авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«Министерство культуры Российской Федерации Санкт-Петербургский государственный университет культуры и искусств ТРУДЫ Санкт-Петербургского ...»

-- [ Страница 2 ] --

Демократический политический режим, как известно, основывается на фундаменте развитого гражданского общества, а его, в свою очередь, нельзя сформировать «сверху», по указке властей. Гражданское общество как продукт общественной самоорганизации по своей сущности выступа ет «вечным» оппонентом государству, формирует свои организационные формы по причине недостатков государственной политики. При этом механизмы самоорганизации действуют во всех сферах общественной жизни, формируя своеобразие интересов людей экономических, соци альных и духовных. Как справедливо отмечает известный исследователь моделей демократии К.Б. Макферсон, большинство политических теоре тиков самых разных убеждений – консервативных традиционалистов, либеральных индивидуалистов, радикальных реформистов и революцио неров – очень хорошо понимали, что работоспособность любой полити ческой системы очень сильно зависит от того, насколько все другие ин ституты (социальные, экономические и духовные), оказывают или могут оказывать формирующее воздействие на людей, посредством которых и участием которых должна функционировать политическая система1. То есть политика при демократии, как публичная политика, строится на фундаменте социального, и призвана, по своей сути, быть универсальным регулятором общественных интересов, согласовывать позиции разнооб разных групп интересов на основе безусловного признания их прав.

Особое значение для современных процессов демократизации имеет социальная сфера, поскольку социальные права личности выступают ос новой общественной стабильности. В социальной сфере базовой ценно стью является солидарность. Стоит отметить, что неспроста с самого на чала возникновения социологии в XIX в. идея солидарности стала клю чевой. С ростом солидарности обществоведы того времени увязывали сам прогресс. Один из «отцов» русской социологии М.М. Ковалевский рассматривал солидарность как важнейший критерий прогресса, озна чающий увеличение сферы «замиренности» между классами, гармонии и рост взаимоотношений между ними. Как отмечал Я. Магазинер, основная политическая идея Ковалевского заключалась в том, что современном обществе, для осуществления общественной солидарности, необходима наличность двух условий: необходимы самоопределяющаяся личность и охраняющий ее государственный союз. Следовательно, личность не только не может быть поглощена государством, но, наоборот, государст во есть «страж и хранитель» личности. Государство должно осуществ лять свою деятельность с пониманием того, что принципиальная неогра ниченность личной свободы безусловно требуется началом обществен ной солидарности как базиса самоорганизации и развития общества. Если всякое общение основано на солидарности людей, т.е. на их совместных усилиях в обществе, то для того, чтобы эти усилия не истощались в ущерб союзу, а наоборот, давали ему наибольшую пользу, необходимо, чтобы каждому была дана свобода «отдать своим согражданам всю ту сумму усилий на какие он способен», т.е. каждому должна быть обеспе чена свобода самоопределения2. В ХХ веке идея солидарности и приори тета социального развития стала ключевой для сторонников социал демократического и профсоюзного движений. Возникновение теории социального государства (прописанного в нашей нынешней Конститу ции) напрямую вытекает из представлений о социальном как базисе раз вития. Человеческая солидарность рождает стремление к прогрессивным изменениям, к внедрению демократических принципов управления.

Отражением процессов демократизации в социальной сфере является социальная политика, выстроенная на принципах субсидиарности. Что означает приоритет региональных и местных структур власти и граждан ского общества в решении социальных проблем. Участие самого населе ния служит залогом эффективности социальной политики. Однако в со временном российском обществе формируемая в последние десятилетия так называемая «вертикаль власти» фактически лишает политику на ре гиональном и местном уровнях самостоятельности по формам и методам оказания социальной помощи и социальной поддержки населению. Не смотря на то, что функции по разработке и внедрению социальных стан дартов, норм и нормативов переданы Российской Федерацией субъектам Российской Федерации в социальной политике региона остается большая проблема с источниками финансирования мероприятий по социальной поддержке населения и внедрением эффективных механизмов решения социальных проблем на местном уровне, районов и муниципалитетов.

Как отмечается в исследованиях по социальной политике современной России, своих средств на муниципальный социальный заказ у муниципа лов последние годы стало меньше и они полностью зависят от выше стоящих государственных органов. В таких условиях социальная работа, осуществляемая негосударственными и некоммерческими организация ми, становится редким исключением из правил. А ведь именно действия данных субъектов гражданского общества могут свидетельствовать о наличии какой-либо местной специфики социальной политики, особен ных подходах к решению социальных проблем3.

По сути, зависимость региональной и местной власти от центральной выражается в ограниченности гибкости принятия решений о структуре и финансировании социальных услуг и социальной поддержки нуждаю щимся категориям населения. Чрезмерно централизованная бюрократи ческая модель власти в России не способна чутко реагировать на соци альные запросы общества на местах. Бюрократия без обратной связи с обществом заинтересована только в воспроизводстве самой себя. А зна чит, измеряет эффективность своей деятельности в показателях произве денных услуг, проведенных мероприятий, разработанных программ, но никак не в реальном решении проблем, стоящих перед обществом. Более того, бюрократия заинтересована в существовании проблем, поскольку с ними связана постоянная деятельность ее структур. Таким образом, она воспроизводит саму себя. Бюрократическая вертикаль власти выстроена таким образом, что рамочные федеральные законы и требования к соци альной политике в регионах в процессе их адаптации «обрастают» проти воречащими их дополнениями и, по сути, не выполняются, существуют лишь в статистической отчетности решения тех или иных задач. В итоге на бумаге мы видим увеличение финансирования и количества меро приятий, а на практике углубление многих острых социальных проблем в регионах: снижение качества и доступности образования, здравоохране ния, жилищно-бытовых условий и др. И речь здесь не только о существо вании бедности. Она постепенно сокращается и доля семей имеющих доходы ниже прожиточного минимума незначительна. Проблема заклю чается больше в растущей пропасти социального неравенства, росте со циально-психологической фрустрированности широких слоев населения и низкого качества социальных услуг, когда человек выступает в роли «просителя» услуги, а не достойного получателя. Ценность человеческой личности в такой практике социальной политики исчезает. Как следствие, растет отчуждение человека от государства, происходит делегитимация института социальной политики.

Ситуация в социальной сфере усугубляется тем, что данная сфера никогда не была приоритетной для российской власти, в большинстве случаев финансировалась по остаточному принципу, а вспоминают о ней, в основном, в связи с выборами или отдельными PR-акциями политиков, как правило, недавно получившими новую должность в руководстве.

Общественное мнение периодически успокаивается сообщениями власт ных структур о росте пенсий, социальных пособий и других выплат, по зитивной статистикой о росте заработной платы и уровня жизни россиян.

Часто, на фоне этих скромных успехов в социальной политике дается манипулятивная информация о нарастающих социальных проблемах в других странах (кризис и массовые волнения в Греции, Испании и т.п.).

Для власти в современной России «социалка» это всегда обременение, некие конституционные обязательства социального государства, которо го в практике реальной политики нет и никогда не было. Социальное го сударство в нашей стране существует лишь как миф, который легитими рует сам государственный строй, возникший после крушения надежд населения на «перестройку» советской модели социальной политики в конце 80-х – нач. 90-х гг. ХХ вв. У государственной власти в России не стало идеологии, но сохранилась красивая идея для населения о заботе государства о социальном благополучии своих граждан.

В мировой практике социальное государство – это государство демо кратическое, правовое, базирующееся на принципах социальной справед ливости, солидаризма, партнерства, выравнивания и осуществляющее регулирование всех компонентов социальной сферы общества в целях повышения благосостояния населения и повышения уровня и качества жизни населения4. Реальная социальная политика в России строится со вершенно на других принципах, в интересах так называемых элит и верхних привилегированных слоев общества к коим относится бюрокра тия и менеджмент крупного, прежде всего, сырьевого бизнеса.

Одной из важнейших функций государства является разработка и осуществление социальной политики, служащей элементом сплочения общества, ориентированной на служение этому обществу. Но в России социальная политика превращается в битву за показатели социального обслуживания. В результате образно говоря «лечится болезнь, а не боль ной». Распределяя ресурсы, никого не заботит, как ими воспользуются.

Деидеологизация общества в социальной сфере превратила социальную политику в бездушный механизм по смягчению недовольства малообес печенных слоев и групп населения. В то время как ее предназначение в социальном государстве – развитие человека, его личностных качеств.

Вкладывая в человека, в его образование, здоровье, семейное благополу чие, бытовые условия мы строим сплоченное общество на принципах солидарности. Начиная с малых форм солидарности, движемся к боль шим. Вспоминая о длительном этапе развития европейской демократии «снизу», из городского самоуправления и народных или национальных собраний, представительных учреждений – главный акцент в политике современной России должен быть сделан на развитие системы местного самоуправления.

Кроме того, отдельным направлением социальной политики, высту пает комплекс мер в отношении создания благоприятной культурной среды для развития личности. Фундаментом современного социального государства является постиндустриальное общество, в котором духовно развитая личность становится стержневой основой развития. В 2012 г. в своей программной предвыборной статье о строительстве в России соци ального государства В. Путин подчеркивал, что миссия культуры, искус ства никак не ограничивается рамками коммерческой привлекательности, и государство вместе с меценатами призвано создавать необходимые ус ловия для реализации миссии в более широком аспекте воспитания и об разования, приобщения людей к искусству. Необходимо обеспечить ши рокий, без каких-либо ограничений, доступ каждого гражданина к на циональным и мировым культурным ценностям. А для этого предусмот реть реализацию таких задач как:

– использование Интернет-ресурсов (формируемые при помощи государства электронные библиотеки, фильмы, спектакли в Интернете и др.) для широкого приобщения людей к достижениям культуры;

– развитие системы самодеятельного художественного творчества.

Предусмотреть ставки руководителей творческой самодеятельности в школах и культурно-досуговых центрах;

– создание передвижного фонда национальных музеев, который наполнит галереи малых и средних городов России, даст возможность многим людям прикоснуться к высокой культуре;

– формирование системы грантов, при помощи которой привлекать специалистов в области культуры для работы в регионах, а также ввести практику приглашения молодых деятелей искусства из разных стран – предоставления им стипендий, условий для творчества и общения друг с другом5.

Как видим, цель социальной политики в области создания социо культурных условий для развития всех социальных слоев и групп пропи сана на высшем уровне достаточно четко. Однако практика реализации пока скорее говорит об обратном. Последние годы падает художествен ный уровень творческих постановок в театре, в кино, снижается качество образования по творческим специальностям в вузах страны и снижается социальная мобильность самих деятелей культуры. Уровень приобщения людей к высокой культуре в регионах достиг опасного уровня, порога социально-культурной деградации населения. Герой нашего времени – звезда комедийных сериалов и мыльных опер. Уровень культуры самих представителей власти оставляет желать лучшего, о чем мы можем су дить по нетерпимой реакции на многие формы современного искусства, запрещение выставок, концертов и т.п. В то же время вытеснение демо кратии из сферы духовной жизни, сворачивание идейного плюрализма сужает и сокращает путь развития общества, приводит к печально из вестной деидеологизации.

Российское общество в конце 80-х начале 90-х гг. ХХ в. прошло трудную ломку ликвидации господствующей идеологии, того стержня, на котором держалась система советского общества. Однако заявленный официально принцип деидеологизации оказался фальшивым, свидетель ствующим о том, что общество потеряло ориентиры развития, находится в «вакууме» ценностей. Правящая элита, хаотически выхватывая проти воречивые идеи, долженствующие примирить прошлое с настоящим, слабо представляла себе образ того будущего общественного устройства, ради которого и должен состояться базовый консенсус основных соци альных групп в России.

В результате идеи демократии оказались в очень скором времени искажены ложными проявлениями «российского либе рализма», связанного с хищнической беспринципной наживой и право вым нигилизмом «новых русских», широким политическим манипулиро ванием различных политических сил на выборах и в повседневной ин формационной политике. В обществе нарастает политическая апатия, недоверие ко всем политическим институтам. Общественные движения затухают, на политическую арену выходят «театрализованные» полити ческие партии, цель которых, по словам известного российского ученого конца XIX – нач. XX вв. М.Я. Острогорского, разыгрывать представле ние, а не стремиться к переменам. Власть, застыв в ореоле победителя тоталитарного прошлого, начала окружать себя новыми привилегиями, которые вскоре превзошли таковые советской номенклатуры. «Элитар ность» становится новым центром притяжения устремлений людей, как критерий успешности жизни. Потребительские практики ориентируют на потребление элитарных товаров и гламур, как стиль поведения. На фоне углубляющегося кризиса всех сфер общественной жизни растет численно и усиливается как группа «среднего класса» бюрократия. Соответствую щие стандарты жизни ей позволяет достичь коррупция, которая пронизы вает все общество и становится привычной управленческой практикой государственных органов.

В настоящее время власть закрылась от общества бюрократическими, информационными и силовыми «перегородками», строя иллюзию «сто лыпинского» реформирования России. Век назад подобная политика привела к революции. Для того чтобы изменить вектор социальных про цессов в России следует найти новые ценностно-идеологические основа ния. На основе бережного отношения к традициям провести качественное обновление государственной идеологии. Государство как защитник на родного благосостояния и природных богатств, как гарант права на само развитие человека, его личностного, творческого потенциала. Государст во согласовывает интересы разных социальных сил, выстраивает парт нерские отношения со всеми заинтересованными структурами. Каждый такой пример формирования новой общественной солидарности может широко и творчески освещаться в СМИ. Эффективность природопользо вания – одна из главных государственных идей. Экологическое образова ние и воспитание следует соединить с патриотическим и нравственно религиозным и сделать приоритетом государственной образовательной политики. Старая либеральная идеология сверхпотребления должна по рицаться всеми информационно-коммуникативными каналами. Для по добных задач требуется очищение самой власти. Назрело время «пере тряхнуть» бюрократическую машину, заставить чиновников демонстри ровать эффективность своей деятельности не статистическими показате лями и «рисованием реформ по западной кальке», а имиджевыми ходами, завоеванием реального доверия и популярности у населения. Государст венный руководитель должен стремиться демонстрировать личное уча стие в социальных проектах, благотворительности и т.д. Необходимо формировать социальную ответственность и у бизнеса. В основе любых реформ – люди. Чиновники, занимающие привилегированное положение долгие годы неспособны на модернизацию.

Поэтому, мы считаем, что в центре идеологии должен быть человек как духовно развитая личность, осознающий свое место в мире, в био сфере – экочеловек. Его основными качествами являются: целостность мировоззрения;

синкретичность сознания и мышления;

свобода мысли и творчества;

стремление к самореализации и активность личности;

по требность жить в единстве и гармонии с окружающими людьми и приро дой6. На уровне государственной идеологии необходимо вырабатывать ценности и теоретико-методологические основания нового антропокос мизма. В России с ее просторами и частыми миссионерскими позывами, космос и природные богатства могут быть объединены в единый идейно ценностный блок. В отличие от западной социально-экологической мыс ли с доминирующей моделью биоцентризма, в российской философской традиции понятие ноосфера объединяет человека и природу в единую гармоничную систему. Человек не может доминировать над природой, так как он сам часть природы. Он призван раскрывать себя в ней, искать пути гармонизации социального и природного в себе. Этот человек – ак тивный субъект местной жизни, полноправный член гражданского обще ства. И значит, социальная политика государства должна быть нацелена на создание благоприятных условий жизни людей не только бытовых, но и нравственно-психологических, и социокультурных. В этом видятся подлинные основания демократизации российского общества «снизу», через создание условий для действия механизмов самоорганизации.

Примечания 1. Макферсон К.Б. Жизнь и времена либеральной демократии. М.: Изд. дом Гос. ун-та Высшей школы экономики, 2011. С.13.

2. Магазинер Я. Политическая идея Ковалевского в связи с характеристи кой его личности // Вестник Европы. 1917. № 3. С. 312.

3. Социальная политика в современной России: реформы и повседнев ность / под ред. П. Романова, Е. Ярской-Смирновой. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2008. С. 34.

4. Милецкий В.П., Казаринова Н.В. Системное содержание современной социальной политики. СПб.: Изд-во СПбГЭТУ «ЛЭТИ», 2010.

5. Путин В.В. Строительство справедливости. Социальная политика для России // Комсомольская правда. 13 февраля. 2012.

6. Пахомов Ю.Н. Формирование экочеловека: методологические принципы и программные установки. СПб., 2002. С. 62-63.

Раздел Этнополитические процессы и социальные идентичности как объект культурной политики В.А. Гуторов Методологические аспекты анализа формирования толерантной общественной среды в мультикультурных обществах В статье анализируются как методологические и теоретиче ские аспекты современных концепций политической культуры, об разования и толерантности, так и основные формы их практиче ской реализации и взаимодействия в различных регионах мира.

Центральным аспектом, на котором автор акцентирует внимание, является анализ причин крайне слабой совместимости принципов либерализма и посткоммунистической антиполитики. Нетолерант ный характер последней является одним из факторов, препятст вующих разработке адекватной концепции либерального образо вания в современной России. В статье рассматриваются также ак туальные в современной политической науке и политической фи лософии проблемы формирования гражданского и национального самосознания в процессе совершенствования модели политиче ского образования, возникшей в рамках западноевропейской ли беральной политической культуры XIX в. и и до сих пор продол жающей оказывать огромное влияние на развитие политического дискурса практически во всех регионах современного мира. Боль шое внимание уделяется сравнительному анализу моделей граж данского образования и национальной идентичности.

Ключевые слова: политическая культура, политическое обра зование, толерантность, гражданские права, посткоммунизм, ли беральная идеология, университетская традиция, национальная идентичность, политическая теория, политическая культура, поли тические идеологии, демократические ценности.

Непосредственным объектом исследования данной работы является не проблема так называемого «мультикультурализма», уже давно став шая почти традиционной в западной и отечественной научной литерату ре. Речь пойдет о некоторых крайне противоречивых тенденциях станов ления и эволюции политической культуры в посткоммунистическом ми ре, к которому принадлежит и современная Россия. Одной из главных характеристик посткоммунистических обществ является наличие много численных культурных «расколов», связанных с антагонизмом интересов социальных групп и политических движений, отсутствием политического консенсуса относительно перспектив формирования стабильных демо кратических институтов и соответствующих идеологических ориентаций.

Тезис, в соответствии с которым проблема толерантности является ключевой в политическом дискурсе абсолютного большинства бывших социалистических стран, почти двадцать лет назад приступивших к фор мированию демократического общества, не вызывает у политологов ни каких сомнений. «Большинство исследований, посвященных демократи ческой консолидации в посткоммунистических странах, – отмечает груп па канадских политологов, – сконцентрирована на политической толе рантности, то есть на готовности гарантировать права и свободы против никам... Центральное место, уделяемое в научной литературе политиче ской толерантности, отражает вполне понятную озабоченность тем, что никогда нельзя считать, что толерантности уже достаточно для того, что бы обеспечить выживание и процветание демократии в посткоммунисти ческих странах»1. Удивляться подобной постановке вопроса не прихо дится хотя бы уже потому, что период трансформации коммунистиче ских режимов в демократические дал немало примеров нетолерантного поведения, не имеющих никаких аналогий с поведением индивидов и социальных групп в «традиционных» демократиях Западной Европы.

Современная Россия в этом отношении также не является исключением.

Уже к началу 1990-х гг. прошлого века, т.е. с момента реализации программы реформ, объявленной «командой Ельцина», не казалось слишком пессимистичным предположение, что страны Центральной и Восточной Европы, в которых реформы стали осуществляться несколько раньше, и Россия по основным тенденциям развития составят дихото мию, не являющуюся, однако, аналогичной той, которую когда-то обра зовывали Бразилия и Китай. Если такие посткоммунистические государ ства, как Венгрия, Чехия, Словения вполне могут повторить путь Коста Рики, Южной Кореи и Тайваня, то Россия в XXI в. имеет все шансы вос произвести далеко не самые лучшие латиноамериканские образцы.

Причина столь быстрой «латиноамериканизаци» лежит в самом ха рактере той трансформации, последовавшей за событиями августа г., которые российские интеллектуалы, именующие себя демократами, провозгласили революцией. На самом деле произошло лишь существен ное видоизменение внутри правящей элиты: часть бывшей коммунисти ческой номенклатуры, пришедшая во власть, не могла не включить в свои ряды довольно внушительную массу представителей средних и низших слоев провинциального чиновничества и интеллигенции, прини мавшей активное участие в борьбе с КПСС в период «перестройки».

Именно последние обеспечили политике «реформ» либеральный имидж своей антикоммунистической риторикой, подкрепленной созданием мно гочисленных политических группировок, именуемых партиями и движе ниями, на которые новая элита, стремившаяся к радикальному дележу государственной собственности, и поспешила опереться.

Так возникло очередное «государство нового типа», которому очень подходит ироническое определение, данное когда-то Х. Арендт вслед за М. Дюверже партократическим режимам– «правление народа путем соз дания элиты, вышедшей из народа»2.

Первым следствием его появления на свет стал лавинообразный рост числа должностей на различных уровнях управленческой иерархии, зна чительно опережавший процесс создания новых рыночных структур – совместных предприятий, кооперативов, акционерных обществ и т.д. Ре зультаты этого процесса ясно свидетельствуют о том, что новое государ ство, основные функции которого сводятся к взиманию налогов, наращи ванию бюрократического аппарата и реквизиции денежных средств у населения3, не признает ни малейшей ответственности перед своими гражданами и демонстрирует ставшую уже отечественной традицией готовность принести в жертву далеко не одно поколение россиян.

Подобные тенденции резко контрастируют с программой создания демократического конституционого государства. Богатый опыт постком мунистических конституционных экспериментов в России, основанных сначала на попытках соединения государственной модели США с совет ской властью, а в дальнейшем – на заимствовании основных элементов конституционной практики, свойственной американским и европейским президентским режимам, свидетельствует об их квазидемократическом характере, вполне совместимом со сложившимися в новейший период традициями отечественной политической культуры.

«...При создании правления, в котором люди будут ведать людьми, – предупреждал Дж. Мэдисон, – главная трудность состоит в том, что в первую очередь надо обеспечить правящим возможность надзирать над управляемыми;

а вот вслед за этим необходимо обязать правящих надзи рать за самими собой. Зависимость от народа, безусловно, прежде всего обеспечивает надзор над правительством, но опыт учит человечество:

предосторожности тут отнюдь не лишни»4.

Опыт деятельности современных российских реформаторов «пере строечного» и посткоммунистического образца отчетливо показал, что государство не выполнило ни первой, ни второй из обозначенных «от цом-основателем» американской конституции функций, а лишь создало условия для роста напряженности во многих сферах общественной жиз ни. Это вполне соответствует основным парадигмам, характерным имен но для развивающихся стран в конце XX века5.

Изложенные выше соображения подводят нас к главному вопросу, обозначенному в заглавии данной работы. Речь идет о роли толерантной политической культуры в проведении реформ и создании необходимых предпосылок гражданского и политического образования в посткомму нистических странах.

Исследование политики в культурном ее аспекте уже давно внушает ученым иногда вполне обоснованные опасения. «Концепция культуры, – отмечает С. Хантингтон, – является ненадежной в общественной науке, потому что она одновременно и чересчур податлива и неудобна в упот реблении. Она легковесна (и поэтому опасна), поскольку в определенном смысле она является остаточной категорией. Если существенные разли чия между обществами не могут быть правдоподобно обоснованы други ми причинами, становится заманчивым приписать их культуре. Только такие попытки объяснить, что культура является ответственной за поли тические и экономические различия, часто остаются чрезвычайно смут ными. Культурные объяснения, таким образом, зачастую неточны или тавтологичны, или же одновременно выступают в данном качестве, так как в крайнем случае они сводятся к более или менее обманчивому тол кованию типа "французы всегда таковы!". С другой стороны, культурные объяснения являются также неудовлетворительными для обществоведа, поскольку они противостоят склонности последнего к обобщениям. Они не объясняют последствий в понятиях взаимодействия между такими всеобщими переменными, как уровни экономического роста, социальная мобилизация, политическое участие и насилие в обществе. Вместо этого они стремятся говорить о специфических частностях, свойственных осо бенным культурным образованиям»6.

Замечания такого рода вполне могут быть отнесены к получившим широкое распространение в отечественной науке социокультурным трак товкам эволюции российской государственности, по существу, не только оправдывающим тоталитарный коммунистический режим путем ссылки на историческую закономерность большевистской революции, завер шающей «длительный, многовековой процесс трансформации культуры, ее движения от неорганичности к органичности», но и предугадываю щим с позиций «высшего разума» вполне реальный новый виток тотали таризма при помощи простого обозначения посткоммунизма как «"меж сезонья" российской истории», открывающего ее новый цикл «разверты вания» уже вполне органичной культуры и т.д. Из многочисленных характеристик политической культуры, пред ставленных в современной научной литературе, наиболее предпочти тельным, на наш взгляд, выглядит ее «элементарное» определение Г.Алмондом и Дж.Пауэллом как «структуры индивидуальных позиций и ориентаций в отношении политики среди членов политической систе мы», т.е. обозначающее ту субъективную, состоящую из познавательных, аффективных и оценочных предпочтений сферу, которая лежит в основе и дает смысловую направленность всем политическим действиям8.

Если анализ индивидуальных и даже групповых ориентаций и не по зволяет предсказывать с абсолютной достоверностью все особенности поведения того или иного человека в рамках конкретной политической системы, он является необходимым звеном для определения ее основных свойств и тенденций развития, для выяснения специфики ее взаимодей ствия с гражданами и, наконец, для понимания как характера и направ ленности политического процесса, так и уровней субъективного их вос приятия. Так, степень демократичности и ответственности политической системы зависит от ее способности к агрегации легитимных нужд и тре бований, проявляющейся, в том числе, и в возможности (относительно бесконфликтной) передачи управленческих функций от одной группы лидеров к другой на любом ее уровне – от государства до политической партии9.

Противоположный тип политического участия, в наиболее чистой форме развившийся в русле марксистской социалистической традиции, определяется представлением о политике как арене постоянной жестокой борьбы за преобладание между господствующими и угнетенными клас сами (и внутри каждого из них). В системах, где получают распростране ние такие представления, начинает преобладать идеологический стиль политики, подавление автономного поведения индивидов и групп. Это в конечном итоге приводит к появлению весьма специфической ориента ции населения, названной Алмондом и Пауэллом «подданическо активистской» (subject-participant), поскольку она основана на сочетании политического конформизма с имеющим оттенок индифферентности ре лигиозно-традиционалистским подходом к политике10.

Именно такая патриархально-подданическая политическая культура, уходящая корнями в традиции прежней монархической государственно сти, формировалась в России на протяжении десятилетий правящей ком мунистической элитой. Сохранение всех ее элементов в новом постком мунистическом государстве настолько бросается в глаза, что определение этой культуры в прежнем ее качестве рассматривается в качестве хресто матийного даже авторами учебных пособий11.

Усиление советской ментальности в таком переходном обществе, ка ким является посткоммунистическая Россия, диктуется той двойственной ролью, которую играет государство, заботящееся прежде всего о собст венных интересах (совпадающих с интересами корпораций – генерали тет, бюрократия, банковские и криминальные структуры, на которые оно опирается), но одновременно стремящееся выйти из узких корпоратив ных рамок и взять на себя ответственность за обеспечение общественных потребностей путем оказания поддержки тем структурам, с деятельно стью которых связаны перспективы долговременного роста. При таком положении вещей несовпадение результатов государственной политики с ожиданиями основной массы граждан становится вполне закономерным и объяснимым. С этой точки зрения, российская политическая культура не может не оставаться конфликтной, будучи не только диаметрально противоположной традициям, сложившимся в Западной Европе и США, но и значительно отличаясь от той эволюции политического менталитета, которую мы наблюдаем в странах Восточной Европы.

Утвердившаяся в ХХ в. в западной культуре либеральная парадигма не совсем совпадает с принципами, разработанными Б. Констаном или Дж. Ст. Миллем в эпоху, когда идея верховенства гражданского общест ва над государством могла вполне укладываться в идеологию фритредер ства и близких к ней доктрин. Отзвуки этой традиции сохраняются в ли беральной концепции «минимального государства», ограничиваемого «узкими функциями защиты от насилия, воровства, мошенничества, на рушения контрактов и т.д.» 12. Но в целом либеральная философия до известной степени опосредована вполне прагматическим компромиссом между истеблишментом и политикой европейской социал-демократии.

На почве этого компромисса возникла концепция социального либе рализма, сторонники которой, стремясь избегать конфликта между сво бодой и равенством, оказывают большее предпочтение именно равенст ву13. Государство рассматривается ими в качестве основного инструмен та, создающего исходные предпосылки для того, чтобы «одаренные при родой (кем бы они ни были) могли извлекать выгоду из своего благосос тояния только при наличии условий, которые улучшают положение тех, кто проиграл... Никто не заслуживает того, чтобы его большие природ ные способности или достоинства создавали бы для него более благопри ятные стартовые позиции в обществе. Но из этого не следует, что необ ходимо устранять эти различия. Основная структура должна быть уст роена таким образом, чтобы эти случайности работали бы на благо наи менее удачливого»14.

Такое, имеющее эгалитарную направленность, перераспределение благ не может затрагивать основу рыночной экономики, поскольку, на пример, с точки зрения Р. Дворкина, последняя в наибольшей степени отвечает принципу эффективности и служит тем самым идеалу равенст ва. Идеи рационального политического выбора и индивидуальной свобо ды, поэтому, полностью сохраняют силу15.

Иную традицию политического дискурса, сложившуюся в странах Центральной и Восточной Европы, аналитики обычно связывают со спе цификой формирования отношений между государством и возникающим гражданским обществом. Как отмечает А.Селигман, «на Востоке (Евро пы – В.Г.) гражданскому обществу до такой степени присущи общинные свойства, что, будучи дистанцированным от государства, оно в равной степени далеко отстоит от идеи автономного и активного индивида, на котором основана идея западного гражданского общества»16.

Именно эти «общинные свойства», усиленные в социалистический период, и предопределили, по мнению некоторых специалистов, возник новение своеобразного феномена «антиполитики», оказывающего в этом регионе решающее воздействие на характер проведения реформ17.

Понятие «антиполитика» стало использоваться с целью более четкого понимания способов легитимации новых политических структур в вос точноевропейских (включая Россию) странах. В то время как усиление государственного вмешательства в странах классического капитализма было вызвано возрастающей сложностью экономических механизмов и социальных институтов, уже не «выдерживающих» традиционных спо собов саморегулирования, на востоке Европы по-прежнему государство выступает в качестве решающего фактора, компенсирующего отсутствие соответствующих предпосылок как для возникновения рыночного хозяй ства, так и для успешного осуществления политической модернизации.

Как показала практика, решение новых сложных хозяйственных и социальных проблем с самого начала осуществлялось в русле специфи ческой бюрократической политики. «И корпоративные варианты согла сования интересов, и отделяемая от конкретных лиц легитимация власт ных функций посредством установленных правил, – отмечает К.Мэнике Дёндеши, – уже предполагают вполне развитые институты промежуточ ного или бюрократического характера, которые в рамках постсоциали стической ситуации, сложившейся в восточноевропейских переходных обществах, представляются неуместными. Для этой ситуации как раз ха рактерно, что они находятся лишь в процессе институционального оформления, причем, с одной стороны, границы между институтами ос таются зыбкими, а с другой – различные виды рациональности и ориен тации, определяющие свободу действий и способы поведения внутри самих институтов, лишь складываются. В отношении механизмов взаи модействия между предпринимателями, менеджерами и государствен ными чиновниками в бюрократической, связанной с посредничеством, сфере становится очень трудно отделять, с одной стороны, клиентелизм и защищенное законом согласование интересов от бюрократического регу лирования, – с другой»18.

«Антиполитика» является, следовательно, основным способом обес печения свободы действий для новой бюрократии, оказавшейся вполне способной воспользоваться советом, который В. Парето давал всем пра вителям – трансформировать радикальные (в данном случае – антикоммунистические) настроения и энергию в такой тип руководства, когда институционализация рынка и демократии становится всецело опо средованной тенденцией к всеобщей государственной опеке19.

В этих переходных условиях единство власти и основной массы на селения достигается не реальными результатами демократизации обще ства, но обеспечивается правительством при помощи «символической интеграции», долженствующей «поддерживать совместную реализацию демократического участия»20 и способствовать преодолению противоре чий, усиливая механизм снятия конфликтов «в процессе символической идентификации граждан с демократическим базовым консенсусом»21.

Как показавает, например, проведенное М. Татур исследование опыта реализации польской модели «антиполитики», представленной профсою зом «Солидарность» в первые годы «бархатной революции», стратегия либерально-демократических политиков, ориентированная на создание «нормального» западного общества, подкреплялась, как и в России, свое образной интеллигентской мифологией: первоначально легитимность деятельности по демонтажу социалистической системы обеспечивалась преподнесением диссидентов в качестве моральной и культурной «эли ты» общества и поддерживалась популистской авторитарной ритори кой22. Кандидаты на места внутри новой политической элиты руково дствовались пониманием демократической политики, как игры, правила в которой устанавливаются конкуренцией именно элитарных группировок.

Элитарная концепция политики стимулировалась самим характером «не олиберальных» реформ сверху, изначально предусматривавших очень жесткую запрограммированность экономических интересов и роли поли тиков в рамках новой социальной структуры. В итоге новые элиты, не смотря на имидж демократической легитимности, не имели прочных корней в обществе и функционировали как изолированный «политиче ский класс», предпочитавший авторитарные ориентации и искусствен ную сверхидеологизацию политического дискурса.

Реакцией на такую форму элитарной политики стала популистская враждебность ко всякой партийной политике. Возникшая дихотомия ме жду элитарным и популистским авторитаризмом, подрывая легитимность «политического класса», способствовала бы укреплению авторитарной ориентации политической системы, выступавшей «как насильственное преодоление пропасти между «элитой» и «массами». Эта система могла бы использовать окрашенный в романтические тона националистический или прагматический технократический язык. Альтернативой подобному сценарию была бы институционализация неокорпоративной структуры согласования интересов на различных уровнях общества, которая вне дряла бы в различных политических сферах формализованные методы переговоров и поисков компромисса»23.

В настоящее время есть некоторые основания считать, что Польша начинает отходить от обрисованной выше модели политического процес са. В России же наоборот усиливаются все признаки раскручивания спи рали неокорпоративной политики, угрожающей возникновением нового ее авторитарного витка. Теперь больше, чем десятилетие назад, стало очевидно, что либеральные настроения и лозунги были лишь элементами «антиполитики», режиссируемой радикал-реформаторами с целью созда ния «символического пространства», обеспечившего на весьма короткий срок легитимность их собственному варианту преобразований.

Наиболее бросающейся в глаза особенностью постсоциалистического периода нашей истории является глобальный кризис ценностей. Оше ломляющие быстрота и легкость, с которой большая часть населения распростилась с идеалами социализма, оставляет мало надежд на реали зацию безболезненной программы постепенных преобразований. Распад СССР был следствием не столько конкуренции политических элит, сколько не имеющей прецедентов в новейшей истории нравственной де градации всех слоев российского общества. Типичным ее проявлением является и тот факт, что пришедшая к власти часть старой номенклатуры и ее идеологи действовали (конечно, инстинктивно) по известному ре цепту, предложенному еще в 1920-е гг. одним из ренегатов социалисти ческого движения – Б. Муссолини – соответствующая идеология может быть «заказана» после того, как ключевой вопрос о политическом гос подстве благополучно решен. Такого рода идейная установка практиче ски до предела суживала возможности формирования толерантной поли тической культуры в российском политическом дискурсе.

Но прежде чем предпринять попытку выяснить причины, вызвавшие столь бросающийся в глаза дефицит толерантности в посткоммунистиче ской России, необходимо остановится на некоторых исходных методоло гических аспектах теории толерантности.

В современной политологической литературе понятием «политиче ская толерантность» обычно характеризуется ситуация, при которой ин дивиды «полностью признают законные права гражданства для групп, к которым они сами не испытывают приязни»24. Совершенно очевидно также, что концепция политической толерантности является производной от философской теории толерантности, уходящей своими корнями в тра дицию позднего Возрождения (Боден) и раннего Просвещения (Монтес кье и Вольтер), но окончательно сложившейся в XIX в. в эпоху расцвета западноевропейского либерализма.

В обыденной речи терпимость в самом широком смысле понимается как способность переносить или претерпевать чего-либо.

В общественном контексте это понятие также часто употребляется для характеристики способности человека или группы сосуществовать с людьми, имеющими иные убеждения и верования. В третьем издании «Нового международного словаря» Уэбстера толерантность определяется как «демонстрация понимания и мягкости (leniency) по отношению к по ведению или идеям, вступающим между собой в конфликт». Совершенно ясно, что между этими предельно общими определениями и теоретиче ской моделью толерантности находится внушительная дистанция. Со временные конфликты – внутренние и международные, – в основе кото рых лежит нетерпимость религиозная или идеологическая, очень часто оценивается в соответствии с критериями, сложившимися, прежде всего, в рамках концепций гражданского общества и толерантности. Например, на Западе конфликт в Косово или же политические процессы в постком мунистической России легко объясняют отсутствием в обоих регионах сложившихся структур гражданского общества, что порождает нетерпи мость и насилие. В свою очередь, нетерпимость западных демократий, например в отношении политики Югославии в Косово или России в Чеч не, обусловлена, помимо чисто прагматических соображений не только идеологическим принципом, предусматривающим приоритет прав чело века над суверенитетом и территориальной целостностью той или иной страны, но имеет и определенное теоретическое обоснование. Речь идет о весьма своеобразном и не всегда логически корректном преодолении ультра-либеральной трактовки толерантности как нейтральности. На сколько обоснованы такого рода концептуальные обобщения? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, необходимо еще раз остановиться на ис ходных принципах обеих концепций. Первоначально представляется бо лее удобным продолжить обсуждение проблемы толерантности, посколь ку очевидно, что в теоретической плоскости эта проблема позволяет бо лее рельефно выявить новые аспекты современной концепции граждан ского общества. Более того, в настоящее время теория толерантности даже в политических ее аспектах может вполне рассматриваться с из вестными оговорками как своеобразное введение к обсуждению концеп ции гражданского общества. Ведь исходным моментом западной модели толерантности является восходящая к традиции Просвещения трансфор мация представлений об отношениях государства и индивидов. Из этой трансформации возникли две принципиальные предпосылки: а) прави тельство обладает только ограниченной властью, источником которой является народ, представляющий собой корпорацию граждан;

б) народ в качестве высшего суверена сам определяет свою судьбу.

Исходя из этих принципов, А. Мейклджон в своем знаменитом эссе «Свободная речь и ее отношение к самоуправлению» сформулировал идею толерантности следующим образом: свободная речь играет практи ческую роль в самоуправляющемся обществе, создавая основу для сво бодного обсуждения гражданами всех интересующих их вопросов. Сво бода выражения необходима потому, что все сообщество заинтересовано в результатах принятых решений. Свобода слова основана, таким обра зом, на коллективном интересе, который состоит не только в том, чтобы каждый индивид имел свободу самовыражения, но и в том, чтобы все, заслуживающее внимания быть выраженным, было высказано25.

В соответствии с таким представлением, государству запрещено втор гаться в ту сферу, где свобода выражения неотделима от выполнения гражданским коллективом своих суверенных функций.

Принцип самоуправления лежит в основе классической либеральной модели толерантности. Последняя предполагает существование равнове сия между гражданским коллективом и государством.

Не меньшей популярностью у современных политологов пользуется и так называемая «модель крепости». Ее теоретические предпосылки (как и предпосылки классической модели) были разработаны еще в XIX в.

Суть ее состоит в следующем: современной концепции свободы, осно ванной на прогрессистской оптимистической идее исторической эволю ции человечества от автократии к демократии противостоят противобор ствующие тенденции. Во-первых, нигде и никогда не существует полной идентификации между гражданским коллективом и правительством. Ан тагонизм между ними в равной мере может возникать как в результате отхода правительства от своих демократических истоков, так и в случае возникновения ситуации, когда и правительство, и сам народ начинают представлять угрозу для принципов свободы и терпимости26.

В теоретическом плане такого рода ситуация, как уже отмечалось выше, постоянно обсуждалась в политической теории XIX в., например, А. де Токвилем и Д. С. Миллем, опасавшимися той угрозы, которую представляет для свободы «тирания большинства» в грядущих массовых демократиях. Как отмечал Милль в своем эссе «О свободе», поскольку возникшее в данный момент большинство «может испытывать желание подавлять одну из своих же собственных частей..., предосторожности необходимы как против этого, так и против любого другого злоупотреб ления властью»27.

И Милль, и его младший современник У. Бэджхот, написавший в 1874 г. эссе «Метафизическая основа терпимости», исходили из прове ренной опытом максимы – нетерпимость и преследования изначально свойственны человечеству, поскольку они существуют по природе28.

В XX в. проводимые специалистами по детской психологии эксперимен ты, связанные со сравнительным анализом нетерпимости у детей и взрос лых, вполне подтвердили выводы Бэджхота о том, что нетолерантное поведение в обществе постоянно воспроизводится вследствие неистре бимости инфантильных комплексов, порожденных потребностью в вере, священных обычаях и ритуалах, заменяющих рациональное обсуждение сложных общественных проблем 29.

В этом плане суть «модели крепости» заключается также в том, что бы создать такую систему законодательства, которая способна гаранти ровать свободу в случае возникновения любой из обозначенных выше опасностей. В наше время все больше стала ощущаться необходимость в разработке более основательной и логически непротиворечивой основы концепции толерантности. В связи с этим возникло множество попыток создания такой логической базы. Обсуждение степени их состоятельно сти не входит в предмет данного изложения. Представляется вполне ра зумным одно из базовых определений «истинной толерантности», пред ложенное Д. Буджишевским: «Истинная толерантность... представляет собой особый случай того, что Аристотель называл практическим разу мом... потому, что он связан со средствами и целями;

специальным слу чаем потому, что его наиболее важная функция состоит в защите целей против претенциозных средств. Поскольку [такое положение] представ ляет собой явный парадокс, нет ничего удивительного в том, что оно вы зывает недоумение»30.

Из данного определения вытекают следующие принципы, или «сове ты толерантности»:

а) истинно толерантный человек верит, что каждый вправе защищать при помощи рациональных аргументов свое понимание того, что являет ся для индивидов благом, независимо оттого, будет ли это понимание истинным или – ложным, а также стремиться убедить других в том, что он прав;


б) ни один толерантный человек не будет терпеть действий, разру шающих внутреннее право выбора его самого и других;

в) конечный принцип толерантности состоит в том, что зло должно быть терпимо исключительно в тех случаях, когда его подавление созда ет равные или большие препятствия к благам того же самого порядка или же препятствия ко всем благам высшего порядка31.

Последний принцип, вполне сопоставимый с критерием Парето, на наш взгляд, действительно выражает предельную степень толерантности.

В глазах сторонников коммунитаристской трактовки толерантности этот принцип отражает исключительно индивидуальный подход и игнорирует принцип коллективного выбора группы. Представляется, однако, что принцип толерантности группы является производным от индивидуаль ного выбора. Один из аспектов терпимости, между прочим, состоит именно в том, что толерантный индивид вправе игнорировать группу и даже все общество, противостоять им, но он осуществляет это право не демонстративно и не из каких-либо своекорыстных побуждений, по скольку зло само по себе не является целью его поведения.

Проблема коллективного и группового выбора является, тем не ме нее, чрезвычайно важной, когда сам выбор вызван необходимостью осу ществления широкомасштабных социальных реформ. В начале 1990-х годов перед таким выбором оказались страны, отбросившие социалисти ческие принципы и вновь вступившие на капиталистический путь разви тия.

В политическом плане в условиях всеобщей эйфории 1989-1990 гг.

повсеместный крах режимов советского типа, произошедший в ходе пар ламентских выборов, рассматривался как в самом регионе, так и на Запа де сквозь призму исторического поражения «социалистической левой».

Сами результаты выборов в большинстве бывших коммунистических стран (за исключением Болгарии, Румынии и Югославии), как казалось тогда, указывали на то, что как концепция социализма, так и любой со циалистический вариант развития не могут найти более поддержки ни в настоящем, ни в будущем32.

Вместе с тем, несмотря на убедительную победу политических пар тий и блоков под националистическими и демократическими знаменами, главные социальные, политические и психологические характеристики основной гражданской массы новых восточноевропейских демократий далеко не всегда соответствовали соотношению сил победивших блоков и социалистической оппозиции в парламентах. На протяжении всего пер вого пятилетнего цикла левые силы продолжали сохранять устойчивые позиции в постсоциалистических обществах на уровне социальных структур и электората. Этому способствовали сами обстоятельства и ха рактер проводимых в рамках данного цикла реформ, а также устойчивые традиции прошлого.

Программы и политику новых партий вряд ли можно рассматривать сквозь призму классических дихотомий, характерных для партийных систем Западной Европы: левые – правые, капиталистические (буржуаз ные) – пролетарские, богатые – бедные, сельские – городские, христиан ские – светские, этатистские – антиэтатистские, националистические интернационалистские и т.д.33 Для прежней коммунистической системы была характерна атомарная, диффузная социальная структура34. Сама специфика процесса социальной рестратификации в пост революционных обществах, отсутствие влиятельных групп интересов, опирающихся на массовую базу, существенно затрудняли артикуляцию политических предпочтений избирателей.

Вместе с тем, поведение электората определяли факторы гораздо бо лее глубокого порядка. Развитие в направлении «социально ориентиро ванной рыночной экономики», декларированное в программах реформа торов первой волны, сразу обнаружило большое количество кричащих парадоксов. Например, радикальные экономические реформы и привати зация, создание доходных государственных и частных предприятий, формирование новой экономической элиты, увеличение спроса на рабо чие места и т. д. возможны только в случае, если политическая система в состоянии справляться с первичными непосредственными последствиями начавшихся реформ – резким снижением жизненного уровня и социаль ной дезинтеграцией, вызванными радикальной трансформацией социали стической экономики и общественных структур. Государство должно изыскивать ресурсы для смягчения и компенсации самых тяжелых соци ально-экономических потерь. Наследие социалистического государст венного патернализма с его специфической комбинацией авторитаризма и политики, направленной на обеспечение и поддержание благосостояния (welfare politics), постоянно приводило к конфликту укоренившихся на протяжении десятилетий ожиданий и надежд на помощь государства для поддержания стабильного уровня потребления с политикой либерализа ции, не предусматривавшей создание соответствующих государственных фондов.

«Конфликт ожиданий» во многом углублялся возникновением новых форм социальной дискриминации, связанных с трансформацией бюро кратического социализма и его властных структур. Под аккомпанимент широко разрекламированной в СМИ кампании по декоммунизации де сятки тысяч представителей номенклатуры высшего и среднего звена, используя тайные и явные финансовые ресурсы, личные связи и хорошее знание столичной, региональной и местной конъюнктуры, переместились из партийных кресел на места руководителей банков, совместных и част ных предприятий, составив основу нового «кадрового капитализма». Та кого рода метаморфоза резко контрастировала с потерей огромным чис лом граждан в результате приватизации и рационанализации производст ва работы или многих преимуществ, связанных в прошлом с высокой квалификацией или академическим образованием. Другие группы насе ления: пенсионеры, многодетные семьи, безработные, матери-одиночки были вообще отброшены процессом модернизации до уровня ниже про житочного минимума. Обширный слой низкооплачиваемых государст венных служащих, подвергся серьезной дискриминации. Бедность как фактор социальной жизни развивалась на фоне расцвета афер «новых богачей», спекулянтов, мафиозных организаций, получавших огромные полулегальные и прямо незаконные доходы и обладавших большим влиянием практически во всех посткоммунистических обществах35.

В различных формах такого рода тенденции имели место в большин стве посткоммунистических стран и они не могли не повлиять на харак тер формирующейся новой политической культуры и особенности разви тия политических процессов. Специалисты выделяют следующие осо бенности политической культуры в посткоммунистической Центральной и Восточной Европе: 1) преобладание профессиональных политиков;

2) низкий уровень политического участия;

3) широко распространенные политическая апатия и стремление замкнуться в частной жизни (прива тизм);

4) тенденция к авторитаризму, выражающаяся как в латентных, так и в открытых формах36.

Вторая и третья особенности, естественно, связаны друг с другом.

Статистика голосования свидетельствует о существовании устойчивых социальных групп (от 30 до 48%), не принимавших участия в местных и национальных выборах. Эти группы были особенно велики в Польше, Венгрии и Словакии. Попытки объяснить такую пассивность традициями репрессивного авторитарного правления в соединении с крайне тяжелы ми социально-экономическими условиями, отбросившими большие со циальные группы до положения маргиналов, борющихся за выживание, не могут не встретить понимания. Гораздо труднее объяснить вполне реальные авторитарные тенденции в посткоммунистических странах при помощи ссылок на предшествующие методы господства и управления.

Прежде всего, история всех без исключения революционных перио дов трансформаций экономических и социально-политических систем свидетельствует о резком возрастании авторитарных начал в политиче ской жизни, когда сосредоточение власти и контроля в руках небольших группировок амбициозных политиков, стремящихся укрепить свое доста точно шаткое положение «жесткими мерами» и безудержной пропаган дой популистского толка, является именно нормой, а не исключением.

Так или иначе, именно эти тенденции привели к резкому снижению уровня толерантности в большинстве пост-коммунистических стран. Ре шающую роль в этом плане играла кампания по «декоммунизации», про водимой с разной степенью интенсивности во всех странах Центральной и Восточной Европы и имевшей для них различные последствия.

Как известно, в Чехословакии и ГДР крах коммунистических режи мов произошел настолько неожиданно, что, в отличие от Польши (где летом 1989 г. между коммунистическим руководством и оппозицией, вероятно, было заключено «джентльменское соглашение», препятствую щее в будущем охоте на коммунистов), никаких предварительных дого воренностей относительно будущей судьбы партийных функционеров заключено не было.

В октябре 1991 г. федеральный парламент принял закон, запрещав ший определенным категориям граждан, включая партийных функционе ров (начиная с городского уровня), агентов и сотрудников государствен ной службы безопасности и др., занятие выборных или назначаемых об щественных или профессиональных постов в государственных организа циях или в смешанных компаниях, в которых государство было держате лем основного пакета акций, сроком на пять лет. 9 июля 1993 г. чешский парламент принял закон, объявлявший коммунистический режим «неза конным». В законодательстве были сняты ограничения, препятствующие преследованию за преступления, совершенные с 1948 по 1989 г. По об щим оценкам под действие этого закона подпадало приблизительно граждан37. Необходимо отметить, что вышеупомянутый закон о люстра ции 1991 г. был воспринят как слишком строгий даже политиками – вы ходцами из диссидентских кругов (включая Федерального президента В.

Гавела). Обычно утверждали, что только события августа 1991 г. в СССР могут частично объяснить резкий поворот от умеренной версии к столь обширной и излишне ригористичной38.


Как только официальные чехословацкие СМИ начали в 1991 г. шум ную кампанию в поддержку закона о люстрации, леволиберальная газета «Мlado fronta Dnes» опубликовала драматическую статью-комментарий, в которой был поставлен своеобразный диагноз всей политике Граждан ского форума (Оbchansky Forum – OF) – движения, инициировавшего «бархатную революцию». Статья имела название – «Диагноз ОF: полити ческая шизофрения». «...Атмосфера последних съездов ОF, – утвержда лось в статье, определялась радикальными представителями из провин циальных кругов, а также теми, кто занял освободившиеся места после того, как в государственном управлении сменилась первая волна пред ставителей ОF... Политика высшего эшелона ОF, состоящего из писате лей, журналистов, актеров, исполнителей модных песенок и других при верженцев антиполитики… разочаровывает все большее количество гра ждан, а также простых избирателей». Основная проблема ОF состоит в том, что «свободно организованный политический клуб давно является анахронизмом», но «политическое руководство ОF, оглушенное успехом июньских выборов, 1990 г. решило эту проблему игнорировать»39.

В статье МFD была дана вполне определенная характеристика поло жения, которое в целом можно было определить как отсутствие какой либо определенной концепции декоммунизации чехословацкого общест ва. Даже само понятие «декоммунизация», судя по декларациям полити ческих партий и групп и многочисленным публикациям в прессе на эту тему, было крайне смутным. Для радикальных антикоммунистических групп, таких как Клуб ангажированных беспартийных (КАN) или Анти коммунистического альянса (АА) декоммунизация означала всеобщую «проверку на лояльность» чуть ли не всех «носителей идеологии» старо го режима или даже просто симпатизировавших ему. Для прагматично настроенных реформистов, особенно из кругов экономических экспертов, часть которых примкнула к ОF (В. Клаус, Т. Йежек, В. Длуги и др.) де коммунизация означала просто чистку государственного аппарата от ста рых номенклатурных кадров. И, наконец, существовал левый вариант («позитивная программа») декоммунизации, выдвигавшийся реформист ски настроенными диссидентами с коммунистическим прошлым (напри мер, З. Млынарж). Под ней подразумевалась дебольшевизация и дестали низация, отказ от концепции руководящей партии и принятие идеи част ной собственности и парламентской демократии 40.

Развязанная правыми радикалами кампания за принятие закона о люстрации в конечном итоге способствовала более тесным контактам левых партий между собой (Коммунистическая партия Чехии и Моравии, Коммунистическая партия Словакии, И. Свитак, 3. Млынарж и др.), а также усиливало стремление последних начать переговоры с более уме ренными демократами, ориентирующимися не на сиюминутные лозунги, а на долговременные цели41. Например, один из ведущих представителей движения «Общественность против насилия», министр внутренних дел и будущий руководитель Словакии – В. Мечиар предложил либо сжечь основные документы Службы безопасности, либо законсервировать ее архивы на несколько десятилетий, начав строительство демократии «с нуля». Его мнение, однако, не было самым авторитетным даже в рамках его собственной организации. Однако дискуссия о люстрации перекину лась на Словакию и приняла там весьма острую форму, породив даже слухи о готовящемся «левом путче» типа 1948 г. и т.д. В марте 1991 г.

впервые ясно обнаружилась тенденция к союзу «Платформы за демокра тическую Словакию» В. Мечиара и словацкими националистами. В свою очередь, слухи о «путче» усилили позиции сторонников люстрации и декоммунизации, подтолкнув принятие соответствующего закона в ок тябре 1991 г. Начавшаяся кампания в поддержку люстрации, совпав с проведением в жизнь радикальной программы рыночных реформ (авто ром которой был В. Клаус – нынешний президент Чехии и тогдашний лидер Гражданской демократической партии) со всеми ее последствиями, постепенно стала подрывать позиции бывших диссидентов. Умеренные демократы все больше предпочитали ориентироваться на создание ново го альянса, формируемого из представителей старого коммунистического истеблишмента и руководителей СМИ. В. Гавел подписал закон, выразив одновременно свое недовольство его жестокостью, между тем как символ «пражской весны» 1968 г., председатель парламента А. Дубчек отказался поставить свою подпись, усмотрев противоречие между законом о люст рации и уже ратифицированным парламентом списком индивидуальных прав и свобод. Позиция А. Дубчека в дальнейшем была поддержана меж дународными организациями по правам человека и Советом Европы, справедливо усмотревшим в чехословацком и во многом аналогичном ему болгарском люстрационных законах применение архаического кри терия коллективной вины по отношению к коммунистическим чиновни кам 42.

Анализируя кампании по декоммунизации в странах Центральной и Восточной Европы и общий тон прессы и телевидения, следивших за развернувшимися многочисленными скандалами, которые усиливали ажиотаж, но одновременно и неясность подхода к самой проблеме, большинство нейтрально настроенных аналитиков постоянно подчерки вают крайне отрицательный травмирующий характер, который эта кам пания имела для общественного сознания и политического дискурса.

«После «нежной революции», – отмечает Ю. Балаж, анализировавший кампанию по люстрации в Чехословакии, – настало время нежной юсти ции Линча»43. Е. Ковач, специально изучившая роль венгерских СМИ в борьбе за «восстановление справедливости», также отмечала избиратель ный подход к проблеме ответственности за прошлое. «Тогдашняя гос безопасность, тайная служба режима Кадара и советская армия, – писала она, – были объектом для обсуждения в СМИ, тогда как нацистское про шлое или вина режима Хорти в период между двумя войнами замалчива лись»44. Такого рода избирательность в конечном счете ударила рикоше том по самим СМИ. Когда в связи со скандалом, разгоревшимся после показа отснятого оппозиционной группой кинематографистов фильма «Черный ящик» (январь 1990 г.), стало ясно, что новое коммунистическое правительство сохранило, несмотря на многочисленные декларации, тай ную службу безопасности и ведет слежку за политиками из новых оппо зиционных партий, в Венгрии началась подлинная «охота на ведьм», в том числе после опубликования так называемого «списка III / III», содер жавшего имена бывших агентов. Предложенный фракцией Венгерского демократического форума «план правосудия» (август 1990 г.) резко «пе ревел стрелку» политического дискурса из сферы «исторической ответ ственности» и «восстановления справедливости» в сферу юридических преследований, которым могли подвергнуться (в силу крайней растяну тости «плана») 80 000 членов ВСРП.

В ноябре 1991 г. после жаркой телевизионной дискуссии между представителями Венгерского форума и ВСРП по поводу венгерского варианта «закона о люстрации» (проект Зетеньи-Такача) президент А. Гонт отправил этот проект в Конституционный суд для проверки его законности. Когда в марте 1992 г. суд признал проект антиконституцион ным, активисты Венгерского форума развязали в СМИ кампанию, пред метом которой была легитимность самого конституционного суда. Вслед за этим, контролируя телевидение и радио, правительство вскоре развя зало новую истерическую кампанию по проверке «чистоты прессы», вер нее тех газет, которые не разделяли официальную позицию. В результате «проверка прессы» и люстрация составили в политическом дискурсе как бы единый комплекс. Обсуждение темы декоммунизации приняло ритуа лизированный характер, появились новые «герои», «еретики» и «ренега ты». «Дискуссии в СМИ формировали разнообразные роли, которые по вышали эмоциональный индекс скандала»45. В конечном итоге решение оказалось соломоновым: венгерский парламент принял в марте 1994 г.

закон, предписывавший обследование государственных деятелей высше го ранга на предмет сотрудничества с секретными службами и участия в репрессиях 1956 г., но фонды архивов госбезопасности были опечатаны (как и в Болгарии, Польше и Румынии) на несколько десятков лет (в Венгрии до 1 июля 2030 г.).

Почти идентичные результаты декоммунизации в большинстве по сткоммунистических стран свидетельствовали, что она может рассматри ваться, в известном смысле, скорее как «эмоциональный проект»46. Вме сте с тем нельзя недооценивать влияние этих кампаний как на общест венное сознание, так и на социально-политические институты, включая СМИ. В 1996 г. немецкий политолог Г. Фер, подводя итоги декоммуни зации в Польше дал следующее ее определение: «Конфликт, связанный с декоммунизацией в Польше свидетельствует о наличии у него символи ческих и стратегических параметров. Декоммунизация является состав ной частью политической борьбы новых элит, направленной на создание основ изменившейся политической среды (Umwelt) в результате прове денной в 1989 г. смены системы. Речь идет о семантических стремлениях (semantische Bestrebungen) политических акторов равным образом запе чатлеть новые содержательные значения справедливости, права и поли тического прошлого. С этим связана и другая предпосылка, освещающая стратегические параметры политического дискурса: декоммунизация и “люстрация" являются составными частями стратегии мобилизации по литических элит и партий в конкурентной борьбе за влиятельные пози ции в общественной и политической жизни Польши»47.

Быстрая смена различных образцов и подходов к декоммунизации в польском обществе также свидетельствует о том, что эти кампании име ли во всех странах идентичную внутреннюю логику: начинаясь со вполне мирных заявлений, они в дальнейшем, по мере нарастания конфликтов, превращались в обличительный и разоблачительный шквал взаимных обвинений только для того, чтобы в конце концов «уйти в песок», оста вив за собой многочисленные следы ненависти в травмированном обще ственном сознании.

Словесная агрессия в тот период стала обычным оружием всех поли тических сил, оскорбления и инсинуации – чрезвычайно заурядным яв лением, свидетельствующим о низких стандартах общественного поведе ния и моральном уровне политических оппонентов. Само понятие «оппо нент» стало звучать в СМИ, в парламенте и в предвыборных плакатах как «враг», с той, конечно, разницей, что «политические враги, которые в коммунистические времена должны были быть прежде всего уничтоже ны, сегодня должны быть оклеветаны и оскорблены»48.

В итоге все подобные «идеологические послания»49, окрашенные во все цвета популистско-агрессивной риторики, проникли практически во все сферы общественной жизни и сознания, затронув даже такой оплот польской исторической традиции и культуры, как католическая цер ковь50. Если в самом начале кампании «нормальной» дихотомией счита лось противопоставление «мы», то есть сообщество «католических поля ков», и «они» – «люди коммуны»51, то в дальнейшем многие католики в соответствии с логикой декоммунизации оказались в противоположном лагере в связи с тем, что понятие «коммунист» расширилось чрезвычай но. «Образ врага» воплотился в понятиях тайных коммунистов, по сткоммунистов, католических левых и просто левых 52. Комментируя такие расширительные толкования, польский публицист М. Фик писала в «Gazeta Wyborcza»: «В этом смысле каждый может превратиться в ком муниста: тот, кто выступает против введения религиозного образования в школах, не говоря уже о тех, кто был против законодательства, запре щающего аборты... Сегодня коммунистом может быть мистик;

человек, который в другой стране и в другое время считался бы вполне подходя щим, может стать коммунистом. Любой, кто поддерживает зарубежный или польский капитал или даже их обоих, может стать коммунистом.

Коммунист может принадлежать к любому типу идеологической партии или он может вообще не принадлежать ни к какой партии»53.

В польской печати после 1991 г. такие нейтральные прежде слова, как христианин, церковь, католик, священник, орден или духовенство, приобрели негативный смысл. Священников стали называть черными в противоположность красным54. Особую роль в антикатолической пропа ганде играл еженедельник «Nie», издаваемый Е. Урбаном – известным экспертом по массовой пропаганде, названным публично «Геббельсом периода чрезвычайного положения» (нач. 1980-х гг.).

Подвергаясь атакам справа и слева, католические газеты, по мнению польских аналитиков, также вышли из границ нейтральности, заняв «во инствующую или даже фундаменталистскую позицию»55. «В Польше продолжается битва, – писала католическая газета «Niedziela» («Неде ля»), – она происходит в центре Европы и мы защищаем главные позиции христианства. Если мы уступим, кто остановит наступающий атеизм?» 56.

Промежуточный финал кампании по декоммунизации, в которую включились и католические силы, был курьезным. Резюмируя итоги по литической борьбы накануне парламентских выборов в сентябре 1993 г., принесших победу партиям социалистической ориентации, один из наи более рьяных приверженцев декоммунизации В. Гржановский отмечал с известной долей иронии: «Декоммунизация не играла никакой значи тельной роли даже среди католиков в ходе выборной кампании. Когда люди живут в тяжелых условиях, такого рода акции теряют свою грузо подъемность»57.

Приведенные выше примеры свидетельствуют не только о том, ка кую роль играет современная теория толерантности для адекватной ха рактеристики эволюции политического процесса в странах Центральной и Восточной Европы в недавнем прошлом, но и весьма рельефно оттеня ют политическую ситуацию в современной посткоммунистической Рос сии. На наш взгляд, Россия, несколько раньше, еще в эпоху «перестрой ки» приступив к реализации программы широкомасштабных реформ, оказалась на сегодняшний день в положении «застревающей страны», так и не сумевшей освоить не только практику развитых демократий, но и со всей серьезностью подойти к оценке отнюдь не тривиального опыта сво их бывших западных сателлитов. Именно этим объясняется атмосфера исключительной нетерпимости, проявляемой на каждом шагу отечест венными политиками как правой, так и левой ориентации в отношении друг друга. Сумеет ли российская политика стать толерантной? Именно с решением этого вопроса связана перспектива ее демократизации и выхо да на новые цивилизационные рубежи.

Как уже отмечалось выше, решающую роль в этом плане должна иг рать разработка принципиально новой концепции политического образо вания.

В цивилизованном обществе политическая культура и образование не только не отделимы друг от друга, но в известном смысле являются экви валентами. При этом можно рассматривать политическое образование как сложную систему, интегрирующую в результате целенаправленной деятельности те элементы культуры, которые определяют характер и формы политической социализации (по сути, гражданского образования) в процессе формирования определенного типа политического поведения и сознания, свойственных данному типу общества и государственному устройству.

Независимо от особенностей и общепринятого понимания политики, любое государство стремится контролировать этот процесс посредством принятия централизованных решений, т.е. проводить явную и неявную (неформальную) образовательную политику. «Когда тоталитарное госу дарство пересматривает изложение истории в школьных учебниках или когда молодая нация развертывает школьную систему, то это означает, что политические элиты стремятся формировать и контролировать этот процесс создания политических ориентаций»58.

В демократическом обществе с развитым гражданским сознанием существование независимого общественного мнения является достаточ ной гарантией для ориентации государства на такую модель политиче ского образования, в рамках которой будет поддерживаться и усиливать ся механизм контроля над государством со стороны гражданского обще ства. Такую систему, основанную на плюрализме интересов, с такими ее атрибутами как автономия, самодостаточность, свобода Дж.Сартори, собственно, и называет «образованием», противопоставляя ее «индок тринации», т.е. внедрению одной единственной модели политического поведения59. Производным от данного базового различия можно считать разделение М.Оукшоттом политического образования на профессиональ ное и универсальное, противопоставленным в свою очередь «идеологи ческому образованию», основанному на заучивании строго определенно го набора «идеологических текстов»60.

В современном мире широко представлены все названные выше мо дели политического образования. Специфически западной обычно назы вают только плюралистическую, свободную (конечно, относительно) от государственного контроля модель. Она возникла в результате длитель ной эволюции как самих государственных институтов, так и различных систем политической философии.

Важнейшими институтами, в которых кристаллизуются образова тельные процессы данного типа, являются, во-первых, система универ сального (свободного) образования в государственных и частных школах;

во-вторых – современная система университетского образования. В обеих системах на разных уровнях реализуются три основных аспекта полити ческого образования: формулирование, закрепление и передача общих основ политического мировоззрения (возникших под большим влиянием традиции европейской практической философии, связанной с именами Аристотеля и Канта61);

освоение всей совокупности политических дис циплин (уровень научного осмысления политики и самого феномена по литического);

и, наконец, подготовка как к участию в выборах, так и к профессиональной политической деятельности.

Осуществляя контроль над этими институтами, политическая элита способна практически влиять на характер политической социализации и, следовательно, на другие сферы общественной жизнедеятельности62.

Степень такого контроля определяется соотношением образования и ин доктринации в программах обучения63, т.е. прямо зависит от уровня раз вития политической свободы. Отдельные элементы политического обра зования могут быть созданы и в рамках авторитарных режимов, но они немедленно исчезают, как только авторитаризм доводится до крайнего предела, превращаясь в ту или иную разновидность тоталитарного госу дарства.

Современный характер политического образования в западноевро пейских странах и США складывался под влиянием оптимистической убежденности интеллектуалов в необходимости проведения образова тельной реформы, в результате которой демократическая система рас кроет все свои преимущества. «Мы можем, – писал американский фило соф Д. Дьюи, – спроектировать в школах план в соответствии с типом общества, которого мы желали бы достичь»64.

Такую ориентацию можно обнаружить уже в классическом произве дении Дж. Ст. Милля «Размышления о представительном правлении», в котором сами понятия «демократическое правление» и «образование»

нередко рассматриваются как тождественные65.

В подобном тождестве Милля убеждал не столько сам процесс демо кратизации английского общества, сколько беспрецедентный успех севе роамериканского эксперимента. «Главнейшее из благодеяний свободного правления, – писал он, – состоит в том, что образование ума и чувств проникает в самые низшие классы народа, когда они призывают к приня тию участия в действиях, непосредственно касающихся великих интере сов страны... Если кто в этом сомневается, то я привожу в свидетельство все содержание великого творения Токвиля и в особенности его рассуж дение об американцах. Почти всем путешественникам бросается в глаза тот факт, что всякий американец в известном смысле вместе патриот и человек умственно развитый. Токвиль доказал, как тесно связаны эти качества с их демократическими учреждениями. Такого широкого рас пространения вкуса, идей и чувств, свойственных образованным людям, никогда еще не было видано и даже не считалось возможным66.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.