авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«1 Игорь Романовский В кадре и за кадром Предисловие В котором автор объясняет читателю, неосмотрительно рискнувшему ...»

-- [ Страница 3 ] --

Захожу в просторный кабинет. За большим столом уже собрались все члены Коллегии. Смотрят на меня, как на сумасшедшего.

- Ну, докладывайте, - внешне спокойно спрашивает Зампред, - что произошло?

Я подробно рассказываю, как было дело. Долгая пауза. Члены Коллегии в недоумении переглядываются. Наконец Иванов говорит:

- И что из того? Люди здороваются левыми руками это что, политическая ошибка? И из-за такого пустяка стоило отменять эфир передачи, которую смотрит вся страна?

- Именно потому я так и поступил.

- Вы в своем уме?

- У меня к Вам вопрос, Георгий Александрович. Режиссер выпуска новостей несет ответственность за политическое звучание передачи?

- Да.

- И вы не снимаете с меня эту ответственность?

- Безусловно, нет.

- А вы уверены, что монтажница в следующий раз, по своему усмотрению определяя, что важно, а что неважно, не выполнит приказ режиссера и оставит в материале грубейшую политическую ошибку? Не уверены. Я тоже не уверен. Значит, и впредь буду поступать также.

На следующий день на доске объявлений в редакции был вывешен приказ по Госкомитету, из которого следовало: монтажницу увольняют, начальницу монтажного цеха переводят в монтажеры, выпускающему редактору объявляется строгий выговор, Главному редактору – выговор.

Единственный из участников этого экстраординарного события, кто не получил взыскания, был я.

Александр Хазанов.

Вероятно, каждому приходилось замечать, что существует некоторое, иногда значительное, расхождение между представлением человека о себе и тем, каков он есть на самом деле. Это очень сказывается на естественности поведения во время съемок, особенно если наш герой не привык к публичным выступлениям. Обычно в этом случае он невольно начинает думать о том, как выглядит перед камерой, так ли говорит. Отсюда и вполне понятная неестественность, скованность его поведения. А ведь нам надо, чтобы герой был достоверен на экране во всех своих проявлениях.

Любая, даже незначительная фальшь может подорвать зрительское доверие к передаче или фильму. Многие наши герои перед камерой после команды «Мотор!» начинают говорить не так, как в жизни, а более приглаженно. И привычной жестикуляции стараются избежать. Словом, их речь и поведение становятся в какой-то степени искусственными. Нам бы сделать так, чтобы человек перестал присматриваться к самому себе. Нам бы успокоить его, убедить, что манера разговаривать — это одно из проявлений характера, столь же важное для создания правдивого документального образа, как и все остальное. Так нет, мы же сами часто еще и поправляем наших героев, подсказываем, как говорить «правильно», а если непричесанная речь, и попадет в синхронную запись, то при монтаже всячески убираем это из текста, чтобы все было чистенько да гладенько.

Да что говорить о «человеке со стороны», когда наш брат журналист порой ведет себя перед камерой не лучше. Я вспоминаю одного из телевизионных комментаторов, с которым мне пришлось сотрудничать когда-то в «Эстафете новостей». Политический обозреватель Александр Хазанов был умный, обаятельный, с удивительным чувством юмора человек.

Таким его знали друзья и коллеги. Но куда что девалось, когда он появлялся в кадре? Несмотря на большой профессиональный опыт, ему никак не удавалось избавиться от «гипноза камеры», обрести необходимую раскованность в эфире. Казалось, выступая, он постоянно следит за собой, сверяет свое поведение и образ мыслей с ним же созданным образом, все время поправляет, внутренне редактирует произносимый текст. Поэтому и речь его была хотя и правильная, но какая-то сухая, не разговорная.

Мы дружили, и я как режиссер всячески старался помочь ему. Что только я с ним не делал. Например, во время эфира ходил с режиссерского пульта и садился прямо перед ним на платформу штатива студийной телекамеры, с тем, что бы он говорил не в камеру, а мне.

Помогало, но мало.

Кроме еженедельных передач «Эстафета новостей» и информационных вечерних телепрограмм, мы с Хазановым делали ежемесячную передачу из союзных республик «Панорама Родины».

«Панорама Родины».

В одном из старых дореволюционных журналов за 1913 год было опубликовано короткое сообщение и помещено шесть фотографий. Седобородые старцы, воинственно выставив маленькие круглые щиты и длинные кинжалы, явно позировали перед объективом. В коротком комментарии к этим фотографиям сообщалось о том, что в горах Большого Кавказа, в верховьях реки Арагви живет племя хевсуров. Нас удивила не искусственность поз на фотографиях, а броский заголовок через всю страницу: «Вымирающее племя».

Прошло более 50-ти лет. Мы направляемся по следам старых фотографий в горное селение хевсуров Борисохо. Мы — это небольшая творческая группа Центрального телевидения, которая совместно с грузинскими коллегами готовит передачу «Панорама Родины».

Тбилиси, Аэропорт. Четыре черных «Волги» под крылом прибывшего из Москвы самолета. Группу Центрального телевидения встречают наши коллеги из редакции информации.

О грузинском гостеприимств хорошо известно. Но то, что мы испытали по прилете в Тбилиси описать трудно. Нас сразу привезли в какой-то дом, чтобы «перекусить с дороги». Вышли мы из этого дома через двое суток. Об этом мы узнали уже потом, потому что все окна в доме были наглухо закрыты ставнями, и смену дня и ночи заметить было трудно. Бесконечные многословные тосты и смены вкусных блюд превратили застолье в единое безвременное действие. На все наши просьбы дать нам машину для поездки в район Борисохо а оттуда в горный аул Шатили – на родину Ираклия Очиаури (а именно об этом замечательном хевсурском художнике мы снимали телеочерк), нам неизменно отвечали: «Дорогие друзья, зачем торопиться? Зачем на машине? Туда ехать шесть часов. Дорога опасная – горы, ущелья. Мы вам дадим вертолет, и вы через полчаса будете на месте».

«Когда? – наивно интересовались мы, - поскорей бы...» «Вот через пару часов договоримся с летчиками и сразу...»

Стоит ли говорить о том, что никакого вертолета мы не получили. «Ну, извините, друзья, бывает... Зато мы вам приготовили замечательный новенький вездеход. С минуту на минуту он подойдет». Часов через шесть грузимся в полуразвалившийся «Газик» и выезжаем.

Машина лихо проносится по еще спящему Тбилиси и вырывается из лабиринта узких улочек на окраины. Дорога круто уходит вверх. Несколько раз по пути нам попадаются, натружено пыхтящие бульдозеры, ликвидирующие снежные завалы. С одной стороны нашу машину теснят покрытые ледяными гирляндами скалы, с другой — грозно шумящая Арагви.

В брезентовом кузове шестиместного «газика» неистово дымят «Шипкой» грузинские коллеги, которые присоединились к съемочной группе Центрального телевидения, чтобы помочь нам в работе. За два часа довольно быстрой в этих условиях езды мы покрыли расстояние в семьдесят с лишним километров, и вот уже из-за очередного поворота показалось горное селение хевсуров Шатили.

Первыми нас выбежали встречать дети. Оживленные, радостные, ша ловливые, они прервали свою игру и шумно окружили нас. Узнав, что мы из Москвы, сразу же повели смотреть основную достопримечательность селения — каменную башню XI века. По дороге они забросали нас вопросами: «Почему не показывают по телевидению новых фильмов?», «Будут ли передавать репортажи с чемпионата мира по футболу?», «А, правда, что...», «А видели вы самого...» Вопросы сыпались как из рога изо билия.

Квадратная башня с бойницами действительно производила сильное впечатление. С ней связано много легенд, и ребята тут же стали нам эти легенды показывать. Да-да, именно показывать! Не успели мы, как говорится, дух перевести, а они уже нарядились в старинные хевсурские костюмы с доспехами, у некоторых в руках были короткие сабли и маленькие круглые шиты, которыми они довольно ловко владели. Так что их рассказ превратился в небольшое красочное представление.

Понятно, что наш кинооператор не терял времени даром, да и лента магнитофона наматывала метр за метром. У меня даже возникло опасение — не остаться бы без пленки на другие сюжеты.

Потом мы снимали просторное здание школьного интерната. Сюда съезжаются ребята из многих окрестных сел горного района. Классы, лаборатории, производственные мастерские, кабинет физики — все оборудовано современной техникой и мало чем отличается от условий, в которых учатся ребята городских школ.

Захотели мы побывать с кинокамерой и в домах хевсуров. Но тут возникло неожиданное обстоятельство. Гостеприимные хозяева приглашали нас войти в любой двор, радушно угощали, были заботливы и внимательны.

Но как только заходил разговор о съемке в доме, сразу находились разные причины, не позволявшие это сделать. Наше недоумение разрешили грузинские коллеги. Дело в том, что в этом селении почти все жилые дома были старинной постройки, комнаты — с низкими потолками, маленькими окошками, узкими дверными проемами. Почти везде коров и овец держали тут же, на другой половине дома. Закопченные очаги с множеством предметов кухонной утвари из меди, тесные горенки и спальни — все это казалось местным жителям недостойным съемки. «Вот поезжайте в долину, там, в селе и снимете, как мы живем. Там дома, какие надо — и кухни с кафелем, и ванные, и мебель новая. А мы живем, как отцы наши и деды жили».— «Но ведь мы-то рассказываем о Шатили, о вашем древнем селе. Зачем нам в долину?» — «Крепость, горы снимайте здесь, а дома — там...— И они махали рукой куда-то вниз.— А потом покажите все вместе.

Вам что, не все равно?» — «Нет, не все равно. Мы хотим рассказать конкретно о вас, о вашей жизни, истории, о вашем прошлом и настоящем. Наконец, о конкретной семье Очиаури. А не вообще о хевсурах. Поэтому мы не можем снимать в долине».

Так мы и не смогли переубедить их. Конечно, наши радушные хозяева руководствовались самыми лучшими побуждениями, но в результате мы лишились очень нужных для очерка, интересных кадров.

...Новый жилой район Тбилиси — Сабуртало. Улица Канделаки.

Еще не успели прибить таблички с номерами домов. На зеленых воротах, видно детской рукой, выведено: «Дом 211».

Мы в мастерской Ираклия Очиаури. Первое что бросилось в глаза — национальный хевсурокий костюм, подаренный Ираклию Алексеевичу матерью. Рядом на полках старинная посуда, оружие украшения - изделия древних народных мастеров Хевсуретии. Все стены почти вплотную увешаны живописью, чеканкой.

Мы, конечно, были подготовлены к встрече с талантливыми работами Ираклия Очиаури. Мы знали, что он один из тех, кто возродил в наше время почему-то забытое искусство чеканки, что его работы пользуются мировой известностью. Все это, повторяем, мы знали, но то, что мы увидели, нас поразило!

И застывшая, будто на мгновение, в резком повороте девушка горянка, и схватившиеся за руки, в быстром хороводе, грузинские воины. Перед нами раскрылся в своей безудержной динамике эмоциональный темперамент художника.

Очерк об Ираклие Очиаури вошел в цикл передач «Панорама Родины», посвященный 50-летию Советской власти.

Глава третья «Поездка в Прагу отменяется».

«Точность – вежливость королей». Если следовать этой поговорке, то, будучи королём, я бы был человеком весьма невежливым. Пунктуальность, к сожалению, никогда не была моей отличительной чертой. Особенно это относилось к приходу на работу. И как бы рано я не выходил из дома, я всё равно, опаздывал.

Рабочий день у режиссёра ненормированный, но, тем не менее, начало работы было вполне определённое – 9,30 утра. И, если бы не мои добрые отношения с руководством редакции, меня давно можно было бы уволить за «систематическое нарушение трудовой дисциплины». Но на мои опоздания смотрели сквозь пальцы и старались их не замечать, за исключением тех редких случаев, когда на ЦТ проводились компании по наведению порядка.

Особенно в этом преуспели во времена Андропова. Когда такие проверки стали проводиться систематически и многие поплатились за опоздания своей работой. Но и при этих проверках я выходил «сухим из воды». Если на проходной телецентра я замечал рядом с милиционерами, проверяющими пропуска подозрительных лиц в штатском, я разворачивался и уходил. И в этот день либо совсем не показывался в редакции, либо появлялся после обеда, когда облава на опаздывающих уже снималась.

Таким образом, я ни разу не попал в «расстрельные списки» и всё обходилось по-тихому.

Среди опоздавших я не значился, а то, что в этот день меня вообще на работе не было, уже мало какого волновало. Ведь копания проходила под лозунгом: «Опозданиям – бой!» А я в бой не вступал, и оставался всё это время в тылу.

Почему я затеял этот разговор о постоянных опозданиях на работу. Это связано к воспоминаниям, относящимся к 1968г. Дело было в августе. Точнее 21 августа. Приехал я на работу этак часам к 11. Захожу в свою комнату, по деловому раскладываю какие-то сценарии, монтажные листы… Словом делаю вид, что очень занят. После чего, как обычно спускаюсь в буфет и занимаю очередь за чаем. Вдруг подбегает ко мне парторг и на ухо шипит:

«Где тебя носит? Тебя Главный с утра ищет. Надо срочно к нему подняться.

Чай потом».

Поднимаюсь. Вхожу в приёмную Главного редактора. Секретарша пытается мимикой и жестами о чём-то предупредить. Но в этот момент дверь кабинета открывается. На пороге - Главный редактор. Увидев меня, резко разворачивается и бросает через плечо: «Заходи!». Усаживается в своё кресло.

Надо сказать, что кресло Главного редактора было особенное. Оно было очень высокое. И когда в нём сидел Главный редактор- человек крупного телосложения и высокого роста, то сидящий перед ним посетитель в низком кресле чувствовал себя пигмеем перед великаном.

Я этому трюку не поддавался и занимал место за столом, где проводились совещания. А так как этот стол стоял несколько в отдалении от стола Главного, то разговаривать на такой дистанции было не удобно, и ему приходилось вставать со своего «трона» и подсаживаться ко мне. Тут мы по высоте кресел были на равных.

И в этот раз он недовольно поморщился, пробурчал что-то про себя и присел рядом.

- Так вот, - сказал Главный, - тебя тут с собаками ищут, а ты как всегда… Привычка всем подчинённым говорить «ты» считалась у Главного само собой разумеющейся привилегией по должности. Я так не считал. И обращаться к нему на «вы» после его «ты» для меня было неприемлемо. По возрасту я был немного старше его, по заслугам на телевидении (как мне казалось) тоже не уступал. Словом гордыня не позволяла мне спокойно принимать его «ты», в тоже время «тыкать» его тоже не хотелось. Поэтому в разговорах с Главным я всегда избегал прямого обращения и строил фразы так, что прекрасно обходился как без «вы», так и без «ты».

- Тут такая незадача произошла,- промямлил я виновато.

- Ладно, проехали, - ухмыльнулся Главный. В общем… дело такое…непростое.… И что сейчас услышишь должен держать при себе. Пока никому. Понял?

Я ничего не понял, но на всякий случай кивнул головой.

- В Чехословакии обстановка накалилась до предела, Политбюро приняло решение вводить войска. Телевидение Праги на стороне повстанцев. Сегодня утром должны были перебросить в Чехословакию нашу ПТС (Передвижную телестанцию) с творческой бригадой. Транспортный самолет уже под погрузкой. Тебя направляют в Прагу. Будешь вести прямые репортажи с места событий. Но, как обычно с утра тебя не нашли, а потому пока отправили ассистента. Ты полетишь вторым рейсом. А пока сиди у меня в кабинете и жди. Борт могут дать с минуты на минуту.

- Так я должен хоть домой позвонить, что какие надо вещи привезли.

- За паспортом к тебе домой машину уже послали. А тапочки и пижама тебе не понадобится ни в самолете, ни в БТР, ни в танке. Звонить домой нельзя...

- Жена будет волноваться.

- Ничего, может к концу дня или завтра утром объявят по радио и ТВ, тогда и сообщим жене, что в командировке. Она у тебя же на Иновещании работает. Так что там информация тоже «не заржавеет» и уже знают, что произошло.

- Тем более можно позвонить.

- Нет. По телефону нельзя. Попозже я по «вертушке» позвоню.

Попрошу, что передали. Пусть не беспокоится, с тобой все в порядке. Не глупая – поймет. В общем, сиди. Жди. Может полистать «объективки».

(«Объективки» - это достаточно откровенные, в отличие от прессы, близкие к реальности, закрытые для рядовых работников телевидения и радио, информационные спецбюллетени, ежедневно рассылаемые всем руководителям крупных подразделений Гостелерадио СССР).

Главный ушел обедать.

Я сижу. Жду. Читаю «объективку». Особенно все, что относится к событиям в Чехословакии. Принесли кофе, бутерброды. И все «на халяву».

Минут через двадцать в кабинет заглянула парторг:

- Ну, как? Ждешь?

- Жду.

У меня с парторгом были хорошие отношения. Она была заведующим отделом, в котором я официально числился. Впрочем, надо отдать ей должное, в мои режиссерские дела она никогда не вмешивалась, не пыталась мною руководить, так как знала, что я входил в «номенклатуру»

Главного редактора и никому кроме него в редакции не подчинялся. По этому поводу у меня иногда были недоразумения, особенно с новенькими руководителями. Назначена была как-то к нам новая зам. Главного редактора – женщина решительная и опытная как руководитель. Но с профессиональной точки зрения в телевидении еще весьма несведущая.

Показываю ей как-то новую свою передачу. После просмотра она мне говорит:

- Вот в этом месте я бы не так смонтировала.

И начинает мне объяснять, как бы она построила эпизод.

Я слушал, слушал, а потом говорю:

- Давайте договоримся сразу, «на берегу». Вот когда вы первый раз в своей жизни склеите два кадра вместе, тогда и будете мне, как монтировать передачу. А пока... Зайдем к Главному редактору и объяснимся.

Заходим. Я и говорю ему:

- Вот тут ваш заместитель учит меня режиссуре. Так я предупреждаю, что если еще раз такое услышу, пошлю ее куда подальше, да еще при народе. И будет конфуз полный. Так что перед вами встанет задача или меня увольнять, или ей уходить. Так что пока этого не приключилось, давайте сразу решим, кто тут, чем будет заниматься.

С тем и вышел из кабинета. Не знаю, о чем они меж собой говорили, но после этого случая проблем с зам. Главного у меня не возникало и процесс моего «обучения» никогда не повторялся.

Но вернемся «к нашим баранам».

Я парторгу говорю:

- Зайдите, пожалуйста. Мне посоветоваться надо. Зашла. «Дело вот в чем, - начал я, - положение мое аховое. Почему я здесь сижу, вы наверняка знаете, так что для вас это не секрет. И вот, что я вам хочу сказать. То, что происходит в Чехословакии, меня возмущает до нельзя. Это надо же додуматься, против своих братьев – чехов войска посылать. Это что же значит? Если они не разойдутся по домам, так по ним стрелять будут? Или танками давить? И вы хотите, что бы я в этом побоище участвовал? Да не дай Бог!»

Смотрю, парторг наш лицом побелел как стена. А я, не дав себе передохнуть, а ей опомниться, продолжаю: «Я знаю, что вы ко мне хорошо относитесь и, наверняка, поможете. С кем надо переговорите, чтобы мою кандидатуру отклонили. Может по семейным обстоятельствам или по состоянию здоровья. Иначе мне придется публично отказаться. А это уже демонстрация. Политическая неблагонадежность. Скандал не только в масштабе редакции или Госкомитета, а возможно и дальше. Так что по старой дружбе прошу, прикройте это дело».

Парторг с минуту ошарашено молчала, потом также молча поднялась, направилась к выходу из кабинета. Почти у самой двери обернулась и проронила:

- Попробую.

Я просидел в кабинете до позднего вечера. Потом был отпущен домой.

На следующий день обо мне как будто забыли. Было ли это результатом переговоров парторга с начальством или просто само собой «рассосалось», не знаю. Факт остается фактом – в братскую Чехословакию я не поехал и за разворачивающимися там событиями следил уже по телевизору из Москвы.

И все же вскоре я побывал в Чехословакии, но уже по другому поводу.

Глава четвертая «Нам столетье не преграда».

Приближался 1970 год. Сто лет со дня рождения Владимира Ильича Ленина. Один режиссер включил в свою музыкальную передачу песню в исполнении Эдиты Пьехи «Нам столетье не преграда», за что схлопотал строгий выговор. «Когда вся страна готовится отметить всенародный праздник – юбилей Ленина, допустить такую бестактность по отношению к вождю пролетариата – это серьезная политическая ошибка».

Я работал в Молодежной редакции ЦТ и вместе с редактором Леной Журавлевой готовил цикловую международную программу «Диалог».

Постоянным ведущим передачи был Анатолий Лысенко.

Разумеется, мимо такого события как Ленинский юбилей мы пройти не могли и потому предложили сделать серию телепередач о том, как молодежь социалистических стран отмечает эту знаменательную дату.

Наш «проект» (как это теперь принято говорить) утвердили. В течение полугода мы «катались» по всем соцстранам Европы и даже побывали в Лаосе и Вьетнаме. Надо было посмотреть, что делается там по этому поводу, познакомиться с людьми, договориться о предстоящих съемках. Иногда это были отдельные командировки, иногда нас включали в состав какой-нибудь журналисткой делегации.

Первая моя поездка за рубеж была в ГДР. Я был включен в состав туристической группы от Союза журналистов, которая ехала в Лейпциг на Международную ярмарку.

В те времена каждому выезду за границу предшествовала определенная процедура, которая в обязательном порядке предусматривала посещение райкома КПСС и беседа с ветеранами партии. Без их согласия выездные документы не оформляли. «Народные мстители», как за глаза называли старых большевиков, изголялись над кандидатами на поездку, как хотели. Каждому они задавали кучу вопросов в основном по Истории партии.

Меня спросили:

- Что вы можете рассказать о Пражской конференции.

- Она проходила в Праге.

- Правильно. А в каком году?

- Не помню.

- А вот когда...

- Не знаю.

- А как фамилия руководителя компартии Бангладеш?

- Понятия не имею.

И так далее, с тем же успехом. Минут двадцать, наверно. После чего ветераны огорченно сокрушались:

- Ай-я-яй! Как нехорошо. Вот вы приезжаете за границу, у вас спрашивают наши зарубежные друзья что-нибудь, а вы не знаете. Не годится это. Советский человек - передовой человек мира. Он все должен знать.

Ну, и дальше в таком же идиотском духе.

В результате комиссия ветеранов партии приняла решение, что я не готов к поездке за пределы нашей Родины, и они рекомендуют исключить меня из состава группы, выезжающей в ГДР.

Я, конечно, психанул, наговорил им кучу всяких слов, в том числе высказал предположение, что если я задам им несколько вопросов по той же Истории КПСС, то врядли при своем склерозе они ответят хотя бы на один из них. Они «закудахтали», я хлопнул дверью и отправился на Пятницкую, прямо в партком Гостелерадио. К счастью, там оказались нормальные люди, хорошо меня знающие, спокойно выслушали и обещали все уладить. Правда, взяли с меня обещание на следующий учебный год записаться в УМЛ (Университет марксизма-ленинизма). Вскоре я получил загранпаспорт, и моя поездка в Лейпциг состоялась.

Хотя ГДР – страна из нашего социалистического лагеря, тем не менее, страна европейская и порядки у них, наверно, иные, чем у нас. Слышал, что там надо за туалеты платить, а, расплачиваясь в ресторане, давать чаевые. И сколько? А если не дам, что будет? Как вести себя? Как одеваться? Всегда нарядно или можно как у нас по будничному? А если нарядно, то по какому поводу? «А какая сейчас погода за границей?» Когда-то я играл в спектакле по пьесе Ильфа и Петрова «Сильное чувство» и мы все потешались над этой репликой одной из героинь спектакля. Перед поездкой я задавал, вероятно, не менее глупые вопросы.

Бывалые люди понадавали мне немало «полезных» советов. Среди них и такие: «Учти, - говорили они, - на всю поездку тебе выдадут всего долларов. А купить захочешь многое. Там шмотки знаешь какие! Так что запасись новым фотоаппаратом, лучше всего зеркалкой, «Зенит», например.

Он там в цене. А еще котируются наши бинокли. Да, икру не забудь, можно две банки по сто грамм провести и две бутылки водки. Все это толкнешь, и будут у тебя бабульки зелененькие».

Из всех коммерческих советов я воспользовался только одним, купил две банки икры. Да две бутылки водки, но это уже для собственного потребления.

Пока не пересекли границу, все время переживал по поводу икры.

Думал: «Что на таможне дураки сидят, не догадываются, что я ее для продажи захватил».

Когда подъезжали к границе, Леонид Золотаревский (он был руководителем группы) прошел по вагону и объявил: «Подъезжаем к границе. Все, у кого есть в загашнике икра и водка, несите в купе проводника. Несколько человек, я естественно среди них, потянулись к концу вагона к проводнику. Тот сначала оторопел, но потом очевидно понял, что нас разыграли, и зашелся смехом. Мы тоже начали смеяться, но, честно говоря, у меня это был горький смех и не столько над собственной глупостью, сколько над своей рабской, забитой советскостью, психологией.

В Берлин поезд пришел уже под вечер. Разместились в гостинице.

Номера шикарные. Во всяком случае, я в таком никогда не жил, хотя побывал в командировках по Союзу немало. Со мною в номере поселили Андрея Золотова. Он был тогда на телевидении очень популярным музыкальным обозревателем. У него была густая красивая борода, из-за которой произошел конфликт с тогдашним Председателем Гостелерадио Сергеем Георгиевичем Лапиным.

Однажды он вызвал Золотова к себе и сказал: «Андрюша, ты же знаешь, как я тебя люблю и уважаю. У меня к тебе просьба, сбрей ты эту бороду, иначе мне пройдется снять тебя с эфира. Ну что тебе стоит. Ну, сбрей ты ее». Золотов ответил: «Сергей Георгиевич, я тоже уважаю вас, но где гарантия, что сегодня вы просите меня сбрить мою бороду, а завтра попросите сбрить мои мысли?» Золотов бороду не сбрил. Лапин отстранил его от эфира.

Побросав свои вещи, мы с Андреем пошли гулять по городу. Прошлись по Александрплацу, по Ундерлинден, потом стали бродить по улочкам, расположенным вокруг гостиницы, что б не заблудиться. Больше всего поразили меня витрины магазинов. И даже не обилием красивых вещей, а нарядным оформлением. По сравнению с витринами наших магазинов (даже в Москве), это были подлинные произведения изобразительного искусства.

Во всяком случае, так тогда казалось.

Наутро мы автобусом выехали в Лейпциг.

Не знаю как кто, но за неделю ни я, ни Золотов, ни разу не побывали на Международной ярмарке, ради которой мы туда и приехали.

Андрей почти каждый день ездил на поезде в Берлин, на спектакли «Комише-опер», переслушал почти весь репертуар. Причем, потратил на это все свои деньги до последней марки.

Я же вставал в шесть утра и до завтрака, которым нас кормили в гостинице бесплатно, часа два шастал по небольшим улочкам.

Хорошо было в такие минуты наблюдать, как просыпается город, смотреть, как на прилавках перед входом в магазин раскладывают свежие овощи и фрукты, обходить горы молочных бутылок на тротуаре перед входом в закрытыми на ночь подъездами. Ещё не проснувшиеся как следует горожане, в маленьких кафе пьют горячий шоколад со сдобными булочками. Стучат крышками пустых баков уборщики мусора в ярких оранжевых жилетах. По дороге, в тихих переулках можно встретить ещё белолицых трубочистов со своими ершами на свернутых в колечко тросах, переброшенных через руль велосипедов.

Я искал утренние базары, и удивлялся, когда не находил их. Только потом узнал, что они открывают по определенным дням недели, в определенных районах, на определенных улицах. Меня поражало многое из того, что я видел. Так я узнал, что одна и та же вещь в разных магазинах могла стоить по-разному. Что в продовольственных лавках можно купить колбаску с булочкой и тут же съесть ее за маленьким круглым столиком. И тебе еще дадут в придачу сладкую горчицу или кетчуп.

Люди тоже казались иными, Совершенно незнакомые мужчины и женщины здоровались со мною. У нас так принято в селах, но не в городе.

Все улыбаются друг другу. Самые популярные слова – «спасибо» и «пожалуйста». В транспорте тебя не толкают в спину при посадке, а при выходе никто не торопится и водитель спокойно ждет, пока все выйдут.

В общем, познавал неведомую мне дотоле жизнь.

За неделю нашего пребывания в Лейпциг, я посетил несколько замечательных музеев. Музей книги, например, и, конечно же, съездил в Дрезден в знаменитую картинную галерею.

Полный самых лучших впечатлений, я вернулся в Москву. «Первый блин» не оказался комом.

...В конце 1969 года я приехал в Чехословакию вместе с группой журналистов. После августовских событий это была первая советская группа, на которой очевидно решили проверить, «разнесут» ли нас чехи или нет.

Руководителем группы был корреспондент АПН известный журналист международник К. По приезде в Прагу, я сразу предупредил его, что у меня своя программа, я работаю «в свободном полете» и ни в каких групповых мероприятиях участвовать не буду. Он согласно кивнул головой, дескать, все понимаю и, как бы, между прочим, спросил:

- Старичок, ты в каком звании?

- А ты? - парировал я.

- Майор.

- И давно ты это... в журналистике?

- Лет пятнадцать. Так ты, в каком звании?

- Ну, мне до тебя расти, и расти – пошутил я и перевел разговор на другую тему...

Тут, дорогой читатель, я кое-что должен прояснить. С КГБ у меня сложились весьма сложные отношения. В виду того, что я работал на международной программе, мне постоянно приходилось встречаться с представителями зарубежных стран, особенно с теми, кто, так или иначе, участвовал в молодежном движении. Поэтому от меня постоянно требовали давать подробный отчет после каждой такой встречи, а также после каждой командировки за пределы любимой Отчизны. Я отказывался. Меня неоднократно приглашал к себе в кабинет Главный редактор «Молодежки»

Валерий Александрович Иванов и настоятельно рекомендовал не «дразнить гусей» и сотрудничать с работниками госбезопасности. «А то чего доброго перекроют выезды за рубеж» - предупреждал Иванов. На это я, с упорством достойным иного применения, каждый раз отвечал, мол, ничего не имею против наших славных компетентных органов, но каждый должен заниматься своим делом. Мое дело - делать хорошие телепередачи, а их дело обеспечивать государственную безопасность нашей страны. Но я готов поменяться с ними местами. Пусть они делают хорошие телепередачи, а я добросовестно займусь их работой. Почему-то в КГБ на это не пошли и от меня, в конце концов, отстали.

... Прага мне очень понравилась.

Описывать достопримечательности столицы Чехословакии не буду, иначе мое повествование грозит превратиться в нудное бытописание. Ближе к делу.

Музей Ленина. Отличная экспозиция. Хорошо продумана и, что я увидел впервые, построенная вся на динамических стендах с интересным музыкальным сопровождением и подробными комментариями. В том числе и на русском языке.

Это место съемки надо «застолбить», решил я. Встречаюсь с директором музея. Милый, доброжелательный человек:

- Спасибо за столь высокую оценку нашего музея. Старались. Что касается съемки, думаю, никто возражать не станет.

- Значит договорились?

- Да... только...

- ???

- Вы, судя по всему, хороший человек, поэтому я вам откровенно скажу. По секрету. (И он грустно улыбнулся.) Ни сегодня, так завтра меня вероятно арестуют. В крайнем случае, снимут с работы. Так что договариваться о съемках вам пройдется уже с другим человеком.

Все было понятно без объяснений. Его отношение к августовским событиям в Праге, судя по всему, были известны не только его друзьям и единомышленникам.

... Я уже говорил о том, что наша группа приехала в Чехословакию для «проверки на выживание». Эксперимент проходил успешно. Никаких серьезных эксэсов не было. Не хочу сказать, что чехи встречали нас с распростертыми объятиями, но в основном отношение к нам было нейтрально-ровное. Хотя иной раз, неожиданно обернувшись, ловили ненавистные взгляды (их можно понять). Но открыто жители Праги враждебности не проявляли. Разве что маленькие пакости, с какими я, к примеру, столкнулся в гостинице.

Однажды, заказал телефонный разговор с Москвой. Тогда автоматов прямой связи не было, разговаривать с международным абонентом можно было из специальных кабинок, которые стояли в холле гостиницы, а вызывали заказанный город через портье. У него стоял коммутатор.

Ждать пришлось долго, часа полтора. Наконец портье на ломанном русском объявил:

- Москва вторая кабина!

Я прошел в указанную кабину. Снял трубку:

- Алло! Привет это я.

В трубке услышал голос жены, но не успела она закончить фразу, как послышались короткие гудки. Я вышел из кабины, подошел к портье и спокойно объяснил, что связь почему-то прервалась. Он удивленно пожал плечами и кивнул в сторону кабины, мол, заходите, сейчас наладим. Я снова взял трубку. Но все повторилось заново. Только начал разговор, как он тут же прервался. Я снова подошел к портье. Тот снова показал, что у него на коммутаторе все в порядке. Так повторялось несколько раз. Мое терпение было на взводе. Наконец, я схитрил. Когда в очередной раз он отправил меня в кабину, и я взял трубку, и в очередной раз сказал «Алло!», тут же выскочил из кабины и из-за угла стал наблюдать за действиями портье. Тот, подождав несколько секунд, вырвал шнур из коммутатора...

Я с возмущением подскочил к нему и стал орать «благим матом». Он пытался лепетать, что, дескать, не понимает по-русски. Я в ярости поднес к его носу кулак:

- А вот это, ты, сволочь, понимаешь. Будешь устраивать свои «фокусы», я тебе рожу начищу, родная мама не узнает.

Разговор с Москвой прошел нормально.

Пожалуй, другого примера враждебных действия, привести не могу.

В столице Словакии, куда мы приехали после Праги, отношение к нам было дружеское. Погуляв день по Брно, мы попросили у наших словацких друзей машину и отправились по ленинским местам в Высокие Татры. Мы – это, кроме меня, Алевтина Левина – специальный корреспондент «Комсомольской правды» и заместитель главного редактора журнала «Вокруг света» Владимир Лебедев.

Солнечный день, прекрасная дорога, за окном живописные горные пейзажи. Всю дорогу мы болтаем о том, о сем. Неожиданно разговор зашел о «Заговоре сионских мудрецов». Володя Лебедев оказался большим специалистом в этом вопросе и, узнав, что мы понятия не имеем об открытых недавно «подлинных» документах, стал подробно рассказывать нам эту историю, с комментариями явно антисемитского характера. При этом он язвительно обращался к Алевтине, а мне заговорчески подмигивал, видя во мне сообщника или, по крайней мере, сочувствующего. Вероятно, его сбило с толку мое отчество – «Иванович»...

В этот пикантный момент моего повествования я вынужден сделать остановку и осветить так называемый «еврейский вопрос».

Немного в сторону.

Передо мной на столе лежат фотографии. Некоторые из них пожелтели от времени, пообтерлись, потрескались, пообсыпались, некоторые с оборванными уголками, с ржавыми пятнами.

Вот одна из них. На фотографии трое. Снимок профессиональный, сделан в фотоателье, в традиционной по тем временам манере: старик с седой бородкой и усами, в фуражке с кожаным околышком и козырьком, в полосатой косоворотке и помятом, видно редко надеваемом пиджаке сидит на плетеном стуле. Рядом по правую руку от него стоит полная, в летах женщина, с зачесанными наверх и собранными в пучке седыми волосами, в плотном, судя по всему шерстяном костюме, с бархатными обшлагами, в темной блузке, на фоне которой выделяются крупные бусы. По левую руку черноволосая девочка с толстыми косами, в одну из которых вплетен огромный бант. Она в светлом полотняном платье, на поясе кожаный ремешок.

Типичная семейная фотография начала двадцатого века. Это мои предки – дедушка, бабушка и мама. Лица и одежда всех троих не оставляют сомнений, что перед нами зажиточная еврейская семья. На обороте, с трудом, но все же можно прочитать: 1922 год.

По какому поводу на фотографии они втроем не знаю. Но повод, скорее всего серьезный. Ведь в то время пойти в фотоателье, а возможно и поехать для этого в ближайший уездный город, было не так-то просто. Тем более что сама фотография стоила немало денег. Так, что если уж семья позволяла себе подобные расходы, то на фотографию старались втиснуть абсолютно всех, от мала до велика. В то время в семье Мармерштейн (девичья фамилия мамы) было еще три брата и шесть сестер. А на фотографии одна мама. Любопытно. Ну, да ладно. Мало ли что.

Жили мои предки в маленьком захолустном городке, что в Павлоградской губернии. Таких заштатных городков с преобладающим украинским и еврейским населением на Юге России было немало.

Семья моей мамы по сегодняшним меркам была очень большая девять душ детей – шесть девочек и три мальчика. Тогда в еврейских семьях было принято иметь много детей. Причем независимо от достатка. Богатая семья могла себе такое позволить это понятно. А в бедной семье одним ртом больше, одним меньше не имело никакого значения, все равно жрать было нечего.

Бабушка рожала почти что каждый год. Мама была шестым ребенком.

После нее появились на свет еще брат и две сестры.

Семья была не бедной. Дедушка был по мукомольной части – держал мельницу. Судя по всему, был умным евреем, потому как сразу после революции (Великой Октябрьской) добровольно отдал свою мельницу Советской власти, которая, в благодарность за это, оставила его этой мельницей заведовать. Жить они стали не хуже, а даже лучше. Потому что все расходы по ведению социалистического хозяйства были переложены на плечи местных властей, а доходы... Тут уж кто как умеет. Видно дедушка умел. Не шиковали, но голод на Украине, что свирепствовал в Гражданскую войну и сразу после нее, перенесли хорошо.

Бабушка не работала. Вернее работала по дому в поте лица с утра и до захода солнца. Наготовить еды на такую ораву – дело нешуточное. Кроме того, всех обмыть, обстирать, обштопать, обшить. Одежда переходила от старшего к младшему. Евреи народ бережливый и выбрасывать вещи, из которых ребенок вырос, которая к тому же еще не износилась до дыр, по числу не меньше чем в рыболовной сети, было как-то не принято. Тут подошьешь, там заштопаешь и юбка или штаны готовы для передачи следующему поколению для носки до полного изничтожения.

Дети росли. Вырастали. Разбредались кто куда. Тетя Вера – самая старшая из сестер вышла замуж и переехала в Харьков. Старший брат – дядя Сеня подался в Красную Армию В конце двадцатых годов, когда в Павлограде и окрестностях прокатилась волна еврейских погромов (не то при белых, не то при красных, а может быть и при тех и других), дедушка и бабушка собрали какие успели пожитки, погрузили их на телегу о двух конях, сверху посадили детей – малолеток и всем кагалом подались подальше от этих опасных мест.

Добрались до Харькова, где и обосновались.

К этому времени Закон о черте оседлости был уже отменен и евреи могли селиться, где им захочется, даже в столичных городах. А Харьков в то время был столицей Украины.

Тридцатые годы - ответственейший момент моей биографии. Решается вопрос, какой я буду национальности?

Тут надо кое-что прояснить нашему читателю. В СССР национальность гражданина определялась по отцу, в отличие от некоторых других стран, в Израиле, например, где национальность считается по матери (и это правильно, ведь только мать можно точно определить, а вот отца не всегда).

Так вот, в этот период времени моя мама как раз и решала вопрос моей национальности. Точнее она выбирала своего будущего мужа.

Обратимся снова к семейному фотоархиву. Снимок 1932 года. Мама за рулем автомобиля. На заднем сидении двое молодых парней. Автомобиль нарисован на фанерном щите в натуральную величину и вырезан по силуэту.

Достаточно поставить за щитом стулья, сесть на них и вы тут же оказываетесь в шикарном, с открытым верхом авто.

В начале века такие фотодекорации были в моде. Они различались по антуражу (самолеты в небе, корабли в бушующем океане и т.д.). Эти традиционные для того времени «подставки» еще можно было увидеть на базаре в передвижном фотоателье в пятидесятые и даже в шестидесятые годы.

Большинство маминых фотографий в молодости сделаны на курорте или в доме отдыха. И на каждой из них она с другим кавалером.

Рассматривая лица этих кандидатов в мамины мужья, я не раз думал о том, что каждый из них мог оказаться моим отцом и тогда я бы стал похожим на одного из них. А они мне категорически не нравились.

Вот этот, например, с длинным носом и прилизанными волосами. Бр р-р. А этот – манерный такой, лупоглазый, к тому же конопатый. Ужас. Я бы тоже мог быть конопатым и лупоглазым. Вообще выбор родителей – дело ответственное. Но тут уж мы – дети - ничего поделать не можем. К счастью для меня мама продолжала поиски моего папы.

Она была весьма симпатичной, небольшого росточка, живчик такой черноглазый и, судя по фотографиям, имела в молодости немало поклонников. Но в итоге выбрала моего папу – прямую противоположность себе. Звали его Иваном. Блондин с голубыми глазами, этакая русско дворянская порода. Он был летчиком. Самая популярная в то время профессия. Хотя на единственно сохранившейся у меня фотографии, он в цивильном костюме.

Поженились они в 1933 году. А в тридцать четвертом я родился. Из роддома я был с почетом доставлен домой к бабушке, где на смотрины уже собрались многочисленные родственники, человек тридцать. У старших маминых сестер и братьев были уже свои семьи и свои дети. Правда, вопреки еврейским традициям, все они имели только по одному малышу.

(Времена изменились и обычаи тоже. Во всяком случае, в городе). А потому рождение в семье Мармершетейн каждого следующего ребенка было событием, если не эпохальным, то, во всяком случае, знаменательным.

Одним из важнейших вопросов, которые в тот день обсуждался, это как меня назвать. Предлагались разные варианты, но мама твердо стояла на том, что бы назвать меня Гариком.

Но в Загсе, где выдавали свидетельство о рождении, от записи «Гарик Иванович Романовский» категорически отказались. В справочнике имен (то, что раньше было святцами) такого имени обнаружено не было, а потому меня записали «Игорем».

О маме я мог бы рассказать немало. Об отце почти ничего, потому что не помню его. Оно и понятно. Поженились они в тридцать третьем, а разошлись в тридцать седьмом.

Нет-нет, ни с какими сталинскими репрессиями это не связано. Никаких исторических предпосылок не было. Причина прозаическая. Однажды мама застала папу с девушкой, которая сидела у него на коленях. Маме это не понравилось, и она предпочла остаться матерью-одиночкой.

Отца я потерял и единственное, что от него осталось – это запись в паспорте, где в графе «национальность» стояло - «русский».

Я был единственным русским в огромной еврейской семье. Надо сказать, что в первые годы Советской власти, да и позже вплоть до «сороковых-роковых» национальность практически никак не отражалась на деятельности наших граждан. Они могли занимать высокие посты, работать во всех государственных организациях. Примером тому служит судьба моего дяди Сени.

Вот он на фотографии из домашнего архива. Улыбается, сидя на огромном кожаном диване, с зеркалами и мраморными слониками на полочке.

Рассказывали, что служил он в ЧК (Чрезвычайная Комиссия – революционный карающий орган), воевал на фронтах Гражданской, попал к какому-то атаману в плен, где ему вырезали на спине звезды. Чудом спасся.

Потом работал в органах НКВД (Народный Комиссариат внутренних дел) и погиб в Великую Отечественную.

Надо сказать, что евреи в органах безопасности (ЧК, потом ОГПУ, потом НКВД, потом МГБ, потом КГБ, потом ФСБ) - явление довольно распространенное. Яростные участники Революции, бесстрашные бойцы и командиры Гражданской войны, они затем служили Советской власти не за страх, а за совесть. Даже тогда, когда эта Советская власть начала гонения на евреев, когда расправлялась с еврейским антифашистским комитетом, когда физичечески уничтожали раввинов и учителей иврита, деятелей еврейской культуры. Известных на весь мир актеров и режиссеров «случайно» сбивали автомобили (даже когда те стояли на тротуаре), сажали в тюрьмы, чтобы затем расстрелять или отправить в лагерь, когда устраивали провокационные судебные процессы над «отравителями в белых халатах», когда сажали в сумасшедший дом только за то, что хотели уехать в Израиль на родину своих предков.

Даже тогда евреи-чекисты были беззаветно преданы советской власти.

Помню как однажды, было это в пятьдесят девятом году, в июне я пришел на день рождения моего друга. Собралась небольшая компания, в основном родные и близкие. Обычное еврейское праздничное застолье – много еды и мало выпивки. Посидели, поболтали о том, о сем. И конечно разговор зашел о новой волне эмиграции в Израиль, о знакомых, подавших заявление на выезд. В то время эта тема была очень популярна в среде еврейской интеллигенции.

Даже анекдот был. Стоят два еврея, обсуждают результат последнего футбольного матча. Подходит третий: «Не знаю, о чем вы тут говорите, но ехать надо».

За праздничным столом мнения разделились. Одни были «за» другие «против» выезда. Но все были единодушны в осуждении государственных органов, которые что чинят препоны, желающим покинуть СССР. И вдруг поднялся из-за стола, молчавший до этого, глава семьи. Небольшого роста, седая с залысинами голова, старенький, хорошо выглаженный, цвета хаки шиветовый костюмчик (из такого материала обычно шили военную форму), рубашка с галстуком на застежке сзади, словом типичный отставной офицер.

И, действительно, он - еврей до десятого колена - много лет служил в Городском управлении Министерства Госбезопасности (не знаю уж точно в каком звании) и теперь был на заслуженном отдыхе. Итак, поднялся он из-за стола, привычным движением одернул полы пиджака и говорит: «Я лично категорически против тех, кто не дает разрешение на выезд. Зря. Надо отпустить всех желающих. Всех до единого. Мало того, дать им транспорт, вывезти их до границы и... - вдруг его лицо исказила гримаса ненависти, глаза налились кровью, и он прохрипел, - и из пу-у-у-ле-мета их всех! Из пу у-у-ле-е-ме-та!» - Он взахлеб повторял фразу «Из пулемета!», а руками при этом нажимал на воображаемую гашетку. Все оцепенели.

Прошло пятьдесят лет, но я до сих пор вижу эти страшные глаза и пальцы, которые судорожно сжимают мнимые рукоятки пулемета.

Откуда эта звериная ненависть ко всем, кто думает не так как ты, кто хочет обрести новую родину и тем самым «предает» (как он считает) Родину, всех, кто долгие годы жил с ними бок о бок. Неужели не видел этот проживший долгую жизнь человек, не знал, или хотя бы не догадывался, что происходило в его родной стране все эти годы, где антисемитизм был если не официальной идеологией, то, во всяком случае, постоянным элементов практической деятельности государственных органов во всех сферах и на всех уровнях. Где был этот человек, когда видных ученых и научных работников, рядовых инженеров и руководителей предприятий, учителей и медицинских работников, подавших заявление на выезд, тут же увольняли с работы, оставляя без куска хлеба, лишали квартир, мест в детском садике или яслях, а затем в течение многих месяцев (а то и лет) не давали разрешения на выезд. Им угрожали расправой. Молодых парней забирали в Армию, и вся семья вынуждена была ждать два или три года до их демобилизации.

С наиболее «настырными» устраивали провокации. Например, излюбленный прием: «случайная» уличная драка, тут же, как из под земли, появляется патрульная машина, всех забирают в отделение милиции, кто прав, кто виноват - не имеет значение. Но почему-то одних сразу отпускают, а другие (догадайтесь с трех раз кто они) получают срок за хулиганство. И как минимум год вся семья «сидит на чемоданах», пока их отец (брат, сын) сидит на нарах.

Вспоминаю историю с маминым младшим братом – дядей Мишей. Он тоже получил срок за уличную драку. Правда отношение к выезду в Израиль этот случай отношения не имеет, но к «еврейскому вопросу» самое непосредственное.

Было это в Харькове. Он только что вернулся с войны. Весь израненный, нога покалеченная осколком, не сгибается. И вот едет он на трамвае в свой райком партии, на учет становиться, да и попутно разузнать, может какую работу предложат. В вагоне, как обычно, давка. Тела пассажиров прижаты друг к другу. И вдруг слышит рядом молодая женщина во весь голос как заорет: «Ты чего это меня за жопу трогаешь!» И смотрит на дядю Мишу. А дядя Миша ей: «Ты что, милая, у меня жена есть, что б за жопу трогать». А та не унимается и все к стоящим рядом за сочувствием обращается: «Муж на войне жизнь отдает, так меня, женщину беззащитную и трогать можно!» А вокруг все так сочувственно на нее смотрят, а на дядю Мишу с укоризной. Он сначала пытался объяснить, где его руки и где ее жопа. Но потом понял, бесполезно и стал продвигаться к выходу. Хотя две остановки не доехал.

Вывалился из трамвая, смотрит, за ним парень выпрыгнул. Резвый такой. Подскакивает к дяде Мише и прет на него: «Ты чего, жидовская морда, пока наши кровь проливают, а ваши по Ташкентом отсиживаются...»

Дядя Миша с удивлением смотрит на него, а тот еще больше распаляется:

«...так ты еще тыловая крыса руки распускаешь, наших девок лапаешь...»

Закончить фразу он не успел. Дядя Миша на фронте артиллеристом был, мог лафет один развернуть, руки что кувалды. Короче, тот парень на землю бряк и без памяти провалялся, пока милиция не заявилась. Ну, там протокол, арест, предвариловка, суд. Год исправительных работ. Из партии исключили... Словом и на учет стал и работу получил.


... Надо сказать, что папино «наследство» (я имею в виду пятая графа в паспорте) сыграло немаловажную роль в моей биографии, и конечно в работе на телевидении.

Национальный вопрос в Гостелерадио в открытую никогда не обсуждался, а решался всегда однозначно «по умолчанию». Если в хрущевские годы «оттепели» к евреям на телевидении относились терпимо, то в семидесятые-восьмидесятые годы, вплоть до Перестройки при приеме на работу еврею, как правило, отказывали. При этом, даже не объясняя причины. И, если уж он настойчиво требовал объяснения, то ему с сожалением сообщали, что свободное место уже заняли и что работник отдела кадров, принявший это заявление, по своей халатности об этом не знал. За что и будет сурово наказан. Так что извините!

Неофициальным антисемитизмом руководствовались все подразделения Комитета. Особенного «расцвета» он достиг после года, когда Председателем был назначен Сергей Георгиевич Лапин.

Я лично слышал от него такое суждение при приеме одной из передач:

- Ну, посмотрите, - возмущенно говорил он, показывая эфирную папку, - автор передачи – Рохлин, ведущая - Прошутинская, редактор – Муравина, зав. отделом – Краснянская, папку подписала Эскина. Ни одной русской фамилии.

Вспоминается по этому поводу одна «байка», ходившая в те годы.

Встретился Брежнев с Никсоным. Зашел разговор об антисемитизме в СССР.

Брежнев и говорит:

- Какой же у нас антисемитизм? Наговоры это. Вот сейчас проверим. С этими словами Леонид Ильич просит соединить его с директором ЗИЛа.

Соединяют:

– Скажи-ка мне вот что, - говорит по телефону Брежнев - сколько у тебя евреев работает?

Через некоторое время получает ответ. Столько, мол, и столько.

– Немало, - удовлетворенно говорит Брежнев и поворачивается к Никсону, - ну а теперь у тебя? Например, на «Форде».

Никсон связывается с директором фирмы и задает тот же вопрос. Через некоторое время получает ответ: «Извините, господин Президент, но такую статистику мы не ведем».

Лично со мной никаких проблем не было. Как уже говорил, в моем паспорте я значился русским. А вот с моим другом Володей Могилевским была загвоздка. Он закончил режиссерский факультет Вахтанговского училища и получил назначение в театр города Кинешма. Приезжает он в этот город ранним утром. Театр закрыт. Раньше десяти не откроется. Что делать нечего. Чтобы убить время отправляется Володя на базар. Еще нет покупателей, только торговки раскладывают свой товар. Володя стоит посреди базарной площади и вдруг слышит одна торговка из молочного ряда кричит другой, из мясного, показывая на моего друга:

- Клава, смотри – ЕВРЕЙ!

Володя услышал это, развернулся, пошел на вокзал и в то же утро сел в обратный поезд на Москву.

Вернулся, стал искать работу. Я предложил ему попробовать себя на телевидении. Обратился он в отдел кадров. Там ознакомились с его анкетой и сообщили, что, к сожалению, ни одного свободного места нет. А я в то время подыскивал себе ассистента. И говорю Володе:

- Если нет пока места режиссера, иди ко мне ассистентом. А там посмотрим.

Он согласился. Иду я в отдел кадров, спрашиваю:

- Мне положен ассистент?

- Конечно.

- Ставка ассистентская есть?

- Есть.

- Так вот, у меня отличная кандидатура - парень с высшим режиссерским образованием. Диплом Вахтанговского училища. Готов идти ко мне ассистентом.

- Это не Могилевский, случайно?

- Случайно он.

- Игорь Иванович, - доверительно наклонился ко мне кадровик, - ну вы же знаете...

- Что знаю? – играю в непонималку.

- Ну, что... еврей же он. А у нас и так процент зашкаливает.

- Какой процент? - тут уж я по настоящему удивился.

- А вот такой: количество евреев в Гостелерадио должно быть пропорционально числу работающих в Комитете. Вы же должны понимать. У нас какая организация?

- Какая?

- Идеологическая, - и он поднял палец куда-то вверх, - там за этим строго...

Володю Могилевского на телевидение не взяли. Он помыкался по московским театрам, ничего не нашел и в конце концов подал заявление на выезд. В 1973 году уехал в Израиль.

Но вернемся в 1969 год, к солнечному дню в горах Высокие Татры.

Постояв на смотровой площадке, откуда по утверждению местных историков Владимир Ильич обозревал горную гряду, зорко вглядываясь далеко вперед, аж до самого Петербурга, откуда планировал начать победоносное революционное движение масс России. В отличие от великого вождя пролетариата, мы ничего кроме горных вершин, что протянулись до самого горизонта, не увидели, а потому вскоре отправились в ближайшую харчевню, выпить по кружке пива и перекусить.

Заняли столик. Пьем «пивочко». По одной пропустили, по второй.

Принесли закуску. Под третью кружку решили послушать музыку. В зале стоял музыкальный автомат. Аля Левина подошла к нему, бросила крону, нажала соответствующую кнопку и полилась веселая песня «Хава нагила».

Володя поморщился, ничего не сказал, но когда песня закончилась, выразил желание самому выбрать следующую мелодию. Монет у него почему-то не нашлось, мы выделили ему крону, и он направился к автомату. Долго ползал взглядом по репертуарному щитку, видно с английским языком у него были сложности, наконец, выбрал и нажал кнопку. Из автомата полились звуки чудесной еврейской песни «Тум балалайка» в исполнении сестер Бэри.

Мы с Алевтиной чуть не умерли от смеха. Володя покраснел до корней волос. Сквозь приступ смеха мы стали высказывать предположение, а не скрытый ли он иудей. Надо сказать, что своими огненно-рыжими волосами и веснушками по всему лицу, он очень походил на еврея. Очевидно, это обстоятельство постоянно тяготило его. Может от этого он и стал заядлым антисемитом, при этом не только не скрывая своего мировоззрения, но даже наоборот, бравивируя им.

От «прокола» с музыкальным автоматом, Лебедев стал комплексовать еще больше. Он пытался объяснить нам, что совсем не то хотел поставить, не ту кнопку хотел нажать... Но это только подливало масло в огонь, и мы продолжали хохотать. Сидящие в зале посетители с интересом смотрели в нашу сторону. Наконец Володя не выдержал и выскочил из харчевни.

Всю дорогу обратно он молчал. Вплоть до самой Москвы с нами не разговаривал и делал вид, что вообще нас не знает.

... Еще одна страна, которую мне посчастливилось посетить, в связи с осуществлением юбилейного проекта – это Лаос.

«Страна миллиона слонов»

Наша поездка в Освобожденные районы Лаоса была организована советским Комитетом молодежных организаций. Кроме переводчицы в делегацию были включены четыре артиста балета Сибирского ансамбля танца, баянист и фокусник Владимир Руднев. Центральное телевидение представлял я один.

Сложные фронтовые условия не позволили нашим друзьям из молодежной организации армии Патет Лао принять съемочную группу в полном составе. Поэтому мне пришлось взять на себя обязанности журналиста, оператора и режиссера.

Из Москвы мы вылетели обычным международным авиарейсом до Вьетняна – столицы Королевского Лаоса. Дальше до конечного пункта назначения путь лежал через Вьетнам и Камбоджу.

Пару дней в столице Вьетнама Ханое, и вот уже небольшой караван «газиков» и «джипов» двинулся в дорогу. Помимо нашей делегации на двух машинах едет взвод охраны, человек десять-двеннадцать с автоматами и станковыми пулеметами.

В моей машине командир взвода «майор Вихрь», как я его окрестил по имени героя популярного в то время телесериала.

Всю дорогу от Ханоя до границы мы встречали, идущих в том же направлении, людей с автоматами и велосипедными шинами через плечо.

Иногда по двое-трое, но чаще по одному. Сопровождающий нас комвзвода поясняет:

- Это новобранцы, получившие приказ прибыть в свою часть в такое-то место, к такому-то сроку.

- И далек их путь?

- Триста и больше километров.

- И все пешком?

- Пешком. Идут неделю, две, а то и месяц.

- А велосипедные шины для чего?

- Они набиты вареным рисом. Но это НЗ – неприкосновенный запас, без острой необходимости его трогать нельзя.

- Чем же они питаются.

- А что попадет по дороге. У нас говорят: «Все, что растет или движется, можно есть». В джунглях еды много – змеи, жуки, рыба в реке. На кустах ягоды, на деревьях дикие плоды, к тому же травы разные, коренья.

- И что все доходят до пункта назначения?

- Если он вышел из дома и не погиб в дороге, обязательно дойдет.

- А если дезертирует?

- Что значит «дезертирует»?

- Ну, сбежит, скроется куда-нибудь. Ведь не всем хочется погибать на войне.

- Быть того не может! - И он с уверенностью добавил, - никогда! Для каждого из нас погибнуть на войне – великая честь. Каждый погибший – герой. Вы знаете, как почитают родителей героя? Их на руках носят, им все стараются услужить. Это самые уважаемые люди в деревне.

Вот такая психология этих людей.

Вообще, в этой командировке я отчетливо понял, что американцы, затеявшие войну в Юго-Восточной Азии, совершают роковую ошибку. (К сожалению, они это поняли гораздо позже меня). Такой народ победить нельзя. Посудите сами.

Подъезжаем мы к реке Хамжонг (что в переводе означает «Пастьдракона»). Деревянный, метров шестьдесят мост. По мосту из Вьетнама идут поставки оружия и боеприпасов в Освобожденные районы Лаоса. На том и этом берегу, по обеим сторонам моста - зенитки. Каждый боевой расчет – одна семья. Вокруг огромные воронки от бомб и ракет, вывороченные взрывами железные опоры моста, искореженные станины зенитных орудий – результат не одной сотни налетов американской авиации. Подсчитано, в среднем на каждый квадратный метр моста сброшено четыре авиабомбы. Если позволяет погода, налеты каждый день.


Мост в щепки. Зенитки вдребезги. Орудийный расчет в клочья. На следующий день: мост построен заново, новые зенитки ощетинились стволами в небо, новый орудийный расчет на своих местах.

Спрашиваю у нашего «майора Вихрь»:

- Почему бы вам не пригласить наших метростроителей? Они за неделю под рекой тоннель пророют и никаких проблем.

- А ты туда посмотри, - он указал в сторону недалеких гор.

На вершине горной гряды большими белыми валунами выложена многометровая надпись: «Мост в Хамжонге – это гибель американского империализма».

- Вот пусть они сюда летают, - сурово сказал «майор», - и здесь находят свою погибель. Знаешь, сколько у этого моста сбито американских самолетов? Уже тысяча двести.

... Едем дальше. Километр, другой — и вот уже Освобожденные районы Лаоса. Ждем пока стемнеет. Передвигаться по зоне боевых действий в светлое время суток нельзя. Американцы бомбят даже отдельно идущего буйвола.

Поздно вечером прибываем в расположение одной из воинских частей. Не успели выбраться из машины и добежать до входа в пещеру, как хлынул тропический ливень.

Пещера оказалась огромным залом, в котором разместилось несколько сот бойцов. На каменной стене — большое белое полотнище.

Неяркий свет мигающих от дизельного движка лампочек погас. Застрекотал кинопроектор и на экране появились первые кадры нашего «Чапаева».

... Братья Васильевы, режиссеры этого знаменитого фильма, рассказывали в одной из своих статей о необычном киноплакате, который им довелось как-то увидеть. Он был выпущен во время гражданской войны в Испании, к показу кинофильма «Чапаев» в Мадриде. На этом плакате у героев картины было вполне современное оружие — такое, каким воевали бойцы республиканской армии.

Позже я узнал, что из всех советских кинолент наибольший отклик у лаосских зрителей находят фильмы о Гражданской и Великой Отечественной войнах.

Надо было видеть, с каким напряженным вниманием смотрели бойцы этот фильм. То, что для нас уже было историей, для этих молодых парней, что сидели в пещере, преодолев дистанцию времени, стало глубоко актуальным и значимым.

А еще говорят, что фильмы быстро стареют. Нет, многое зависит от самого фильма. И, прежде всего — от того, какие жизненные пласты в нем подняты, каковы его герои.

Разместили нас в небольших помещениях, выбитых в скалах. Вместо кроватей - спальные мешки.

Утром моросит дождь. Значит нелетная погода. Можно отправляться в дорогу.

(продолжение главы следует) Глава шестая «От всей души».

В молодежную редакцию Центрального телевидения приехал из Германии радиожурналист Иосиф Клементиновский. Он рассказал о телепередаче, которую видел в ГДР.

Клементиновский: На телевидении ГДР цикл этих популярных передач назывался в буквальном переводе примерно так: «Как вы к нам, так и мы к вам». Но, по сути, название можно было перевести как «Всем сердцем». Речь шла о людях, всем сердцем болеющих за пору ченное им дело. В этих передачах героев то и дело подстерегали неожиданности. Скажем, едет водитель такси, и вдруг (на глазах у телезрителей) его останавливает регулировщик. Шофер недоумевает:

не нарушал он вроде правил движения. А его приглашают в ближайшее отделение и вручают... 50 букетов цветов — за добросовестный труд, за строгое соблюдение этих самых правил уличного движения. Но в этом цикле мало исследовались глубины человеческой жизни, внутренние ее пружины, а больше было вещей внешне эффектных, броских.

Строилась передача на каскаде самых неожиданных «спровоцированных ситуаций» и носила явно выраженный развлекательный характер.

Например: Большой концертный зал круизного теплохода. В креслах нарядная публика. На сцене несколько небольших столиков, за которыми расположились, как потом выясняется, международные корреспонденты газет и журналов, теле- и радиожурналисты, аккредитованные в стране.

Ведущий вечера объявляет конкурс для приглашенных журналистов.

Задание: проявить свои профессиональные способности в нахождении нужного для интервью человека. В задании есть оговорка, что этим итервьюированым должна стать супруга журналиста. В распоряжении каждого участника конкурса междугородний телефон (в то время мобильной связи и Интернета еще не было). Победителем конкурса будет объявлен тот, кто первый обнаружит свою супругу и задаст ей вопрос.

После гонга журналисты хватают телефонные трубки и спешно набирают номера телефонов: домашний, рабочий телефон жены, ее подруг, родственников и знакомых. И везде получают ответ, что его супруги нет, и где она никто не знает. Во время этого действия конкурсантов обслуживают нарядные официантки – подают кофе, воду, соки, сладости...

Зрительный зал взрывается оглушительным хохотом. Дело в том, что «официантки» - это жены этих журналистов. Но они настолько увлечены поиском своих супруг по телефону, что даже не замечают, кто их обслуживает. Они иногда бросают удивленный взгляд в зал, не понимая причину смеха зрителей. (Зрители были посвящены в интригу передачи заранее). Наконец, один из журналистов поднимает голову и с удивлением видит перед собой жену. Поняв розыгрыш, он спешно задает ей вопрос. Победитель определился. Его приветствует зал аплодисментами.

«Почему бы и нам не попробовать делать такого типа передачи?» — подумали мы. Нашу идею поддержали руководители редакции – Главный редактор Валерий Иванов, его заместитель Маргарита Эскина и заведующий отделом Марат Гюльбикян. В разработке проекта кроме меня и Клементиновского приняла участие редактор Марина Краснянская.

Клементиновский: Замышляя цикл, мы хотели, прежде всего, обратить внимание на тех людей, которые меньше других попадали в поле зрения те лежурналистов, были мало известны или совсем неизвестны, но всей своей жизнью заслужили право на всенародное внимание к ним.

Краснянская: Задумывая цикл, мы мечтали в меру своих сил и способностей сделать эмоциональную жизнь наших зрителей богаче, интересней. Старались создать такое документальное зрелище, чтобы человеку хотелось быть лучше, болеть за других с той же силою, что и за себя... Мы стремимся нести своими передачами людям радость открытия, узнавания, участия, радость воспоминаний, пусть даже о самых нелегких годах жизни...

Клементиновский: Мы избрали такой принцип: надо, чтобы мы все знали о своих героях, а они даже не предполагали бы, что могут ими стать, когда будут приглашены в качестве зрителей на запись нашей передачи...

Мы решили, как можно подробнее изучать биографии будущих героев с помощью людей, их окружающих, собрать максимум разнообразных све дений о них, а после с участием этих же наших добровольных помощников проводить передачи.

Как же лучше всего рассказать об этих людях средствами телевидения?

Клементиновский тут же взялся написать сценарий. Однако вскоре выяснилось, что придумать подобный сценарий — дело весьма сложное и одному оно не под силу. К работе подключились журналисты Лариса Муравина и Кира Прошутинская, затем писатель и сценарист Аркадий Инин.

Постепенно мы почти полностью отошли от первоначального намерения делать развлекательное шоу и попытались создать публицистическую передачу, в центре которой были бы факты и ситуации высокого нравственного звучания, отражающие советский образ жизни и черты героев нашего времени.

Справедливости ради скажу, что далеко не все тогда разделяли позицию, к которой мы пришли. Было много споров о жанре и тематической направленности передачи. И, естественно, о том, каким должен быть подход к выбору героев. Говорили, что, дескать, телеэкран не доска Почета и что не стоит ограничиваться показом только самых лучших, самых достойных.

Тем не менее, возобладала другая точка зрения. Выбирая героев, знакомясь с ними, мы внимательно анализируем отзывы о них родственников, друзей, знакомых. И если, например, из сидящих в зрительном зале хоть два процента могут сказать о нашем персонаже худые слова, мы от него отказываемся, потому что людям, которые входят в эти два процента, было бы непонятно, как же мы, зная о герое худое, решились все таки о нем говорить. А это не могло бы не отразиться и на самой передаче.

Муравина: Недавно на одной фабрике познакомилась я с женщиной.

Назовем ее Н. Работает Н. очень здорово, и все, казалось бы, прекрасно. Но люди говорят о ней — и видно, что они что-то скрывают, что какая-то тень лежит на взаимоотношениях Н. с ее коллегами. Наконец доискиваюсь.

Оказывается, Н. приходит каждый день на работу часа на полтора раньше других, чтобы успеть выполнить повышенные обязательства, которые она на себя взяла и других взять призвала. Н. — незамужняя женщина. А другие работницы, которые и жены и матери, такой роскоши позволить себе не могут (не говоря уж о том, что и не должны). Они приходят в урочное время, когда у Н. давно работа вовсю кипит... С одной стороны, это хорошо, когда человек всей душой болеет за производство. С другой — показать Н. в цикле «От всей души» было бы безнравственно, потому что коллектив выполняет повышенные обязательства в рабочее время, а она вышла в самые передовые таким вот путем, который многим кажется сомнительным.

Выведи мы Н. в нашей передаче на сцену, зал моментально бы среагировал отрицательно.

Краснянская: Из судьбы героя выбираешь ту линию его жизни, которая наиболее ярко — а главное, правдиво! — раскроет нравственные устои этого человека, основу его души. Тогда другие линии, где были не только победы человека, но и его поражения и ошибки (а без ошибок прожить жизнь пока мало кому удавалось), тогда эти второстепенные линии пройдут мимо передачи. Наверное, это обеднит образ. Но зато сохранится, нам кажется, правда о человеке, главная правда. Хуже, обидней, если второстепенное станет на место главного...

Клементиновский: Работая над циклом, мы всегда восхищаемся тем, с какой готовностью и отзывчивостью, как увлеченно и предельно доброжелательно рассказывают о своих товарищах по труду члены того или иного коллектива.

Инин: Но когда мы в этот коллектив попадаем, нельзя ни на секунду забывать о нашем первоначальном замысле — рассказывать об интересных человеческих судьбах. Нам нужно заботиться о том, чтобы в повествовании о целом коллективе, в картине жизни предприятия не потонули бы истории судеб отдельных людей. А такая опасность, мне кажется, есть. Про наши передачи иногда слышим: здесь, мол, интересно вышел образ большой стройки, там — образ колхозной деревни. Но ведь образ-то складывается из деталей, порою совсем мелких! И «лицо коллектива» — это не одно общее на всех его членов лицо, а множество лиц — самых разнообразных!

Краснянская: Порою, когда попадаешь в дирекцию учреждения или в партком в поисках своих героев, сведения, которыми располагают руководители, оказываются весьма скудными.

Муравина: Вот вы работник месткома. К вам приходит журналист и спрашивает: «Вы не помните такого случая, когда человек совершил доброе и об этом забыли?»

Краснянская: На одном из заводов, например, мы обнаружили женщину, награжденную орденом Ленина за то, что в первые послевоенные годы она, работая тогда в селе, собрала огромный урожай льна. Сейчас она передовая работница предприятия. Но о ее прошлом многие члены этого коллектива услышали впервые только на передаче.

Муравина: А еще нужно узнать во всех деталях и подробностях историю самого предприятия, представлять хоть в общих чертах связи коллектива с другими, его возможности и перспективы.

Мы ездим по нескольку раз на место передачи. Первая поездка, разведочная, дает нам необходимую фактуру. В ходе обсуждения ее ищутся какие-то ходы, варианты, намечаются игровые ситуации. Второй, третий раз едем. Добираем документальный материал. Постепенно находим этому материалу его сценическое, что ли, воплощение. Параллельно делаем бесконечное количество организационных дел. Затем пишется литературный сценарий, первый его вариант, который потом дорабатывается вплоть до записи передачи.

Расскажу немного об особенностях режиссуры подготовки таких передач, основываясь на личном опыте (мне довелось быть постановщиком первых пяти выпусков цикла «От всей души»).

При всем разнообразии репортажных съемок главным в них остается отражение события, развитие и результат которого не всегда предугадываемый. Такое спонтанное действие невозможно переснять, сделать дубль. Ход репортажной съемки всегда параллелен ходу самого событии и совпадает с его естественной последовательностью.

Каждой передаче предшествовала длительная работа всей съемочной бригады. Сначала общий ход и подробности будущей съемки обсуждались за столом, а потом возможности отрабатывались в зрительном зале (разумеется, без участников предстоящей встречи).

Разумеется, основное внимание должно было быть уделено тем, кто поднимется на сцену и станет героем вечера. Но успех передачи во многом зависит и от показа людей, сидящих в зрительном зале, то есть от косвенных участников событий, происходящих с главными героями.

Сначала мы надеялись, что как-то стихийно уследим за происходящим в зале, но вскоре поняли, что всю свою работу со зрителями надо программируем заранее. Причем, не жалеем тратить на это львиную долю репетиционных часов (при пустом зрительном зале, разумеется). Мы разрабатываем партитуру показа каждого героя, зная, безусловно, где он будет сидеть — в каком ряду, на каком месте. На передаче обычно до 60— таких запланированных нами мест. Мы предусматриваем реакцию зала на каждый сюжет и ищем варианты наиболее полновесного экранного отражения этой реакции. Конечно, мы не знали, кто именно заполнит зал.

Но зато заранее оговаривали, кого нам надо искать в этом зале. Мы моделировали для каждого эпизода определенный образ человека, наиболее созвучный нашему (и предполагаемому зрительскому) отношению к тому, о чем пойдет речь на сцене.

Если, скажем, речь в сюжете пойдет о войне, то операторы точно знают, когда они покажут убеленного сединами мужчину с орденскими планками на груди, молодых ребят или старушку мать. Многих из сидящих в зале людей мы к моменту записи уже знаем в лицо и можем начерно предположить, кто из них и как будет реагировать на происходящее.

Сложность задачи усугублялась еще и тем, что в процессе съемки переключения с основного события на показ реакции зала могли быть лишь кратковременными. Значит, важно было в двух-трех портретах суметь передать общую эмоциональную атмосферу происходящего, причем сделать это так, чтобы зритель ощутил общность своих чувств с чувствами людей, сидящих в зале. А для этого от телеоператоров требовались снайперская точность, стопроцентное попадание в образ.

На репетициях в пустом зале намечались также проходы ведущего, пластический рисунок его поведения (мизансцены, динамика, крупность планов). Все это тщательно выверялось перед телекамерами. Обдумывались возможные варианты передвижения героев в зале и на сцене (им же не укажешь, как «работать на камеру»), а вместе с тем и такая расстановка камер, которая позволила бы операторам в каждый момент передачи подстраховывать друг друга.

Единственными участниками съемки, с кем мы проводили репетиции, были приглашенные артисты, исполнительские номера которых включались в общий ход вечера. Что же касается самих героев, то всякий предварительный контакт с ними творческой группы, столь желательный и даже необходимый во многих других случаях, здесь исключался. Ведь приглашенные на встречу люди не должны были заранее знать, кто из них станет ее героем. И чаще всего мы (конечно, кроме сценаристов) впервые видели главных участников вечера уже сидящими в зрительном зале, за считанные минуты до команды «мотор!».

Сама драматургия передачи обязывала нас предусматривать многовариантность развития действия и поведения участников съемки.

Разумеется, сценарий давал наиболее вероятные версии, и все же доля импровизации оставалась достаточно велика.

Органичность поведения документального героя в таких передачах, как «От всей души», определяется состоянием, в сущности, сходным с тем, какое необходимо и актеру на сцене. Это состояние «публичного одиночества». У актера способность к нему вырабатывается длительным профессиональным обучением. А у документальных героев оно возникает благодаря тем средствам, которые мы применяем на съемке и при подготовке к ней.

Конечно, решающими моментами тут являются глубина журналистского проникновения в обстоятельства жизни героя, атмосфера зала, сердечность и доброжелательность того, кто будет вести передачу.

Очень непросто решался вопрос с ведущим передачи. Сначала попробовали на эту роль Иосифа Клементиновского. Он был неплохим шоуменом, но в рамках задуманного жанра явно «не тянул». Сказать ему об этом? Как-то не удобно. Все-таки автор передачи. Однако вопрос решился сам собой. Иосиф принял участие в качестве ведущего в передаче другой редакции, где с треском провалился. А потому решение поменять ведущего, было принято им с пониманием.

Кандидатур было несколько. В основном известные и любимые зрителями актеры театра и кино. Я не буду перечислять их имена.

Каждый из них имел свои достоинства и недостатки. Споры были нешуточные. Все понимали, что этот вопрос архиважен. Неожиданно я предложил Валентину Леонтьеву. Эта кандидатура вызвала недоумение:

«Как так? На такую серьезную роль тетю Валю из передачи «Спокойной ночи, малыши?!» - взывали к благоразумию мои оппоненты. «Ну, во первых, я видел ее и в серьезных «взрослых» передачах, где она выглядела вполне прилично – парировал я, - а во-вторых, она профессиональный диктор и сможет выучить текст за две недели, что остались до записи». Последний аргумент оказался самым веским и со мною, хотя и с большими сомнениями, согласились. Как оказалось, мы в своем выборе не ошиблись.

Не скрою, с Валентиной Михайловной в процессе работы над циклом передач не обходилось без проблем. Порой съемки были на грани срыва.

Случалось, что буквально накануне записи Леонтьева... теряла голос. Да так, что могла говорить только шепотом. Мы все были в шоке. Два-три месяца подготовки, как говориться «псу под хвост». Что делать?!

Мучительное ожидание... И вдруг также внезапно, как пропадал, голос появлялся. За час-два до начала события...

Валентина Михайловна была человеком настолько экзальтированным, эмоционально-обостренным, что еще задолго до съемки она проживала (другого слова здесь не подберешь) предстоящее событие, как будто уже была вместе со всеми участниками передачи в те волнующие минуты, которые им предстояло пережить. Подчеркиваю: не сопереживала, а проживала. И вот здесь-то я, как режиссер был просто обязан приглушить до передачи ее эмоцио нальный заряд (парадоксально, не правда ли?) Режиссер должен настраивать ведущую перед представлением, а здесь - все наоборот).

Но, несмотря на мои усилия, случаи с потерей голоса накануне съемки повторялись довольно часто.

Немало хлопот доставляла нам Валентина Леонтьева и своими отступлениями от написанного для нее текста. Порой, во время съемки, войдя в раж, она несла со сцены такую «отсебятину», что потом на монтаже мы часами «разгребали» фонограмму с ее текстом, пытаясь привести его в «божеский вид». К счастью это удавалось и Валентина Михайловна преподносилась телезрителю в лучшем виде.

Тем не менее, я ни на минуту не пожалел о своем выборе ведущей. Валентина Михайловна была душой каждой передачи, искренней, по-домашнему приветливой, по матерински отзывчивой.

Зрители это ценили, а герои передач отвечали на это взаимностью.

Итак...

3 июня 1972 года Валентина Михайловна Леонтьева вышла на сцену перед залом, заполненным работниками Московского комбината твердых сплавов, изготовляющий искусственные алмазы.

В зале работают восемь камер от двух ПТС (передвижных телевизионных станций)...



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.