авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |

«1 Игорь Романовский В кадре и за кадром Предисловие В котором автор объясняет читателю, неосмотрительно рискнувшему ...»

-- [ Страница 6 ] --

Газетная вырезка, на которой фотография моей мамы, работающей на токарном станке. Под снимком подпись: «Лучшая ударница Стахановского движения завода «Серп и молот» Белла Романовская.

Мама была очень энергичной девушкой. Спортсменка (значок ГТО – «Готов к Труду и Обороне» - первой степени, значок «Ворошиловский стрелок»). Образование – 4 класса церковно-приходской школы. Работала с малых лет на Харьковском заводе сельскохозяйственных машин «Серп и молот». Сначала подсобным рабочим, потом выучилась на токаря. Была передовой работницей, и потому была принята в Комсомол.

Что касается Комсомола, то ей с этой организацией несколько не повезло. Первый раз ее исключили из-за того, что она возле клуба прилюдно лузгала семечки – «какое бескультурье и непонимание высокой воспитательной роли Коммунистического Союза молодежи»! Путем принародного покаяния и клятвенного заверения в том, что этот злополучный продукт будет навсегда выведен из рациона питания, ей удалось восстановиться в Комсомоле и даже уплатить ежемесячные взносы, которые были пропущены за время исключения. Но «черт шельму метит» и мама «прокололась» вторично, уже по другому, но столь же омерзительному поводу. Ее застукали на свидании с молодым человеком «в совершенно непотребном виде: в расклешенной короткой юбочке, блузке с большим вырезом на груди и, что самое возмутительное, с накрашенными помадой губами»! Это уже пахло моральным разложением, проникновением западной буржуазной идеологии в среду рабочего класса. Так что решение комсомольской ячейки о ее немедленном исключении не заставило себя долго ждать. И следующие за этим событием годы она числилась как «рядовой обыватель, хотя и передовик производства». Работала она действительно хорошо, как говорили тогда «с огоньком». Была, между прочим, была «стахановкой».

В начале 30-х годов в нашей стране зародилось такое начинание – «Стахановское движение». Многие из вас, молодые мои читатели, и не знают что это такое «Стахановское движение». Сейчас объясню.

Авторская ремарка: Вы уж извините, что постоянно отвлекаюсь с пояснениями. Во-первых, не имея представления о том или ином наименовании, явлении или событии, вы рискуете не понять суть моего повествования, характер поведения его персонажей, не почувствовать аромата времени. А это для воспоминаний очень важно. Кроме того, делая такие «отскоки» от основного сюжета, я тем самым попутно освещаю ту или иную страницу истории России... простите, Советского Союза или если быть точным – СССР – Союза Советских Социалистических Республик. (Ну, это уж совсем подробно). Я так думаю, что если история конкретной личности или тех, кто ее окружает, проектируется на историю страны его (их) проживания, то это совсем не плохо. Если вы думаете также, продолжим.

«Стахановское движение» было так названо по имени его зачинателя – Алексея Григорьевича Стаханова. Работал он забойщиком на шахте и в году установил рекорд по добычи угля. Дело было в Донбассе (г. Кадиевка) на шахте «Центральная-Ирмино». И был на этой шахте секретарь парткома Константин Григорьевич Петров. Ушлый был мужик. Ведь всю затею с рекордом придумал он. И Алексея Стаханова тоже он выбрал (тот, кстати, долго не соглашался, но Петров его уговорил). Так родилось Достижение. Так родился Почин. Так родилось Движение.

И мало кто знал (а кто знал, помалкивал), что на Стаханова работала целая бригада забойщиков, которая «нарубила» уголек на Всесоюзный рекорд. Но какое это имело значение, когда нужен был рекорд. Главное, что «Стахановское движение» показало, что норму можно не только выполнить, но и перевыполнить. Причем в десятки раз. Есть с кого брать пример.

Появились и другие зачинатели рекордов первых сталинских пятилеток.

Машинист паровоза Петр Кривонос бил рекорды технической скорости грузовых тяжеловозных поездов. В сельском хозяйстве – Мария Демченко превысила в три раза рекорд сбора свеклы с гектара. А ткачиха Дуся Виноградова вместо двух станков стала обслуживать сто сорок четыре (!) Об этих и других, не менее впечатляющих достижениях, писали все газеты Страны Советов, незамолкало Всесоюзное радио. Кинематографисты снимали многокилометровые документальные ленты.

Кадры хроникального фильма «Симфония Донбасса». По жанру это документальное кинопроизведение относится к «Монтажному фильму». Его кадры были сняты в разное время несколькими операторами-хроникерами.

Заслуга режиссера Эсфирь Шуб была в том, что она талантливо собрала эти разрозненные кадры в единый, драматургически выстроенное полнометражное экранное произведение, настоящий киношедевр.

В фильме Эсфирь Шуб «Симфония Донбасса» есть примечательный эпизод: «Никита Изотов идет на рекорд по добыче угля». Снято великолепно. Многоплановые глубинные композиции. Колоритные портреты забойщика, крупные планы его напряженных рук, сжимающих отбойный молоток. Действительно симфония труда.

Но во время просмотра этого эпизода невольно возникал вопрос: «Как это оператору удалось снять такие художественные кадры, откуда у него в забое столько света?» Ведь в то время все без исключения угольные шахты были взрывоопасны. Малейшая искра могла привести к возгоранию метана, и тогда взрыв неминуем. Под землей пользоваться электроприборами с напряжением более 36 вольт категорически запрещалось. Что, при чувствительности кинопленки тех лет, делало киносъемку немыслимой. А осветительные приборы, применяемые тогда в кинематографе, работали с напряжением 220 вольт».

Автор в кадре:

Стал я раскапывать эту историю и вот, что узнал. Для того чтобы отснять этот эпизод и рассказать об удивительном рекорде Никиты Изотова, в донецкой степи, недалеко от настоящей шахты, на пустыре построили декорации – проходы, лазы, штреки с бревенчатыми перекрытиями, в штольнях проложили рельсы узкоколейки с вагонетками. Засыпали в забой не одну сотню тонн угля. Поставили мощные осветительные приборы, расставили рабочих по своим местам (наш герой, конечно, на первом плане), дождались ночи (в шахте должно быть темно), включили кинокамеры и...

пошли на рекорд.

Рассказав об этом курьезном случае, я ни в коей мере не умаляю заслуг самого Изотова. Известно, что он действительно был отличным шахтером, трудягой, даже побил рекорд Алексея Стаханова (уж как он добился этого, не знаю, может и на него работала вся бригада). Так что наградили его по заслугам. А уж каким заслугам не важно. Потом он даже стал начальником шахты.

Между прочим, Алексей Стаханов тоже пошел на повышение. Но что-то там, в Донбассе «не срослось» и он поехал в Москву поступать в Промакадемию. Но так как человек он был малограмотный и на экзамене по русскому языку с треском провалился, то, естественно, в Академии дали ему «от ворот поворот». Однако не таков был наш Герой, чтобы отступать перед трудностями. Алексей Григорьевич, не долго думая, позвонил в приемную Сталина. Пожаловался. Сталин обещал за него похлопотать. Похлопотал.

Начальник Академии понял, что произошло досадное недоразумение, лично извинился перед Стахановым и от души поздравил его с поступлением на первый курс.

К слову сказать, фамилия этого славного парня раньше была не Стаханов, а Стаканов. Так что в паспорте пришлось фамилию выправить. Не начинать же «Стакановское движение». Народ может и не понять. Еще больше потянется к стакану. Хотя куда уж больше. Пили водку на Руси с давних времен, с переменным успехом и поражением антиалкогольной пропаганды. Причем пили не только стаканами, но и кружками, жбанами, а то и просто из ведра. Как уж придется. И 30-е годы не были исключением, хотя и пробовали с пьянством бороться. И сам Алексей Григорьевич, несмотря на свою Звезду Героя и всенародную популярность, пил как лошадь до потери пульса. И если бы каждый раз, когда его, что называется «на бровях» отправляли в вытрезвитель, не учитывали его депутатскую неприкосновенность, он мог бы быть прописан там постоянно, как по месту жительства. Говорят, что и умер он от белой горячки.

Фотографии мамы тридцатых годов, наградные листы, Почетные грамоты, вырезки из газет.

Как бы там не было, мама моя была последовательницей Стаханова, в той его части, которая имела отношение к перевыполнению трудовых нормативов. За что и была награждена высоким званием «Ударница», о чем я лично прочел в пожелтелой газетной заметке, бережно хранимой среди старых писем и фотографий.

Продолжение главы следует.

Глава двенадцатая «Слово о «Правде».

Я уже упоминал о том, что многие наши герои, будучи вполне искушенными телезрителями, привыкли к определенным стереотипам экранного поведения. И, сами, становясь участниками съемки, порой ведут себя так же — начинают играть с нами в поддавки. Казенный стиль разговоров и общения в кадре они принимают за некую «норму» и стараются следовать ей. Причем делают это из лучших побуждений, искренне стараясь помочь нам. Тут режиссеру надо, как говорится, держать ухо востро. Если не остановить вовремя подобное «показательное выступление», то в результате очередной безжизненный, хотя и снятый в реальной жизни, эпизод «украсит» собой телеэкран. И круг замкнется.

Пришлось мне однажды вести съемку на ЗИЛе для видеофильма «Слово о «Правде» (авторы сценария В. Губарев и А. Мурзин). Вот как выглядело начало этого эпизода на экране.

Медленно движутся по конвейеру остовы грузовиков. Молодые рабочие ловко управляются с манипуляторами-сборщиками. Навешиваются отдельные агрегаты автомобиля, крепятся узлы и детали. Сквозь шум цеха слышны голоса, потом мы видим группу рабочих за столом.

— А вот что лично меня беспокоит, и не только меня, а всех водителей, это — клеммы стартеров горят. Никак не можем мы этот вопрос решить. И говорим контролерам и мастерам,— молодой рабочий кивнул в сторону мастера,— уже больше года говорим, а все идет такая штука...

Мастер нахохлился и вступил в разговор:

— Извини, я тебя перебью. Вот сколько я тебя знаю, ты постоянно весь вопрос сводишь к этому. А у нас технология. И мы будем делать только то, что предусмотрено технологией. Конвейер у нас не может стоять. И ты это прекрасно знаешь.

Рабочий ударил ребром ладони по столу.

— Так ведь стоит! И много стоит...

Идет партийное собрание коммунистов главного конвейера ЗИЛа. В цехе пересменка, а за стеклянной перегородкой диспетчерской разгораются страсти. Среди рабочих — журналист, редактор газеты «Правда» по отделу партийной жизни В. Кожемяко. Собственно, из-за него и мы здесь. Кожемяко пришел на завод, чтобы найти в этом рабочем коллективе острую, злободневную тему для выступления в газете. Ну а для нас это возможность отснять еще один эпизод фильма.

Надо сказать, что начиналась съемка далеко не так, как хотелось.

Разместившись среди участников собрания в диспетчерской, мы стали свидетелями разыгрываемого перед нами «спектакля». Председатель открыл собрание, затем предоставил слово рабочему. Тот четко, без запинки произнес свою речь. После него слово предоставили другому рабо чему, и покатилось... Без сучка, без задоринки. И немудрено. У каждого был заранее написанный текст выступления (как потом выяснилось, даже отредактированный руководством цеха).

Я подошел к В. Губареву и тихо спросил: «Ну, Володя, что будем делать?» Стоп! — Губарев направился к столу президиума. — Так дело не пойдет! Уж меня-то вы не проведете. Я бывал у вас на партийных собраниях и знаю, как они здесь проходят. Так то жизнь, а тут съемка! — рабочий подмигнул соседу. — Мы так, чтоб потом не вырезать...

Вот уж действительно «эффект бумеранга»! Как бы то ни было, но мы, по душам поговорив с рабочими, сумели убедить их, что гладкие, отрепетированные речи нам не нужны. Тут и начался тот самый диалог, отрывок из которого я привел. Это был деловой разговор и о простоях на конвейере, и о нерадивости некоторых хозяйственников, и о трудностях освоения новой марки машины — заинтересованный, острый, откровенный разговор, какой и должны вести коммунисты на своем собрании.

БАМ.

В забое сплошным потоком хлещет вода. Время от времени от каменистого свода кровли отваливается глыба и с глухим уханьем сваливается вниз. Мощный стальной щит сдерживает поток камней и глины, не давая ему прорваться в штрек. В мокрых, блестящих прорезиненных робах, в лучах неярких прожекторов демонтируют проходчики буровую установку, чтобы оттащить ее на безопасное расстояние. Воспаленные глаза, дрожащие от напряжения руки. Монотонное «хоп-хоп!», под которое бригада тянет трос с балкой. А сверху все льет и льет. Удары молота, выкрики, шум воды сливаются со звуками органа, который сначала чуть слышен, затем звучит все мощнее и мощнее, пока не достигает крещендо. И вдруг — темнота. Звук обрывается...

Этот сценарный набросок был сделан мною в записной книжке, когда наша съемочная группа работала на прокладке тоннеля сквозь Северо Муйский хребет, в очень трудные для проходчиков дни. Произошла авария в главном забое. Напоролись на сыпучий грунт, который, подобно расплав ленной лаве, грозил затопить уже отвоеванный участок тоннеля. Проходка остановилась, а это ставило под угрозу своевременный пуск в эксплуатацию всего бурятского участка БАМа. Словом, положение серьезное. И тут уж не до телевидения.

Съемочная группа творческого объединения «Экран» приехала к берегам Байкала, чтобы рассказать о работе самого молодого собкора газеты «Правда» — Валерия Орлова. Готовился полнометражный документальный видеофильм «Слово о «Правде» — к семидесятилетию нашего журналистского флагмана.

Тот участок БАМа, где пробивался пятнадцатикилометровый Северо Муйский тоннель,— беспрецедентная по сложности стройка. Репортажи, очерки, заметки с этой стройки составляли большинство материалов В.

Орлова для «Правды». Вот почему и мы оказались на этом объекте.

— Ваши осветительные приборы подключить не можем. Аварийная энерголиния работает с полной нагрузкой,— отрубил начальник управления «Бамтоннельстрой» В. А. Бессолов, лишь только мы заикнулись о съемках в тоннеле.

Опытный «киношник» (уж, сколько киногрупп здесь перебывало!), Бессолов был уверен, что этого «удара» мы не перенесем.

— Ну что ж,— спокойно согласился оператор Александр Фукс,— будем снимать с тем освещением, что там есть.

— В лучах шахтерских «светлячков»?!

- Совершенно верно,— оператор сделал вид, что не заметил иронии.— Именно в лучах «светлячков».

- Советую несколько коробок спичек прихватить. Пригодятся, если света не хватит...

- Обязательно! — Оператор молча вскинул на плечи штатив, взял в руку кофр и ожидающе посмотрел на Бессолова. Тот пожал плечами и тоже молча направился к шахтной клети.

Два дня провели мы в аварийном забое. Два дня были рядом с проходчиками, снимали их подвиг. Прямо скажу, это было нелегко. И спички пригодились. Те, кто смотрел наш видеофильм, запомнили, может быть, необычный кадр — портрет проходчика, снятый при свете спички.

Нам действительно хватило для съемок этого эпизода той малой толики света, что была в забое. Потому что снимали мы самой совершенной на сегодняшний день съемочной техникой — портативной видеокамерой.

Последний десант БАМа — бросок к Кадарскому хребту, сквозь который будет пробит последний тоннель и где будет уложено последнее золотое звено магистрали. Десанту предстоит преодолеть сотни километров по бездорожью, глухомани, льду замерзших рек и болот.

В кабине ярко-красного «МАЗа» тепло, и мы с шофером сидим в одних свитерах, а наши полушубки брошены за сиденье. Я все время поглядываю по сторонам, иногда даже опускаю стекло, чтобы получше разглядеть, что там впереди. Оператор едет в следующей машине, тоже высматривает ин тересные точки съемки.

Вот колонна притормозила — видно, что-то случилось впереди,— и мы пулей выскакиваем из машины. Камера наготове.

Головной вездеход медленно спускается по крутому берегу небольшой речушки и осторожно касается гусеницами кромки льда.

«Хоть бы провалился,— мелькает грешная мысль.— Было бы что снимать, а то, как на параде.

Но вездеход уже выполз на лед и спокойно пересекает речушку.

Выбирается на противоположный берег. За ним более уверенно пошли и остальные тяжело груженные машины.

Лед держал. А мы, в душе сетуя на трескучие морозы, что намертво сковали толстенным панцирем все водные преграды, снова забираемся в свои кабины, так и не сняв столь долгожданный «героический» эпизод. И, будто дразня нас, мимо проплывают надписи на бортах машин: «Тоннели строят настоящие мужчины!», «Даешь Кадар!», «Везде есть место подвигу!»...

Для настоящих мужчин нужно настоящее дело. Раз десант — значит, борьба со стихией, снежные бураны, спасение провалившейся под лед машины. И многое другое, что рисовало услужливое воображение, когда шла работа над сценарием — еще там, за письменным столом, в Москве. А тут...

«Все идет по графику. Никаких ЧП. Все здоровы. Машины в порядке» — примерно такие радиограммы поступают с маршрута туда, где расположен главный штаб Бамтоннель-строя, или, как его тут все называют, «хозяйство Бессолова».

Я отчетливо себе представляю, как читает В. А. Бессолов радиосводки десанта, спокойно откладывает их в сторону и продолжает так же спокойно, в рабочем порядке решать вопросы, которые до этого ни разу не решались в мировой практике.

Владимир Бессолов, первопроходец. Он строил Московское метро. А когда потребовалось, коммунист Бессолов поехал на БАМ, чтобы возглавить один из самых трудных участков магистрали. Он потомственный горняк. Отец его, Герой Социалистического Труда, начинал в далекие тридцатые, когда впервые прозвучало над страной еще совсем незнакомое слово — «Метрострой». А теперь, спустя полвека, сын продолжает дело отца. И вновь столь же романтично, как тогда, в тридцатые, звучат слова «Комсомольск на-Амуре», «Метрострой» — ведь именно метростроевцы пробивают тоннели на пути от Байкала до Амура.

Романтика? А в чем она?

«Какая уж тут романтика, сплошные будни.— Мой шофер, явно подыгрывая мне, вздохнул.— Крути баранку с утра до вечера. Стемнеет — у костра перекусим, вздремнем в кабине часок-другой, и снова в путь. Так и доползем до Кадара. Нет, это вы зря с нами поехали. Вот бы вам в Северомуйск, на Западный портал, в забой. Там уж настоящая романтика, а у нас...» — И он махнул рукой.

Мы снимали и проходчиков Северо-Муйского тоннеля, но и там слышали примерно то же самое: «Романтика?! Никакой романтики, просто работа. Вот если бы вы поехали к путеукладчикам...»

Интерес к личности современного героя — это в первую очередь интерес к его делу. Но если еще лет десять-пятнадцать назад мы часто искали героев среди людей экзотических профессий (вспомним повышенное внимание документалистов к летчикам, геологам, полярным исследователям и т. д.), то сегодня с не меньшим увлечением рассказываем о тех, кто занят самым, казалось бы, будничным трудом, о неброской романтике этого труда. В знакомом, привычном стремимся разглядеть героику нашего времени, замечательные черты нашего современника.

На первый взгляд это несовместимые понятия — будничность и романтика. Но заглянем в словарь русского языка Ожегова. Он слову «романтика» дает такое определение: «То, что содержит идеи и чувства, возвышающие человека». Документальные фильмы и передачи последних лет все чаще приоткрывают повседневную романтику трудовых будней, убедительно доказывая, что любая профессия может возвышать человека.

Однажды мне случилось наблюдать по телевизору в течение нескольких минут за работой сборщика шин на Воронежском заводе. Ни единого слова, ни музыки — только работа. Удивительнейшее зрелище!

Запомнилось, не преувеличиваю, на годы. Напряжение рук, пластика тела, сосредоточенное, в капельках пота лицо. Короткий взгляд через плечо, неуловимое движение — и вот уже полутораметровая шипящая громада, сверкнув влажными ребрами, летит с раскаленной платформы пресса.

В моей режиссерской практике мне часто приходилось снимать людей в работе. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что далеко не всегда такая съемка была необходима для осмысления жизни героя, для лучшего понимания происходящих с ним событий, отражения характера человека, его нравственной сути. Нередко машины и технология заслоняли самих людей.

К сожалению, желание документалиста отобразить человека в трудовом процессе (само по себе вполне похвальное) приводит иной раз к тому, о чем телекрнтик С.Муратов однажды иронически сказал: «Сталевары и ткачи в разных фильмах похожи друг на друга как две капли воды. Полу чается уже «ткачизм», «сталеваризм». Верные слова! Если человек в кадре — не главное, если его труд показан не как творчество, а лишь как технологический процесс, то, как бы живописно ни выглядели такие кадры, как бы динамично ни были они смонтированы, их бенгальский огонь уже не греет. Потому что сегодня на экране интересен, прежде всего, не технический мир, а мир духовный.

«Чеканов против Добрякова»

Интересный эксперимент предпринял однажды И.Беляев. Снимая телефильм «Ярмарка», он вывел на улицы небольшого приволжского города... скоморохов (самодеятельных актеров) и фиксировал реакцию горожан на их появление. Были такого рода «пробы» и у меня в некоторых телепередачах. А потом захотелось то же самое попытаться сделать в фильме. Вскоре случай представился. Куйбышевская студия телевидения предложила мне снять получасовой фильм о директоре совхоза Герое Социалистического Труда Е. В. Чеканове. События и ситуации, в которых мы собираемся снимать наших героев, в одних случаях складываются без всякого нашего участия, в других могут стимулироваться нами или даже специально создаваться для выявления реакции участников.

Но об этом еще будет речь впереди. А пока замечу только, что тут можно действовать разными способами, в том числе и привносить в происходящее событие игровые элементы.

Фильм я задумал в жанре портрета-диспута. Так и писал сценарий.

Назвал его «Чеканов против Добрякова».

Итак, с одной стороны — Чеканов, с другой... С другой — Добряков, председатель колхоза, персонаж вымышленный.

Еще во время первого знакомства с Чекановым мы договорились, что в селе, где расположена дирекция совхоза, будем снимать эпизоды игрового телефильма. А самого Чеканова пригласили на съемки консультантом. В сценарий было включено несколько актерских сцен, в которых выявлялась позиция Добрякова как хозяйственного руководителя. Мы рассчитывали, что эта позиция не может оставить равнодушным такого человека, как Чеканов.

Предполагалось, что Евгений Васильевич, присутствуя на съемках, будет вовлечен нами в обсуждение сначала актерских задач и режиссерских решений, а затем и в дискуссию по тем проблемам, которые затрагиваются в игровых эпизодах.

Но, как бывает нередко, реальность опрокинула наши планы. Дело в том, что метраж фильма оказался слишком мал для выполнения задуманного. Актерские куски (их было три) отнимали слишком много экранного времени. Вместе с тем синхронные эпизоды с Чекановым казались нам настолько интересными, что выбросить любой из них просто рука не поднималась. А уложить и то и другое в тридцать минут было просто невозможно. Так что скрепя сердце пришлось отказаться от игрового материала. Однако намерение осуществить задуманное осталось. И я надеюсь, что когда-нибудь еще вернусь к своему замыслу в полнометражном фильме.

Вот и к одежде наших героев мы склонны присматриваться с теми же мерками. «В человеке все должно быть прекрасно...» Кто же спорит? Но зачем понимать эти чеховские слова так прямолинейно? И потом — в чем видеть прекрасное? А ведь порой смотришь документальный сюжет и диву даешься;

на рабочем месте, что называется, «у горнила» стоит рабочий человек в накрахмаленном воротничке и «при манжетах».

Несправедливо было бы корить за это одних лишь режиссеров. Что греха таить, бывает, что иной телевизионный руководитель, принимая передачу, упрекнет: «Что ж это вы не смогли вашего героя приодеть? Ведь на всю страну показываем, а он у вас посмотрите, в чем ходит».

Снимал я как-то на одной областной студии документальный фильм о директоре совхоза. Когда я показывал готовую картину, меня спросили:

«Почему ваш герой все время ходит в кирзовых сапогах, даже в своем кабинете? И почему мы не видим, что он Герой Социалистического Труда?»

Пришлось объяснять, что главное место работы этого человека — не кабинет, а поле и что свой черный костюм с Золотой Звездой на лацкане пиджака он бережет для более торжественных случаев, чем выезд на буртовку силоса.

К сожалению, не всегда наши доводы оказывают действие. Не всегда мы до конца отстаиваем свои позиции. Вот и появляется в наших фильмах лесоруб на просеке или механизатор на комбайне — в белой рубашке с галстуком. Так удивительно ли, что он держится стесненно, несвободно? Да не привык он в таком наряде работать! Он, может быть, галстук и на праздник не надевает. А тут уважил, надел. Для нас постарался...

Глава шестнадцатая «Атомный век. Страницы летописи»

Атомная бомба. Вокруг нее огромное количество легенд. Одна из них связана со Сталиным. Рассказывают, что когда был получен первый заряд плутония, этот шарик Курчатов и Харитон привезли к Сталину. Он подозрительно посмотрел на шарик:

- Маленький очень...

- Маленький, но мощь огромная.

- А как вы докажете, что это плутоний?

- А вы потрогайте, он теплый.

И, якобы, Сталин потрогал и убедился, что это плутоний. Но это легенда. Если бы в кабинете Сталина оказался микроскопический кусочек плутония, то через несколько секунд воздух стал бы загрязнен от мощной радиации настолько, что в помещении нельзя было бы находиться, даже спустя несколько столетий.

Первый плутониевый шарик в многотонном контейнере сразу же доставили из Арзамаса-16 на Семипалатинский полигон. Именно здесь новые образцы оружия сдавали свои главные, последние экзамены.

В 1990 году (начало эпохи перестройки и гласности) я вместе с Владимиром Губаревым (известным журналистом, писателем и драматургом) впервые приехали в Арзамас-16 на съемки.

У всех гостей, которые посещают Арзамас-16, почему-то появляется одно ощущение: вот сейчас перейдем границу, попадем в закрытый город и тут же увидим атомную бомбу. Ядерное оружие обладает какой-то притягательной силой. Но самое парадоксальное, что из ста тысяч человек, живущих и работающих в этом городе, всего лишь несколько десятков видели атомную бомбу. Мы увидели. И даже потрогали ее своими руками.

Но началось все с недоразумения – в первый же день пребывания в Арзамасе-16 нам предложили подписать документ о «неразглашении государственной тайны». Разумеется, мы отказались. «Помилуйте, - говорили мы, - для чего тогда мы приехали? Именно разглашать. Ведь все что мы будем снимать, предназначено к показу по телевидению». После долгих переговоров пришли к компромиссу: на протяжении всей командировки, на всех без исключения съемках, ежеминутно, ежесекундно рядом с нами будет сотрудник, который подскажет, в какую сторону можно поворачивать объектив видеокамеры, а в какую нельзя.

Так и начали работать. И то, что нам удалось запечатлеть на пленке, с уверенностью можем сказать, не только снимать, но даже увидеть не посчастливилось ни одной киногруппе.

Наши съемки в Арзамасе-16, Челябинске-40, Челябинске-70 и других ядерных объектах продолжались шесть лет. За это время мы познакомились с Главными и рядовыми конструкторами, с учеными, экспериментаторами, испытателями и технологами. Отснятые нами воспоминания этих удивительных людей легли в основу фильма. Их рассказы дополнили комментарии Губарева, снятые непосредственно на месте событий: в заводских цехах и площадках, научных лабораториях, на испытательных полигонах.

Однако, первые кадры рассказа о бомбе Губарев предложил снимать у него дома. «Я тебе покажу там такое, - заинтриговал меня Володя, - что ты нигде не видел и не увидишь». Я согласился. Не знаю почему, но за долгие годы знакомства видеть, где он живет, и не пришлось. Так что мне побывать у него было даже интересно.

Квартира Владимира Степановича в большом (во весь квартал) доме на Таганке просторная и светлая. На стенах десятки фотографий, на полках среди книг можно обнаружить различные предметы, так или иначе связанные с эпизодами жизни хозяина. О каждом из них можно поведать целую историю. Но Володя, прежде всего, подвел меня к огромной, ярко раскрашенной маске и начал свой рассказ:

На юге Индии, в городе тысячи храмов - Канчипураме, я искал следы пришельцев из космоса. Мне рассказали такую легенду, что несколько веков тому назад сюда прилетали светлые высокие люди. Они построили храмы, а потом улетели.

И каково же было мое удивление, когда на ступеньках одного храма я увидел высокого светлого человека, совершенно непохожего на южан индийцев.

Я спросил его:

- Скажите, вы, случайно, не пришелец из космоса?

Он ответил:

- Меня интересует будущее, а не прошлое.

- А чему вы служите? - спросил я его.

- Я служу Храму Тысячи Солнц.

Я где-то уже слышал эту фразу: «Ярче тысячи солнц». Потом я вспомнил, что после первого испытания ядерного оружия в Америке журналисты спросили Опенгеймера - главного конструктора и создателя американского ядерного оружия, какое впечатление на него произвел испытательный взрыв. И он сказал: «Я вспомнил индийский эпос и фразу:

«Ярче тысячи солнц». Оказалось, эта фраза из древнего индийского эпоса. И в Индии есть храм, посвященный тысяче Солнцам. И Бог этого храма (Губарев показал на маску) перед Вами.

Страница первая: «Глазастая пузастая ядерная бомба»

Когда речь заходит о ядерном оружии, то начинать надо с Сарова знаменитого русского города, что находится в нижегородской области.

Я люблю этот город за его неповторимость, за искренность его жителей, за то, что он дарит счастье встреч с людьми, великими и обычными, резкими и добрыми, печальными и радостными, но всегда необычными.

Странная и необычная судьба у этого города. Когда-то Саров был так же знаменит, как Москва, как Владимир, как Суздаль.

Ближняя пустынка Серафима Саровского. Именно здесь жил тот самым святой Серафим, что издавна почитается на Руси превыше других за подвиги свои необычные, за свою способность облегчать людские страдания и совершать чудеса разные.

Именно здесь, после того, как он 48 лет совершал аскетические подвиги, он вышел к людям. На Ближней пустынке бил ключ, источник, из которого вытекала малюсенькая речушка Саровка. Сюда приезжал царь Николай 11 в 1903 году на обретение мощей Серафима Саровского. Именно сюда они приехали вместе с царицей Александрой Федоровной искупаться, в надежде, что у них родится наследник. Именно сюда шли тысячи паломников со всех концов нашей страны, чтобы получить помощь от недомоганий, от немощи своей. «Святая Русь». «Святые места». Мы любим и постоянно помним о них, всячески сохраняем их первородную красоту. К таким местам можно отнести и Саров.

Но в апреле 1946 года этот город исчез. Исчез со всех карт. Его перестали упоминать. Так уж получилось, что секретным стало не только настоящее, но и прошлое города. Храмы превращали в склады и магазины.

Монастырским зданиям нашлось иное применение. В 1928 году в Саровском монастыре организовали колонию для беспризорных, через несколько лет здесь возник небольшой механический завод. В годы войны он выпускал корпуса снарядов для легендарных «Катюш».

Весной 1946 года в стенах монастыря появились физики. Здесь рождался объект. По распоряжению Сталина сюда приехал Зернов и Харитон. И они именно здесь выбрали место для будущего Федерального ядерного центра России. Почему здесь? Потому что Сталин отдал распоряжение: не ближе четырехсот километров от Москвы. А город Саров был на 405-м км. С тех пор город часто менял свои названия. Он был и КБ-11, и Арзамас-75, и Арзамас-16, и Кремлев, и, наконец, Приволжская контора. И вот в этой Приволжской конторе живет сегодня около 100 тысяч человек. Но по-прежнему это город-призрак, потому что он обнесен со всех сторон колючей проволокой и здесь пропускной режим строже, чем на государственной границе.

Музей Федерального ядерного центра в Арзамасе-16. Огромный зал заполнен экспонатами. Как- то даже неловко называть эти многотонные махины экспонатами. Это бомбы. Атомные бомбы. Круглые и конусообразные, толстые или удлиненные, цилиндричесой формы, в длину от полутора до двух десятков метров.

Одно из необычных событий в судьбе города, а значит, и всей России случилось на наших глазах. В этот солнечный весенний день открывался музей ядерного оружия.

По залу, щурясь от яркого света, как бы стесняясь внимания журналистов центральных газет, обвешанных фотокамерами репортеров, направленных на него объективов телевизионных камер стоит у портретной галереи первопроходцев Федерального ядерного центра Арзамаса-16, его бессменный научный руководитель - академик, трижды Герой Социалистического Труда Юлий Борисович Харитон. В этот день он уходил со своего поста, который он занимал добрые полвека. Здесь мы впервые познакомились с людьми, которых до того не то что снимать, но да даже упоминать их имена было немыслимо.

Отступление от фильма: Юлий Борисович Харитон.

В этом месте хотелось бы сделать отступление и рассказать о первой встрече с Юлием Борисовичем в Москве. Эта встреча не снималась, а потому в фильме ее нет.

Работая над сценарием будущего сериала, Владимир Степанович предложил поехать с ним к Харитону. Жил сверхсекретный ученый в самом центре города, на Тверской улице, в доме, что рядом с Центральным телеграфом, Кстати дом этот примечательный. Он был облицован красным гранитом, который в начале войны, в 1941-м фашисты привези из какой-то скандинавской страны, специально для стоительства после взятия немецкими войсками Москвы, грандиозного памятника Гитлеру. Но как известно, Москву немцы не взяли и гранит им не понадобился. Вот и использовали его потом для облицовки цокольного этажа этого дома.

Кстати, еще одна интересная информация о доме. В нем был подземный ход, покоторому можно было попасть в метро. Нет, нет. Такой станции на схеме маршрутов московского метро небыло. Оказывется, к дому была подведена отдельная линия метроплитена. И ходил спецпоезд с одним вагоном до Измайлова, где находилось КБ Харитона, что позволяло ему не выходя на улицу, безопасно добираться до работы. Вход в его подъезд был со двора, с улицы Неждановой. Подъезд охранялся сотрудниками КГБ. Когда мы пришли у нас долго прсле чего поверяли документы, поводили до дверей квартиры.

Юлий Борисович встретил нас приветливо. Был он в мягкой домашней куртке и тапочках. Посадил за стол, предложил выпить чаю. Мы согласились.

Губарев завел разпговор о фильме, по просил рассказать о себе. Юлий Борисович долго рассказывал, Владимир Степанович записывал в блокнот, иногда задавая наводящие вопросы. Я молча слушал.

- Юлий Борисович, а как это началось? По воспоминаниям ваших соратников в 20-х годах вы работали по 16 часов в сутки не выходя из лаборатории.

- 20 годы были очень напряженные. Учились и работали.

- Вы знаете, я пытаюсь сейчас разобраться, что происходило в физике в 20-е годы и с вами в том числе. Как будто был какой-то «садовник», который на «грядках» выращивал таланты. Правильно? Посмотрите: все блестящие физики начинались после революции в ленинградском физтехе, чем это объясняется? Удивительное явление.

- В первую очередь, конечно, это Абрам Федорович Иофе. Совершенно поразительный был человек. Не говоря уже об организации физико технического института, он тут же организовал физико-механический факультет в политехническом институте! Я когда поступал в политехнический, на на электро-механический факультет, узнал что существует физико-механический факультет. В это время я уже слушал курс лекций Абрама Федоровича который увлек меня настолько, что я понял физика гораздо шире и интереснее, чем электротехника. Я перешел на физико-механический факультет. И поскольку Абрам Федорович завел традицию совсем молодых студентов вербовать для работы в лаборатории, то пригласил вот Александра Филипплвича Вальтера, Виктора Николаевича Кондратьева и меня тоже. Так что появился большой выбор молодых увлеченных наукой людей. Конечно, это огромная заслуга Абрама Федоровича. Вот из таких первых питомцев физико-механического факультета выросло много очень сильных людей.

- Вы были очень смелым человеком. Ведь физика тогда кончилась...

Считали тогда что в физике все сделано, все ясно, ничего нового и быть не может. Все так считали.

- Нет, Абрам Федорович так не считал, и Николай Николаевич так не считал. Наоборот, они были оба настолько увлечены вновь появившимися проблемами в физике, что ни у кого из нас и в мыслях не было обращать внимание на отдельные высказывания по этому поводу. Было совершенно ясно, что есть огромное количество неясного. Идеи Бора уже проникали в мир и видно было, что начинается совсем что-то новое, совершенно новый период в физике начинается.

- Вы знаете, Юлий Борисович, вот я, честно говоря, никак не могу понять, как вы пришли в физику. Мне было понятно, если бы вы были актером, если бы вы занимались бы искусством, литературой. В такой среде вы росли. В общем- то, в своей семье вы единственный физик.

Почему это произошло?

- Просто меня с детства, совершенно с раннего детства как-то интересовала и математика и физика. И техника тоже. Я помню, что в то время были первые успехи в авиации, которые тоже меня страшно волновали. И отец по моей просьбе выписал журнал авиационный, который тогда выходил. Так что есть какие-то врожденные черты... Собственно, не обязательно, чтобы окружение оказывало фундаментальное влияние на наклонности человека. Я думаю, что очень много можно таких примеров найти...

- Вот ваши же сестры не пошли в науку?

- У каждого свои вкусы. У одной сестры была склонность к литературе, другая пошла в медицину, так что у каждого своя дорога.

- А вот вы видели, в то время как летали эти этажерки?

- Конечно. Сильнейшее впечатление. Я уж не помню, где именно это происходило. Наверно лет 7 мне было, когда я впервые полеты этих самолетов видел.

- Потом страсть к авиации немножко утихла.

- В общем осталась. Я в свое время на планере обучался летать. Уже когда работал в институте химической физики, в 30-е годы. Так что интерес этот всегда сохранялся в какой-то мере. Но главное все-таки конечно стала физика, - Юлий Борисович, вы увлекаетесь театром до сих пор?

- Что значит, увлекаюсь, я очень люблю театр. Но, к сожалению, бывать в театре приходится очень редко, времени на это не хватает. С театром связано много сильных переживаний. Вот, например, когда я впервые увидел Качалова. Это било одно из самых сильных переживаний в жизни.

Или, скажем, когда я впервые услышал Маяковского. Это потрясло меня на всю жизнь, - А где это было?

- В Ленинграде. Я услышал, как он читал «150 миллионов». Это было совершенно потрясающе. До того, как я его услышал, я не понимал его.

Пробовал его читать, но мне казалось это чем-то непонятным. Когда же я его услышал в первый раз, все перевернулось. И после этого я уже с удовольствием читал и «Облако в штанах», и старые его веши. Затем в Ленинграде в Доме литераторов удалось слушать и Блока, и Гумилева, и Мандельштама. Поэзию я всегда любил.

- А вы кого больше всего любите из поэтов?

- Я не могу сказать, что есть какой-то единственный любимый поэт, но я очень люблю Маяковского. Очень люблю Пушкина, в равной мере, если не больше.

- Вы увлекались, конным спортом, планером, знали поэзию, литературу. Чем вы объясните разносторонние свои интересы в те годы? Я не случайно этот вопрос задал. Крупные ученые, когда они только начинали, жили полнокровной жизнью, достаточно широко всем интересовались,. Не только своей областью физики, не только своей областью науки. Скажите, влияет ли это... помогает ли это формированию ученого такой разносторонний интерес? Как вы считаете?

- Я не думаю, что здесь могло быть какое-то общее правило. Я знаю многих крупных ученых... Ну, например, один очень крупный ученый на скрипке играл. Уж куда дальше. Называть фамилию этого человека не буду, но поверьте это ученый, который на такой фантастической высоте... Но многих людей я зад, которые действительно занимались только наукой, и это тоже были превосходные ученые.

- У меня невольная шутка родилась: Эйнштейн играл на скрипке, а вы играли в свое время на балалайке.

- Было такое. Только ради бога, рядом произносить...

- Юлий Борисович, скажите, в 20 годы в каких условиях вы работали, когда вас позвал Николай Николаевич* к себе с лабораторию?

- Лаборатория, в которой мы втроем с Вальтером и Кондратьевым начали работать, помешалась в коридоре первого этажа Политехнического института. Здание не отапливалось, воды не было. Там была сложена печурка, которую топили дровами. Таскали издалека. И воду таскать приходилось из профессорского дома, где работал водопровод. Так что условия были довольно напряженные для работы. Но, тем не менее, работа шла и доставляла нам огромное удовольствие. Ни с чем не сравнимое. То, что Николай Николаевич меня сюда пригласил - это было абсолютной неожиданностью и огромным счастьем. Возможность притрагиваться к приборам, что-то измерять, это было наслаждением. Надо сказать, что один из основателей Политехнического института Владимир Владимирович Скобельцин прекрасно организовал физическую кафедру. И на кафедре было большое количество аппаратуры. Этой аппаратурой он существенно помог Абраму Федоровичу на первых порах работы физико-технического института.

И первыми гальванометрами, и другими приборами, на которых мы работали в те времена.

- Это те самые приборы, которые сегодня есть в любой средней школе.

- Нет, этих приборов уже нет. Сейчас более современные. Приборы, которые тогда были, это были приборы 19 века, а сейчас такими приборами уже никто не работает даже в школах. За эти, почти что сто лет этого века, аппаратура настолько изменилась, все стало совсем другим, от той аппаратуры, на которой мы начинали работать, очень мало что осталось.

- Насколько я знаю, на приглашение Семена Семеновича вы ответили неблагодарностью. Я имею в виду опыты с фосфором, когда провели вместе с одной сотрудницей серию опытов. И Семен Семеновичу пришлое раз бираться, что вы там натворили. Расскажите об этой вот истории.

- Это уже была не первая моя работа. Интересы Николай Николаевича постепенно перемешались в область химии. И вот как-то в одном из разговоров он высказал мысль, что стоило посмотреть, не усилится ли свечение фосфора при пониженном давлении, когда будет меньше шансов у возбужденной молекулы отбирать энергию у других молекул, которые с ними сталкиваются. И вот с Зинаидой Вольта я начал работать. Мы начали пускать кислород. Сначала никакого свечения не было. А потом оно воз никло. Резко. Это было совершенно неожиданным явлением. А потом вдруг все перестало получаться. И около двух месяцев пришлось повозиться пока это удалось восстановить. Все оказалось случайно. Кончился баллон с кислородом. В другом баллоне, который был взят взамен, оказалась какая-то примесь. И с этим баллоном ничего не получалось. Два месяца мучались, думали, в чем ошибка? Ведь такое резкое явление было. Это ясно - явление существует. Правда, специалист по химической кинетике не поверил в это.

Была даже его статья, где он писал, что, по-видимому, произошла экспериментальная ошибка, что такого не должно быть ни в коем случае. Я эту его статью прочел, когда был в командировке в Англии. Я тут же написал Николаю Николаевичу, чтобы он организовал ответ, потому что я уже в Англии, без аппаратуры и нет возможности ничего сделать Николай Николаевич вместе с Шальниковым ряд экспериментов провел, во время которых обнаружились несколько новых эффектов.

Потом еще многое было связано с этим окислением. Самое занятное, что это оказалось неисчерпаемым источником информации, и изучение этой реакции продолжалось много, много лет. Николай Николаевич тогда, обнаружив этот любопытный эффект, вообще ушел в эту область. Это явление как-то его подтолкнуло и позволило широкий круг вопросов осмыслить.

- Так академик Семенов пришел к Нобелевской премии?

- Ну, можно и так сказать. Поразительный человек все-таки Николай Николаевич, уникальная личность.

- Расскажите о том эпизоде, как Николай Николаевич искал интересных людей.

- Был 24 год наверно. Может быть 25-й, не помню точно. Выхожу я из физико-технического института и встречаю Николая Николаевича. Мы здороваемся, и он говорит: «Я сейчас принимал экзамены у второкурсников, и вы знаете, говорит, Николай Николаевич оказался там один студент, совершенно удивительный. Все вопросы по кypcy он превосходно сдал, но оказалось, что он знает физику превосходно. По-видимому, далеко пойдет парень». Ну, я спрашиваю: «А как его фамилия?» «Кикоин».

- И далеко пошел?

- Очень далеко. В широком круге вопросов очень серьезные достижения у него, в действительности очень тонкий физик. Есть ряд эффектов, имеющих его имя, можно сказать один из сильнейших советских физиков.

И поиску способных людей большое внимание уделял. Он специально направлял своих сотрудников в университетские города, отдаленные от Ленинграда и Москвы, ну тогда, конечно, было университетов меньше чем сейчас, но все-таки в ряде городов были, и вот он туда посылал, чтобы они выискивали способных людей и приглашали их приехать для беседы. Ряд очень сильных ученых вырос именно из этих, так сказать, пришельцев.

- Ну, по-моему, даже Игорь Васильевич так попал...

- Игорь Васильевич тоже попал, но это уже по линии розыска Абрама Федоровича. Все руководители искали тогда. В этом отношении у Николая Николаевича и у Абрама Федоровича очень много общего было. И просто не стоит сейчас заниматься перечислением, потому что среди учеников и Абрама Федоровича и Николая Николаевича большое количество таких людей, которым развитие нашей науки очень многим обязано.

У них много общих черт было. Оба очень сильные организаторы, Николай Николаевич много организационных вопросов по институту взял на себя. А Абрам Федорович в те же 20-е восстанавливал связи с западными физиками, которые в результате войны, Гражданской войны были прерваны.

И голодно было, и холодно и всякое такое. Люди учились и работали, и кажется, все неудобства отходили на второй план.

- Вы в те года были счастливым человеком? Вот как сейчас ощущение.

- Конечно, да. Это были очень счастливые годы. Я прожил очень счастливую жизнь. Я как-то вовремя понял, что надо заниматься физикой.

Ну, мне тут повезло. Я окончил школу рано в 15 лет. А в то время раньше 16 ти лет не принимали в высшие учебные заведениям. И поэтому я пошел работать. За год работы на железной дороге, я понял, что надо поступать именно в политехнический. А дальше мне повезло с физтехом. «Московско Рыбинская железная дорога». Тогда это так называлось. По-моему с Варшавского вокзала в Ленинграде. Я работал в мастерских, где ремонтировалась оборудование железнодорожной связи. Вот такие специальные типы телефонов, по которым велась связь, всякие аппараты железнодорожной сигнализации, которые давно ушли в прошлое. Ведь когда машинист трогался со станции, он мог тронуться, если ему вручался жезл, соответствующий, а без жезла он не имел права тронуться. Другой сигнализации, светофора ничего этого не было. Год проработал на ремонте вот этой аппаратуры железнодорожной. За это время мои интересы еще больше сместились в сторону электричества. А дальше, я уже рассказывал?

- А вы Октябрьские дни помните 17 года в Петрограде?

- Как же не помнить. У меня даже много лет хранился комплект листовок, которые выходили в дни октябрьские, но как-то потом я где-то их утратил. Но это было событие, оставшееся на всю жизнь.

- Bы все-таки малы были в те годы.

- Мне было 13 лет. Так что, конечно, все это воспринималось, детскими глазами. Но понимал, что происходит что-то такое грандиозное.

- Я хочу переключиться на судьбу вашей партнерши по исследованию фосфора. Зинаида Вольта.

- Вальта.

- Вальта да? Что с ней произошло, потому что она как-то вдруг исчезла.

- Да. Она вскоре ушла из института по каким-то личным мотивам.

Перешла работать, я помню, в геофизическую лабораторию.

- Слухи были, что она в вас была влюблена.

- Ну, это на наших капустниках ежегодных в институте физики... Нет.

Она была влюблена совсем в другого человека. И роман был неудачный. Она ушла из института. Ей тяжело было там оставаться. Потом как-то мы ее потеряли из виду и уже много позже пытались найти, пытались узнать, что произошло, но так ничего не удалось выяснить - А вот, Юлий Борисович, когда у вас начинается рабочий день?

- Рабочий день начинается в 8 утра - А заканчивается?

- Ну, так в районе 10-ти.

- Вечера?

- Вечера. А обеденный перерыв сколько у вас продолжается?

- Нормально, пообедаешь там... нормальный обед..

- С восьми утра до десяти вечера это ненормированный рабочий день получается?

- Ученому не полагается иметь нормированный рабочий день.

- И так много лет?

- В общем да.

- Ну, в молодости это понятно. А сейчас? В этом необходимость есть или привычка?

- Просто более широкий круг вопросов, которыми приходиться заниматься, и соображаю я не очень быстро, вот приходится довольно много времени тратить, чтобы вдумываться.

- Некоторые считают, что вы, физики - фанатики. Поэтому вы так много работаете. Причем это слово «фанатики» произносится с некоторым осуждением.

- Приходится заниматься не только физикой, но и инженерными проблемами тоже.


- Нет, я другое имел в виду, Юлий Борисович. Вы согласны с этим определением: «Физики – фанатики»?

-Ну, почему фанатики? Нет, это не верно. Такая большая самоотдача в работе не только у физиков. Думаю, что можно найти специалистов в других областях, которые такую самоотдачу осуществляют. Так что, по-моему, физики не являются каким-то исключением.

- А может быть, это придумали те, кто не может так работать или не хочет, как вы думаете?

- Не берусь судить.

- Когда были в Англии у Резерфорда, как вы работали там? Вот говорят, что Резерфорд выгонял с работы, если задерживаешься после какого-то времени. Или это легенда.

- Я тоже слышал об этом. В действительности мы иногда засиживались попозже. Иногда. Но просто было как-то неудобно выделяться, и вести себя не так, как остальные себя ведут. Но в тоже время те, с кем я там был хорошо знаком, тоже отличались очень плотной отдачей. Все зависит от человека. Я не думаю, что были существенные различия между людьми в разных странах.

- Вот скажите, в Англии ваш опыт конноспортивный пригодился?

- Ну, единственное, что приглашали на верховую прогулу...

- Это легенда, что однажды, во время каникул вы сели на мотоцикл и поехали во Францию и в Германию.

- Это легенда.

- Легенда?

- Легенда. Но вы же были в Германии в те годы.

- Был в Германии, но мотоциклом я пользовался только в Англии. В действительности, в выходные или каникулярное время много поездил действительно.

- И эта страсть, по-моему, к путешествиям осталась.

- Да, это я очень любою, интересные места, это всегда приятно посмотреть.

- А где вы последний раз были?

- Летом был на Сахалине, на Курильских островах. Очень интересные места.

- Курилы, Камчатка...

- На Камчатке я был в 80 году. Сначала в Петропавловске-Камчатеком, а потом в центре Камчатки. Там где провел около месяца. Замечательные места. Там база... кажется Института биологии моря, Дальневосточного филиала. Может быть, название не совсем точно... Там очень энергично работающая молодежь, И вот с ними я поездил, посмотрел, как они рабо тают. Там очень интересная рыба, приходящая на нерест. Ярко красная.

Потом она делается с совершенно зеленой мордой. Непривычное зрелище.

Забыл вид, как он называется... Лососевые... Лососевая рыба. Породы там самые разные. Вот они приходят на нерест в те же речки, откуда вышли в свое время. Природа очень интересная, так что...

- Вы весь Советский союз объездили во время своих отпусков.

- И по делам приходилось ездить в разные места, и довольно много. В Сибирь и в Среднюю Азию. И на крайнем Западе и на крайнем Востоке поездил. Кавказ, конечно. Это уж традиционно - Кавказ, Крым.

- Это лучший отдых, вы считаете?

- Да, я всегда любил ходить по новым местам. Прекрасные места в горах за Иссык-Кулем, такие яркие, очень увлекательные места. Горы, лес превосходный, такие горные речки, очень хорошие места. Иссык-Куль очень сильное впечатление производит.

- Я почему об этом заговорил? Потому что вас критикуют и товарищи по работе и домашние, что вы не умеете отдыхать в субботу, воскресенье.

- Ну, это другое дело. Когда пошла работа, тут, как говорится прерваться трудно.

- Судя по последнему времени, вы ни одной субботы, ни одного воскресенья не отдыхали.

- Просто, как входишь в ритм... И это уже другое дело.

- Юлий Борисович, я хотел бы узнать... вы были в 30-х годах в Германии, как раз, когда пришел фашизм к власти. Какие впечатления остались от того времени?

- В Германии я был в 26 году, в 28, ну и в 45 году. В 28 году зачатки фашизма уже были заметны. То есть в газетных киосках газетки фашистские.

Очень неприятное впечатление они производили. Но вот говоришь с немцами... Тогда говорил на эту тему, то они абсолютно не чувствовали никаких волнений по этому поводу. То есть такие вполне культурные немцы, не имевшие никакого отношения к фашизму, они говорили: «А это ерунда, над ними же все смеются, это пройдет. Это такое временное увлечение».

- Я хотел бы сразу перейти к событиям 40-го года, когда появилась ваша знаменитая работа, подписанная Харитон и Зельдович? Первая работа, в которой было напечатано: «Цепная реакция возможна». Вы чем тогда занимались, в конце 30-х.

- Я занимался в основном взрывчатыми веществами. Когда я вернулся из Англии, то через некоторое время, не сразу как-то занялся этим.

Вспоминая вот фашистские газетки, которые приходилось видеть в Германии, было ощущение какого то беспокойства. И хотелось все-таки в своей тематике иметь вопросы, относящиеся к обороне. Собственно я уже говорил о том, что и Семенов Иоффе нас воспитывали в отношении того, что в физике нужно заниматься вопросами, имеющими отношение к технике. И вот тогда я и начал заниматься вопросами взрывчатых веществ. Потом организовал лабораторию взрывчатых веществ. Этим я все время и занимался. Было у меня кратковременное увлечение некоторыми биологическими вопросами, ну это так не надолго.

Вся наша работа в Институте химической физики все-таки шла не в плане химической кинетики, а в плане изучения химической реакции, в том числе, в значительной мере, разветвленные цепные реакции.

И когда появились первые сообщения, о делении ядер под действием нейтронов, и о выходе более одного нейтрона при этом, то стало ясно, что тут не исключены реакции. И тут я должен сказать про замечательную интуицию Николая Николаевича Семенова. Задолго до открытия явления деления урана я был свидетелем, как Николай Иванович, что называется, привязывался к тому или другому физику и говорил: «Слушайте, а вот здесь не может быть цепной реакции, ядерной цепной реакции?». Ему обычно отвечали: «Нет, это никак не может быть». И так далее. А вот он чувствовал, что-то там может быть.

И вот когда эти первые сведения появились, мы с Зельдовичем сели за эти вещи. Я хорошо помню, что у каждого из нас были свои планы работ, которые надо было выполнять, поэтому первое время, довольно длительное время мы разработкой этих ядерных вопросов занимались по вечерам, так сказать в нерабочее время.

- Ну, работать с Яковом Борисовичем - это чистое наслаждение, это человек совершенно поразительней глубины мышления.

-И довольно быстро стало понятно, что тут могут быть всякие процессы, и именно взрывного типа. Некоторые статьи мы опубликовали.

Оригинальные и обзорные статьи. А затем мы уже перешли к расчету критической массы урана 206. Тогда константы были плохо известны, так что мы получили значение в несколько раз меньшее, чем она впоследствии оказалась. Статья, в которой эта цифра была у нас обозначена была, уже набрана. Но тут началась война, и она так и не была тогда опубликована.

Она сохранилась каким-то образом в редакции, потом мне ее вернули обратно. И вот в прошлом году она была опубликована с опозданием, значит, на 40 лет.

Было очень интересное время. Решали, много вопросов, относящихся непосредственно к вопросам военной техники того времени.

- Итак, началась война... А как вы узнали о начале войны, в какой ситуации?

- В 1941 году Николай Николаевич Семенов был награжден Государственной премией и устроил дружеский ужин. Помню, мы на ужине говорили об обстановке в мире. Мы пришли к убеждению, что в этом году войны не будет. Уже вторая половина июля. Если бы немцы решили начать войну, они начали бы ее раньше. А на следующее утро мы из репродуктора услышали, что началась война.

- А что вы делали в первое время? Основная ваша работа?

- Во время войны?

- Да, во время войны.

- Мы как раз с Яковом Борисовичем вместе некоторое время продолжали работать в Ленинграде, пытались сделать гранаты для борьбы с танками, для пробивания брони. Но ничего успешного сделать не удалось.

Потом институт был переведен в Казань. А в начале 42 года Николая Николаевича и меня вызвали в Москву. И я был прикомандирован к одному из институтов Наркомата боеприпасов. Тогда были Наркоматы. В одном из институтов этого Наркомата я и провел эти военные годы.

- Вы работали над получением новых взрывчаток?

- Да, участвовал в создании противотанкового оружия. И, вместе с тем, с Яковом Борисовичем Зельдовичем над некоторыми проблемами работали.

Яков Борисович незадолго до этого создал по сути дела современную теорию горения порохов. Да, это были, я бы сказал, нечеткие представления по этому вопросу. Вот Яков Борисович и создал такую строгую количественную теорию горения порохов, которая позволила многие веши понять и практически использовать.

- А как у вас произошла встреча с Игорем Васильевичем Курчатовым?

Как известно, Игорь Васильевич и Анатолий Петрович (Александров – от авт.) занимались размагничиванием судов в Севастополе.

- Потом они были в Казани. Там эта встреча и произошла. Встреча с Курчатовым была таким естественным продолжением всех работ, которые велись перед войной. Игорь Васильевич, хорошо знал, что мы делали перед войной. И надо было продолжать эти работы. Вот и привлек нас к их продолжению.

- Как он вас привлек? Приказал просто?

- Нет, это не в его стиле приказывать. Просто были разговоры. Война еще не кончилась. Но он убедил нас, что пора переключаться на продолжение работ по физике деления ядра. Ну и мы начали опять этими вопросами заниматься. Он достаточно четко дал нам понять, что те вопросы, которыми мы занимаемся сейчас уже ничего не решают, что победа близка, и что надо заниматься вопросами перспективными.

- Это было трудное время, с точки зрения урановой проблемы, ведь многое было неясно?

- Всегда интересно заниматься теми вещами, где много неясного. Было понятно, что будущее энергетики может оказаться именно в этом направлении. Эта область, которая, несомненно, имеет серьезные технические перспективы. Много совершенно неясных физических вопросов.

- Юлий Борисович, какие были в те годы главные черты характера, которые вам нравились в Игоре Васильевиче Курчатове.


- В нем все нравилось. Он был, что называется, очень яркий человек.

Большой энтузиаст, ясно мыслящий и превосходно умевший излагать свои мысли. Я помню такой случай: в Техническом институте была такая традиция - ежегодно в день основания института устраивалось заседание ученого совета и какой-нибудь научный доклад делался. Ну и вот делал доклад Игорь Васильевич о состоянии работ в области ядерной физики. Мы сидели е моим больший другом Николаевичем Кондратьевым и, когда доклад кончился, он сказал: «Вот я слушал, и все время возникали вопросы по мере того, как рассказывал Игорь Васильевич. И как только задашь себе вопрос, так почти сразу же слышишь ответ». Он как-то удивительно здорово чувствовал, что надо дополнительно разъяснить. Докладчик он был превосходный. Ну, и я уже сказал, как человек он был необычайно приятен, веселый был человек, живой энергичный, вызывавший всеобщие симпатии.

А затем, очень скоро после его появления в институте стало видно, что он очень хороший физик и это было чрезвычайно приятно. А дальше стало видно, что он превосходный организатор, что это крупный человек, один из удивительных людей, которых мне в жизни приходилось видеть. Просто большое счастье было вместе работать.

- И выбор его как руководителя всего проекта, наверно, был удачен?

Или другой мог быть?

- По-моему это была необычайно точная кандидатура. И она во многом определила, что сравнительно быстро все основные вопросы ядерной энергетики были приведены в ясность и к технической реализации. Конечно, это была единственная кандидатура, которая смогла обеспечить оптимальное развитие всей проблемы в целом. Абрам Федорович это отлично понимал. И когда возник вопрос, о руководителе проблемы, то Абрам Федорович немедленно выдвинул именно эту кандидатуру.

- А вот скажите, вы знали о работах, которые идут к Германии, точнее, догадывались?

- Ну, мы небольшой группой полетели в Германию, подучив поручение разобраться в этой ситуации, что там у них есть.

- И вы тогда впервые в жизни надели военную форму?

- Да. Одели меня в полковничий мундир. Меня и еще несколько человек. Особенно в тесном контакте мы работали е Кикоиным, ну и Арцемович тоже тогда же поехал. Ну, и познакомились с ситуацией основных институтов, в которых работа могла вестись. Некоторые документы показывали, что немцы недалеко ушли в развитии урановой проблемы. Это, отчасти, было связано с их самонадеянностью. По-видимому, главные силы направлялись на те работы, которые могли дать результат в течение ближайших нескольких месяцев. А эта была работа все-таки на более долгий срок.

- Вы прилетели в Берлин какого числа?

- Второго мая. Берлин еще горел. Я его хорошо помню из предыдущих поездок. Многие знакомые места были сильно разрушены. 9 числа внезапно началась сильная стрельба. Было предположение, что прорывается какая-нибудь немецкая воинская часть, но скоро выяснилось, что солдаты, которые всегда раньше всех все знают, услышали про капитуляцию и подняли пальбу в воздух. Ну, так вот, в процессе выяснения, в какой же стадии у них работа находится, мы на как-то одном из складов обнаружили пару ящиков с окисью урана. Когда мы стали выяснять, не была ли там этого материала, то нам пояснили, что какая-то воинская часть забрала эти ящики, предполагая, что это краска, мелкий порошок желтого цвета...

В этом месте стенограмма обрывается. Возможно, последние листы были утеряны. Ведь прошло с того времени почти 20 лет. Но рассказ Харитона запомнился, и я продолжу по памяти.

Итак, в задачу группы ученых-ядерщиков, командированных в поверженную Германию входил поиск и захват всего, что было так или иначе связано с немецким проектом атомной бомбы. Случайно были обнаружены бочки с окисью урана, но это была только их часть. Где находились остальные материалы, где они вообще складировались, было неизвестно.

Поиски продолжились. И вот однажды Юлий Борисович увидел необычный грузовик с нашими солдатами. Это был «Студебекер», выкрашенный в ярко желтый цвет. Оказывается солдатам очень понравился цвет «краски» и они выкрасили свой трофейный грузовик. Так потянулась цепочка поиска, которая привела к искомому результату.

Почему-то запомнился еще один эпизод из воспоминаний Харитона.

Относился он уже к 1949 году. Дело было на полигоне, во время испытания первой советской атомной бомбы. В железобетонном бункере наблюдательном пункте испытателей помимо ученых и конструкторов, находился Лаврентий Павлович Берия - руководитель всего ядерного проекта. В сторону ожидаемого взрыва было расположена амбразура маленькое окошко с тонированным свинцовым стеклом. С обратной стороны была мощная железная дверь. Как уж это случилось, неизвестно, но эта дверь была чуть-чуть приоткрыта. И в момент взрыва атомного заряда мощный световой поток ударил в щель. От неожиданности все попадали на пол. А Берия бросился на Харитона и закрыл его своим телом.

Эта история, рассказанная Юлием Борисовичем, просто поразила меня.

Как так, министр МГБ-палач, пресловутый насильник и злодей-убийца, враг народа и английский шпион, именно такой портрет этого человека остался в памяти советских людей, и этот негодяй в минуту смертельной опасности спасает не свою шкуру, а другого человека, пусть даже выдающегося ученого, Главного конструктора...

Для Берия, которому Сталин поручил руководство этим проектов, который лично отвечал за этот проект, успешный результат был важнее собственной жизни. Вот тут-то и заложена разгадка этого поступка.

Но вернемся к нашему фильму.

Рядом с Харитоном в зале музея его соратники и друзья. Владимир Александрович Белугин - директор федерального ядерного центра, начинал здесь рядовым конструктором. Евгений Аркадьевич Негин - академик и генерал, сорок лет руководил он испытаниями ядерных зарядов. Александр Иванович Павловский - академик, выдающийся физик. Георгий Николаевич Дмитриев - главный конструктор ядерного и термоядерного оружия.

Станислав Николаевич Воронин - главный конструктор, работает здесь с года. Юрий Алексеевич Трутнев - академик, первый заместитель Харитона.

Вместе с академиком Сахаровым создавали они первую термоядерную бомбу. Эти люди очень разные по характеру, по привычкам, но вместе они создали самое грозное оружие двадцатого века. К сожалению, большинства из них сегодня уже нет в живых. А потому так дороги воспоминания и размышления тех, кто начинал атомную эпопею.

Любой музей - это застывшее мгновение истории, документы эпохи. Но к музею ядерного оружия, что находится в Арзамасе-16 особое отношение.

Нам довелось быть первыми, кто снимал его экспозицию.

Об атомных бомбах мы читали в газетах, книгах, не раз видели их в кино и по телевизору в действии. Но так, что бы подойти к ней, потрогать руками... Лично мне не доводилось. А потому первое впечатление было просто потрясающее.

Каждый из этих экспонатов не только и не столько история создания, развития ядерного оружия в нашей стране, а четкое отражение эпохи второй половины двадцатого века с ее холодной войной, с гонкой вооружений, с тем ядерным безумием, которое поставило человечество на грань гибели. С другой стороны - это высочайшее достижение человеческого разума. Это прошлое наше и настоящее, которое показывает, что во имя будущего люди должны сделать выбор, сегодня, сейчас, потому что завтра может не наступить.

Перед нами музейный экспонат - пузастая, глазастая, обыкновенная атомная бомба - первая, советская плутониевая. Она была точной копией той бомбы, которую американцы сбросили в августе сорок пятого.

Рядом с бомбой Академик Ю.А. Трутнев:

- Первые испытания атомной бомбы прошли у нас в августе 1949 года.

Для того чтобы сделать эту бомбу, произвести взрыв, потребовалось организовать совершенно новую отрасль промышленности, то, что мы сейчас называем атомной промышленностью. Нужно было построить реакторы, с помощью которых получали плутоний - это совершенно грандиозное радиохимическое производство. В нашем ядерном центре необходимо было конструкцию этой бомбы продумать, изготовить, провести соответствующие эксперименты перед испытанием, и, в конце концов, провести сам эксперимент.

Любопытная деталь: на стенде музея, возле первой атомной бомбы распложен пульт управления - различного рода измерительная аппаратура, датчики, приборы. И был еще рубильник, который включал всю систему подрыва. Так вот, в целях ядерной безопасности, этот рубильник запирался огромным амбарным замком.

Неказистый домик на территории одного из институтов Арзамаса-16.

Одноэтажный. Толью покрытая ветхая крыша. Обвалившаяся штукатурка.

Такое впечатление, что это просто старый заброшенный каменный сарай. Но, если заглянуть во внутрь, то можно увидеть настоящий каземат, укрепленный толстыми (порядка двух метров) стенами из бетона.

Именно здесь рождались первые ядерные изделия. Вообще в это место редко кому показывают. Мы о нем узнали случайно от наших друзей.

Точнее, от Михаила Ивановича, который не только привел нас к этому строению, но и рассказал подробно, что здесь происходило.

- А происходили здесь важные, я бы сказал, важнейшие события в истории создания ядерного оружия. Так вот в этом каземате впервые были проведены критмассовые эксперименты с металлическими делящимися материалами, используемыми при создании ядерного оружия. Это плутоний и уран с обогащением до 90%. изотопом урана 235. Эти эксперименты были начаты в 1948 году при непосредственном участии Юрия Борисовича Харитона и Якова Борисовича Зельдовича. Еще до войны были проведены расчеты критических масс делящихся материалов. Определялось, сколько нужно урана тридцать пятого или плутония. Никто же не знал этого. Но в то время расчеты были весьма приблизительными, и чтобы проверить эти расчеты, и проводились здесь эти эксперименты.

- Ну, судя по всему, они были удачные, раз здание стоит до сих пор?

Губарев, как опытный журналист, направляет разговор в нужное русло.

- Здание видело ряд нестандартных событий.

- А вот правда ли, мне рассказывали одну историю, что здесь был такой высокий забор с колючей проволокой, и на часах стояли капитаны, здесь меньше, чем капитаны не охраняли. И вдруг однажды случайно раздался сигнал тревоги, и все научные сотрудники рванулись к выходу и перепрыгнули через, казалось бы, непреодолимый, забор. Было такое?

- Во-первых, людям всем свойственно чувство страха. Во-вторых, наиболее опасно то, что не знаешь. То, к чему люди привыкли, они этого не боятся. Создание критических систем характерно тем, что человек не видит ничего и, если не произошла авария, он ничего не слышит. Сборщик находится в таком напряженном состоянии, что малейший сигнал может вывести его из равновесия. И, естественно, если прозвучал аварийный сигнал, первым, что надо было сделать - это убежать с места события.

Поэтому, я вполне допускаю, что такая ситуация имела место.

- А помнишь, ты мне рассказывал, что руками собирали?

Михаил Михайлович оглянулся на камеру:

- Нет мотора?

Съемка продолжалась, но Володя, как ни в чем не бывало:

- Нет, конечно.

- Я лично вот этими руками собрал сотни критических сборок. Просто голыми руками.

- И все нормально? Потому что был роман американский, в нем описывалось, что тот, кто собирал критическую массу вручную, долго умирал от лучевой болезни. Вам сколько лет?

- Мне шестьдесят.

- Крепкий, значит, человек?

- Ну, во-первых, отобрали крепких. Я, может быть, не очень рослый был, но крепкого телосложения. Второе: нужно уметь все это делать.

Наконец, надо было иметь чутье на опасности, с одной стороны. А с другой стороны - везение. Не всем повезло. Были и здесь неприятные события. Но вот мне, тьфу, тьфу, извините, повезло.

Мы не имеем права забывать, что удача улыбнулась не всем. Ядерный монстр требовал жертв. К сожалению, не принято говорить о погибших, об ушедших ранее своего срока, но таких было немало. К счастью, о них помнят не только родные и близкие, но и жители города - работники института. В их честь назывались и называются улицы Арзамаса -16. Память о первопроходцах - это история не только история ядерного центра, но и всей России.

Квартира Губарева. Володя достает с полки альбом, показывает фотографии, снятые на Семипалатинском ядерном полигоне:

Ядерный взрыв. Каждый человек, который его видел, воспринимает его по-разному. К примеру, Яков Борисович Зельдович был поражен, что наступила страшная тишина, и вдруг легла трава, и только спустя несколько секунд пришло эхо взрыва.

Андрей Дмитриевич Сахаров был поражен, когда увидел после взрыва слепого орла. Он ехал из эпицентра и вдруг увидел сидящего орла на обочине дороги, и у орла были белые глаза.

Борис Литвинов был поражен стаей журавлей, которые подлетели к облаку, влетели в него и исчезли навсегда.

А мне было страшно. Страшно, когда земля, вдруг встала прямо перед твоими глазами, встала такая черная, потом начали образовываться языки пламени, они становились все ярче, ярче, ярче, и вот стали ослепительными, и только потом все оторвалось, образовался этот знаменитый гриб. Это было очень страшно. Потому что в этот день я понял, что такое Дантов ад.

У каждого города есть свое сердце, и здесь оно тоже есть. Главный корпус Федерального ядерного центра – его в шутку всегда называли Белым Домом. Это штаб гигантского, ядерно-оружейного комплекса России.

Незримыми нитями связан он с рудниками и перерабатывающими заводами, с плутониевыми комбинатами и мощными реакторами. Со всеми крупными научными центрами и конструкторскими бюро. Оружие создается здесь в исследовательских лабораториях, на промышленных площадках и в экспериментальных комплексах. Этот грандиозные по своим масштабам объекты тщательно скрываются в окружающих лесах. Они обустроены так, чтобы их трудно было разглядеть со спутников-шпионов, ведь орбиты многих из них, «почему-то» пролегают как раз над Арзамасом-16.

Ну и как в великой книге путь к эпицентру долог и далек. И прежде чем достигнешь его, нужно познать все и вся, проникнуть в сложный мир, рождающийся при взрыве. Вот почему Федеральный ядерный центр - это огромное количество так называемых площадок, на которых ежечасно, ежедневно гремят большие и малые взрывы.

После очередного испытательного взрыва, нам показали пластиковые взрыватели толщиной не более толщины бумаги. Затем показали «фокус».

Взяли медную пластину, положили на нее, сорванный с дерева, кленовый лист, сверху пластиковую взрывчатку, подвели электроды и... как жахнули.

Когда дым рассеялся, мы увидели отпечатанный на меди рисунок кленового листа. Со всеми зазубринами и прожилочками. что были на живом листочке.

«На память о нашей лаборатории. – Ученые «от щедрот своих» преподнесли нам эту медную пластинку в подарок. Затем лукаво улыбнулись: « Только спрячьте подальше, что б никто не видел». Я храню этот подарок до сих пор.

Нынче есть модное понятие: «конверсия». На самом высоком уровне говорится о том, что пора, мол, заставить военный комплекс выпускать сугубо мирную продукцию. Идея, бесспорно, верная. А исполнение...

«Хотели как лучше, а получилось как всегда». К примеру, тот же Арзамас- обязали выпускать оборудование для молочных заводов. Раз обязали значит, физики сделали. Естественно, цена такого оборудования огромная. А ведь здесь есть уникальные технологии, так называемые «двойного назначения». Почему же не использовать их. Те же взрывные технологии? С помощью взрыва можно, например, соединить несоединимое - металл и керамику. Уже найдены десятки применений этой технологии.

Рабочий кабинет Юлия Борисовича Харитона. По нашей просьбе пришли его соратники, чтобы вместе обсудить план нашего будущего фильма. На всякий случай мы поставили в кабинете камеру ВХС, включили микрофоны, что б не вести запись в блокнот. Однако, то, что говорилось там при обсуждении сюжетов фильма, показалось нам настолько интересным, что эту рабочую съемку мы решили включить в монтаж фильм.

Рассказывает Георгий Николаевич Дмитриев:

- Одним из важных этапов отработки изделия является создание достаточно симметричной системы сжатия, то есть, как у нас говорят, газодинамическая отработка. Для такой газодинамической отработки американцы построили в начале 50-х годов «Пермекс». Это линейный ускоритель – достаточно сложная штука. Мы знали об этой публикации, о том, что такое существует. Но наша техника просто не могла его изготовить. А решать нужно было такие же задачи, как и в Соединенных Штатах. И поэтому у нас были предложены и реализованы импульсные и железные ускорители, которые были в сотню раз проще и дешевле в установке, но обладали теми же возможностями, что и дорогостоящие американские ускорители. Весь наш труд сводился еще и к тому, как наиболее простыми, доступными способами решать такие вот задачи.

Губарев:

В Арзамасе-16 находится единственный в России, а то и в мире, ускоритель. Его создавала вся страна, и ни в чем не отказывала она ядерщикам. Был такой случай: потребовалась в Арзамасе-16 ртуть, ну та самая, что в термометрах. Много ртути. Ее собрали со всех заводов страны и привезли сюда. Мощный ускоритель начал действовать. А два года в стране невозможно было достать термометра. Так что поистине, нет цены этим установкам.

Однажды в Арзамас-16 приехали гости - физики из Лос-Аламоса. И они не поверили своим глазам. Они были убеждены, что такого рода установки не могут появиться в нашей стране. Мол, наша промышленность не способна изготовить столь тонкий и сложный ускоритель.

В той же Америке над такими установками работали самые крупные фирмы и компании. Однако получить необходимую мощность и точность долго не удавалось. Этот же ускоритель был создан и запущен раньше американского.

Кто хоть раз видел, как везут огромную атомную бомбу на испытание – не забудет этого величественного зрелища никогда. В этой лаборатории было такое ощущение, будто готовится к старту космический корабль.

«А что сложнее - ракета, стартующая в космос, или ядерный боеприпас?» - спросили мы ученых. И получили такой ответ: «Создание ядерного и термоядерного оружия, по затратам, как интеллектуальным, так и материальным - это осуществление полета на Марс... Но, как известно, на Марс мы еще не летали».

Кстати, многие термины и понятия ядерных изделий, распорядок команд при испытаниях - все это пришло в ракетную технику от атомщиков.

Лаборатории Всероссийского Института Экспериментальной Физики в каждой из них проводят многократные испытания: механические, технологические, электрические, вибрационные, температурные, газодинамические и прочие, прочие, прочие... Шесть, семь за смену.

Несложно подсчитать: около двухсот в месяц, более двух тысяч в год. И это всего лишь для одной детали. А в изделии таких деталей несколько тысяч. И то только в одной лаборатории. А сколько же во всем Институте.

Нам разрешили снимать очень многое в Арзамасе-16. Кроме одного:

«Нельзя снимать устройство заряда атомной бомбы, его конструкцию. Дело в том, что этими данными интересуются все страны, особенно те, у кого нет этого оружия. И грамотный инженер, даже внешнему облику корпуса может понять, как устроен этот заряд, что позволит сэкономить той стране два-три миллиарда долларов. И тем забавней нам было увидеть вот этот шарик...

(Губарев показывает фотографию) у входа в пионерский лагерь, на двадцать первой площадке. Что это за шарик? Оказывается, это корпус самого мощного термоядерного заряда. Их было сделано всего три. Один был взорван во время заводских испытаний, второй на Новой Земле, и остался третий, лишний. Долго думали, что с ним делать. А потом кто-то, по-моему, директор Центра, сказал: «Да, отдадим его ребятишкам, пусть смотрят». И вот так появился этот ядерный шарик у входа в пионерский лагерь.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.