авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
-- [ Страница 1 ] --

Санкт-Петербургский государственный университет

М. С. Уваров

Поэтика Петербурга

Очерки по философии культуры

Издательский Дом

С.-Петербургского государственного университета

2011

ББК 71.0+ 87.3

У16

Р е ц е н з е н т ы:

д-р филос. наук проф. Б.В. Марков (С.-Петерб. гос. ун-т);

д-р филос. наук проф. Н.Х. Орлова (С.-Петерб. гос. ун-т)

Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета философского факультета Санкт-Петербургского государственного университета Уваров М. С.

У16 Поэтика Петербурга: очерки по философии культуры.

– СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2011. – 252 с.

ISBN 978-5-288-05221-7 Книга вводит читателя в проблематику поэтики, семиотики и метафизики городской культуры, пропущенную сквозь призму авторского анализа феномена Петербурга, и состоит из двух частей.

Первая часть «Город как личность» включает в себя цикл очерков, по различным аспектам истории и актуального бытия петербургской культуры. Вторая часть «Петербургский текст и стиль» знакомит читателя с авторским пониманием особого пути петербургской философии, связанной с осмыслением феномена Петербурга. В качестве приложений публикуется дискуссия на тему «Этос Петербурга», а также программа курса «История и культура Санкт-Петербурга», который читается на философском факультете Санкт-Петербургского государственного университета.

Предназначена для студентов, преподавателей, научных работников и всех, кто интересуется современными проблемами философско культурологической урбанистики.

ББК 71.0+ 87. © М. С. Уваров, ISBN 978-5-288-05221-7 © Философский факультет Санкт Петербургского государственного университета, ОГЛАВЛЕНИЕ Вместо введения. «Невы державное теченье…»…… ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОРОД КАК ЛИЧНОСТЬ……………… Обертоны петербургской поэтики……………….………. Пространство диалога…………………….…………………. Петербург с высоты птичьего полета…………….……... Коршун…………………………………………………………… Пушкин как жертва………………………………………….. Петербургское время русской ментальности……….…. Экслибрис смерти………………………………………….…. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПЕТЕРБУРГСКИЙ ТЕКСТ И СТИЛЬ Петербург: философия человека………………………….. Петербургский Танатос: время и место………………… Исповедальный ресурс скриптографии………………… Советско-российский опыт повседневности………….. Религиозная антропология в ситуации постмодерна.. Богословие в современном гуманитарном образовании: pro [et contra]……….……………………….. Мелос и логос философии…………………………………… Астана - Петербург: культурно-семиотические параллели……………………………………………………….. Вместо заключения………………………………………… Приложение 1. Этос Петербурга (материалы дискуссии).……………………………………… Приложение 2. Программа авторского курса «История и культура Санкт-Петербурга»……………..… Памяти Моисея Самойловича Кагана Вместо введения «Невы державное теченье…»

Я никогда не был «официальным» учеником профессора Кагана. В моем учебном плане студента, а потом и аспиран та не числились обязательные предметы, которые я должен был прослушать у Моисея Самойловича, а затем отчитаться по ним. И, тем не менее, все годы пребывания в Ленинград ском (Санкт-Петербургском) государственном университете (студент – аспирант – докторант, а потом уже и преподава тель) я был постоянным его учеником. Попав еще студентом почти случайно на одну из его лекций о Петербурге, я был навсегда заворожен той мерой таланта, такта и безумного педагогического мастерства, которые покоряют навсегда. И я стал постоянным его неофициальным студентом. Отчетли во осознаю, что именно благодаря ученичеству у Моисея Са мойловича я сам стал не самым плохим лектором, если ве рить опросам моих студентов и аспирантов разных поколений.

Думаю, случай мой не уникальный. Способ интерпретации культурных феноменов, который близок мне, далеко не все гда совпадает с идеями М. С. Кагана. Да и вообще, как это ни парадоксально звучит, научно-педагогический феномен Моисея Самойловича выражается в том, что, воспитав сотни (если не тысячи) неформальных учеников, прямых своих по следователей он почти не оставил. Теория общения, аксиоло гия, теория искусства, онтология, системный подход – все эти, как и многие другие, проблемы затронуты в его фунда ментальных работах1. Огромное количество гуманитариев пользуется его методологией, но на вопрос, кто же реально продолжает развивать идеи, которые Моисей Самойлович завещал будущим поколениям исследователей, ответить не так просто. На мой личный взгляд, эта ситуация чрезвычай но плодотворная. Какие классические или же экзотические цветы произрастут из тех семян, которые посеял Моисей Са мойлович, – известно одной Бесконечности (я бы сказал – одному Богу).

Очень хотелось назвать эти строки о Моисее Самойловиче «человек-вихрь». Но нет, не вихревое движение его таланта определяли суть жизненной позиции мэтра. Были другие вихревые потоки. Это когда вереницы молодых и не очень юных поклонниц и поклонников не давали ему проходу, где бы он ни находился. В коридоре философского факультета, в очередном дворце после блестящего доклада, за границей с неожиданной импровизацией на французском языке или даже в фойе ленинградского Института марксизма ленинизма, куда чаще ходили не за ленинизмом, а за Кага ном.

Образ Моисея Самойловича сочетается в моем воображе нии с размеренным и мощным течением Невы – той главной питерской магистрали, вокруг которой разворачиваются важнейшие петербурговедческие сюжеты ученого. С какими преградами справлялись эти мощные волны в разные перио ды творческого становления Учителя – он сам поведал в сво ей автобиографической книге «О времени, о людях, о себе» 2.

Но вернемся к Петербургу. Несомненно, что основное свойство петербурговедческой концепции М. С. Кагана 1 Наиболее ярко проблемы, непосредственно относящиеся к философско культурологической концепции М. С. Кагана, раскрыты в последних фунда ментальных публикациях ученого (см.: Каган М.С. 1) Введение в историю мировой культуры: в 2 т. СПб., 2003;

2) Метаморфозы бытия и небытия:

Онтология в системно-синергетическом осмыслении. СПб., 2006;

3) Град Петров в истории русской культуры. 2-е изд. СПб., 2006). Не будем забывать о том, что именно Каган написал одну из первых отечественных моногра фий по аксиологии (Каган М. С. Философская теория ценности. СПб., 1997).

2 Каган М.С. О времени, о людях, о себе. СПб., 2005. В моей коллекции есть уникальная копия этого издания. Моисей Самойлович подарил мне сигналь ный экземпляр книги, в котором его рукой сделана последняя авторская правка перед подписанием в печать. Этот автограф я буду хранить всю свою жизнь.

полная обращенность в общие теоретические установки ее создателя. Если определить основную доминанту этой кон цепции, то смысл ее раскроется в антитезе «Души» и «Лого са», причем концепция М. С. Кагана явно склоняется к ло госному рассмотрению текста Петербурга. Моисей Самойлович всю свою творческую жизнь отстаивал приори тет теоретико-системного подхода к объектам культурологи ческого анализа, что в полной мере сказалось и на его ин терпретации истории культуры «Града Петрова». Кроме того, даже в теме Петербурга исследователь искал фундаменталь ные онтологические основания, делая ее главной темой рус ской культуры. Для М. С. Кагана несомненным всегда оста вался факт позитивной реализации европейского проекта Просвещения на русской почве, символом которого, собст венно, и является феномен Санкт-Петербурга.

С этой точкой зрения проще всего согласиться. Но для ме ня - как исследователя и в какой-то степени оппонента особое значение имели те трансформации, которые так или иначе прослеживались во взглядах Кагана за последние 10-15 лет его жизни – в годы создания фундаментальных ра бот о Петербурге.

Дело в том, что кажущаяся неизменность концепции на самом деле не была таковой. Несомненна эволюция, про явившаяся в нескольких главных направлениях. Я не слу чайно говорю об эволюции, трансформации взглядов фило софа, поскольку в какой-то мере был свидетелем этого процесса, а кроме того, однажды оказался одним из объек тов нелицеприятной критики со стороны М. С. Кагана.

Пожалуй, можно начать именно с этого последнего пунк та. Высказываясь в отношении изданного в 1993 г. группой молодых философов альманаха «Метафизика Петербурга»3 на страницах первого издания книги «Град Петров в истории русской культуры» М. С. Каган строго порицал некоторых из его авторов, как можно было понять, за полное непонимание 3 Метафизика Петербурга: Петербургские чтения по теории, истории и фи лософии культуры. СПб., 1993. Эта небольшая книжка, следуя традициям отечественного петербурговедения, заложенным Н. П. Анциферовым, Ю. М. Лотманом, В. Н. Топоровым (одно из последних интервью с Лотманом и небольшая статья Топорова опубликованы в этом сборнике), возобновила во многом утерянную традицию философско-культурологического и метапо этического чтения Текста Города.

«души Петербурга» (впрочем, с удивительно точной, на мой взгляд, – анциферовской отсылкой к этой самой «душе»

М. С. Каган тоже не был вполне согласен). Надо отметить, что буквально через несколько страниц он отдает должное создателям «Метафизики Петербурга», написанной, если сле довать М. С. Кагану, «во имя воссоздания, казалось бы, без возвратно утраченного самосознания города». И хотя М. С. Каган не отрицал «глубокого осмысления феномена Пе тербурга», предпринятого в этом сборнике, много говорил на страницах своей собственной книги о диалогичности и ам бивалентности, парадоксальности и трагизме судьбы Города и даже о Петербурге как «убийце» Пушкина, неприятие по зиции исследователей, имевших другой взгляд на вещи, в конечном итоге дал о себе знать4. Вот тут и возникла в каче стве объекта критики моя скромная персона.

Традиции амбивалентного анализа судьбы Петербурга имеют давнюю историю. Более того, большинство анализов по истории и культуре великого города следуют именно этой традиции – будь то классические тексты А. С. Пушкина, Ф. М. Достоевского, Ю.М. Лотмана или же современные «ер нические» повествования, ведущие начало от прозы В. Шефнера, А. Володина и М. Веллера. Эти традиции зало жены историей культуры Петербурга, воспроизводившей иногда трагические страницы бытия государства Российско го. Между тем в книгах М. С. Кагана почти всегда отсутст вуют содержательные ссылки на «трагический Петербург», изображенный в приоритетных работах В. Н. Топорова, Ю. М. Лотмана, Б. А. Успенского, С. Волкова – классиков та кого подхода в отечественном петербурговедении. Налицо последовательная позиция отстранения, позитивная направ ленность на развитие собственной концепции.

Справедливости ради отмечу, что такие ссылки появляют ся в учебнике М. С. Кагана «История культуры Петербурга» 5, написанной по мотивам первого издания «Града Петрова», что, на мой взгляд, стало первым шагом в относительной эволюции взглядов выдающегося мыслителя.

4 См.: Каган М.С. Град Петров в истории русской культуры [1-е изд.]. СПб., 1996. С. 376–377, 406–407;

а также 7, 20–21, 30–31, 126–130, 167–205, 220– 221.

5 Каган М.С. История культуры Петербурга: учеб. пособие. СПб., 2000.

Честно скажу, я несколько раз пытался обсудить эту не простую тему с Моисеем Самойловичем, но каждый раз мэтр мягко прерывал дискуссию, показывая, что спор вряд ли возможен. Впрочем, и я понимал, что разговор с учителем, который воспринимал в тот момент мою любовь к Петербур гу весьма своеобразно, попытку собственного чтения текста Города за воспламененное воображение, – такой разговор требовал особого настроя. Или же он не был нужен совсем. И само отсутствие этого разговора многому меня научило.

Впрочем, именно с этой отправной точки несогласия, как я теперь хорошо понимаю, началась наша дружба с Моисеем Самойловичем.

Я с особым трепетом открывал второе издание книги Ка гана6, пытаясь найти на ее страницах хотя бы какие-то от звуки несостоявшейся дискуссии. Ведь сам Моисей Самой лович особо подчеркивал в своей книге (и в первом, и во втором ее изданиях), что «важной приметой интеллигентно сти, порожденной всей историей этого уникального города, была толерантность, терпимость к чужому мнению, как бы ни отличалось оно от твоего собственного, а значит – го товность к диалогу»7.

И я нашел ответы на некоторые свои вопросы, которые окончательно утвердили меня во мнении, что жизнь подари ла мне встречу с уникальным человеком.

Для начала сравним две цитаты. Первая из них – одна из ключевых идей Н. П. Анциферова. «Не следует задаваться совершенно непосильной задачей, – пишет автор, – дать оп ределение духа Петербурга. Нужно поставить себе более скромное задание: постараться наметить основные пути, на которых можно обрести чувство Петербурга», вступить в проникновенное общение с гением его местности» 8.

По мнению М. С. Кагана (это тоже одна из ключевых идей его петербурговедческой концепции), «если для европейской живописи Нового времени, в которой родился самостоятель ный жанр городского пейзажа, город представлял интерес прежде всего как пластическое воплощение определенного 6 См.: Каган М.С. Град Петров в истории русской культуры. 2-е изд. СПб., 2006.

7 Каган М.С. Град Петров… 1-е изд. С. 304 (шрифтовые выделения М.С. Кагана).

8 Анциферов Н.П. Душа Петербурга. М., 1990. С. 13.

образа жизни, то для писателей город оказался прежде всего местом жизни и деятельности населивших его людей, а его архитектурный облик они рассматривали в прямой связи с его деятельным наполнением. Такой взгляд на отношения искусства и культуры, в частности культуры города, объяс няет, почему во всем последующем анализе истории Петер бурга будет столь большое внимание уделяться воплощаю щему его «душу» его художественно-образному самосознанию – не случайно в посвященных этому городу исследованиях так часто характеристика его жизни и культуры могла сво диться к анализу рождавшегося в нем искусства, прежде всего художественной литературы… Уже здесь становится понятным главное. М. С. Каган под ходит к феноменологии петербургской культуры и к герме невтике ее истории как культуролог, отстраняясь (сознатель но или нет) от философско-метафизического взгляда, но оставаясь на позициях онтологии культуры. Большинство же его предшественников первоочередное внимание уделяли метафизико-архитектоническому проекту Петербурга. По следний включает в себя «мистический» опыт постижения Города, который ведет свои истоки от восприятия фигуры Петра Великого (царя-преобразователя-святого-дьявола) и от пушкинского «Медного всадника» с его антитетическим еди нением символа бессмертной красоты-как-решетки («твоих оград узор чугунный…») и фатума, ведущего к безумию и смерти («тяжелозвонкое скаканье по потрясенной мосто вой»).

Тема смерти – вот та ключевая проблема, тот водораздел, по которому проходит линия различия между метафизиче ским (архитектоническим) пониманием судьбы Петербурга и тем системно-культурологическим – уникальным в своем ро де – подходом, который развивал М. С. Каган, описывая Пе тербург в первую очередь как город жизни. Я думаю, что оба взгляда имеют право на существование, тем более что к та кой позиции в конце своего творческого пути склонялся и сам М. С. Каган.

Уже после кончины философа в свет вышла удивительная книга. Е. Г. Соколов проделал уникальную работу, проведя ряд откровенных диалогов с М. С. Каганом по самым важ Каган М.С. Град Петров… 2-е изд. С. 44–45.

ным аспектам его философско-культурологической концеп ции. Материал этих бесед и составил основу вышедшей кни ги диалогов между М. С. Каганом и Е. Г. Соколовым. Конеч но же, в этих диалогах не могла не прозвучать тема Петербурга10, и именно это издание для меня стало открыти ем «нового Петербурга» М. С. Кагана. Конечно, это не ради кальное изменение позиции. Это мудрый взгляд исследовате ля, поставившего своей задачей углубление своей точки зрения, расширение горизонта культуры Петербурга. Как пишет сам М. С. Каган, именно эта позиция стала для него определяющей во втором издании «Града Петрова» 11.

Изучение петербурговедческой концепции М. С. Кагана еще только начинается. На мой взгляд, обращение к ней се годня крайне необходимо, поскольку в диалоге с выдающи мися современниками, возможно, рождается необходимая мера ответственности за произнесенное и написанное слово.

_ Тема поэтики Петербурга, конечно же, не нова. Даже странно, что до сих пор не появилось книги с таким назва нием – и это при огромном массиве текстов, написанных и о поэтике, и собственно о Петербурге. Приоритетные работы по семиотике, истории и метафизике Петербурга, а также по поэтике русской литературы, которые имеются сегодня12, не до конца восполняют этот пробел.

Для автора этой книги, написавшего довольно много ра бот о Петербурге, наиболее важным было отразить личную точку зрения на поэтику Петербурга как совокупность исто Каган М.С., Соколов Е.Г: Диалоги. СПб., 2006. С. 109–139.

Там же. С. 120–121.

12 Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы. СПб., 2003;

Ме тафизика Петербурга: Петербургские чтения по теории, истории и филосо фии культуры. СПб., 1993;

Спивак Д.Л. 1) Метафизика Петербурга: Начала и основания. СПб., 2003;

2) Метафизика Петербурга: Французская цивилиза ция. Петербургская серия 2005;

Волков С. История культуры Санкт Петербурга. М., 2010;

Концептуальные образы Санкт-Петербурга в совре менной российской и европейской культуре, искусстве и литературе: сб.

статей. СПб., 2011;

Меднис Н.Е. Поэтика и семиотика русской литературы.

М., 2011 и мн. др.

рико-культурных, художественно-эстетических и стилисти ческих качеств, определяющих его своеобразие как феноме на мировой и отечественной культуры. Внутреннее устрой ство городской культуры, специфическая система ее компонентов и их взаимосвязь между собой также выступа ют предметом авторского анализа. Естественно, исходя из первоначальных смыслов поэтики, одним из решающих эле ментов в разговоре о Петербурге становится художествен ный текст Города, созданный великими писателями, музы кантами, архитекторами, имеющими непосредственное отношение к интерпретации петербургского текста русской культуры.

Книга состоит из двух частей. Первая часть «Город как лич ность» включат в себя цикл очерков, посвященных различным аспектам истории и актуального бытия петербургской культуры.

Вторая часть «Петербургский текст и стиль» знакомит читате ля с авторским пониманием особого пути петербургской фило софии, связанной не только с осмыслением феномена Петербур га, но и с собственным опытом работы в этом направлении. В качестве приложений публикуются материалы дискуссии «Этос Петербурга», в которой автор принимал непосредственное уча стие, а также программа курса «История и культура Санкт Петербурга», который читается на философском факультете Санкт-Петербургского государственного университета (СПбГУ).

Некоторые очерки были изданы автором в качестве отдель ных статей. В книге они публикуются в переработанном и до полненном виде. Во всех необходимых случаях указываются вы ходные данные первых публикаций.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ГОРОД КАК ЛИЧНОСТЬ Культура проступает в ликах городов, В изысках плавных линий, взглядов и намеков.

И растворенье абриса в сплетении веков Один из тайных времени уроков.

Столичный блеск, провинциальный сон...

Всех странностей судьбы не размечает Хронос.

Улыбка города. Метафора времен.

Звучащий вечно одинокий голос… Судьба Петербурга вот уже три века выступает индикато ром наиболее значимых событий русской истории. В этом смысле культурные ландшафты «северной столицы» несут в себе важную прогностическую функцию. В истории города можно найти ответы на самые сложные современные про блемы. Возникает вопрос, «Каким образом можно извлекать уроки этой истории и какой «срез» петербургской культуры несет наиболее значимые метки учительства?».

Петербург может быть представлен в качестве многолико го человека, который реализует свою судьбу во вполне реаль ном историческом времени.

Относительная молодость Петербурга (триста с небольшим лет - очень маленький период для европейской столицы) де лает метафорическими известные обозначения его как «бес смертного», «вечного», «четвертого Рима», «Северной Венеции»

и т. п. Конечно, и эти метафоры содержат в себе глубокий художественный, поэтический смысл. Вместе с тем город проживает свой век как бы на наших глазах. Его историче ское время сопоставимо со временем жизни «человека горо да». Более того, можно показать, что в исторической и мета физической судьбе Петербурга реально воплощены основные смысложизненные понятия, характерные для судьбы отдель ной личности. Петербург - это совершенно особое простран ство не только «физиологического» и «физиогномического»

анализа. Он еще и вместилище души и духа, исповеди и по каяния, иронии и восторга, прекрасного и безобразного, гор дого и смиренного, униженного и возвышенного - словом, всего того, что проживает человек в течение своей «личной»

жизни. Эта особенность петербургской культуры почти уни кальная в мировой истории. Дилемма «умирающего-и бессмертного» города, так характерная для Петербурга, несет в себе общечеловеческий смысл. Разнообразные точки зре ния на исторические перспективы Петербурга всегда вра щаются вокруг решения этой вечной дилеммы. Если город предназначен близкой смерти, то трудно говорить об опти мистических горизонтах отечественной культуры. Если же иммортальные, бессмертные горизонты «Города-Сфинкса»

превозмогают трагичность будущей истории - отечественная культура имеет иные горизонты своего развития.

Схватки за Петербург и против Петербурга в отечествен ной истории всегда означали борьбу за подлинность культур ного бытия. Сегодня экспансия «обескультуривания» города приобретает гротесковые формы. В противовес тезису «куль турной столицы» выдвигаются определения, относящие Пе тербург к задворкам истории и культуры. «Борьба за столи цу», характеризующая русскую историю петербургского периода, всегда вращалась вокруг навязывания Петербургу провинциального статуса. Иначе говоря, городу приписывал ся статус окраинного, «глубинного» полиса.

Технологии провинциализации Петербурга весьма изы сканы и вариативны. Архетип «города славы трудовой» про тивопоставляется архетипу культурной столицы, художест венного академического центра. Лицом города (советского Ленинграда) должен стать лик рабочего (и колхозницы), что само по себе оборачивает традиционное «московское» вос приятие на историко-культурную топологию Петербурга. Со противление этому процессу трактуется как «гонор» и «евро поцентризм», от которых совсем близко и до «антипатриотизма». Политические реалии последнего време ни постоянно подтверждают процедуру этого «метафориче ского оболванивания» Петербурга.

В связи с этим перед Петербургом как городом-личностью встают сегодня задачи сохранения внутреннего состояния свободы и целостности. В необходимости подобной само идентификации и заключается, возможно, историческая миссия Петербурга в современной отечественной культуре.

Обертоны петербургской поэтики Хронотоп. Петербург во все времена своего существова ния олицетворял особый путь России. Эта мысль не нова и многократно обсуждалась в литературе. По словам В. Н. Топорова, «как и всякий другой город, Петербург имеет свой язык‘. Он говорит нам своими улицами, площадями, водами, островами, садами, зданиями, памятниками, людь ми, историей, идеями и может быть понят как своего рода гетерогенный текст, которому приписывается некий общий смысл и на основании которого может быть реконструиро вана определенная система знаков, реализуемая в тексте» 1.

Однако особый статус Петербурга может быть описан и в классических терминах хронотопики, объединяющих в себе пространственно-временное ощущение города.

Хронотоп (от др.-греч. - время» и - место) – весьма популярное понятие современной гуманитаристики – представляет собой закономерную «связь пространственно временных координат»2. Термин был введен А. А. Ухтомским в контексте его физиологических исследований, а затем бла годаря М. М. Бахтину стал частью гуманитарного дискурса.

Ухтомский ссылается на эйнштейновскую теорию относи тельности, упоминая «спайку пространства и времени» кон тинуума Минковского-Эйнштейна и рассматривает это по нятие в контексте человеческого восприятия: («с точки зрения хронотопа, существуют уже не отвлеченные точки, но живые и неизгладимые из бытия события» 3). Бахтин же по нимает под хронотопом «существенную взаимосвязь времен ных и пространственных отношений»4, рассмотренную в широкой перспективе анализа литературного текста. «Освое ние реального исторического хронотопа в литературе, – пи Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы. СПб., 2003. С. 42.

Ухтомский А.А. Доминанта. СПб., 2002. С. 347.

3 Там же. С. 342.

4 Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по истори ческой поэтике // Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 287. Тер мин «хронотоп» активно используется в работах Бахтина «Проблемы творче ства Достоевского» и «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса».

шет он, – протекало осложненно и прерывно: осваивали не которые определенные стороны хронотопа, доступные отра жения реального хронотопа. Эти жанровые формы, продук тивные в начале, закреплялись традицией и в последующем развитии продолжали упорно существовать и тогда, когда они уже полностью утратили свое реалистически продуктив ное и адекватное значение. Отсюда и существование в лите ратуре явлений глубоко … разновременных»5.

В терминах хронотопного анализа идея Петербурга при обретает особый смысл. Перед Петербургом, как простран ством и временем поэтики, но и как городом-личностью, встают задачи сохранения внутреннего состояния свободы и целостности. В необходимости подобной самоидентифика ции и заключается, возможно, будущая миссия Петербурга в отечественной культуре.

Но на этом рубеже возникает еще один, в каком-то смыс ле «отрицательный» абрис хронотопа Петербурга.

Нас настойчиво учили, что нет прекраснее города, чем Петербург. Правда, упоминали иногда о Риме и Париже. В то же время у читателей Гоголя, Тургенева, Чехова, Толстого, Куприна, Тютчева не могли не возникнуть сомнения по по воду непререкаемого превосходства «русского» города над «итальянским» и холодного Петербурга над знойным Римом, в частности6.

А тут еще авторитетное мнение знаменитого петербуржца Даниила Гранина, который так некстати пишет: «…нам не хватает смиренности. Мы все время обязательно хотим себе доказать: мы не хуже вас! Мы не хуже Италии. А что мы про тив Италии? Сделали Казанский собор – это, знаете, недо строенная копия собора Святого Петра. Лучшая архитекту ра, которая есть в Петербурге – это Нева. … Ну что такое Петербург по сравнению с Флоренцией!?» 7.

Флоренция возникает из особого пространства и времени.

Современное здание вокзала, пять минут пешком – и перед тобой открывается звенящая роскошь флорентийских собо Там же. С. 345.

На это специально обращает внимание В. Н. Топоров, исследуя природу восторженно-негативного» отношения к Петербургу многих выдающихся русских писателей XIX века (См.: Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы. СПб., 2003. С. 13–16, 71–72).

7 Гранин Д.А. Интелегенды. СПб., 2007. С. 182.

ров. Выросший до небес из ничего единый кристалл-сказка.

Как «Веденец славный», воспетый Н. А. Римским(!) Корсаковым, под которым, правда, композитор имел в виду не Флоренцию, а Венецию. Как поет герой его оперы, Веде нецкий гость: «Город каменный – городам всем мать, / слав ный Веденец середь моря стал...».

Флоренция встает из каменного моря городской архитек туры и красуется своим историческим центром, как сказоч ным островком в урбанизированном мире современного че ловека. Она находится почти в центре итальянского «сапожка», и человеку, впервые попавшему сюда, может по казаться, что мать городов мира уже здесь, а не в Риме. Не опытному взгляду трудно отличить средневековые соборы от роскошных антуражей, воссозданных уже в XVIII–XIX вв. Но даже когда осознаешь факт удивительной приближенности итальянского Возрождения к веку девятнадцатому, общее впечатление только усиливается – так монолитно и едино образно смотрится этот магический кристалл под названием «Флоренция».

Возрожденческая прихоть красок сливается здесь с мо щью куполов «римского» типа. Возрождение «католично» (и кафолично), и католицизм этот светел и чист. Только ощутив эту чистоту и эту высь, по-настоящему начинаешь понимать мысль Л. Н. Толстого, которая была одной из его сокровен ных – мысль о необходимости единения церквей, не могущих жить в вечном раздоре. Православному взору в католиче ском мироощущении, пропущенному сквозь гамму природ ных красок Италии, несомненно, есть что почерпнуть для собственного внутреннего опыта и подумать о едином миро здании, для которого мелкими должны казаться межконфес сиональные разлады.

Флоренция задает особый алгоритм восприятия этой те мы. «Свет Фаворский», струящийся из глубины храма, соеди ненный с мощным световым потоком, идущим от купола, особенно ощущается не в Риме, а во Флоренции. А еще в ма леньких деревенских церквях, наполненных жизнерадост ными и искренне верующими людьми. Этот свет, конечно, имеет совершенно иное наполнение, чем мощный внутрен ний свет православного храма. Здесь меньше «закона» и больше «импровизации». Русское солнце входит в православ ный храм изнутри, из инфернального аскетического мира.

Это свет, который, скорее, в душе. Мощь и скорбь русского православного храма растворяет свет, делает его «своим» и «собой». Итальянское солнце, входя в купол храма, преобра зуется в направленные лучи непредсказуемой траектории.

Это не просто «свет невечерний» и не просто «искра Божия» в душе. Мощь итальянского храма направляет и обнимает свет. Кажется, что здесь возможен праздничный карнавал, существование которого освящено и освещено.

Флорентийские мотивы - определяющие для восприятия католического действа. Возрожденческая аура, так плотно вписывающая в окончание XX в., задает и доминанту вос приятия итальянского урбанистического пейзажа. Звездным веком для Флоренции был XV век, когда она вышла на под мостки европейской истории, блестяще сыграла роль нового города, противопоставляя себя «вечному Риму», историче ский авторитет которого заключался в его древности, неиз менности. Флоренция, напротив, служила моделью совре менного города, пришедшему на смену варварскому средневековью, времени открытий, перемен, изобретений, «времени переделывания», как выражались в ту пору. Вре мени, равного которому не знала история… Сегодня ощуще ние новизны, непокрытости патиной времени сохраняется.

Флоренция остается вечно юным городом мировой истории.

И вот Петербург, самый красивый город на земле. Карна вал вечной смерти в призрачном круге города жизни – этот амбивалентный образ Петербурга является определяющим элементом опознания, идентификации подлинного лика го рода. Именно эта символика воплощена, например, в «Сфинксах» М. Шемякина, установленных в 1995 г. на берегу Невы (напротив тюрьмы «Кресты»). Композиция задумана и выполнена художником в качестве памятника жертвам по литических репрессий в годы сталинизма. Древний языче ский символ, давно уже ставший элементом петербургской истории и культуры, диссонирует неожиданным соединени ем образов вечности и смерти. Скульптор выполнил таким образом завещание Анны Ахматовой, создав неожиданный, но удивительно органичный природе Петербурга памятник не только безвинным жертвам, но и Поэту. Появившийся здесь же в 2006 г. памятник Ахматовой - в том возрасте, ко гда она стояла «триста часов» на другом берегу Невы, при нося передачи арестованному сыну8 (скульптор Галина До донова), - увеличивает воздействие этой трагедии.

Ю. М. Лотман, исследуя проблему происхождения Петер бурга, обращал внимание на нестоличную природу этого фе номена. Петербург не может быть сердцем России не только по географическим соображениям. Замысел Петра соединял в себе две несовместимые между собой идеи. Новый город должен был быть одновременно и блестящей столицей, и го родом-крепостью, огромным военным гарнизоном. Новоев ропейский столичный лик, проглядывающий сквозь блеск армейского антуража и отражающийся в средневековом ас кетизме Петропавловской крепости, действительно двусмыс лен. Провинциальная аура Петербурга накладывается на многие художественные образы русской литературы. Трудно вписать в столичный лик Петербурга знаменитую «пушкин скую Коломну», название которой адресует, скорее, к рус ской деревне, в лучшем случае – к русской провинции, но не к столице. Сюжет «Медного всадника» разворачивается в го роде-призраке самого себя: на смену надменному столично му лику то и дело приходят образы островного Петербурга, провинциальный (сельский даже) пейзаж и вполне деревен ская жизнь. И Петербург Достоевского, и Петербург Крестов ского характерен своим уходом от признаков столичности.

Как говорил Лотман, «раз появляется рядом с Петербургом Пушкина Петербург Достоевского, значит – город живой.

Уже Петербург Медного всадника не был единым, значит, уже существовала какая-то жизнь... В чем отличие жизни от идеи? Идея всегда одновременна и поэтому мертва. А жизнь поливременна»9.

Знаменитые кладбища Петербурга, незаметно для истории переместившиеся в центр города, также не образуют ауру мемориальной фундаментальности. Православный кладби 8 Лев Николаевич Гумилев за свою долгую жизнь был арестован три раза.

В 1938 г. А. А. Ахматова более полутора лет подряд приходила к стенам «Крестов» прежде чем сына отправили в дальнюю норильскую колонию. Так рождаются строки «Реквиема»: «Семнадцать месяцев кричу / Зову тебя до мой. / Кидалась в ноги палачу - / Ты сын и ужас мой». В предисловии к по эме Ахматова рассказывает, как в годы ежовщины она провела семнадцать месяцев в тюремных очередях. Однажды стоявшая за ней женщина спроси ла: «Может ли она об этом написать?». Ахматова ответила собеседнице - да, и «что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом».

9 Лотман Ю.М. Город и время // Метафизика Петербурга. С. 85.

щенский крест в центре города – мета провинциального (сельского) кладбища, отражение сбывшейся в парадоксаль ном самоотрицании идеи «четвертого Рима». И – жизни, оку танной смертью. Как очень точно заметил по этому поводу выдающийся кинорежиссер А. Н. Сокуров, «кладбище (в Пе тербурге - М.У.] – это и есть то самое место, где образуется концентрация жизни. И естественно ощущаешь эту жизнь, и чувствуешь эти мертвые тела, и жизнь, которая там проис ходит. Для меня это естественный порядок всего. И для меня понятно, например, что дух еще не покинул, не совсем поки нул тело Тютчева. Это совсем понятная вещь. Ведь эта слож ная жизнь – между телом, лежащим там, и какими-то ассо циациями, оставшимися здесь. Это не разобщение. Эта взаимосвязь существует, и я чувствую ее всем своим состоя нием, мозгом, я чувствую ее своими нервами» 10.

Полюса жизни и смерти… Они предстают как уникальный кодекс идентификации великих городов мира и в первую очередь Петербурга. «Северная столица» задает совершенно особые параметры пространства и времени, не отрицая при этом культурных хронотопов иных столиц.

Архитектоника. Со времен Гте и Шеллинга выражение «архитектура – застывшая музыка» стало очень популяр ным11. Об архитектонике (и поэтике) культурного текста ста ло модным говорить после исследований М. М. Бахтина и С. С. Аверинцева. Разговор о Петербурге как об особом син тетическом (можно было бы сказать – архитектоническом) пространстве с недавних пор тоже становится общим местом для крупнейших исследователей этой темы12. Тем не менее, 10 «Движение кроны под ветром»: петербургские элегии Александра Соку рова // Парадигма. Вып. 12. СПб., 2009. С. 173.

11 Шеллинг называет архитектуру застывшей музыкой в своей «Философии искусства», опубликованной впервые в 1859 г. Сравнение архитектуры с застывшей музыкой встречалось у многих современников Шеллинга, но Гете считал, что это выражение («Архитектура – онемевшая музыка») принад лежит ему и является парафразой на изречение греческого поэта Симонида Кеосского (556–469 гг. до н.э.): «Живопись – немая музыка, а поэзия – гово рящая живопись». Гегель в «Лекциях по эстетике» говорил, что застывшей музыкой назвал архитектуру Фридрих Шлегель (см.: Гегель. Соч.: в XXIII т.

Т. XIII. М., 1940. C. 218).

12 См.: Лотман Ю.М. Символика Петербурга и проблемы семиотики города // Избранные статьи: в 3 т. Т. 2. Таллин, 1992;

Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы: Избранные труды. СПб., 2003;

Волков С. История культуры Санкт-Петербурга: С основания до наших дней. М., 2002 (2-е из город всегда задавал и задает до сих пор особые параметры своей уникальности: последняя не требует ни суеты, ни без различного взгляда академической учености. Топология и хронология петербургской культуры взыскуют взгляда мета физического, они требует такой степени отстраненности от реального, «живого» материала, которая вряд ли возможна при анализе метафизики любой другой мировой столицы.

Исключения, конечно, есть. Но, как мы знаем, великие горо да мировой истории13 - все как один - запечатлеваются в ли ках Северной столицы.

Архитектонические координаты Петербурга существуют как бы в двух плоскостях. С одной стороны, это обычный горизонтальный срез, в котором запечатлена повседневная жизнь и где шествует хронотоп реальной истории. С другой стороны, это измерение вертикальное, пространство полета, заключенное меж «двух Градов» – небесным и земным. Это измерение, конечно, не обязательно должно быть строго вер тикальным в пространственном смысле (впрочем, именно так эту «невертикальность» понимал уже блаженный Авгу стин). В случае Петербурга ирреальность «Града Божьего» и фантастичность «града земного» уживаются в непредсказуе мом и почти непередаваемом словами духовном диалоге. А еще – в особом способе существования артефактов. Петер бург предстает как полифоническая система зеркал – иногда прямых, но бесконечно отражающихся друг в друге, иногда – кривых. Здесь возникает особое метафизическое ощущение Города, вряд ли описываемое классическими пространст венно-временными координатами. Как не поддается подоб ному описанию и один из главных контрапунктов Петербур га – тема жизни и смерти.

Традиционно считается, что Санкт-Петербург символизи рует уникальный европейский аспект России, занимая осо бое место среди величайших столиц мира. Само имя города свидетельствует об интернациональном характере Санкт Петербурга. Оно состоит из трех значимых частей, сочетая корни разных языков. Первая часть происходит от латинско дание: М., 2010);

Каган М.С. Град Петров в истории русской культуры: 2-е изд. СПб., 2006 и др.

13 See: Olsen D.J. The City as a Work of Art: London. Paris. Vienna. New Ha ven - London, 1986.

го корня «святой», затем следует имя апостола Петра (Peter), что по-гречески одновременно означает и «судьбу», и «ка мень», а в заключение названия (burg) видна голландская (и одновременно немецкая) составляющая.

Отсюда – три возможных смысловых перевода имени го рода на русский язык. Во-первых – «город священной судь бы». Во-вторых – «судьба, храни град Петров». И, в-третьих – «священный камень истории». Таким образом, имя города в метапоэтической форме выражает как обращенность к сво ему святому покровителю, так и упование на создателя – им ператора Петра Первого. Вместе с тем историческая линия судьбы Санкт-Петербурга тесно переплетается с судьбой Древней Греции и Рима, Германии и Голландии… Но самое важное заключается в том, что судьба Петербур га вот уже три века фиксирует наиболее значимые события русской истории, причем фиксация эта происходит на архи тектоническом уровне синтеза многообразных событий куль турной жизни – будь то архитектура или городская скульпту ра, музыка или театр, смена современных политических реалий или же лейтмотив «города трех революций».

Возникает закономерный вопрос: «Каким образом можно извлекать уроки этой истории, и какой «срез» петербургской культуры несет наиболее значимые метки учительства?»

За три века своего существования Петербург стал не толь ко священным, но и жертвенным камнем русской истории.

Разорвав фактом своего рождения жесткую историософскую дихотомию «Москва – Киев», переведя разговор о смысле отечественной истории в русло триалога (Г. П. Федотов), Пе тербург в то же самое время разрушил и миф о «Третьем Ри ме»: замысел Петра Первого о Петербурге, несомненно, пред ставлял собой упование о «Риме Четвертом». Вновь возникший жесткий диалог «Москва – Петербург»

(Ю. М. Лотман, В. Н. Топоров, К. Г. Исупов), так явно опре делявший абрисы русской истории на протяжении более двух столетий, казалось бы, завершился полным отступлени ем «Петербурга советского» перед «порфироносной вдовой»

(А. С. Пушкин). Но история склонна преподносить сюрпри зы… Если сравнить ощущения, возникающие при восприятии двух российских столиц, то сравнение это – если оставаться вне рассмотрения вечной диалогической темы «Москва – Пе тербург» в ее классических вариантах14 – подсказывает со вершенно разные регистры восприятия.

Вспомним, как писал о Москве Геннадий Шпаликов:

Я шагаю по Москве, Как шагают по доске.

Что такое - сквер направо И налево тоже сквер.

Здесь когда-то Пушкин жил, Пушкин с Вяземским дружил, Горевал, лежал в постели, Говорил, что он простыл...

Или:

…А я иду, шагаю по Москве, И я пройти еще смогу Соленый Тихий океан, И тундру, и тайгу.

Такая «неустойчивая устойчивость» и ясная открытость Москвы не раз становилась предметом художественного и научного анализа. Не случайно, например, обстоятельная по пытка описания «метафизики Москвы» закончилась доброт ным краеведческим дискурсом15. Как пишет об этом Д. Н. Замятин, «метафизика Москвы ускользает. Если Петер бург весь на ладони, достоевско-гоголевский, то Москва – круглая, румяная – не дается в руки;

метафизика ей чужда и даже опасна»16. «Москва слезам не верит» и метафизику от рицает – но она принимает своих новых жителей и делает их москвичами.

Драма Петербурга заключается в невозможности подоб ной открытости и легкости. В любви к нему проступает яс ная нелюбовь, например, у Ф. И. Тютчева:

Глядел я, стоя над Невой, Как Исаака-великана Во мгле морозного тумана Светился купол золотой.

14 См., напр.: Москва – Петербург: Pro et contra / под ред. К. Г. Исупова.

СПб., 2000 (2-е издание – 2011 г.) 15 См: Рахматуллин Р. Две Москвы, или Метафизика Столицы. М., 2008.

16 Замятин Д.Н. Метагеография: Пространство образов и образы про странства. М., 2004. С. 280.

Всходили робко облака На небо зимнее, ночное, Белела в мертвенном покое Оледенелая река.

Я вспомнил, грустно-молчалив, Как в тех странах, где солнце греет, Теперь на солнце пламенеет Роскошный Генуи залив… О Север, Север-чародей, Иль я тобою околдован?

Иль в самом деле я прикован К гранитной полосе твоей?

О, если б мимолетный дух, Во мгле вечерней тихо вея, Меня унес скорей, скорее Туда, туда, на теплый Юг… в пророческом чувстве – неистребимая тоска, как это у А. А. Ахматовой:

О, это был прохладный день В чудесном городе Петровом!

Лежал закат костром багровым, И медленно густела тень.

Пусть он не хочет глаз моих, Пророческих и неизменных.

Всю жизнь ловить он будет стих, Молитву губ моих надменных.

Автора здесь можно упрекнуть, что им сравниваются по эты разных эпох и художественных настроений. Однако дело не в эпохах. Можно легко показать, что «московское» и «пе тербургское» мироощущение не зависит от времени, но со держит в своей основе вполне метафизические свойства.

Как пишет В. Н. Топоров, «призрачный миражный Петер бург (фантастический вымысел, сонная греза), и его (или о нем) текст, своего рода греза о грезе, тем не менее, при надлежат к числу тех сверхнасыщенных реальностей, кото рые немыслимы без стоящего за ними целого и, следователь но, уже неотделимы от мифа и всей сферы символического.

На иной глубине реальности такого рода выступают как по ле, где разыгрывается основная тема жизни и смерти и фор мируются идеи преодоления смерти, пути к обновлению и вечной жизни. От ответа на эти вопросы, от предлагаемых решений зависит не только то, каковою представляется ис тина, но и самоопределение человека по отношению к исти не и, значит, его бытийственный вектор. Именно поэтому тема Петербурга мало кого оставляет равнодушным. Далекая от того, чтобы быть исчерпанной или окончательно решен ной, она характеризуется особой антитетической напряжен ностью и взрывчатостью, некоей максималистской установ кой как на разгадку самых важных вопросов русской истории, культуры, национального самосознания, так и на захват, вовлечение в свой круг тех, кто ищет ответ на эти вопросы»17.

Согласно одной из самых распространенных гипотез про исхождения культуры, последняя возникает как культура го родов (И. С. Дьяконов, М. С. Каган). То есть те древние ци вилизации (религиозно-мистические по духу своему), которые не создали городской среды, культурой в современ ном смысле не обладали тоже. При всей спорности такой по зиции нельзя не признать, что выделение секулярной культу ры как единственно сопричастной цивилизации, стало одной из ведущих парадигм современного урбанистического созна ния.

Реальность ставит под сомнение такого рода выводы.

«Мистический», «религиозный» дух Петербурга – это те пара метры его бытия, без которых онтологическая глубина города просто не может быть понята. Внешние проявления «куль турности», «интеллигентности» и даже «столичности» - лишь контуры духовной истории Петербурга. И нельзя даже ска зать, что эти внешние контуры заключают в себя мистику, дух города. Сквозь традиционный взгляд прорывается под линная «душа Петербурга» (Н. П. Анциферов). Не случайно, что столетиями продолжающиеся споры вокруг роли Петра Первого в судьбе Петербурга и России сводятся ко столь про тиворечащим друг другу точкам зрения.

В записной книжке от 10 марта 1910 г. Блок, имея в виду поэму Пушкина, писал: «Медный Всадник, - все мы нахо димся в вибрациях его меди». Но уже более чем столетие до написания и опубликования этой поэмы петербургская ме таистория свидетельствовала о своем нахождении в вибра циях насильственного духа Петра: из тринадцати монархов, занимавших престол после Петра, четверо взошли на трон в Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы. С. 7.

результате переворотов, а шестеро погибли насильственной смертью;

механизм престолонаследия был надолго разрушен, дворцовые перевороты надолго стали скорее правилом, чем исключением18.

Облик исторического Петра, как правило, идентифициру ется с Медным всадником и памятником у Инженерного замка. Петр – триумфатор, реформатор;

Петр, который «Рос сию поднял на дыбы»;

«тяжелозвонким скаканьем по потря сенной мостовой» нарушил устои и закономерности россий ской жизни;

император, не знающий остановки и жалости.

Может ли с этим представлением сочетаться Петр, «спасаю щий рыбаков», и Петр, «строящий ботик»? Может ли триум фатор заниматься прозаической, тривиальной работой? На верное, император, задумавший построить «новый Рим», может быть только победителем и триумфатором.

В 1829 (или 1830) г. Пушкин в рисунке, предвосхищаю щем поэму «Медный всадник», изображает памятник работы Фальконе. Но на этом рисунке нет Петра: памятник предста ет в качестве вздыбившейся на гранитном валуне лошади, попирающей змею. Седло пусто. Петр уходит из истории, чертя непредсказуемые геометрические фигуры по мосто вым созданного им Петербурга. В пушкинском тексте Петр покидает постамент вместе с конем. Всадник сеет смерть, но, в конечном счете, воцаряется на прежнем месте. На ри сунке Петра нет, он ушел в небытие (в вечное странствие, в поиски себя?). И даже найдя себя в образе «другого» – у Ин женерного замка, – лишь повторяет сюжет триумфатора.

Геометрия смыслов не может возникнуть здесь, как невоз можна жизненная, многомерная наполненность пустого про странства, сведенного к прямой линии. Прямая не может «зацепиться» ни за соседний памятник, что на Исаакиевской площади (Николаю Первому), ибо это тоже тип триумфатора, но уже приближенного к нормам XIX в., ни за уничтоженный (и вполне «человеческий») памятник Великому князю Нико лаю Николаевичу-старшему, стоявшему когда-то на Манеж ной площади. Нет уже на Знаменской площади легендарного творения Паоло Трубецкого, сначала упрятанного в створы дворика Русского музея, а затем водруженного на место ле нинского броневика, на котором до этого успел постоять См.: Там же. С. 28-30.

рекламный американский «Форд» – предтеча «новой России».

Поразительно, что сходная мистерия практически одновре менно произошла на Московском вокзале при замене ленин ского бюста на бюст Петра Первого.

В Петербурге, несомненно, существуют метафизические «точки власти», суть которых остается неизменной вне зави симости от внешнего антуража и политической ситуации. В них история как бы замыкается на самой себе, создавая осо бый культурный хронотоп. Эти памятники либо воспроизво дят вереницу себе подобных, либо оставляют после себя про вал, своеобразную «точку смерти».

Для подтверждения последней мысли приведем краткую историю создания и последующего бытия в художественном пространстве города Выборга памятника Петру Первому, установленному здесь в начале XX в. Историю - вроде бы по бочную по отношению к Петербургу, но многое говорящую о существе скульптурной топографии, связанной с именем русского императора.


Судьба монумента Петру в Выборге мистически напоми нает судьбу памятников императору в самом Петербурге. В начале 1908 г. Николай Второй дает распоряжение об от крытии в Выборге памятника Петру в честь 200-летия взя тия Выборга русскими войсками. 14 июня 1901 г. памятник работы знаменитого Л. Бернштама19 был открыт. Когда вес ной 1918 г. белая армия взяла Выборг, то рота финских сол дат сразу же сбросила памятник Петру с пьедестала. С гнев ным протестом выступил тогда архитектор Ю. Виисте. Тем не менее памятник готовили к переплавке в Финляндии, но он чудесным образом сохранился и находился затем в раз ных музеях Выборга. На историческом же месте установки памятника (ныне это Петровская гора) в 1927 г. появился «Памятник независимости» в честь десятилетия Финляндской республики.

19 Леопольд Адольфович Бернштам (1859, Рига - 1939, Париж), окончил Петербургскую академию художеств. Приобрел широкую известность после того, как за короткий срок создал более 30 бюстов деятелей русской культу ры. С 1885 г. жил и работал в Париже, где получил всеевропейскую извест ность как автор скульптурных портретов крупнейших писателей и худож ников. В России больше всего известен своими работами над образом Петра Первого.

И вот власть опять меняется. В 1940 г. «Памятник незави симости» разрушают, а на его месте в 1941 г. вновь водру жают памятник Петру Первому. В конце августа 1941 г.

финны снова в городе. Естественно, памятник сбрасывают с постамента, и его, как показывают старые фотографии, ос матривают маршал Маннергейм, президент Финляндии Р. Рюти и другие высокопоставленные чиновники. При этом втором «свержении» голова Петра отваливается от памятни ка (она изначально была отлита в качестве самостоятельной детали), и с этой головой потом происходят разные мистиче ские пертурбации: она кочует по кабинетам финских на чальников (как здесь не вспомнить легенды о головах-чашах русских князей и любви к ним татаро-монгольских ханов).

Многострадальную голову обнаружили в июне 1944 г., когда Выборг вновь был занят советскими войсками. И только в 1954 г. памятник императору окончательно занял свое исто рическое место20.

Интересно заметить, что впоследствии один из уничто женных памятников на Адмиралтейской набережной в Пе тербурге работы того же Л. Бернштама тоже вернулся на свое историческое место. Петр-человек возвращается в род ной город, даруя ему утерянный в потоке истории символи ческий код.

В скульптурных композициях Петербурга не только с те мой Петра связана идея «преодоления власти». Интересны, например, образы-двойники пушкинской темы. В Петербур ге давно существуют три традиционно значимых памятника поэту – знаменитый аникушинский у Русского музея и менее известные – в вестибюле станции метро «Пушкинская» и на Пушкинской улице. Они воплощают идею жизненности, све та, творчества, но одновременно и идею триумфаторства, безграничного, тотального первенства Пушкина в русской культуре. «Юбилейный» Пушкин впитан многими с детства и, вроде бы, что еще может вписаться в петербургский ланд шафт, как не такой Пушкин.

Геометрическое размыкание этой традиции все же про изошло, но, как и в случае с шемякинским Петром (и с «Пет 20 См. об этом в одном из немногих изданий, посвященных художествен но-архитектурному пространству города Выборга: Кепп Е. Е. Выборг: Худо жественные достопримечательности. Выборг, 1992. С. 158-161.

ром-плотником» на Адмиралтейской набережной), когда поя вился аникушинский памятник на станции метро «Черная речка». Пушкин смятенный, вглядывающийся в запредель ное, восстанавливает фигуру подлинной жизни, отнятую у символа власти. И то, что в свое время Биржевая площадь (стрелка Васильевского острова) «не приняла» традиционный образ поэта, отторгнула как деталь ненужную, лишнюю, в исторической ретроспективе приобретает особый смысл.

Уходит в прошлое «Пушкинская площадь», никогда таковой и не бывшая. А неприметный обелиск у Черной речки, на предполагаемом месте дуэли, совмещается в нашем созна нии с трагическим памятником. Символ Черной речки впер вые становится частью культурно-исторического ландшафта города.

В Петербургской «петрографии» (ведь памятники Петру – это своеобразные «петроглифы» Петербурга!) особый хроно топ возник в тот момент, когда во внутреннем пространстве Петропавловской крепости появился иной по своему реше нию памятник Петру, памятник работы Михаила Шемякина.

В свое время в спорах о нем потонула главная идея памят ника, если рассматривать последний в контексте историче ской судьбы города. А именно идея покаяния. Приближенная к нормальным человеческим размерам, близкая в чисто фи зическом смысле фигура сидящего Петра, поставленная ря дом с могилой своего реального прототипа, воплощает в себе раскаяние21.

Памятник императору, созданный скульптором, конечно же, амбивалентен по замыслу. Это – «святой черт», образ, так популярный в русском самосознании последних четырех сто летий. Поэтому рассуждения о «монстре с хищными пальца ми» практически игнорировали исповедальную доминанту, заложенную в нем. Образ императора замыкает треугольник, 21 Этот сюжет рассмотрен автором в серии статей о Петербурге (см.: Ува ров М.С. 1) Метафизика смерти в образах Петербурга // Метафизика Петер бурга. СПб.,1993.;

2) Город // Дружба народов. 1996. № 6;

3) Архитектоника исповедального слова. СПб., 1998;

4) Петербургское время русской менталь ности // Русская культура: теоретические проблемы исторического генези са. СПб., 2004. С. 166-197 и др.). См. также: Прошин Г.Г. «Вылитое лицепо добие»: генезис памятников Петру Первому // Феномен Петербурга. СПб., 2001. С. 220-229;

Докучаев И.И. Памятник Михаила Шемякина Петру Вели кому как социокультурный феномен // Докучаев И.И. Феноменология знака.

СПб., 2010. С. 359–378.

начинающийся на Сенатской, проходящий незримой линией через Инженерный замок и наконец-то завершенный внутри Петропавловской крепости. Образ триумфаторства находит здесь свою антитезу.

Городская культура дает своеобразные образцы взращи вания Homo Faber – человека-творца. Город формирует субъ ект детского творчества языком взрослых. Урбанизм в прин ципе не направлен на детство. Памятники – взрослым гениям от взрослых («Петру Первому – Екатерина Вторая»), архитектура – взрослым (дворцы и современные «доходные дома», небоскребы и спальные районы). Нормальный детский парк – почти мечта;

скульптуры, «юным пионерам» – ред кость;

дворцы творчества юных – сбывшаяся сказка. Но и сказка тоже норовит спрятаться за реалиями взрослого Го рода – города дворцов и парадных анфилад. Гениальность – свойство взрослого, которым он не хочет делиться с ребен ком. Урбанизм восстает против детского в ребенке и форми рует его через противопоставление себе. Система воспитания и образования стремится дать максимум знаний и минимум способностей ориентироваться в мире. Эта тема всегда была актуальна в культуре (вспомним Ч. Диккенса или же жанр воспоминаний о собственном детстве в русской литературе).

Укорененная в петербургском тексте метапоэтика «петер бургской сказки» – независимая и не приемлющая насилия – подчеркивает не реализованные еще до конца координаты духовного облика Города. Бронзовые кошечки и собачки, фотографы, городничие, Остапы и прочие виртуальные зай цы, появляющиеся в Петербурге с недавних пор, лишь до полняют это фантастическое стремление к обретаемому раю.

И даже шемякинский Петр Первый в створе Петропавлов ской крепости – этот «великий и ужасный» (почти Гудвин из сказочного Изумрудного города, а, может быть, и усатый Кот-в-Сапогах) с самого начала своего бытия в пространстве и времени Петербурга был приближен к миру петербургской сказки. Дети, взбирающиеся на колени Петра, сегодня уже не вызывают ужас у музейных работников и негодование у зрителей-наблюдателей. На самом деле дети просто следуют нормальному человеческому инстинкту: странный «добрый Петр», как близкий друг, покровитель, будит чувства радост ные и искренние. Пусть это останется парадоксом. Именно такими архитектоническими парадоксами жив Петербург.

«Свет и тени» Петербурга Ф. Достоевского, А. Блока, А. Белого возникают в контурах физиологического транс формирования, оборачивания видимого Петербурга – города призрачных ночей и внеположенной человеку архитектуры.

И все же очевидно, что Петербург не сводится к этой стороне своего существования. Сам по себе «физиологический ак цент» довольно двусмыслен. Физиология города, понимаемая в качестве его «изнанки», инобытия телесного, часто проти воречит собственно культурно-историческому ландшафту, бытию «зримого» города. Между тем чрево Петербурга можно постигнуть, понять не только в физиологическом плане, тем более что жизненность и смертность далеко выходят за рам ки телесного, физического. Реальная, «низменная» смерть – это смерть, уже ушедшая от метафизического взора, точнее, прорвавшаяся сквозь скрепы метафизики. Физиологический анализ не может откинуть вуаль запредельного. История пи терского кафе «Сайгон» потому и стала частицей истории го рода, что не вписывается целиком в физиологический кон текст. «Сайгона» больше нет, есть лишь легенда, «приукрашенная» фантасмагорической топологией этого места (через магазин по продаже сантехники – к новомодно му музыкальному салону с картинами митьков на витрине, а затем и к возрождению «Сайгона в другом конце Невского проспекта). Но эта легенда такого рода, что без нее немыс лима музыкально-поэтическая архитектоника города.


Перед Петербургом как архитектоническим пространст вом но и как городом-личностью встают задачи сохранения внутреннего состояния свободы и целостности. В необходи мости подобной самоидентификации и заключается, воз можно, будущая миссия Петербурга в отечественной культу ре.

Поэтика. XX век стал особым философско-поэтическим пространством Петербурга. Собственно, именно здесь пуш кинское пророчество, предопределившее особое место Горо да в русской культуре, получило подтверждение. Петербург сам по себе становится категорией поэтической философии истории, причем не только русской, но и мировой. Центром этого метафизического пространства можно считать неверо ятно напряженное соотнесение тем жизни и смерти. Смерть, включенная в пророческий Космос бессмертного города – несомненно, один из самых важных ключей к пониманию метафизики Петербурга.

Эта тема не всегда представлялась столь очевидной. Не смотря на работы Н. П. Анциферова и других выдающихся исследователей, обобщивших опыт постижения Петербурга в искусстве XIX–XX вв., открывших потаенные смыслы амби валентных ликов Города, официальная советская поэтиче ская традиция в дальнейшем пренебрегала удивительной на сыщенностью этого противоречия.

Когда, например, в послевоенный период издаются сбор ники петербургской (ленинградской) поэзии, в которых эта напряженная доминанта отсутствует, то такие книги, ка жется, написаны о вымышленном городе. Или, точнее гово ря, о городе, который лишен собственной судьбы. Его исто рия начинается «над вольной Невой» где-то в 50–60-е годы XX в. и почти «отрекается» от всего, напоминающего траге дию и смерть. Порой отречение происходит даже от героиче ской, бессмертной блокадной судьбы. Город будто бы стано вится метафизическим Новоградом, снова и снова начинающим свою историю «с нуля». То есть речь идет о за мещении, вытеснении реальной истории города, о попытке «забыть» ее. Символическая повседневность смены имен, так характерная для новейшей истории Петербурга, – лишь один из очевидных примеров такого забвения.

Не будем обсуждать здесь идеологические контексты этой проблемы. Важно то, что удивительным образом советская поэзия воспроизводит здесь хорошо известный еще по Пе тербургу Достоевского и Гоголя архетип ирреального, «умыш ленного» города. Только архетип этот оказывается перевер нутым оптимистической надеждой на светлое будущее.

«Новый Вавилон», только с обратным знаком… Ахматовское видение Петербурга - Ленинграда, запечатленное в блокад ных стихах поэта, нарушает эту странную закономерность и фактически, сосуществуя с ней, разоблачает ее.

Другим существенным парадоксом выглядит почти полное отсутствие высоких образцов «прославления» красоты петер бургской судьбы и архитектуры у лучших русских поэтов XX в. Ощущение этой личной и одновременно онтологически заданной трагедии пронизывает петербургскую поэзию этого периода. Пушкинское завещание («Люблю тебя, Петра тво ренье...»), впрочем, переосмысленное самим Пушкиным в трагической мистике «Медного всадника», преломилось судь бой русского поэта, пытающегося выразить свою любовь к Петербургу.

Образы Петербурга постоянно смещаются, трансформи руются и в творчестве поэтов разных поколений и стилей (В. Шефнер, И. Бродский, А. Кушнер, А. Дольский, В. Цой, Ю. Шевчук), вступают в диалог с образами Петербурга Ахма товой и Набокова. Характерно в этом отношении творчество Вадима Шефнера, и, может быть, в первую очередь его уди вительная проза – нескончаемый, великолепный белый пе тербургский стих. Мелодика этой прозы – тональность ма жорного реквиема (Г. Берлиоз, Б. Бриттен, Э. Л. Уэббер) – тональность, удивительно перекликающаяся с трагическим минором ахматовского «Реквиема». Содержание ее – удиви тельная чистота памяти о городе, который никогда не вер нется.

Лики «невозвращаемого Города» особенно характерны и для поэтического творчества Бориса Гребенщикова, в песнях и стихах которого сосредоточены три тесно связанные меж ду собой темы:

исчезающее время петербургской культуры:

Ушла «Аббатская дорога», Ушли «Орбита» и «Сайгон».

Нам остается так немного От наших сказочных времен;

умирающий вечный город:

...Но пески Петербурга заносят нас И следы наших древних рук;

образы Вавилона и Иерусалима, дополняющие и разви вающие все предыдущие:

И этот город – это Вавилон, И мы живем – это Вавилон...;

Небесный град Иерусалим Горит сквозь холод и лед...

Темы эти, правда, никогда полностью не относятся ни к Петербургу, ни к какому-либо «реальному» городу. Да можно ли вообще писать о Петербурге в приземленном ракурсе, от несенном только к конкретным реалиям его «физиологии» и «физиогномики»?

В творчестве Гребенщикова петербургская мифология почти всегда приобретает «вненациональное», вселенское звучание. Ахматовская поэзия, впрочем, как и весь Серебря ный век русской поэзии, несомненно, задает здесь одну из точек отсчета.

В резкой и даже «непримиримой» по отношению к Петер бургу стилистике поэзии Ю. Шевчука преломляются тради ционные философские мотивы. Это и тема смерти (Эй, Ле нинград, Петербург, Петроградище – / Марсово пастбище, Зимнее кладбище...), и отточенная формула вечной темы бе лой петербургской ночи (А культура, вспотев, в целлофане дождей, / Объявляет для всех ночи белых ножей...), и глубо кое проникновение в душу петербургской истории:

…Черный Пес Петербург – время сжалось луною И твой старый хозяин сыграл на трубе.

Вы молчите вдвоем, вспоминая иное Расположение волн на Неве...

Черный пес Петербург – ночь стоит у причала.

Скоро в путь. Я не в силах судьбу отыграть В этой темной воде отраженье начала Вижу я. И, как он, не хочу умирать...

Петербургская поэзия XX в., несомненно, воссоздает еди ную линию постижения Города. В этом смысле можно вы сказать гипотезу о непрекращающемся Серебряном веке русской поэзии, горизонты которого распространяются вплоть до конца XX века и обозначают особую, еще не про читанную до конца метафизику Петербурга.

Вообще для описания специфики «неклассического» взгля да на «классический» Петербург достаточно прибегнуть к уже упомянутому образу зеркала. Между двумя зеркалами – неба и воды – сосредоточено главное в Петербурге, тот самый «простор меж небом и Невой», о котором пел герой Андрея Миронова в старом героико-патриотическом фильме. И эти главные зеркала, в которых отражается жизнь Петербурга и петербуржцев, даруют пространство полета, пространство птичьего разлета крыльев. Хотя и такого полета, в котором трагическая прерванность его становится неизбежным фи налом:

Стань птицей, живущей в моем небе.

Помни, что нет тюрьмы страшнее, чем в голове.

Стань птицей, не думай о хлебе.

Я стану дорогой… (Виктор Цой) «С той стороны зеркального стекла…» – это название од ного из недавних альбомов Бориса Гребенщикова (и цитата из песни), но и «пушкинская» строка в поэзии Арсения Тар ковского:

Свиданий наших каждое мгновенье мы праздновали, как Богоявленье, одни на целом свете. Ты была смелей и легче птичьего крыла – по лестнице, как головокруженье, через ступень слетала и вела сквозь влажную сирень в свои владенья с той стороны зеркального стекла… У Гребенщикова:

Но, кажется, что это лишь игра, С той стороны зеркального стекла, А здесь рассвет, но мы не потеряли ничего – Сегодня тот же день, что был вчера.

и еще:

Я возьму на себя зеркала, Кто-то другой – хмель и трепетный вьюн...

Все уже здесь: Сирин, Алконост, Гамаюн;

Как мы условились, я буду ждать По ту Сторону стекла… Образ зеркала, стекла – один из вечных в русском и миро вом искусстве (вспомним хотя бы Петрарку, Цветаеву, Ахма тову, снова Тарковских – отца и сына, а еще – «магический кристалл» у Пушкина). Да и сам Петербург – метафизическое зеркало мира. В нем отражены проекты Иерусалима и Рима, Амстердама и Парижа, Вавилона и Неаполя и Бог знает еще каких мировых метафизических пространств и времен.

Именно в этом городе, по другой гениальной строке Арсения Тарковского, возможна ситуация, «когда отыскан угол зре нья / и ты при вспышке озаренья / собой угадан до конца».

Это, конечно, не совсем о Петербурге, но, все-таки, вот она – рождающаяся на глазах амбивалентная и, кажется, та кая странная формула «петербургского полета»:

Прыг, ласточка, прыг, по белой стене.

Прыг, ласточка, прыг, прямо ко мне;

Солнце взошло – значит, время пришло.

Прыг, ласточка, прыг - а дело к войне...

(Борис Гребенщиков) Как показано в исследовании О. Э. Никитиной22, «птицы небесные» – «вечные странники» поэтического творчества Б. Гребенщикова. Полифония смыслов, которая заключена в трактовках образа Голубя, Лебедя, Ворона, Ласточки, Сири на, Алконоста, Орла, Ястреба и других птиц поистине удиви тельна. Фантасмагория петербургского текста, воплощенная в животных и птицах, охраняющих его покой, представлена в абсолютном пространственно-временном соприкосновении с Петербургом. Это к вопросу о том, можно ли поэзию Гре бенщикова (а также других ленинградских / петербургских рок-музыкантов) включать в «петербургский текст» русской культуры – не в фактологическом, конечно, смысле реального проживания русского поэта в мистическом городе, но в ме тапоэтическом контексте переживания в его творчестве идеи Города.

Ответ на этот вопрос очевиден. Русская Чайка, русская Ласточка, русский Жаворонок, пролетая над Петербургом, отражаются в обоих его зеркалах. В вышнем, хрустально небесном, в том, где «огнегривый Лев», Буйвол и Орел – ду ховные хранители Города;

и в дольнем, прозрачно-водном – где царствуют хранители живые, запечатленные в поэтиче ской архитектонике Петербурга.

22 Никитина О.Э. Образы птиц в рок-поэзии Б. Гребенщикова: Комменти рованный указатель // Русская рок-поэзия. Текст и контекст: Сб. науч. тру дов. Тверь, 1998. С. 113–124.

Пространство диалога За последние годы исследования по философии и культу рологии города у нас в стране и за рубежом разворачивались ускоренными темпами. Так, под прямым или косвенным воздействием проекта «Метафизика Петербурга», осуществ ляемого в разных формах с 1992 г., возникли центры изуче ния культуры городской среды в Саратове, в Сибири, в горо дах Украины (в том числе в Крыму), в Казани, на Дальнем Востоке, в Перми, Екатеринбурге, Таллинне, Вильнюсе, Львове, Астане…23 Не пропадает искренний интерес к Пе тербургу. И хотя трудно сегодня найти неизведанные темы и абсолютно новые горизонты, появляются исследования, в которых городская среда предстает как мифопоэтическое пространство культуры, тот самый Сфинкс, загадку которого необходимо разгадать.

В современном гуманитарном мышлении популярными становятся не только традиционные культурно урбанистические, но и антрополого-урбанологические24 про екты. Смысл последних заключается в подробном изучении специфики городской среды как синтетического, поликуль турного пространства человеческого бытия.

В фокусе внимания таких исследований оказывается как предметная деятельность (в контексте оппозиции естествен ное/искусственное), так и пространства творчества, свобо ды, подчинения и отчуждения;

мистика городской среды и судеб ее созидателей, генерация смыслов и их потребление, символизм и раскодировка символов.

23 Вот только некоторые примеры: Каганский В. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство. М., 2001;

Девятых Л.И. Казань. Забытое и незнаемое. Казань, 2002;

Фадеева Т.М. Крым в сакральном пространстве.

Симферополь, 2002;

Фокина Т.П. Саратов: повторение и различие. Обнинск, 2005;

Абашев В.В. Пермь как текст. Пермь, 2008;

Трубина Е.Г. Город в тео рии: опыты осмысления пространства. М., 2011;

Независимость государства и столица Астаны: коннотация смыслов. Астана, 2011.

24 См.: Ванчугов В.В. Москвософия и Петербургология. М., 1997;

Волков С.

История культуры Санкт-Петербурга…;

Жизненный мир поликультурного Петербурга. СПб., 2003;

Казань, Москва, Петербург: Российская империя взглядом из разных углов. М., 1997;

Топоров В.Н. Петербургский текст рус ской литературы…;

Тыхеева Ю.Ц. Урбанология. Улан-Удэ, 2002 и мн. др.

В качестве важного методологического условия в таких исследованиях обозначается метафизический абрис города – не только как проекции политико-культурной реальности, но и как пространства диалога, не прерывающегося под воз действием неумолимого времени и дарующего новые смыслы человеческого общения, несмотря на географические, мате риальные и иные препятствия.

Ю. М. Лотман, задаваясь вопросом о том, чем город по строенный отличается от чертежа или раскопок, отвечал на это так: «…тем, что это (город) живой организм. Когда мы стараемся понять его, мы складываем в своем сознании ка кую-то одну доминирующую структуру – скажем пушкин ский Петербург, Петербург Медного всадника, Петербург Достоевского или Петербург нашего времени. Мы берем ка кую-то остановленную временную точку. Но это в принципе неадекватно реальности. Потому что город, даже если он по строен по какому-то строго военному и как будто застывше му, установленному плану, как только стал реальностью, он зажил, он все время не равен сам себе. Он меняется в зави симости от того, с какой точки зрения мы смотрим на не го»25.

Иначе говоря, смысл анализа лежит не в плоскости адек ватного или, наоборот, неадекватного отражения действи тельности, а в перспективе того, что исследователь хочет или может увидеть при расшифровке «текста города».

Рождение современного города (или, скажем точнее, горо да, возникающего в XX столетии) – это, как правило, уже не результат исторических совпадений, когда последний возни кает на торговых путях или на пограничных линиях воору женного противостояния в качестве фортификационного сооружения. Рождение современного города – это акт поли тический - той степени, в какой тотальность политического контекста диктует правила современного общежития. Судь ба Комсомольска-на-Амуре и других дальневосточных горо дов весьма показательна и парадоксальна в этом смысле. В сегодняшней ситуации, когда проект великой стройки совет ской эпохи трансформируется в идею «форпоста», противо стоящего натиску наступающих цивилизаций Востока, вста 25 Город и время: Интервью с Ю.М. Лотманом // Метафизика Петербурга.

СПб., 1993. С. 84.

ет чрезвычайно сложная проблема. Она заключается в необ ходимости обретения не только новой идентичности, но и осознания того, что идея крепости, казалось бы, необратимо ушедшая в прошлое, возвращается вновь в почти непред сказуемом контексте.

Опережающее самое себя время советской эпохи («мы по коряем пространство и время: / Мы молодые хозяева зем ли…»), как петля Мебиуса, сыграло здесь злую шутку. Подоб но древним городам мировой истории, идея современного дальневосточного города возвращается к концепции непре одолимого рубежа на пути завоевателя. И пускай ситуация начала третьего тысячелетия мало похожа на прежние эпохи – суть остается той же. Речь идет о том, какие процессы трансформации «внешнего» и «внутреннего» пролетариата (А. Тойнби) окажут решающее влияние на будущее развитие событий как на Дальнем Востоке, так и в России в целом.

Настоящее с изъятым субстанциональным прошлым, в конечном, итоге, лишено возможности быть реальным. Ком сомольску-на-Амуре, как и многим другим советским горо дам, с самого начала его истории не хватало именно времени – времени как длительности становления, времени как воз можности для шлифовки собственных мифов и, конечно, времени как способности к политической легитимации.

Можно привести странное, на первый взгляд, высказыва ние об Астане – новой столице Казахстана, за несколько по следних лет выстроенной заново на месте советского Целино града. «Наш город, – пишет автор, – насчитывает почти тысячелетнюю историю своего существования. О восьми столетиях начального периода развития города мы имеем очень слабое представление» 26. Особый «архетип возврата к началу» городского пространства, демонстрирует, насколько мучительным может быть поиск реального времени город ской истории.

Заметим, что эта проблема возникает почти спонтанно, когда речь заходит об известных и прославленных городах мировой истории. Всегда находятся серьезные исследователи (например, истории Москвы, Петербурга, Казани, Парижа, Лондона и многих других городов), доказывающие гораздо 26 Чиканаев А. Тоскин В. Эволюция планировочной структуры и застройки города Астаны. Исторический экскурс // Кумбез. № 3–4. 2001. С. 15.

более древнее, чем принято считать, происхождение великих мегаполисов.

В этом отношении понимание метафизики городского пространства/времени, формулировка иных урбанистиче ских притязаний, так характерных для многих современных городов, приводят к отсчету времени истории города от тех первичных, собственно с историей города не связанных фе номенов, которые тем не менее интерпретируются как часть истории подлинной. «Смещенные хронотопы» Москвы, Каза ни и даже Санкт-Петербурга – лишь примеры. Представляет ся, что такой акцент на «древность» дает мало продуктивного для поиска истинной глубины городской культуры. Поиск должен вестись совсем в другом направлении, а именно в вычленении тех возможных диалогов, которыми город в сво ей реальной истории восполняет недостаток исторического времени и тем самым воссоздает собственную метафизику «глубинного общения» (Г. С. Батищев).

Возникает вопрос, каким образом можно извлекать уроки этой истории и какой «срез» петербургской культуры несет наиболее значимые метки учительства.

Уже в новейшие времена диалог Санкт-Петербурга и Мо сквы возобновляется в неожиданном регистре борьбы за державное первенство. «Путинская» или «Медведевская» Рос сия» – это еще и Россия упований о возрождении имперского величия Петербурга. Уступая в «физической» мощи, Петер бург все же пытается отнять у Москвы духовный ореол «не победимой и легендарной» столицы. Новая питерская элита, оккупировав практически все эшелоны власти, на самом де ле ведет к очередному поражению Петербурга в вечно про игранном диалоге с Москвой, поскольку подобным образом осуществленное заполнение политических лакун, как учит мировая история, вряд ли может окончиться миром и согла сием. Современная политологическая мысль плохо осознает это, проявляя себя скорее через мистику доверия, чем через рацио здравомыслия. Как говорится, пусть новые поколения нас рассудят… Реальность ставит под сомнение такого рода выводы.

«Мистический», «религиозный» дух Петербурга – это те пара метры его бытия, без которых онтологическая глубина города просто не может быть понята. Внешние проявления «куль турности», «интеллигентности» и даже «столичности» - лишь контуры духовной истории Петербурга. И нельзя даже ска зать, что эти внешние контуры заключают в себя мистику, дух города. Сквозь скрепы прорывается подлинная «душа Петербурга» (Н. П. Анциферов).

Петербург издавна представляет собой объект анализа со стороны разных областей знания – от истории и филологии до семиотики и феноменологии. Город как живой, «физиче ский», организм действительно выявляет множество планов для своего восприятия. Но Петербург – через свой знамени тый «ум» и невостребованное историей «сердце» – несет еще и важную антропологическую доминанту. Петербург может быть понят многоликим человеком, который реализует свою судьбу во вполне реальном исторического времени.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.