о себе или угрожает его представлению о себе подвергается обра ботке с помощью защитных механизмов. Внутренне-конфликтная лич ность, как правило, не дает обратной связи в общении, боязнь разрушить хрупкие социальные связи и судя о других по себе: приписывая им свою уязвимость и болезненную чувствительность. Внутренне-конфликтная личность часто находится не совсем в ладу с реальностью и предъявляет людям слишком завышенные требования идеального Я. Она ждет от дру гих совершенства, забывая, что и сама далеко не совершенна. Внутренне конфликтная личность не осознает своих особенностей и плохо понимает как ее воспринимают другие.

Внутренне-конфликтная личность крайне чувствительна к отверже нию. Ее чувствительность к отвержению может проявляться в робости.

Боясь отвержения, понижающего ее неустойчивую самооценку, она часто пассивна в личных отношениях. Вообще, как пишет Карен Хорни, такая личность проявляет странное отношение к жизни – отсутствие ясного представления, что это ее жизнь и зависит только от нее263.

Еще одна характерная черта внутренне-конфликтной личности – ее тревожность, тесно связанная с разрушенным самоуважением и чувством собственной незначительности. «Когда я обнаруживаю тревожность или ее признаки, я всегда спрашиваю: какое чувствительное место было заде то и вызвало соответствующую враждебность и чем объясняется необхо димость вытеснения», – отмечает К. Хорни264. В качестве главных со ставляющих тревоги К. Хорни выделяет беспомощность и иррациональ ность. «Тревога, – пишет К. Хорни, – неявно выраженное указание на то, что внутри нас что-то не в порядке, сигнал для тщательного рассмотре ния чего-то скрытого от нас»265. Причем, чем сильнее страхи, тревога, защитные механизмы, тем крепче держится человек за иллюзию, что он во всем прав и совершенен. Вместо того, чтобы принять свои недостатки и попытаться что-то сделать с ними, человек переносит ответственность на внешний мир. Этим он сохраняет свое лицо, но никогда не сможет от них избавиться. К. Хорни выделяет несколько способов избегания трево ги, такие как;

рационализация, отрицание, попытка заглушить ее нарко тиками, алкоголем, чрезмерной потребностью во сне, сексе, погруженно сти в работу и избегание всех ситуаций, которые ее могут вызвать. Все эти способы одновременно являются и способами избегания встречи со своим реальным Я или встречи Я с действительностью с целью избегания провала. Избегание ситуаций может быть в разной степени осознанным:

от ясного до смутного и до внутренних запретов, когда человек не спосо бен делать, чувствовать, обдумывать определенные вещи. Причем в по следнем случае тревога не проникает в сознание и поэтому ее невозмож но преодолеть. Человек может обладать всеми возможностями для ус пешной жизни и деятельности, но из-за внутренних запретов даже и не попытается что-либо сделать. «Любое побуждение может вызвать трево гу при условии, что его обнаружение или реализация будет означать на рушение других жизненных интересов или потребностей, и при том ус ловии, что оно является достаточно настоятельным или сильным»266. Ка рен Хорни указывает на то, что изменение отношения общества к тем или иным явлениям влияет на изменение причин тревожности. Этим она под Хорни К. Невротическая личность нашего времени. М., 2006. С. Там же. С. 53.

Там же. С. 31.

Там же. С. 42.

черкивает тесную связь Я концепции личности и ценностей и оценок об щества.

Устранение от борьбы (пассивность) ведет к усилению беспомощности и беззащитности и дает возможность другим взять верх над человеком267.

Внутренне-конфликтная личность плохо осознает свою болезненную чувствительность, скрытую враждебность, придирчивые требования, ме шающие отношениям с людьми. Она не способна понять, какое впечат ление производит на других людей. Склонна обвинять других в своих неудачах. Всегда настороже против других. Интерес другого человека к кому-либо рассматривает как пренебрежение им, критику как унижение себя. Требование от других совершенства выражает ее враждебность к людям. Внутренне-конфликтная личность не осознает суть своего стрем ления к любви. Не понимает, что полна тревоги. Не понимает, что не раз борчива. Не понимает, что не способна любить и не верит, что ее могут любить. Игнорирует личность другого человека, его интересы, желания, потребности. Внутренне-конфликтная личность пытается через любовь обрести уверенность в себе. У нее отсутствует надежность и верность.

«Поиск абсолютной любви, с присущим ей безжалостным и беспощад ным игнорированием всех других людей, яснее чем что-либо иное, пока зывает враждебность, скрывающуюся за невротической потребностью в любви», – пишет К. Хорни268.

Внутренне-конфликтная личность крайне противоречива. С одной стороны она хочет любви, с другой – боится ее принять, с третьей – ров ная эмоциональная атмосфера часто воспринимается ею как отвержение.

Из-за проблем с Я-концепцией к отвержению такая личность крайне чув ствительна. Отвержение настоящее или только мнимое вызывает гнев и раздражение. Сама внутренне-конфликтная личность часто плохо пони мает связь между раздражением и полученным отказом. Страх отверже ния мешает ей получить любовь, т. к. она боится показать, что хотела бы ее получить. Повышенная потребность в любви очень часто является ре зультатом тревожности. Ее можно рассматривать как сигнал неблагопо лучия, говорящий о том, что тревожность близка к выходу наружу и ну ждается в успокоении269.

Внутренне-конфликтная личность часто переоценивает значение любви. Плохо переносит одиночество. Не способна быть одна. Готова платить за любовь любую цену. Чаще всего она расплачивается за нее покорностью и эмоциональной зависимостью. Она не осмеливается вы ражать несогласие, критиковать, демонстрируя только полную предан Там же. С. 44.

Там же. С. 95.

Там же. С. 109.

ность, восхищение и смирение. Внутренне-конфликтная личность может вытеснить не только агрессию, но и тенденцию к самоутверждению. Она часто проявляет ненасытность в любви. Основными формами проявления ненасытности, согласно К. Хорни, являются ревность и требование абсо лютной, безусловной любви. Внутренне-конфликтная личность требует, чтобы ее любили, несмотря на самое вызывающее поведение. Хочет, что бы ее любили, а она не давала ничего взамен. Хочет, чтобы ее любили, не получая от этого никакой выгоды. Как правило, она сама не осознает, насколько она требовательна к людям.

У внутренне конфликтной личности часто нарушено отношение к жизни вообще. Она считает, что не в состоянии прожить, используя толь ко свои возможности, и что ей должно быть предоставлено все, в чем она нуждается, что вся ответственность за ее жизнь лежит не на ней, а на других. Такое отношение к жизни связано с ее чувством собственной не полноценности, которое является результатом как действительных, так и мнимых несоответствий требованиям. Ее уверенность в себе базируется на фантазиях о будущих успехах – а это очень непрочная основа. У нее нет истинной уверенности в себе. Есть только потребность в оправдании.

Внутренне-конфликтную личность отличает страх неодобрения. Она бе рет на себя вину, даже если и не виновата. Признает авторитет и мнения других людей и не позволяет себе иметь собственное мнение. Даже если она его и имеет, то, как правило, не высказывает. Внутренне конфликтная личность оправдывается в своих и в чужих глазах. Часто она избегает людей из-за страха отвержения. Ее стремление к совершен ству также связано со страхом неодобрения. Внутренне-конфликтная личность почти всегда чувствует себя виноватой, хотя в глубине души совсем не считает себя недостойным человеком. Она сама судит себя для того, чтобы ее не судили другие. Она избегает стыда, боится критики, зависит от общественного мнения. За чувством вины у нее стоит тревож ность и болезненное Я. Неадекватный страх неодобрения может распро страняться на всех людей или только на друзей, хотя такая личность крайне неразборчива в людях. Основная причина, объясняющая страх неодобрения, это огромная разница между демонстрируемыми качества ми личности и истинными. Внутренне-конфликтная личность не в ладу сама с собой, но продолжает притворяться, т. к. это дает ей хоть какое-то душевное равновесие. Она скрывает свою агрессию и тайные претензии к людям, а также свою слабость. Ее самообвинения редко касаются на стоящих причин недовольства собой и она продолжает верить, что не так и плоха.

У внутренне-конфликтной личности нет никакого реального взаимо действия и реальных отношений с другими людьми. Есть только эгоцен трическая поглощенность самим собой. Она не принимает их реально в расчет. Подлинное подчинение какому-либо человеку или делу – признак силы, капитуляция – признак слабости, считает К. Хорни. Ни одна из тенденций не является патологической: ни сохранение и развитие инди видуальности, ни принесение индивидуальности в жертву. Обе они оп равданы при решении человеческих проблем. У внутренне-конфликтной личности стремление к власти и возвеличиванию своего Я гораздо силь нее, чем у нормального человека.

К. Хорни считает, что всем людям приходится в своей жизни решать обусловленные культурой проблемы, но внутренне-конфликтная лич ность пережила их в обостренной форме, преломив их через сферу дет ских переживаний, и поэтому оказалась не способна их разрешить или же разрешила их ценой большого ущерба для своей личности. Такую лич ность, по мнению К. Хорни, можно назвать пасынком культуры.

С. А. Тетдоева Диалог как форма коммуникации в сфере межкультурных контактов Межкультурная коммуникация является одним из прогрессивно раз вивающихся направлений как за рубежом, так и в современной России.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 16 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.