авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 19 |

«Русское сопРотивление Русское сопРотивление Серия самых замечательных книг выдающихся дея- телей русского национального движения, посвященных борьбе русского народа с ...»

-- [ Страница 10 ] --

в. Н. ГаНичев Да все оттуда, из XVIII века. И была эта опера-комедия самой популярной тогда и вызывала восхищение «спекта торов» и их «плескания» в Москве. А ведь прорыв этой народной комедии на сцену был событием. В Петербурге таким же успехом, как «Мельник...», пользовалась комиче ская опера Михаила Матинского «Санкт-Петербургский гостиный двор», основоположником же русской комиче ской оперы считают Михаила Попова, написавшего пьесу «Анюта», музыку к которой сочинил выдающийся компо зитор Евстигней Фомин (поставлена в 1772 году).

Мне кажется, что этот интерес к поучительному, се рьезному и забавному прошлому тогда, в наши 80-е годы, перед перестройкой, был выше и востребованнее, чем сейчас, когда нас перепахали «преобразованием», лишая корней. Лишь недавно Капитолина Кокшенева напечата ла в «Роман-журнале XXI век» (№ 8) выдержки из Петра Плавильщикова, знаменитого драматурга, актера, писате ля, издателя того же XVIII века, – «Нечто о врожденных свойствах русской души». Возвышенно-гордый, самобыт ный Плавильщиков был еще и автором пьесы «Мельник и сбитеньщик», выводившей народный юмор на дворян скую сцену. Плавильщиков язвил по поводу сочинителей типа француза Ле Клерка, который в своей шеститомной «Истории России» с истинно французским легкомыслием «навыдумывал невероятных басен» о стране, где он про живал и был осыпан почестями.

Громкий литературный успех был, как написано в одном учебнике, «у самого выдающегося представителя нашей художественной прозы до Карамзина» Михаила Дмитриевича Чулкова. В своем ведущем произведении «Пересмешник, или Славенские сказки» он как бы бро сает вызов призывам «литературой исправить нравы».

Он хочет просто рассмешить, ибо «человек, как сказы вают, животное смешное и смеющееся, пересмехающее и пересмехающееся». Он с вызовом называет первую гла русские люди ву «Начало пустословия», да и остальные главы у него обозначаются с лукавой простоватостью. Вот заголовки:

«Ежели она будет нескладна, то я в том не виноват, по тому что говорить в ней будут пьяные» или: «Ежели кто прочтет, тот и без надписи узнает ее содержание». Чулков все смешивает по законам и в нарушение законов жанра:

национальный древнерусский колорит, мотивы русских рукописных летописей, русского сказочного фольклора.

Так, в сказке о рождении «Тафтяной мушки» действие происходит в древнем Новгороде, где есть университет, студенты (а «Новгород, – писал Чулков, – в те времена почитался как Париж»), где есть моды и козни. Это под линный русский плутовской роман.

Приобретал я среднее образование в захолустной украинской школе, в селе Комышня под Миргородом.

Сельцо, правда, было тогда районным центром, и какими то неведомыми послевоенными путями наша школа была наполнена отменными учителями – университетцами, физиками, бывшими дворянами, возвышенными русиста ми, вдохновенными историками, «национально спрямо ванными» эрудитами-украинцами. Они-то и привили мне любовь к украинской литературе. Как же мы восхищались тогда восхитительно юмористической «Энеидой» Котля ревского! «Энэй був парубок моторный и хлопець хочь куды – козак…» – так начиналась поэма. Котляревский стал основоположником новой украинской литературы.

По причине постоянного «обрезания» русской литературы мы и не подозревали тогда, что подобная юмористическая перелицовка «Энеиды» была до этого еще несколько раз.

Она столь же смешным образом была переведена или пе реложена в русской литературе XVIII века. К таковой при надлежала и бурлескная поэма Н. П. Осипова «Вергилиева Энеида, вывернутая наизнанку». А перед тем «Энеида»

была «всерьез» переведена Василием Петровым, пользо вавшимся благосклонностью императрицы. Петров был в. Н. ГаНичев недоволен произведениями «нескромных сатириков», что употребляют во вред ближнего и по свету рассеивают «на поенные ядом лоскутки», «употребляя во зло дарованную вольность от Екатерины Премудрой».

«Нескромные сатирики» не заставили себя ждать и высмеяли высокий стиль Петрова. Особо удалось это Ва силию Майкову, когда он в поэме «Елисей» («Елисей или раздраженный Вакх») в самом бурлескном виде озорной пародии передал «Страсти богов».

XVIII век как никогда возвысил русскую басню, во шедшую вершинным Иваном Андреевичем Крыловым в век последующий. Все начиналось с Сумарокова. Его, пожалуй, и следует считать основоположником русской басни (хотя первые образцы басен «Петух и жемчужина», «Ворон и лисица» были у Кантемира и Тредиаковского).

Басни Сумарокова В. Новиков называл «сокровищем рус ского Парнаса», а среди современников его называли «Се верный Лафонтен». Сумароков придавал басням бытовой характер маленькой комедии нравов. В соответствии с «низким духом» басенного жанра Сумароков писал их на рочито «простыми словами», и Карамзин считал их луч шим из всего, что было написано этим автором. Главным предметом сатиры Сумарокова были «подьячие», «кра пивное семя», то есть чиновничество и всякого рода бо гатеи-«откупщики».

У Майкова была какая-то «своя» близость к народному творчеству, и некоторые его басни были пересказом народ ных сказок или мотивов («Крестьянин и медведь», «Сороки и слепень», «Повар и портной» и т.д.).

Слуга Отечеству, Иван Иванович Хемницер умер на посту русского консула в Смирне и отбыл в Россию с уже подготовленной для себя эпитафией:

Жил честно, целый век трудился И умер гол, как гол родился.

русские люди Он, как и его предшественники, в баснях обли чал чиновников-лихоимцев, судей, которые беспощадны были к малым воришкам, но потворствовали большим ворам («Два соседа», «Паук и мухи», «Стряпчий и воры», «Два богача»). Очень уж напоминает это игры с современ ными олигархами.

В других же его баснях достается вельможам, что пытаются возноситься своей «породой», – такой вель можа не удовлетворяется тем, что он лев, а хочет быть «львищем» («Два волка», «Пес и львы»). Хемницер стал писать басни не только «вообще», одевая людские поро ки в звериные шкуры, но и «прикладывая» конкретных лиц. Таковы его басни «Заяц, обойденный при произво ждении» против «обер-шута» Екатерины, Нарышкина, и даже против верховной власти («Львиный указ»), что, конечно, восторга у императрицы не вызвало. А басня «Лев, учредивший совет» еще и в 1852 году числилась запрещенной цензурой. Поэтому нередок и пессимизм у баснописца: «где сборы, там и воры». Это, похоже, уже и о наших сборщиках податей... Особо живо звучит басня Хемницера «Метафизик». Отец один, «чтоб от прочих не отстать, решился детину за море послать, чтоб доброму он там понаучился, но сын глупее возвратился». Зару бежные школьные врали «и малого не научили, а на век дураком пустили».

Детина проявил себя как отечественные младшие на учные сотрудники («мэнээсы») в начале перестройки:

Бывало, с глупости он попросту болтал, Теперь все свысока без толку толковал, Бывало, глупые его не понимали, А ныне разуметь и умные не стали.

Как и водится, все это произошло и с нашими высоко мудрыми «мэнээсами».

в. Н. ГаНичев Когда за облака он думой возносился, Дорогой шедши, оступился И в ров попал.

Естественно, что отец бросился спасать дитятко, ки нулся за веревкой. Детина же бросился в рассуждения о том, что за причина того, что он оступился и попал в ров, какое «центральное течение» или «воздушное давление» привело его туда. Отец притащил веревку, а сын попросил объяс нить природу этой «вещи». Отец терпеливо объяснял, что «веревка вещь такая, чтоб вытащить, кто в яму попадет».

Ученый «все свое несет», о том, что надо бы и «выдумать орудие другое». Отец в раздражении говорит, что для этого больше «и время надобно». Ученый детина принялся выяс нять: «что есть время?» Видя неисправимость обученного Западом дитяти, родитель резко отвечает:

«А время – вещь такая, Которую с глупцом не стану я терять.

Сиди, – сказал отец, – пока приду опять».

Время пустомель, болтунов, напыщенных ученых шарлатанов далеко не прошло и, конечно, можно было бы воспользоваться советом баснописца:

Что, если б вралей и остальных собрать И в яму к этому в товарищи послать?

Но и он сомневался в возможности данного предприя тия и пессимистически заканчивал:

– Да яма надобна большая!

Ныне-то нужна целая Маракотова бездна, чтобы по местить великий сонм овладевших учением «великих»

русские люди и «незабвенных» наставников из земель обетованных.

А.С. Пушкин вспоминал эту басню в связи с увлечени ем его друзей, московских любомудров, идеалистической философией. Даже В. Ленин через сто лет ее цитировал.

Вот таков был цепкий взгляд на общественную мишуру у Ивана Хемницера.

Особая тема – критика иностранщины, немецкого засилья, французской блудозначительности, охватившей русское общество.

Русские писатели XVIII века проявили подлинный бойцовский пафос, опубликовали сотни язвительных сатир на всеобщее иностранное поветрие. Русской литературе се годняшнего дня это сделать еще только предстоит.

И Кантемир, и Тредиаковский с сожалением писали об этой болезни русского общества, но настоящую вой ну низкопоклонству объявил великий Ломоносов, своим разумом и волей доказавший, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать». Сразу после переворота 1762 года, возведшего Екатерину на престол, он предостерегает «немцев», окру жавших трон, от высокомерия, стремления видеть в рус ских рабов. Ломоносов грозно и язвительно советует:

Обширность наших стран измерьте, Прочтите книги славных дел, И чувствам собственным поверьте, Не вам подвергнуть наш предел.

Исчислите тьму сильных боев, Исчислите у нас героев От земледельца до царя В суде, в полках, морях и селах, В своих и на чужих пределах И у святого алтаря.

в. Н. ГаНичев Писатели осваивают европейские приемы и источ ники сатиры, и в то же время преобразовывают их, на сыщают российским содержанием, вырабатывают на циональные формы. Кантемир в автоэпиграмме к своей первой сатире пишет:

Что дал Гораций, занял у француза, О, сколь собою бедна моя муза!

Да верна;

ума, хоть пределы узки, Что взял по-галльски – заплатил по-русски.

И поэт в сатирах своих не брезговал никаким «под лым», «низким», «грубым» словом, словом народным. Бе линский справедливо заметил, что они писаны не только «русским языком, но и русским умом».

Вообще утверждение русского языка, русского образа жизни, русского духа было заботой всех русских писателей XVIII века. Даже принимая за основу произведения ино странных писателей, они пытались, как говорил драматург В. Лукин, «склонять на русский лад». Сам Державин почи тал своей заслугой создание «забавного русского слога».

В екатерининское время издевка переместилась на французоманию. В новиковском «Кошельке» мишенью стал Шевалье де Мансонж («ложь» по-французски), кото рый у себя на родине был мастером «волосоподвиватель ной науки», т.е. цирюльником, но в России, где было более прибыльное для иностранца дело, стал учителем дворян ских сынков, главной целью имея их «отвращение от сво их современников». Ну это-то прямо про сайсов, пайисов, соросов и прочих высокомудрых советников у Ельци на, Гайдара, Бурбулиса.

А ныне, наблюдая поток нефти, газа, алмазов, алюми ния из России, как не вспомнить сообщение в тех же нови ковских сатирических «Ведомостях» Трутня: «На сих днях прибыли в здешний порт корабли: 1. “Trompeur” (обман русские люди щик. – В. Г.) из Руана в 18 дней. 2. Vetilles (безделки, пустя ки. – В. Г.) из Марсельи в 23 дни.

На них следующие нужные нам привезенные товары:

шпаги французские разных сортов, табакерки черепаховые, бумажные, сургучные;

кружевы, блонды, бахромки, ман жеты, ленты, чулки, пряжки, запонки и всякие так назы ваемые галантерейные вещи: перья голландские в кучках, чиненые и нечиненые;

булавки разных сортов и прочие модные мелочные товары;

а из Петербургского порта на те корабли грузить будут разные домашние наши безделицы, как то пеньку, железо, нефть, сало, свечи, полотна и пр.

Многие наши молодые дворяне смеются глупости гг. французов, что они ездят так далеко и меняют модные свои товары на наши безделицы!!!»

Вот и за нашу нынешнюю «нефтяную безделицу»

нам дают необходимые для здоровья нации дирол, сти морол, сникерсы и особенно прокладки. Все-таки наши правители больше заботятся о нации, чем тоталитарный, имперский режим XVIII века...

В российском «большом свете», всегда свободно пу скавшем в свои ряды иноземцев, во все времена необходи мой фигурой был «стиляга» или «западник», в те времена называемый щеголем или петиметром. Они-то всегда и хотели выделиться и даже отделиться от российских «со вков». Как и ныне, они имели свое «щегольское наречие».

Отечественные писатели всячески издевались над ними, выставляя напоказ их пустоту и никчемность. В «Опыте модного словаря щегольского наречия» В. Новиков приво дит образец письма щеголихи в его журнал: «Mon сoeur, живописец!.. по чести скажу, что твои листы вечно меня прельщают;

клянусь, что я всегда фельтирую их без вся кой дистракции… Но я никак не ушла от беды, шум мой в уме очень развязан: да это бы и ничего;

чем глупее муж, тем лучше для жены;

но вот что меня терзает до невозмож ности;

он влюблен в меня до дурачества, а к тому же еще в. Н. ГаНичев и ревнив. Фуй! Как это неловко: муж растрепан от жены… как привяжется он ко мне со своими декларасьюнами и клятвами, что он от любви ко мне сходит с ума, то я сперва говорю ему: отцепись;

но он никак не отстает;

после это го резонирую, что стыдно и глупо быть мужу влюблену в свою жену;

но он никак не верит;

и так остается мне одно средство взять обморок».

Конечно, у литературы XVIII века был свой условный стиль (классицизм). Но стиль всегда есть у подлинной ли тературы. А вот гражданской проникновенности или даже зоркости нынче далеко не всегда хватает.

В XVIII веке обличительная сатира, при видимом по ощрении двором занятия литературой, была отнюдь не без обидным делом, так что в этом смысле мало что изменилось в мире. Возьмем блестящую комедию Василия Васильеви ча Капниста «Ябеда». Суд по европейскому образцу всег да был институцией, непонятной для русских людей. Еще знаменитый митрополит Илларион во времена Киевской Руси высмеивал всемогущество человеком придуманного закона. Подьячие, судьи, прокуроры укрепляли, учреждали на Руси «правовое государство», так и не возникшее, да и навряд ли в западном стиле будет возведено оно когда-либо.

Уже сами представленные Капнистом персонажи характе ризуют отношение в России к судебным лицам. Председа тель гражданской палаты Кривосудов, по-нашему то ли Ба глай, то ли Степашин, прокурор – Хватайко, по-нашему то ли Ильюшенко, то ли Скуратов, секретарь – Кохтин, члены Бульбулькин (почти Бурбулис), Атуев.

Описывает эту компанию ответчику Прямикову по законам классической драмы резонер, правдоутвердитель, второстепенный член суда Добров. Прямиков ошеломлен и говорит не без оторопи: «Изрядно эту шайку описал! Ка кая сволочь!»

В пушкинском «Современнике» в 1837 году П. Вязем ский писал по поводу «Ябеды»: «Все возможные сатурнами русские люди и вакханами Фемиды во всей наготе, во всем бесчинстве своем раскрываются тут на сцене гласно и торжественно».

Да, сговор, подкуп, взятка, полное пренебрежение за коном, во имя которого и трудится судейская братия, – все предстает перед зрителем в «Ябеде». Во время пьяной ор гии совершается сговор, где решилась судьба Прямикова.

Подлинный гимн взятке исполняется во время этой пьянки.

Начинает его прокурор Хватайко:

Бери, большой тут нет науки:

Бери, что только можно взять.

На что ж привешены нам руки, Как не на то, чтоб брать!

А вслед за ним величественный, утверждающий при пев несется над Россией с вдохновением, исполненным все ми судебными лицами: «Брать, брать, брать!» Да и в гербе сегодняшнего чиновника это должно присутствовать, как генное, неистребимое начало: «Брать, брать, брать!»

В пятом акте комедии на сцене пред зрителем суд предстает во всей своей красе. Судебное заседание – «злая и смелая пародия на подлинное судопроизводство». Самым бессовестным образом нарушаются – естественно, за взят ку – права Прямикова в пользу оппонента с соответству ющей фамилией Праволов. По закону классицизма и про возглашаемому добронравию порок должен быть наказан.

И приходит бумага из сената о том, что ябедника Праволова «взять под стражу», а всю гражданскую палату отдать под суд. Однако по законам жизни все наверняка будет иначе.

Служанка Кривосудова Анна с неизменной уверенностью говорит: «Авось-либо и все нам с рук сойдет слегка», а До бров с горечью заключает:

Впрямь моет, говорят, ведь руку не рука, А с уголовною гражданская палата в. Н. ГаНичев Ей-ей, частехонько живет запанибрата, Не то при торжестве уже каком ни есть Под милостивый вас подвинут манифест.

Ну конечно, как ныне – орденишко даст амнистию, испуганный следователь остановится в расследовании.

Да и есть у судебной власти сейчас какая-то старая вир туальность: большая рыба сквозь невод проходит, а мел кая попадается… Заканчивался век XVIII. Екатерина сошла со сцены.

Пороки остались. Но сатира жила. Великий наш поэт Дер жавин, переходя в век будущий, в сатире видел хлесткий бич в борьбе с пороками не только общества, но и всего высшего света.

Державин, бич вельмож, при звуке грозной лиры Их горделивые разоблачал кумиры, – с восхищением позднее писал А. Пушкин. В своей знаменитой оде «Вельможа» Державин громит «позлащен ную грязь» жалких полубогов, истуканов на троне, «мишур ных царей на карточных престолах». В его одах, наряду с Фелицей-императрицей, достойными и недостойными вель можами, полководцами и государственными мужами нахо дятся, вещают, пируют соседи, друзья, враги, просто при вратники или крестьянские девушки. Все – со своим языком, присущим им одним словом. Его интересовало «славянское баснословие», т.е. народное творчество, и он не гнушается ни крепким словом, ни народным образом, ни своеобразным взглядом на вещи, особенно свойственным его шутливым и сатирическим «одам». Одной такой оде «На счастие» Дер жавин придал подзаголовок «Писано на масленицу, когда и сам автор был под хмельком». Белинский со свойственной ему прозорливостью писал позднее по поводу этой оды, что «в ней виден русский ум, русский юмор, слышится русская русские люди речь». Так что русский юмор, русский смех был, и тогда ведь могли не так подумать, «времен очаковских и покоренья Крыма», и обвинить. И не так думали и обвиняли, но писа тели, любя ближнего, в обман не давались.

Русская куХня И я там был, мед-пиво пил...

Русские народные сказители, по обычаю, заканчива ли сказку, былину или историческую песню счастливым концом. Герой в таких случаях побеждал злого врага, по корял сердце возлюбленной, становился князем или царем и в честь этого давал пир-праздник, или, как говорили о таких великих угощениях, – «пир на весь мир». На этот княжеский, царский пир попасть, конечно, мог не всякий, но сказитель, певец, поэт приглашался обязательно, ибо он должен был славить мудрость, щедрость и богатство прави теля. И поэтому столь часто повторяется в народных сказ ках, былинах, преданиях эта широко известная в России – гордая и несколько хитроватая присказка:

И я там был, мед-пиво пил.

На пирах княжеских, особенно тогда, когда они стали величать себя царями, все сидели по старшинству, и скази тели не всегда могли пробиться к самым вкусным блюдам.

Тогда-то и заканчивали они свою знаменитую присказку меланхоличными и недоуменными словами:

...По усам текло, а в рот ни капли не попало!

Княжескому же двору, приближенным царя, ди пломатам и путешественникам в рот попадало. И они с в. Н. ГаНичев восторгом делились воспоминаниями об этих застольях, проходивших в трапезных Кремля, Зимнего дворца, дру гих «царских палатах».

О кухне Москвы, кухне России, о блюдах, кото рые нередко шли из Кремля, а чаще проникали туда из деревенской избы, придорожного трактира, от зару бежного путешественника и дипломата, составляя не повторимую и оригинальную кремлевскую кухню, и написана эта книга. В ней представлен исторический очерк, рецепты, советы, различные истории, связанные с кухней России.

Стол, обед, пир – были местом сбора лучших, обме на новостями, принятия решений, знакомства со сказите лями, шутами и послами зарубежья. Песни про витязей, богатырей очень часто начинаются с пира, тут они со стязаются в богатстве, храбрости, силе, во всем том, что выделяет их среди других людей. Пир Древней Руси – центр общественной жизни, словесных и физических перепалок, выражение национального духа и эстетики своего времени. За столом садились по отечеству, то есть по родству, по знатности, и этот порядок в княжеском, царском пиру соблюдался неукоснительно. За одним сто лом с государем могли сидеть немногие, только лица цар ского достоинства, высокого духовного сана (патриархи).

В зале присутствовала дружина (то есть воинская охрана и боевые соратники князя), бояре и дворяне.

Особое значение придавалось убранству, оснаще нию пира, его посуде, ритуалу, порядку подачи пищи.

Ключники (от слова «ключ» – тот, которым запира лись царские кладовые) и стряпчие (от слова «стряпать», т.е. те, кто отвечали за утварь царскую) ставили рядом с царем поставец (буфет), накрытый золотой фатой, и от туда вынимали посуду. Посуда государя была из золота, серебра, хрусталя, сердолика, яшмы, малахита и других драгоценных металлов и камней.

русские люди Итальянец Барберини, побывавший в Москве в 1565 го ду, написал:

«Посередине зала стоял буфет со множеством разной посуды: больших серебряных вызолоченных и без позоло ты чаш и чашечек, больших тазов, весьма странного вида, больших и тяжелых кубков для питья, из которых одни были плоскодонные и глубокие, другие на ножках, а между ними множество и таких чаш, какие у нас в употреблении, работы немецкой, замечательнее всего два серебряных бо чонка с позолоченными обручами».

Другой европеец, Кобенцель, также рассказывал об этом:

«В московском дворце государя так много серебра и золота, что почти невозможно сосчитать всех сосудов... Ког да его пресветлейшество угощал меня обедом, я заметил в передней части покоя так много круглых блюд, кубков, го рок и других горок и других золотых и серебряных сосудов, что, говоря без преувеличений, тридцать венских повозок с трудом могли бы все это вместить в себя, между тем как это только принадлежность дворца, где мы обедали».

Когда столы были поставлены и поставец наполнен се ребром, боярин-дворецкий убирал царский стол – рассти лал скатерть, ставил золотые, украшенные камнями переч ницу, уксусницу, лимонник, солоницу.

Как известно, существовал в Кремле и специальный Хлебный дворец, откуда доставляли на царский стол калачи.

Тарелки, ложки, ножи подавались самым почетным гостям, все остальные кушанья были готовые, нарезанные и искромсанные, и по большей части их брали руками с подносов и блюд (до ХVII века).

Когда боярин-дворецкий докладывал государю, что все готово, государь шествовал в палату в сопровожде нии бояр и других лиц и садился за царский стол. Вслед за этим садились за большой стол бояре и прочие чины, а по том и остальные за другие столы. Занимая место, каждый бил челом государю, «поклонялся о правую руку до сы в. Н. ГаНичев рой земли». На благословение трапезы духовник государя из Благовещенского собора читал молитву «Отче наш», и вслед за этим царь посылал звать гостей. Царь обычно был одет в белую или серебряную шубу, что должно было обо значать дружеское расположение.

Вслед за этим боярин-дворецкий представлял царю чашников (от слова «чаша»), которые наливали напитки, и стольников (от слова «стол»), которые раскладывали ку шанье. Те были одеты в одежды из золотой и серебряной парчи с длинными воротниками, спускавшимися по спине и унизанными жемчугами. В небольших шапочках с жем чугами, иногда в высоких горлатых шапках, на груди они имели золотые кресты. Всего таких чашников и стольни ков было от 200 до 300 человек.

Трапеза начиналась. Первый кусок преподносился царю, возле него непрерывно находилось несколько че ловек, которые наливали вина, готовили новые блюда и смотрели, чтобы все было по чину, все были довольны угощением, нигде не было нарушено ни обрядов царского стола, ни чести гостя. Тут же стояли стольники и стрель цы с мечами и алебардами. Государь иногда из собствен ных рук рассылал блюда и водку. Особенной честью было получить от царя хлеб с его стола. Стольник объявлял на весь зал имя сидячего (это называлось «явкой», «объяв кой»), а затем говорил милостивую речь: «Великий госу дарь жалует тебя государевым жалованьем – подает тебе хлеб!» Гость вставал и кланялся;

таким же образом при сылались кушанье и соль с царского стола. Это была выс шая награда. Затем вносили кушанья: закуски, похлебки, ухи, жаркое, ветчины – всего столько, что не все и пробо вали. Барберини писал, что, после раздачи хлеба и вина в столовую «вошло человек двадцать прислуги;

они несли огромные блюда с разными жаркими, как-то гусями, ба раниной, говядиной и другими грубыми мясами, но, по дошедши к государеву столу, они снова поворотили назад русские люди и скрылись со всеми этими блюдами, не подавая никому;

вскоре же потом они снова явились, и уже в большом чис ле, и несли как прежние, так и другие мясные кушанья, но уже нарезанные кусками на блюдах, кои таким образом приняли и обнесли кругом по всем столам, тут только на чали наконец есть».

В это время продолжается раздача блюд от царя и милостивые речи. Еда и блюда были в великом изобилии, что всегда удивляло иностранцев (в обычный день подава лось больше трех тысяч порций, а в торжественный – в не сколько раз больше).

После первых блюд следовала подача вина. Обыч но это были итальянские, немецкие, испанские, греческие вина, которые в кубках царь также посылал гостям.

Вина были известны под такими названиями:

бургонское (бургунское) – называлось романеей;

канарское вино – бастром;

мальвазия – мушкателем;

аликанте – алкан;

рейнвейн (рейнское) – ренское.

Водки были анисовые, полынные, коричные, винные.

Водка при угощении двора называлась государевым вином.

Вспоминали случай в 1656 году, когда послы цесаря Римского Фердинанда выпили с боярами столько чаш за здоровье государей, что русский царь не смог вручить им соболей, получить грамоты и выслушать речи, ибо те «упи лись пьяны и пошли из палаты безпамятно».

Упал и разбился в 1505 году после обильного угощения и посол короля Венгерского и Чешского Сигизмунд Сантой и не смог выполнить свое посольское дело. На этот случай была другая предостерегающая русская пословица: пей-то пей, да дело разумей.

Пир продолжался в зависимости от значения гостей, обыкновенно сидели около пяти часов. Кобенцель же, од нако, вспоминает, что они сидели шесть часов, другой же в. Н. ГаНичев дипломат замечает, что обед длился девять часов. В наше время навряд ли такое долгое застолье возможно и по при чине всеобщей занятости, и по причине ограниченности наших фантазий по изготовлению блюд. Фантазии же кремлевских поваров были беспредельны. Закон гостепри имства в России не допускал, что гостю во время пира, во время еды может быть нанесено оскорбление. Старинная русская книга о ведении хозяйства «Домострой» называла хозяина, который допустил оскорбление гостей, показал себя грубияном – «безумным». «Такой стол или пир, – пи шется в «Домострое», – бесам на утеху, а Богу на гнев, а людям на позор, на гнев и на вражду, а обесчещенным на срам и оскорбление».

В царском дворце все же опасались отравления, и «каждое блюдо опробовалось, – как писал английский по сланник Флетчер, побывавший в России в 1588 году. – За обедом прислуживают ему (царю) следующим образом:

во-первых, каждое блюдо (как только оно отпускается к накладчику) должен прежде всего отведать повар в при сутствии главного дворецкого или его помощника. Потом принимают его дворяне-слуги (называемые жильцами) и несут к царскому столу, причем идет впереди их главный дворецкий или его помощник. Здесь кушанья принимает кравчий, который каждое блюдо дает отведать особому для того чиновнику, а потом ставит его перед Царем. Число блюд, подаваемых за обыкновенным столом у Царя, быва ет около семидесяти, но приготовляют их довольно грубо, с большим количеством чесноку и соли, подобно тому, как в Голландии. В праздник или при угощении какого-либо посланника приготовляют гораздо более блюд. За столом подают вместе по два блюда и никогда более трех, дабы Царь мог кушать их горячие, сперва печенья, потом жаре ное, наконец похлебки. В столовой есть еще другой стол, за коим сидят некоторые из знатнейших лиц, находящих ся при дворе, и духовник царский, или капеллан. По одну русские люди сторону комнаты стоит стол с прекрасной и богатой посу дою и большим медным чаном, наполненным льдом и сне гом, в коих поставлены кубки, подаваемые к столу. Чашу, из которой пьет сам Царь, в продолжение всего обеда дер жит особый чиновник и подносит ее Царю с приветствием всякий раз, как он ее потребует. Когда поставят кушанье на стол, то обыкновенно раскладывают его на несколько блюд, которые потом отсылает Царь к тем дворянам и чи новникам, кому он сам заблагорассудит. Это почитается великим благоволением и честью».

«Роспись царским кушаньям» (1610–1613), составлен ная в начале ХVII века для польского шляхтича, знакомит нас со многим из того, что появилось на царском столе в ХVI, ХV, а может и ХIV веках. Многое из блюд прошлого мы узнаем и из «Домостроя».

После окончательного освобождения от татаро-мон гольского ига официальная трапеза, прием пищи все боль ше приобретали ритуальный характер. Особенно отли чался этим великий князь Василий (1505–1521). Николай Карамзин в «Истории государства Российского» пишет:

«Смиренный в церкви, где, удаляя от себя многочислен ных царедворцев, он стоял всегда один, у стены, близ две рей, опираясь на свой посох... Василий любил пышность во всех иных торжественных собраниях, особенно в при емах иноземных послов. Чтобы они видели множество и богатство народа, славу и могущество великого князя, для того в день их представления запирались все лавки, оста навливались все работы и дела: граждане в лучшем своем платье спешили к Кремлю и густыми толпами окружали стены его. Из окрестных городов призывали дворян и де тей боярских. Войско стояло в ружье. Чиновник за чинов ником один знатнее другого выходили к послам. В прием ной палате, наполненной людьми, царствовало глубокое молчание. Государь сидел на троне;

близ него на стене ви сел образ, перед ним с правой стороны лежал колпак, с ле в. Н. ГаНичев вой – посох. Бояре сидели на скамьях, в одежде, усеянной жемчугами, в высоких горлатных шапках – обеды велико княжеские продолжались иногда до самой ночи. В большой комнате накрывались столы в несколько рядов. Подле го сударя занимали место его братья или митрополит;

далее вельможи и чиновники, между коими угощались иногда и простые воины, отличные заслугами. В середине на высо ком столе сияло множество золотых сосудов, чаш, кубков и прочее. Первым блюдом всегда были жареные лебеди.

Разносили кубки с мальвазиею и другими винами. Госу дарь в знак милости сам к некоторым посылал кушанье, тогда они вставали и кланялись ему;

другие также встава ли из учтивости к ним, за что надлежало их благодарить особыми поклонами».

Царские пиры проводились обычно в Грановитой па лате Кремля. Перед царским местом ставился стол для го сударя, кованый золотом и серебром и накрытый золотым бархатом. К столу делали приставку в две ступени. На него прислужник ставил напитки и еду для царя. Пища и на питки в Большой дворец поставлялись из малых деловых дворцов, каковыми были Сытный, где заведовали всякими винами, напитками;

Кормовой, который заведовал едой;

а также Хлебный и Питейный.

Конечно, многие из блюд прошлого трудно описать и сопоставить с современной кухней. Но назовем некоторые из них, описанные в книге русского историка Ивана Забели на «Домашний быт русских царей ХVI и ХVII столетий».

«В столовое кушанье подавали для Великого госуда ря: тетерев жареный, подкрашенный сливой, жаркое из ряб чиков, окрашенное под лимон, лоб свиной, голова баранья, плечо баранье жаркое, кура, разъятая по косточкам с лимо ном, кура, жаренная с огурцами, лебедь, жаренный с кры льями, гусь жареный, утка жареная, цыпленок индейский с шафрановым соусом, цыпленок, жаренный с луком, жаркое из поросенка, печень баранья жареная, кишка и лопатка ба русские люди ранья начиненные, потроха гусиные, цыпленок в рассоле, цыпленок в соусе, цыпленок в тесте с лимоном, цыпленок в лапше, цыпленок в каше и т.д. Сверх этого были пода ны: 2 лебедя жареных, тетерев, жаренный в сливах, 60 кур жареных, 20 гусей жареных, 10 пар буженины, 40 кур в шафрановой ухе, 20 потрохов гусиных, 30 кур на вертеле, 30 кур в лапше, 6 кур в каше, 15 кур в растворе, 60 сковород мантов, 30 частей грудинки говяжьей, 60 частей говядины, 20 бараньих ножек, 20 блюд жареных бараньих. Тут же по слам и чиновным людям ставили в дополнение гусей под гвоздичным соусом, кур на вертелах с лимонными круж ками. Еще куры в гвоздичном соусе и т.д.

Из Хлебного дворца подавались хлебы, пироги с ка шей да сыром, рыбой, сахаром, яйцом. Особым успехом пользовались жареные караси в разных видах».

На сладкий стол подавали «сахары». Например, в один из дней было отпущено: «2 головы сахаров больших, спина сахара леденцового белого, леденцового красного, трубки с корицей китайкой, трубки с корицей немецкой, 20 блюд саха ров узорчатых, 20 блюд сахаров-леденцов, 15 блюд сахаров конфеток, 10 блюд сахаров зернистых, всего 101 блюдо сладкое да и его с «полосы» (куски) арбуза, дыни». Особую сладость вкушали при рождении Петра Алексеевича, буду щего грозного и решительного императора России.

Особую радость гостям, женщинам и детям доставля ли пряники. Эти печеные хлебцы с пряностями и украше ниями делались по особым формам и образцам. Искусство пряников особое и почетное. В 1689 году к свадьбе Петра Алексеевича и Евдокии Лопухиной были награждены спе циальной наградой пряничники Евтюшка Леляков и Ер митка Алексеев, работавшие в Хлебном дворце, за особо красивые и вкусные пряники.

В 1667 году резной деревянных дел мастер Степан Зи новьев с товарищами получил в награду по ведру вина, по полуосетра, по мешку круп овсяных за то, что сделал в Ору в. Н. ГаНичев жейной палате образцы деревянных форм пряников в виде лебедей, журавлей, гусей. И до сих пор славятся тульские и московские мастера-пряничники.

Посты и религиозные праздники при царском дво ре строго соблюдались, но и в дни постов трапезы и даже пиры не прекращались. Однако изменялись напит ки и блюда.

К столу подавались водка анисовая, водка, настоян ная на корице, водка боярская, ромейские, рейнские, фран цузские вина. А также вина церковные, дворянские, меды вишневые, малиновые, белые, паточные, меды с гвозди кой, мускатом, кардамоном. Вино боярское с анисом, пиво ячменное. Что касается кушаний, то они были в основном рыбные. Назовем такие: соленые и свежепросольные блю да из стерляди, щуки, леща, селедки. Особо славились бок белуги, стерлядь жареная, спинка белой рыбицы.

Затем подавались рыбные супы – уха. Уха была из карасей, окуня, пескаря, щуки, осетра. В старину на Руси ухой называли вообще всякий суп (мясной, гороховый и даже сладкий), позже так стали называть только рыбный суп. Уху готовили трех видов: белую (с луком), желтую (с шафраном), черную (с корицей, гвоздикой, перцем).

На пиру подавалось несколько видов ухи, а «меж ух пироги». Традиция подавать пирожки к бульонам и су пам сохранилась. Уже потом шла жареная и под соусами рыба – щука с горчицей, голова белужья, лещи с лимо ном, лещи с соусом и ягодами, стерлядь паровая, сельдь в тесте и ореховом соусе, осетрина в соусе и множество других рыбных блюд.

Привычным, но почитаемым блюдом была икра, ко торая подавалась в блюдах и бочонках. Тут же стояли пи роги с рыбой, кашей, горохом, пастилой, маком.

Никакой стол не обходился без соленых груздей, рыжиков. Последний назывался, как и гриб боровик, – царь-гриб.

русские люди Славно пировали в былое время в царских и бояр ских дворцах!

В XVII веке на Руси, в поместьях у приближенных царя, в дворцовых палатах иностранная кухня не привива лась, ели по старинному обычаю много и долго.

«За сытым столом... кипели щи, похлебки, рассоль ники;

дымились сальники, жареная баранина;

высились огромные караваи;

вместо вин заморских шумели мед и липовец в стопах исполинских. Я видел стопы, в которых вливалось по нескольку бутылок», – рассказывает, описы вая жизнь своего столетнего прадеда, дворянин С. Глинка.

Пили тогда и сбитень.

Для приправления сытных яств веселостью при обе дах и пирушках проказничали блазни (то есть шуты) или домашние скоморохи. Они дрались на палицах, поддраз нивали друг друга, выдумывали побасенки. Гости смея лись от доброго сердца, а пища не превращалась в желчь от язвительных пересудов или от едких насмешек. Кроме того, блазни были посредниками между властителем и подвластными. Обижал ли сильный слабого, притеснял ли грозный приказчик жениха и невесту, вытягивал ли он что-нибудь обманом – все высказывалось блазнями за цар ским столом в прибаутках и побасенках. Сильного обид чика журили, а притесненную невинность утешали.

Так в простых забавах и еде проходили годы, кото рых предок С. Глинки прожил целых 102. Может, и нам, давним потомкам тех людей, следует чаще думать о том, чтобы сопровождать пищу незлобивым веселым радуши ем, добрыми делами да милосердием.

Великим преобразователем называют Петра I. Дей ствительно, его разнообразная деятельность многое изме нила в России в начале ХVIII века. Таланты и недостатки Петра многообразны: он был государственный деятель мирового масштаба, сам мог созидать, строить, держать меч и топор. При нем многое впервые появилось в России.

в. Н. ГаНичев Первая публичная библиотека, первая морская школа, пер вая типография, первый публичный театр, первая печат ная газета, первый регулярный парк. Первым он внедрил и многие блюда, «кушанья, виды овощей и продуктов» в России, обильно «напитываясь» и по этой части в своих европейских поездках. Многое кажется сейчас странным в трапезах и пирах Петра, многое поражает, но таково было время. Кухня дворца изменилась. Петр мог поесть и «на бегу», «всухомятку», но если было время – его застолье затмевало пиры предыдущих русских царей своим разноо бразием, размахом и разгулом. Да кроме того московская кухня Кремля стала на многие годы санкт-петербургской, позднее – кухней Зимнего дворца, которую мы и будем рассматривать параллельно с московской.

С Петром I и его преемниками в России в ХVIII веке появились картошка и помидоры, кольраби и савойская капуста, баклажаны, пастернак, петрушка, сельдерей, сахарная (белая) свекла, подсолнечник, тмин, фенхель, эстрагон, шалфей, мята перечная, морена, шпинат. Возде лывались «сахарный» горох, спаржа, турецкие и русские бобы, горчица.

Петр I сделал специальный сад под Воронежем, где производились разные опыты, «дабы усмотреть, могут ли в их странах произрастать полезные плоды, растения, ви ноград и другие травы». Особенно широко возделывался виноград на юге в казачьих станицах и у крестьян Воро нежской и Харьковской губерний. Из него делалось знаме нитое вино – цимлянское.

Петр I выписал много сортов винограда и сделал цен тром российского виноградарства Астрахань и устье Волги.

Виноград и вина из него доставлялись к царскому столу.

В альманахе «Полярная звезда» в начале XIX века А. Корниевич в виде письма к даме подробно рассказывал «об увеселениях российского двора при Петре I». «Чтобы сблизить все состояния (сословия), двор давал праздники, русские люди учреждал гулянья, торжественные дни и воспоминания о победах, которые были часты в блистательное царство вание Петра, нередко подавали к тому повод. В то время указами предписываемо было участвовать в забавах дво ра, и, таким образом, жители столицы съезжались часто, ибо одна только болезнь извиняла отсутствовавших. Пер вые давались в Царском и Царицыном саду (нынешний Летний);

последние – в Сенате или на Почтовом дворе (...ныне Мраморный).

Гостей созывали иногда барабанным боем, или афиш ками, иногда тем, что поднимался желтый флаг с изобра жением двуглавого орла на Петропавловской крепости или пушечным выстрелом. Чиновные особы, дворяне, канце лярские, корабельные мастера, а иногда иностранные ма тросы приходили на прием.

В пять часов пополудни явились в сад государь и вся императорская фамилия... Государыня и великие княжны держались старинного обыкновения, как хозяйки сада, подносили знатнейшим из гостей по чарке водки или по кружке вина. Император же угощал таким образом из де ревянных больших кружек гвардию, полки Преображен ский и Семеновский, которые строились на Царицыном лугу. Многим посетителям предоставлено было самим черпать из бочек с пивом, водками и винами, которые стояли в стороне от главных аллей. После того каждый мог забавляться по произволу: одни гуляли по саду, дру гие оставались в галереях, где были приготовлены раз ного рода закуски, иные садились за круглые столики в разных углах его, на которых находились трубки с таба ком и деревянными спичками или бутылки с винами...

Казалось, все были заняты одним желанием – веселиться и забывали о различии сословий. Сам государь, отбросив весь этикет, обходился со всеми как с равными: иногда, сидя с трубкой за столом с матросами, говорил о трудно стях морской службы, или ходя с некоторыми под руку по в. Н. ГаНичев длинным аллеям сада... Во время праздника ворота были закрыты, никто не смел уйти от оного прежде государя без особенного на то позволения».

Как видим, праздники и пиры при Петре отличались от церемониальных приемов старых царей, хотя пышно сти в них было достаточно.

Петровские вельможи не отставали от императора и устраивали свои пирушки. Вкусные обеды Меншикова, вина Шафирова, роскошное угощение Строганова и ра душный прием Апраксина обратились в пословицу. Хозя ин или хозяйка встречали гостей в дверях, при звуке труб и литавр, поклоном и рюмкой водки или вина. Обеды, на чинавшиеся в 12 часов, были продолжительны и состояли из множества блюд.

...В конце пира дамам подносили сахарные закуски, а мужчинам же приносили ящики с винами: венгерски ми, рейнскими и некоторыми французскими. Начинались тосты. Когда за столом был государь, то первый тост он провозглашал «за благоденствие Ивана Михайловича Го ловина», то есть за флот. (Головин был один из первых послан Петром учиться корабельному делу.) Петр считал этот тост столь важным, что обещал своему шуту Лакосту 100 000 рублей, если бы ему случилось пропустить его.

Особенно буйными были кавалерские праздники (празд ники кавалеров того или иного ордена). Один из кавале ров давал обед, все же другие угощали друг друга тремя кружками вина: одну выпивали за благоденствие флота и войска, другую – за здоровье всех кавалеров, третью – за здоровье хозяина. Число кавалеров в столице определяло число кубков, осушенных ими в такие дни.

Блестяще описал один из таких царских приемов Алек сандр Сергеевич Пушкин в «Арапе Петра Великого».

В 1741 году, после военного переворота, престол заня ла дочь Петра Елизавета Петровна. Она была особой энер гичной, гневной, остроумной, капризной, изящной, полной русские люди физической энергии, сентиментализма и одновременно бо гомольности. Знаменитые пиры-попойки, происходившие при Петре Великом, сменились костюмированными бала ми, на которых императрица любила появляться в костюме офицера Преображенского полка. Во дворце при Елизавете любили слушать музыку, смотреть театральные постанов ки, гадать, вести светские разговоры, рассказывать сказ ки, обмениваться рецептами блюд. Распорядок дня был, правда, какой-то «перевернутый» – императрица ужинала в два-три часа ночи и ложилась спать в семь часов утра.

При обедах и приемах Елизавета любила таинственность и всякие новшества. Так в Царском Селе, ее пригородной ре зиденции, гостей на второй этаж поднимала подъемная ма шина, а блюда на обеденный стол «вползали» без прислуги, посредством разных пружин и механизмов. Устав от поли тических комбинаций, дипломатии, государственных дел, Елизавета наслаждалась национальными увеселениями – посиделками, подблюдными песнями, святочными играми.

Императрица приводила придворного повара иностранца Фукса в отчаяние своей склонностью к национальным рус ским блюдам: щам, буженине, кулебяке и гречневой каше.

Так, на масленицу она съедала две дюжины (24!) блинов.

Фаворит Елизаветы Разумовский приучил ее к мало российской (украинской) кухне, тоже сытной и жирной. Все это повлияло на фигуру императрицы, и она сильно потол стела. Но от своих привычек не отказалась.

И по указу Сената неслись тройки за провизией и сластями во все края империи. Выписываются персики и апельсины с иноземных кораблей, прибывших в Крон штадт, доставляются оттуда же устрицы, везутся раки с Украины. Целые отдельные смены лошадей организуются для доставки этих лакомых раков из Батурина в Петербург (свыше тысячи километров) к столу императрицы.

И нередко любезная императрица заходила на кухню и готовила гостям блюдо по своему вкусу. Жаловала она в. Н. ГаНичев и главного придворного повара Фукса, который, правда, как уже было сказано, часто терялся перед простонарод ными вкусами императрицы. Повышение в чинах он по лучал регулярно и в конце карьеры имел военное звание бригадира и зарплату в 800 рублей. По тем временам это была высокая милость, выведшая повара из низшей челяди в ряды знати. Пожалуй, с этого времени повара при царском дворе и становятся фигурами известными и знаменитыми.

Каждый новый правитель России и Кремля вводил новые порядки и обновлял кухню, иногда и не скрывая своей радости по случаю кончины предшественника. Вот, например, что пишет Екатерина II о своем муже Петре III в день смерти дочери Петра I императрицы Елизаветы Петровны. Было это, правда, в Петербурге. «Императри ца Елисавета Петровна скончалась в самое Рождество 25 декабря 1761 года, в три часа за полудни... Погодя не сколько пришли от государя мне сказать, чтобы я шла в церковь... Сей был вне себя от радости, и оной нимало не скрывал, и имел совершенно позорное поведение, крив ляясь всячески и не произнося окромя вздорных речей ни соответствующих ни сану, ни обстоятельствам, представ ляя более смешного Арлекина, нежли много чево, требуя однако всякое почтение... за ужином стол был поставлен в куртажной (дворцовой) галерее персон на полтораста и более и галерея была набита зрителями: многие не нашед места за ужином, ходили также возле стола, в том числе Иван Иванович Шувалов (фаворит Елизаветы)... на щеке...

было видно, как пяти кольцами кожа содрана была, но тут за столом Петра III шутил и смеялся с ним... Ужин сей про должался часа с полтора...»

Новый правитель Москвы и Кремля не любил, они ему казались оплотом консерватизма, и он предавался за бавам и пиршествам за их пределами, в Санкт-Петербурге, организуя выезды на пиры к вельможам и подданным.

русские люди Штальмейстер двора Нарышкина сказал по этому поводу: «Это царство безумия. Все наше время уходит на еду, питье и на то, чтобы творить сумасбродства».

Естественно, что такой император мог продержать ся недолго, и через два года он был свергнут дворцовой гвардией. На престол была возведена Екатерина II. Немка по происхождению, она правила сообразно русским пред ставлениям о царице – соблюдая внешнюю торжествен ность, пышность, обрядность, верность традициям, бого мольность. Касалось все это и кухни.

«Нет, ты не будешь забвенно, столетье безумно и му дро», – писал о ХVIII веке Александр Радищев.

XVIII век – век двух революций – американской и французской – в целом не изменил обычаев России. Но для Европы и русских людей очень много значило присталь ное внимание к античности, к культуре и истории древне го Рима и Афин. Образы древней мифологии все больше оказывали влияние на духовную жизнь образованной ча сти общества, утончали ее, лишали аскетизма, насыщали ее полнокровием. Россия того времени тоже овладевала художественным опытом человечества. В литературе не изменным влиянием пользовались два поэта, Гораций и Анакреон. Поэзия Анакреона с его склонностью к земным удовольствиям, любви, наслаждениям, вину и женщинам, вкусной еде и чувственным радостям вносила свой вклад в формирование русской дворянской кухни ХVIII века, в облик кухни Зимнего дворца и Кремля.

Императрица Екатерина II, став правительницей России в 1764 году, подчеркивала свою приверженность русским порядкам, в том числе к русским блюдам. Ее паж Н. Брусилов так описывал обеды в бриллиантовой комна те императрицы: «Стол был круглый;

тогда кушанья все ставились на стол, блюда все были покрыты крышками.

Приглашенные все собирались в бриллиантовую комнату и ожидали выхода государыни. Перед выходом камерди в. Н. ГаНичев нер З. К. Зотов, отворив дверь, кричал: “Крышки!” Тотчас крышки с блюд снимались и входила государыня, за нею иногда калмычок и одна или две английские собачки. На столе ставились четыре золотые чаши, а иногда перед го сударыней ставили горшок русских щей, обернутый сал феткою и покрытый золотой крышкой, и она сама разли вала. Государыня кушала на золотом приборе, прочие – на серебре. Государыня кушала очень тихо, обмакивала ку сочки хлеба в соусе и кормила собачек. Разговор за столом был непринужденный, веселый, но большей частью по русски. Говорили, шутили, смеялись без всякого принуж дения. За столом не было никаких разговоров политиче ских или даже о делах. Однажды речь зашла о Калиостро.


Государыня изволила рассказать, что этот фокусник взял у одного из придворных перстень и бросил его за окно.

“Помилуй, что ты делаешь?” “Не беспокойтесь, – отвечал Калиостро, указывая на ездового, который на хромой ло шади ковылял по площади, – прикажите остановить этого ездового, перстень у него на пальце...”».

Однако, что касается Екатерины II, ее обеды не всег да проходили в столь интимной обстановке. В столовую комнату Зимнего дворца приглашалось уже человек 40 и больше. «В высокоторжественные дни и кавалерийские праздники, – писал тот же ее паж, – столы бывали в Ге оргиевском зале, ей прислуживали первые члены двора.

Иногда императрица была в платье гвардейского полка, то есть дамское платье светло-зеленого сукна, обложенное золотым галуном. В дни святого Андрея кавалеры ордена имели красные чулки, башмаки с бантами, мантию зелено го бархата, андреевскую цепь и шляпу с загнутым полем впереди и страусовыми перьями. Шляп не снимали даже за столом, и лишь во время провозглашения здоровья им ператрицы кавалеры обнажали головы. Государыня куша ла на троне, перед ней сидело духовенство. Зал пиршеств оглашал пением хор и знаменитая певица Маджорилета.

русские люди 60 кавалергардов, все с палашами и в серебре, пожирали глазами свою императрицу. Та же могла выбрать из них будущего фаворита».

Самый могущественный ее фаворит, под руковод ством которого завоевано было Причерноморье, построен Черноморский флот и города Херсон, Николаев, Севасто поль и Одессу, Григорий Потемкин тоже любил блеснуть гостеприимством и хлебосольством. Его балы и пиры запомнились всему Петербургу и Москве. Сам же князь Потемкин-Таврический, как описывал А. Энгельгардт, любил лакомиться «самыми грубыми вещами», для чего старались ему доставлять их из Петербурга. Он предпо читал: хорошие соленые огурцы, капусту, свежую репу, любил мороженую клюкву и блюда из нее и тому подоб ное, а из губерний с нарочными курьерами доставляли:

с Урала – икру, из Астрахани – рыбу, из Нижнего Новго рода – подновские огурцы, из Калуги – калужское тесто.

Между едой он любил смотреть игру в бильярд и играть в шахматы, для чего ему привозили лучших искусников со всей России.

Русская кухня в XIX веке, естественно, видоизмени лась под влиянием связей с Европой и постоянных кон тактов с Азией. Знаменитые пельмени, манты, шашлыки, бывшие и раньше в арсенале русских поваров, попол няются ароматами и пряностями Сибири, Самарканда, Тифлиса. На столах русских императоров, их вельмож, в богатых ресторанах выставляются французские вина и устрицы, английские напитки, итальянские и испанские приправы, немецкие булочки, португальские фрукты.

Обеденный стол знати становится все более и более ин тернациональным, но всегда сохранялись национальные блюда. Вот что пишет об обедах в богатых особняках Рос сии в XIX веке известный французский писатель Теофиль Готье, друг Гюго и Бальзака, автор знаменитого «Капита на Фракаса»: «Здешний обед – это разноплеменное пир в. Н. ГаНичев шество, на котором говорят на большем количестве язы ков, чем у Вавилонской башни...»

Да, у Готье был зоркий взгляд и тонкое вкусовое чув ство. Он тянулся к красивому, своеобразному, необычно му, вкусному. Радостные и возвышенные чувства вызвали у него собор Василия Блаженного, Красная площадь и сам Кремль. Он постоял перед кремлевскими иконостасами, прошел с непокрытой головой сквозь ворота Спасской башни, оглядел сокровища Оружейной палаты, и здесь его взгляд с восхищением остановился на богатствах, которы ми были обставлены быт и пиршества русских царей.

«Казна калифа Гарун аль-Рашида, россыпи Абуль Касема, Зеленый дрезденский свод (коллекция саксон ских ювелирных изделий) вместе взятые не потягались бы с подобным скопищем чудес, и еще раз историческая ценность предметов соединилась здесь с материальной.

Бриллианты, сапфиры, рубины, изумруды сияют, лучат ся, отсвечивают молниями и искрами. Все драгоценные камни, которые природа с такой жадностью прячет в не драх земли, расточают здесь свой блеск перед глазами по раженного зрителя. Их такое множество, будто это всего лишь стекляшки. Они, эти короны, светятся на концах скипетров, падают сияющим дождем на атрибуты импе рии, едва оставляя возможности видеть золото, в которое они оправлены! Глаз ослеплен, а разум едва осмеливается подсчитать суммы, в которых может быть выражено все это феноменальное великолепие.

...Зала с золотой и серебряной посудой не менее за мечательна и более доступна описанию. Вокруг столбов – опор зала – расставлены круглые серванты в форме горок, в которых помещен целый мир из ваз, кувшинов для вина, кувшинов для воды, графинов, кубков, чаш, фужеров, кру жек, черпаков, бочонков, бокалов, пивных кружек, чашек пинт, оплетенных бутылок с узким горлышком, фляг, амфор и всего того, что относится к попойке, как говорил русские люди мэтр Рабле на своем “пантагрюэльском” языке. За этой зо лотой и серебряной посудой сияют золотые и серебряные блюда величиной с те, на которых у “Бургграфов” (драма Гюго. – В. Г.) подавали целых быков. Еще кубки с крышка ми, да какие кубки! Есть такие, что не менее трех или че тырех футов высоты, и ухватить и поднять их может ручи ща титанов. Какой огромный расход воображения на это разнообразие посуды! Все формы, способные содержать напиток, вино, мед, пиво, квас, водку, кажется, уже были исчерпаны. А какой великолепный, невероятный, гротеск ный вкус в орнаментации этих золотых и серебряных со судов: то это вакханалии с толстощекими и веселящимися фигурами, танцующими вокруг скругленной нижней ча сти кубка, то это листья, сквозь которые видны животные и охоты, то это драконы, обвивающиеся вокруг ручки, или это античные медали по бокам чаши, римские триумфаль ные шествия или евреи в голландских костюмах, несущие кучки земли обетованной, обнаженные фигуры мифологи ческих персонажей, созерцаемые сатрапами сквозь густые заросли. По капризу художника вазы принимают формы зверей, круглятся в медведей, вытягиваются в аистов, хло пают крыльями, словно орлы, важничают, как утки, или закидывают на спину оленьи рога. А... всевозможные изо щрения золотых и серебряных дел мастеров находятся здесь, в этих роскошных сервантах...»

На царский пир или прием в Кремле Теофиль Готье не попал, «меда» там не пил, но зато, перейдя Красную пло щадь, он заглянул в самый знаменитый тогда русский ресто ран, находившийся в конце Гостиного двора. Расположив шись там, он созерцал дворцы и храмы Кремля и ощущал, что это и есть неотъемлемая часть кремлевской кухни.

Крепостное право сдерживало рост количества рус ских поваров. Профессиональные повара состояли лишь при царском дворе и крупных вельможах. После «Великой реформы» 1861 года на улицы крупных городов выплесну в. Н. ГаНичев лись «домашние повара», в массовом количестве появились копеечные «гороховики» (пироги с горохом), грушевый квас, жареные пирожки, лапша, щи.

Богатели новоявленные повара, открывали харчевни, трактиры. Эти же, в свою очередь, со временем превра щались в богатые рестораны и гастрономические магази ны. В этот же момент в них ринулись французы, немцы, голландцы. В связи с Политехнической (1872) и Всерос сийской выставками, коронацией Александра III в Россию наехало много иностранцев, стали возводиться новые ре стораны и гостиницы. Они вносили иностранный колорит и рационализм в кухню, но и русская Москва продолжала оставаться во второй половине XIX века хлебосольной и умеющей хорошо готовить, богатой кухней националь ной. Один из московских бытописателей Н. В. Давыдов писал о том времени:

«В Москве всегда любили и умели, что сохранилось и поднесь, хорошо поесть: в описываемое время культ гастро номии стоял тоже высоко, и трактир занимал не последнее место в московской жизни;

за едой и выпивкой, а то и за чаепитием вершились часто крупные дела и сделки, глав ным образом по коммерческой части. Английский клуб, по терявший уже в значительной степени прежнее обществен ное значение и влияние, сократившийся даже в количестве членов, что привело его к меньшей разборчивости в выборе их, в кулинарном отношении держал еще себя высоко, и его субботние обеды с выдающейся закуской и знаменитая, раз в год подававшаяся уха были вне конкуренции. Из осталь ных клубов начинал выдвигаться в кулинарном отношении Купеческий, что же касается публичных храмов Ганимеда и Вакха, то они (я говорю про перворазрядные заведения) делились на два рода: рестораны с французской кухней и русские трактиры. Пальма первенства, несомненно, при надлежала последним, доведшим именно в эту эпоху дело свое до совершенства. Из трактиров славились: Большой русские люди Московский Гурина, трактир Тестова в доме Патрикеева и Ново-Троицкий на Ильинке. Первые два существуют и на ходятся даже на тех же местах, где и прежде, но внутреннее устройство их вполне изменилось;

прежний внутренний распорядок был таков, какой существует и теперь в деше вых московских трактирах. Довольно грязная, отдававшая затхлым лестница с плохим, узким ковром и обтянутыми красным сукном перилами вела во второй этаж, где была раздевальня и в первой же комнате прилавок с водкой и до вольно невзрачной закуской, а за прилавком возвышался громадный шкаф с посудой;

следующая комната-зала была сплошь уставлена в несколько линий диванчиками и столи ками, за которыми можно было устроиться вчетвером;

в глу бине залы стоял громоздкий орган – оркестрион и имелась дверь в коридор с отдельными кабинетами, то есть просто большими комнатами со столом посередине и фортепьяно...

Все это было отделано очень просто, без ковров, занавесей и т.п., но содержалось достаточно чисто. Про тогдашние трактиры можно было сказать, что они “красны не углами, а пирогами”. У Гурина были интересные серебряные, иные позолоченные, жбаны и чаны, в которых подавался квас и бывшее когда-то в ходу “ламполо”...


Трактиры славились, и не без основания, чисто рус скими блюдами: таких поросят, отбивных телячьих кот лет, суточных щей с кашей, рассольника, ухи, селянки, осетрины, расстегаев, подовых пирогов, пожарских кот лет, блинов и гурьевской каши нельзя было нигде полу чить, кроме Москвы. Любители-гастрономы выписывали в Петербург московских поросят и замороженные рассте гаи. Трактирные порции отличались еще размерами;

они были рассчитаны на людей с двойным или даже тройным желудком, и с полпорцией нелегко было справиться;

цены на все продукты были недорогие».

...Однако постепенно усилилась мода на французских поваров. Русских поваров посылали учиться во Францию.

в. Н. ГаНичев Во французской кухне было для них много нового и по лезного. Однако французские повара плохо знали русские продукты и меняли многие порядки. В статье «Упадок ко ронной русской кухни» в журнале «Кулинария» с горечью писалось: «...Отменялась заготовка солонины, ветчины и солка рыб, изменялась обделка поросят, кормление индеек, каплунов. Взамен всего этого стали поступать продукты фабрично-заводского производства, причем предпочтение отдавали иностранным продуктам;

усиленно рекомендо вали русским страсбургские котлеты и пр., выписывались из Парижа трюфели, вина и прованское масло. Где прежде стоял с румяным наваром раковый суп, теперь красова лись крем-бофор и суп вест-марлан, рядом с сибирским ароматичным и белым, как сливки, рябчиком стоял синий и жесткий пижон фарси аля-Бельвю, с нежной сочной си горской телятиной выставлялся окорок бостонской ветчи ны и паштет из гусиных печенок».

Нельзя отрицать, что европейская и французская кухни сыграли положительную роль в обогащении крем левского и вообще русского стола. Но, как пишет знаток русской кухни Николай Иванович Ковалев, «попав на русскую почву, французская кухня претерпевала значи тельные изменения, и трудно сказать, какое из кулинар ных направлений выиграло от этого больше. Достаточно сказать, что сам Антуан Карем (ученик известного пова ра Наполеона I Лагюнвера, написавшего замечательную книгу «Искусство французской кухни XIX столетия» и «Кулинарный очерк жизни Наполеона») счел нужным в «Искусство французской кухни» включить раздел «О русских супах», особенно отмечая достоинство рус ской ухи и щей.

Начиная со второй половины XIX века сама фран цузская кухня меняется коренным образом: упрощается технология многих блюд, почти исчезает бутафория при оформлении блюд, а также сложные сооружения из стеа русские люди рина, воска и бараньего сала. Познакомившись с обычая ми стола русского, французские кулинары прежде всего переняли систему подачи блюд (сервис а ля русс), кото рая заключалась в последовательной подаче и смене блюд.

Старый французский порядок подачи блюд заключался в том, что все блюда подавались сразу и неразрезанными.

Русская подача потребовала установления определенного порядка в подаче блюд, улучшила их качество, упрости ла оформление. Классический порядок подачи блюд, при нятый на Руси издревле и описанный еще в «Словаре по варенном», в сочетании с рецептами французских легких блюд позволил составить очень разнообразные обеденные меню с целым рядом промежуточных блюд.

Не меньшее влияние на французскую и вообще ев ропейскую кухню оказал и русский обычай подавать хо лодные закуски, описанный еще в «Домострое». В евро пейских обычаях стола закуска не играла такой роли, как в России. Французская кухня ХVIII века знала небольшой ассортимент закусок, и подавались они обычно все вместе на одном блюде, чаще всего в виде бутербродов.

Итак, из России европейские кулинары позаимство вали оформление закусок в виде отдельных блюд, бога тый ассортимент холодных закусок, способы их приго товления. Русская кухня проникла за рубеж не только через кулинарные книги и мастерство поваров, но и вме сте с русскими продуктами. Как сильно могут влиять продукты на кулинарию, можно видеть хотя бы на при мере внедрения в наш быт картофеля, который за сто лет применения очень сильно изменил нашу кухню. Также и русская осетровая рыба и черная икра, проникнув во Францию, прочно вошли в практику ресторанной кулина рии. Был еще один путь проникновения русской кухни в Европу: это большой поток иностранных путешественни ков... Конечно, познакомившись с особенностями нашей кулинарии, европейцы не могли не заимствовать лучшие в. Н. ГаНичев из ее рецептов. Так попали в Европу русские щи, борщи и большинство заправочных супов, блины, пельмени, ку лебяки, расстегаи. Интересно, что старинную русскую за куску из свеклы, соленых огурцов и других овощей у нас называют «винегрет» (от французского «винегр» – уксус), а в Европе ее называют «салат де рюсс»! (Ковалев Н. И.

Рассказы о русской кухне. М., 1984. С. 92–94).

Перед революцией 1917 года Москва была подлин ной Меккой для кулинаров и гастрономов со всего мира.

В большинстве аристократических салонов господство вала французская кухня, в буржуазных – английская, ин теллигентские круги склонялись к рациональной кухне, фабрично-заводские рабочие – к простым русским блюдам с индустриально быстрым приготовлением, духовенство предпочитало обильный русский стол. Впрочем, все это иногда смешивалось в невероятном сочетании и получа лась, как говорили, смесь «нижегородского с француз ским» (правда, смесь неплохая).

Самые роскошные рестораны, на приемы в которых приглашали царствующих особ, имели свои фирменные блюда, свой стиль.

Ресторан «Альпийская роза» считался одним из ста рейших коммерческих ресторанов города Москвы. Это был любимый ресторан немецких промышленников и коммерсантов. Его кухня наряду с русскими закусками и блюдами имела немало немецких блюд и известна была своими завтраками.

Славился, как самый фешенебельный, ресторан гости ницы «Национальная». Здесь были дорогие блюда, призван ные удивить гостя и познакомить его с московской кухней.

Среди русских писателей, купцов, офицеров славился знаменитый ресторан «Яр», многократно описан как ресто ран лучшей кухни «Славянский базар».

Ресторан «Большой Эрмитаж» был одним из самых ста ринных и богатых ресторанов города Москвы, на его кухне русские люди работало 100 человек, из них только поваров – 32 человека.

Особенно много посетителей было в ресторане летом.

«Московский американец» называли ресторан «Нуво», в просторечии – «Мартьяныч». Он отличался тем, что за недоброкачественно приготовленное и отвергнутое блю до платил в кассу сам повар;

здесь всегда было много иностранцев.

Известный трактир Егорова славился блинами и рыб ными блюдами, ресторан Арсеньева – ветчиной с красным хлебным квасом, ресторан «Яр» – холодной телятиной, «Петергоф» – шашлыками, трактир Тестова – широким набором русских блюд.

На столах «Большого Эрмитажа» любили создавать грандиозные ледяные вазы для икры и фруктов в виде дворцов, медведей, аквариумов, горок.

Во многих ресторанах были свои завсегдатаи.

В ресторане И. Соколова «Вена» собиралась литера турно-художественная интеллигенция. Здесь бывали певцы Ф. Шаляпин и Л. Собинов, поэты А. Блок, И. Северянин, В. Маяковский, писатели-прозаики А. Н. Толстой и А. Ку прин, организатор оркестра русских народных инструментов В. Андреев. В трактире Щербакова – артисты и драматурги (в частности, «русский Шекспир» XIX в. А. Н. Островский).

В «Эрмитаже» – известные всей России фабриканты, купцы и сотрудники издания «Русская мысль». Обычно в рестора нах звучала первоклассная музыка, давались концерты, вы ступали хоры (знаменитый Соколовский хор у «Яра»). Изда тели, «фабриканты народных книг» собирались на Лубянке в трактире Колчушкина. Тут проходили запоминающиеся встречи, споры, заключались торговые сделки. А главное, можно было хорошо, со вкусом поесть, посмаковать, испро бовать знаменитые селянки, расстегаи, поросят.

Однако изобилие ресторанов, трактиров, поваров и торговцев пирогами еще не свидетельствовало о крепо сти власти.

в. Н. ГаНичев Последний самодержец России начал с грандиозного угощения. То был действительно пир на весь мир в честь восшествия на престол. Он должен был состояться на из вестном в Москве Ходынском поле, где обычно марши ровали солдаты Московского гарнизона. Организаторы угощения построили на поле буфетные ларьки и «не заме тили», что оно пересечено рвами, ямами, заброшенными колодцами. Каждому пришедшему на поле должны были выдать гостинец (подарок) – бумажный пакет (в нем сай ка, кусок колбасы, пряники, леденцы, орехи) и коронаци онную кружку с инициалами царя. Изготовлено было тысяч кульков и кружек. На Ходынку с вечера 18 мая шли люди, рабочие, горожане, купцы и даже аристократы (вро де княжны Голицыной, спасенной впоследствии рабочим Ягодковым, что описано Л. Толстым), все дороги и часть поля были забиты, и движение не регулировалось. К рас свету собралось более полумиллиона (называют цифру даже в миллион) человек. Надвинулся туман, люди стали задыхаться. По описанию Льва Толстого, многие теряли сознание, их «выдавливала» толпа, они катились по го ловам к линии буфетов, где их полуживых принимали на руки солдаты. Раздававшие подарки буфетчики, думая, что они «рассосут» толпу, стали бросать в нее пакеты. Это усилило давку и сумятицу. Скоро все поле превратилось в хаос. Началась паника, задавленные до смерти люди дви гались вместе с толпой, их выбрасывали наверх и мертвых передавали над головой. Многие стали падать в ямы и рвы, которые являлись местом заживо погребенных. Колодцы превратились в могилы. Погибло, по официальным дан ным, 1389 человек (по неофициальным, 4 тысячи). Масса людей была искалечена. Царь был потрясен трагедией.

Царство начинается на крови – плохой признак. Он запи шет в своем дневнике: «Толпа, ночевавшая на Ходынском поле в ожидании начала раздачи обеда и кружки, напер ла на постройки, и тут произошла давка, причем ужасно русские люди прибавить, потоптано около тысячи трехсот человек. Я об этом узнал в 10 с половиной часов... Отвратительное впе чатление осталось от этого известия» (Дневник Николая Романова, тетради 1896 г.).

«Отвратительное впечатление» было первым громом будущей катастрофы. Однако бал у французского посла Монтебелло в этот же день не отменили. 7 тысяч гостей, приглашенных к послу, встретила изысканная роскошь, по суда на прием была прислана из самого королевского Вер саля, 100 тысяч свежих роз (!), выписанных из Прованса, благоухали, пахло духами Парижа. Петербург времен Ни колая II был одним из самых богатых и роскошных городов мира. Москва же не уступала ему, пожалуй, ни в чем.

Началась Первая мировая война. Зимний дворец и Кремль – эти символы старой России, – не потускнели, в них не прекратились балы, праздники, приемы. Несли на блюдах жареных лебедей, пенилось шампанское. Гвар дейские офицеры по достоинству оценили изобретение императорского двора: рюмка шустовского (по фамилии Шустова, создателя коньячных заводов в России) конья ка и ломтик подсахаренного лимона. Аристократы делали гримасу: «Моветон!» Но удалым гвардейцам необычное изобретенное сочетание царя было по вкусу.

Россия того времени была чеховским вишневым са дом, уже предопределенным судьбой к вырубке новыми хозяевами, однако старые ее владетели об этом не думали, а многие даже не догадывались о грядущей буре, которая стучалась в дверь. Грянула Февральская революция года, затем Октябрьская. Все изменилось в стране. Царь низвергнут и сослан в Сибирь (Тобольск), а затем на Урал (Екатеринбург). До кремлевской ли кухни тут? Швейца рец Пьер Жильяр, учитель наследника Алексея, пишет в своей книге «Тринадцать лет при русском дворе», что са мым любимым занятием царской семьи в Тобольске было пить чай за столом, который сервировала императрица в. Н. ГаНичев сама. Эти вечерние чаи Тобольска были последней теплой церемонией за столом, где присутствовала семья и друзья, впоследствии расстрелянные.

Пьер Жильяр записал в дни ссылки в Тобольске:

«Пятница 15 июня 1917 года. Несколько дней, как мы окончили огород, который вышел великолепным. Мы име ли всевозможные овощи и пятьсот вилков капусты. Со седи, в свою очередь, устроили огород с другой стороны парка, в которой они могут выращивать, что им нравит ся. Мы вместе с императором пошли помогать им рабо тать». Император думал кротостью и терпением наладить новую если не кремлевскую, то хотя бы сносную кухню, сделать приемлемой пищу. Ему, да и швейцарцу-учителю казалось, что жизнь налаживается, утверждается новый скромный порядок.

Жильяр записал: «В час дня мы выходили опять и до четырех часов гуляли или играли. Император сильно стра дал от недостатка физических упражнений. Полковник Кобылинский, которому он жаловался на это, распорядил ся доставить березовые бревна, купил пилы и топоры, и мы могли приготовлять дрова, в которых была надобность для кухни и печей. Это было одним из больших наших развлечений на свежем воздухе во время нашего заключе ния в Тобольске, и великие княжны тоже пристрастились к этому новому спорту. После чая занятия возобновлялись и оканчивались в 6 часов. Обед был часом позже, после чего шли пить кофе наверх, в большой зал. Мы все пригла шались провести время с императорской семьей, и вскоре это вошло в привычку для многих из нас.

Устраивали игры и старались найти развлечения, чтобы разнообразить монотонность пребывания в заклю чении... Император часто читал вслух в то время, как вели кие княжны шили или играли с нами. Императрица игра ла одну или две партии в безик... и затем, в свою очередь, принималась за работу или лежала на своей кушетке. В русские люди такой мирной семейной обстановке мы проводили долгие зимние вечера, как будто потерянные в этой необъятной далекой Сибири...»

Между тем пленники губернаторского дома в То больске жили преимущественно на кредиты, которые по степенно стали истощаться. Вместе с тем, как только по вар, закупавший продукты, объявил, что ему отказывают в доверии и не принимают в местных лавках, тобольские купцы, отличавшиеся своими монархическими настрое ниями, ссудили еще 20 тысяч рублей. Все же в конце концов в Тобольск пришла телеграмма, в соответствии с которой начиная с 1 марта «Николай Романов и его се мья переводятся на солдатский паек, и каждый человек в семье будет получать не более 600 рублей в месяц из тех доходов, которые поступают от личного состояния». По скольку семья состояла из семи человек, общая сумма ме сячного содержания дома Николая должна была составить 4200 рублей. Николай, столкнувшись с новой проблемой семейного бюджета, решил обратиться за помощью. Жи льяр вспоминает, что, обсуждая этот вопрос, «царь сказал шутливо, что поскольку все сейчас определяется комите тами, то он тоже собирается назначить таковой, чтобы сле дить за благоденствием своей общины. В комитет вошли генерал Татищев, князь Долгоруков и я. Мы в тот же день провели заседание и пришли к заключению, что персонал, обслуживавший семью, должен быть сокращен. Это была тяжелая задача: мы должны были уволить десять слуг.

Многие приехали в Тобольск со своими семьями. Когда мы сообщили свое решение их величествам, то увидели подлинное горе, причиненное им такой необходимостью.

Они должны были расстаться со слугами, чья преданность становилась теперь причиной их нищеты».

Новый режим, на который обрекли себя пленники, был суров. Уже на следующее утро кофе и масло были ис ключены как роскошь. Вскоре городское население, услы в. Н. ГаНичев шав о создавшемся положении в губернаторском доме, ста ло посылать передачи с яйцами, сладостями и всяческими деликатесами, которые императрица называла «неболь шими дарами небес». Размышляя о натуре русского на рода, она писала: «Удивительная черта характера русских заключается в том, что они могут так быстро меняться в сторону зла, жестокости и безрассудства и так же быстро возвращаться снова к хорошему».

Каждое утро семья вставала в 8 часов и собиралась на утренние молитвы. На завтрак выдавали черный хлеб и чай. Главный обед подавался к 2 часам дня: он состоял из супа и котлет, доставленных с кухни местного Совета, которые затем разогревал повар Харитонов. Они ели за го лым столом, без скатерти и столового серебра: Авдеев и его люди часто приходили понаблюдать за семьей во время обеда. Иногда Авдеев протягивал руку мимо царя, задевая при этом локтем лицо Николая, чтобы достать себе кусок из кастрюли. «Вам достаточно, вам вредно жирное, – гово рил он. – Вам хватит, я возьму немного себе».

Письмо от Государыни Императрицы Александры Федоровны А. А. Вырубовой. 8/21 апреля 1918. Тобольск:

«Родная моя! Горячо благодарим за все, яички, открытки;

маленький за шоколадку, за чудесный образ –...Всех бла годарим. Папиросы, говорят, удивительно вкусны;

неска занно тронут (Государь). И конфекты...

Грустно вечно все твои письма жечь;

от тебя все та кие хорошие, но что же делать? Не надо привязываться к мирским вещам, это теперь не почувствуешь, но ко всему привыкаешь.

Как хотелось тебе сласти послать, но их нету;

зачем шоколад не оставила себе? Тебе он нужнее, чем детям. По лучаешь сахар 1/2 ф. по карточкам на месяц, тогда добрые люди еще дают. Сама во время поста не ем, так что мне уже все равно теперь...» (Письма царской семьи из заточе ния. Нью-Йорк, 1974).

русские люди Последние обеды обреченный император Николай II принимал с семьей в уральском городе Екатеринбурге (Свердловске). Арестованный и вывезенный после Фев ральской революции в сибирский город Тобольск, а затем в Екатеринбург, император и его близкие через некоторый период почувствовали затруднения с питанием. Из Мо сквы, от советского правительства, уже переехавшего из Петрограда, охраной была получена телеграмма «о том, что у народа нет средств содержать царскую семью». На родный комиссар государственных имуществ В. Карелин извещал, что государство может обеспечить членов семьи лишь солдатским пайком.

За счет средств Романовых можно было что-то ку пить на рынке, но это не разрешалось. Выручали царскую семью приношения из окрестных монастырей. «Система тически доставлялись им... из Ново-Тихвинского женского монастыря масло, сливки, молоко, колбаса, свежие ово щи – редис, огурцы, молодой картофель». Николай II не сетовал и написал 25 апреля (8 мая) 1918 года: «Еда была отличная и обильная и поспевала вовремя». Правда, следу ет вспомнить, что царица несколько раз не притрагивалась к пище, объявляя своеобразную голодовку против несоот ветствующего ее сану обращения. Учатся вести хозяйство и печь хлеб, приготовлять еду великие княжны, Николай II запишет в дневнике: «Дочери учатся у Харитонова го товить и по вечерам месят муку, а по утрам пекут и хлеб...

Недурно» (5(18) июня 1918 г.) Царица Александра Федоровна отметила там свое 46 летие, а Николай II – 50-летие и запишет в дневнике: «До жил до 50 лет, даже самому странно. Погода стояла чудная, как на заказ. В 111/2 часа батюшка с дьяконом отслужили молебен... Днем посидели в саду, греясь на теплом солныш ке». Однако трагическая развязка приближалась. В ночь на 17 июля все было кончено. Династия Романовых перестала существовать. Рухнула империя, под ее останками погре в. Н. ГаНичев бен был образ жизни ее правителей, исчезло многое из того, чем гордились, чему радовались, чему поклонялись в Рос сии. О многом ушедшем в прошлое мы сегодня сожалеем, пытаемся восстановить, воссоздать. Удастся ли?

После революции 1917 года аскетический стиль утвердился в кремлевских палатах. Он диктовался об разом мысли владетелей Кремля, военно-политической обстановкой, нехваткой продовольствия, пристальным вниманием со стороны масс. Ни массовых приемов, ни обильных застолий в Кремле после революции не было.

Питание было строго, скромно, рационально. Ели все вме сте, не различая по рангу. Еще по Цюриху в 1914–1916 го дах, где Ленин жил в эмиграции, известна была его непри хотливость в еде. Итальянец Франческо Мазини писал:



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.