авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

Annotation

Нападение живых мертвецов — не шутка и не сказка. Зомби в одночасье стали реальностью

— и реальность эта грозит гибелью всему человечеству. Гниющие, полуразложившиеся, они

практически неуязвимы — зато мельчайшее ранение, нанесенное ими живому человеку, грозит

превратить его в зомби. Армия живых мертвецов захватывает страну за страной, континент за

континентом. Гибнут, пытаясь предотвратить грядущий Апокалипсис, тысячи военных России,

десятки и сотни партизан Европы, Азии и США. Земля — на краю катастрофы. И совершенно неизвестно, как бороться с противником, который уже мертв… Макс Брукс ВВЕДЕНИЕ УГРОЗА ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ВЕЛИКАЯ ПАНИКА ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ ТЫЛ США ВОКРУГ СВЕТА И ВЫШЕ ВСЕОБЩАЯ ВОЙНА ПРОЩАНИЕ notes 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Макс Брукс МИРОВАЯ ВОЙНА Z ВВЕДЕНИЕ Это называют по-разному: «Кризис», «Темные годы», «Бродячая чума»… если из нового и более стильного, то — «Мировая война Z» или «Первая война Z». Мне лично последнее определение совсем не нравится, оно неизбежно предполагает «Вторую войну Z». Для меня она всегда будет «Войной с зомби». Хотя многие оспаривают научную правильность термина «зомби», им придется попотеть, чтобы найти более известное во всем мире слово, обозначающее существ, которые едва не довели нас до вымирания. «Зомби» остается всеобъемлющим понятием, непревзойденным по своей силе и возможности вмещать столько воспоминаний и эмоций, которые и стали предметом обсуждения в этой книге.

Эта летопись величайшего конфликта в истории человечества обязана своим появлением гораздо более мелкому личному конфликту между мной и председателем Комиссии ООН по составлению послевоенного доклада. Изначально я трудился в Комиссии не за страх, а за совесть. Расходы на дорогу, батарея переводчиков, живых и электронных, а еще маленький, но почти бесценный диктофон, управляемый голосом (величайший из даров, о котором мог мечтать худший из наборщиков в мире) — все говорило о важности и пользе моей работы в этом проекте. Каково же было мое потрясение, когда я обнаружил, что едва не половина из моих материалов не вошла в окончательный текст доклада.

— Это слишком личное, — заявила председатель во время одного из многих «оживленных»

споров. — Слишком много мнений, слишком много чувств. Доклад о другом. Нам нужны точные факты и цифры, незамутненные человеческим фактором.

Конечно, она права. Официальный доклад — это собрание холодных, черствых данных, объективный «послевоенный отчет», который позволит будущим поколениям изучать события апокалипсического десятилетия, не отвлекаясь на «человеческий фактор». Но разве не человеческий фактор так прочно связывает нас с прошлым? Разве для будущих поколений хронология и статистика потерь важнее воспоминаний отдельных людей, не так сильно отличающихся от них самих? Разве, исключив человеческий фактор, мы не рискуем отдалиться от истории, которая может, упаси боже, однажды повториться? И, в конце концов, разве не человеческий фактор — единственное различие между нами и противником, которого мы теперь называем «живыми мертвецами»? Я задал эти вопросы — наверное, не слишком профессиональные — своему «боссу», который после моего заключительного восклицания:

«Нельзя так просто выкинуть это на свалку» тут же парировал:

— И не выкинем! Напиши книгу. У тебя ведь сохранились все записи, ты вправе их использовать. Кто запретит изложить собранные истории на страницах собственной (вырезано нецензурное выражение) книги?

Некоторых критиков, без сомнения, возмутит мысль написать историческую книгу так скоро после окончания мирового конфликта. В конце концов прошло только двенадцать лет после объявления Дня американской победы в континентальных Соединенных Штатах и всего десять с момента освобождения последней мировой державы — Китая. Учитывая, что большинство людей считают День китайский победы официальной датой окончания войны, как можно рассуждать о реальной ретроспективе, когда, говоря словами моего коллеги из ООН, «мир длится не дольше, чем длилась война»? Достойный аргумент, на который нельзя не ответить. Для поколения, которое боролось и страдало, чтобы подарить нам это десятилетие мира, время — и союзник, и враг.

Да грядущие годы дадут шанс оглянуться, добавят воспоминаниям мудрости в свете повзрослевшего послевоенного мира. Но многие из этих воспоминаний уже растворятся, заточенные в телах и душах, слишком покалеченных и немощных, чтобы вкусить плоды победы.

Не секрет, что сегодня средняя продолжительность жизни в мире намного меньше предвоенной.

Плохое питание, загрязнение окружающей среды, вспышки ранее истребленных заболеваний… Даже в США, где возрождение экономики и общественное здравоохранение — реальность, нам просто не хватает ресурсов, чтобы полностью ликвидировать последствия всех физических и психологических потерь. Именно из-за этого врага — времени — я принес в жертву роскошь ретроспективы и опубликовал рассказы выживших. Возможно, через несколько десятков лет кто-то возьмется записать воспоминания гораздо более старых и мудрых очевидцев. Вероятно, я даже буду одним из них.

В основном, это — книга воспоминаний, но в ней есть много технических, социальных, экономических и других подробностей, которые можно найти в докладе Комиссии, поскольку они имеют отношение к историям людей, чьи голоса звучат с этих страниц. Это их книга, не моя, и я попытался быть как можно незаметнее. Я включил свои вопросы только потому, что они могут возникнуть и у читателей. Я пытался давать сдержанные оценки или комментарии любого рода, и если здесь есть человеческий фактор, который стоит удалить, пусть им буду я.

УГРОЗА Большой Чунцин, Объединенная Китайская Федерация В довоенные времена этот регион мог похвастаться населением более чем в тридцать пять миллионов человек. Теперь их едва ли пятьдесят тысяч. Средства, выделяемые на реконструкцию, редко доходят в эту часть страны, правительство предпочитает заниматься более густонаселенным побережьем. Тут нет центральной энергосистемы, нет воды, кроме как в реке Янцзы. Но улицы очищены от булыжников, и местный совет безопасности предотвращает любую возможность бунта. Говорит председатель совета — Кван Цзиньшу, врач, который, несмотря на преклонный возраст и боевые ранения, до сих пор приезжает на вызовы ко всем своим пациентам.

— Первая вспышка болезни, свидетелем которой я стал, случилась в отдаленной деревне, не имеющей официального названия. Жители называют ее Новый Дачан, но это скорее из ностальгии. Их предыдущий дом, Старый Дачан, стоял еще со времен Трех царств — даже деревья были вековые. Когда построили дамбу «Три ущелья» и вода в водохранилище начала подниматься, большую часть Дамана разобрали по кирпичику и перенесли на более высокий участок. Этот Новый Дачан, однако, был уже не городом, а «национальным историческим музеем». Какая злая ирония для несчастных крестьян: их город спасли, но теперь они могли посещатьвсего лишь как туристы. Наверное, поэтому некоторые из них предпочитали называть свою деревушку Новым Даманом, чтобы сохранить связь с прошлым, пусть хотя бы таким образом. Лично я не знал о существовании второго Нового Дамана, и вы догадываетесь, в какое замешательство меня привел звонок оттуда.

В больнице было тихо, ночь выдалась спокойная, даже несмотря на рост числа аварий по вине пьяных водителей. Мотоциклы завоевывали все большую популярность. Поговаривали, что «харлеи» убили больше молодых китайцев, чем американцы во время войны в Корее. Вот почему я так радовался тихой смене. Я устал, болела спина, ныли ноги. Я шел выкурить сигаретку, глядя на рассвет, когда меня вызвали. Той ночью работала новенькая регистраторша, она плохо разобрала диалект. Несчастный случай или болезнь. Но явно требуется скорая помощь, не могли бы мы срочно приехать?

Что я мог сказать? Молодые врачи, дети, которые думали, что медицина — всего лишь способ пополнить банковский счет, определенно не кинутся помогать каким-то иун-минь [1] просто так. Наверное, в душе я все тот же старый революционер. «Наш долг — нести ответственность перед народом [2]». Эти слова для меня до сих пор не пустой звук… и я пытался помнить об этом, когда мой «дир» [3] подпрыгивал и трясся на грунтовой дороге, которую правительство обещало, но так и не собралось заасфальтировать.

Я порядком намучился, разыскивая деревню. Официально ведь она не существовала, соответственно и не значилась ни на одной карте. Я несколько раз заблудился, приходилось спрашивать дорогу у местных, которые каждый раз отсылали меня в город-музей. В крайне раздраженном состоянии я наконец добрался до кучки домишек на вершине! холма. Помню, мне подумалось: «Хорошо что у них был чертовски серьезный повод для вызова». Увидев лица больных! я пожалел о своем желании.

Их было семеро, все в кроватях и все едва в сознании. Жители деревни перенесли заболевших в свой новый зала собраний. Стены и пол были из голого цемента. Воздух — холодный и влажный. Еще бы они не заболели, подумал я, а потом спросил у жителей деревни, кто ухаживал за больными. Они сказали, что никто, поскольку это «небезопасно». Я заметил, что дверь заперта снаружи. Жители деревни явно чего-то боялись. Они мялись и перешептывались, некоторые держались на расстоянии и бормотали под нос молитвы.

Крестьяне разозлили меня своим поведением, не как личности, вы понимаете, а как представители нашей страны. После столетий иноземного гнета, эксплуатации и унижений мы наконец-то вернули себе место, принадлежащее нам по праву. Да, Срединная Империя — центр человеческой цивилизации. Мы стали богатейшей и самой динамичной супердержавой, хозяевами всего — от космоса до киберпространства. Это был рассвет «Китайской эпохи», которую наконец-то признал весь мир, но многие из нас до сих пор жили так же, как эти невежественные крестьяне, закосневшие в суевериях, словно варвары раннего Янгшао.

Я все еще предавался про себя напыщенной критике, опускаясь на колени рядом с первой пациенткой. У нее была высокая температура, сорок градусов, больная сильно тряслась. Когда я попытался осмотреть ее, женщина едва слышно застонала. На правой руке обнаружилась рана, укус. Приглядевшись, я понял, что на больную напало не животное. Судя по радиусу укуса и следам от зубов — человек, возможно, ребенок. Я подумал, что укус и есть источник заражения, но сама рана была удивительно чистой. Я опять спросил у жителей деревни, кто ухаживал за больными. И они опять сказали, что никто. Я не поверил. Человеческий рот кишит бактериями, их там больше, чем у помойной собаки. Если никто не промывал рану, почему она не воспалилась?

Я осмотрел остальных пациентов. У всех похожие симптомы — раны одинакового типа на разных частях тела. Я спросил одного мужчину, который показался наиболее толковым, кто ранил людей. Он ответил, что это случилось, когда они пытались «его» утихомирить.

«Кого именно?» — спросил я.

«Нулевого пациента» я нашел в другом конце города запертым в пустом доме.

Двенадцатилетний мальчик. Ему связали пластиковым шпагатом запястья и ноги. Он содрал себе кожу, пытаясь избавиться от пут, но крови не было, как не текла она и из открытых ран, язв на руках и ногах и большой сухой дыры на месте большого пальца. Парнишка корчился как животное, кляп заглушал рычание.

Вначале жители деревни не хотели меня к нему подпускать. Просили не дотрагиваться до него, потому что он «проклят». Я отмахнулся от них и достал перчатки и маску. Кожа мальчика была холодной и серой, как цемент, на котором он лежал. Я не обнаружил ни пульса, ни сердцебиения. Его безумные глаза были страшно выпучены. Он пристально следил за мной, словно хищник. Пока я его осматривал, мальчик вел себя с необъяснимой враждебностью, тянулся ко мне связанными руками и пытался укусить сквозь кляп.

Он так дергался, что пришлось позвать на помощь двоих крепких деревенских парней.

Сначала они не двинулись с места, только жались у дверей как напуганные зайчата. Я объяснил, что нельзя заразиться, если надеть перчатки и маски. Когда они снова покачали головами, я сменил тон и приказал им подчиниться, хотя и не имел на то законного права.

Это подействовало. Один из парней схватил мальчика за ноги, второй прижал руки. Я решил взять кровь на анализ, но набрал лишь коричневую вязкую жидкость. Когда я вытаскивал иглу, мальчик опять забился.

Один из моих санитаров, тот, что держал руки пациента, Решил придавить их к полу коленями. Но мальчик неожиданно сильно дернулся, и я услышал, как захрустела его левая рука.

Зазубренные края лучевой и локтевой костей проткнули серую плоть. Мальчик не вскрикнул и, похоже, даже ничего не заметил, но у обоих моих помощников не выдержали нервы. Они вскочили и выбежали из комнаты.

Я и сам невольно отскочил на несколько шагов. Мне стыдно это признать. Я работал врачом почти всю сознательную жизнь. Меня обучила — можно даже сказать, вскормила — Народно-Освободительная армия Китая. Я исцелил больше раненых бойцов, чем выпадало на чью-либо долю, столько раз смотрел смерти в лицо, а теперь испугайся, по-настоящему испугался хрупкого ребенка.

Мальчик начал дергаться в моем направлении, он совсем освободил руку. Плоть и мышцы рвались до тех пор, пока не осталась одна культя. Теперь, помогая себе правой рукой с привязанным к ней обрубком левой, он тащил себя по полу.

Я выскочил наружу, заперев за собой дверь. Попытался успокоиться, подавить страх и стыд.

У меня еще дрожал голос, когда я спрашивал у жителей, как заразился ребенок. Никто не ответил. Послышались удары в дверь: мальчик: слабо стучал кулаком по тонкому дереву. Мне хватило выдержки не подскочить при этих жутких звуках. Я молился, чтобы деревенские не заметили, как я побледнел. Сорвавшись на крик от страха и отчаяния, я повторил, что должен знать, как ребенок заразился.

Вперед вышла молодая женщина — возможно, мать ребенка. По ее лицу было видно, что она много дней плакала: глаза сухие и красные. Женщина рассказала, что это произошло, когда мальчик с отцом «ловили луну», то есть ныряли за сокровищами в затопленные руины на дне водохранилища «Три ущелья». Там находилось почти одиннадцать сотен заброшенных деревень, поселков и даже городов: всегда можно отыскать что-нибудь стоящее. Тогда подобное было в порядке вещей, хоть и не считалось законным. Она объяснила, что это не воровство, ведь там была их собственная деревня, Старый Дачан, и они пытались достать фамильные ценности из оставшихся домов, которые не перенесли на новое место. Женщина начала повторяться, и мне пришлось прервать ее, пообещав, что я не стану никого выдавать полиции. Она немного успокоилась и рассказала, что мальчик вернулся со слезами и следом укуса на ноге. Он не знал, что случилось, вода была слишком темная и мутная. Его отца больше не видели.

Я взял мобильный телефон и набрал номер доктора Гу Вэнкуя, своего старого армейского друга, который теперь работал в Институте инфекционных заболеваний при Чунцинском университете.[4] Мы обменялись любезностями, обсудили собственное здоровье и здоровье внуков, как это принято. Потом я рассказал о вспышке странного заболевания и выслушал его шутливые замечания по поводу того, как деревенщина заботится о гигиене. Я натянуто рассмеялся, но сказал, что, по моему мнению, случай серьезный. Почти неохотно он спросил меня о симптомах. Я описал все: укусы, лихорадку, мальчика, руку… внезапно его лицо стало каменным. Улыбка пропала.

Гу Вэнкуй попросил показать ему зараженных. Я вернулся к пациентам и поводил камерой телефона над каждым из них. Он велел приблизить камеру к самим ранам. Я выполнил просьбу, а когда снова поглядел на экран, видеосигнал уже прервался, но аудиоканал был открыт.

«Оставайся там, — донесся до меня далекий голос. — Запиши имена всех, кто контактировал с больными. Свяжи тех, кто заражен. Если кто-то из них впал в кому, освободи помещение и надежно запри выходы».

Гу Вэнкуй говорил размеренно, как робот, словно заранее отрепетировал речь или читал с листа. Он спросил: «Ты вооружен?». «С какой стати?» — удивился я.

Вернувшись к деловому тону, Гу Вэнкуй обещал перезвонить. Сказал, что ему надо кое с кем связаться, а через несколько часов ко мне прибудет «помощь».

Они явились меньше чем через час, пятьдесят мужчин на больших армейских вертолетах, все в комбинезонах биологической защиты. Прибывшие представились работниками Министерства здравоохранения. Не знаю, кого они пытались обмануть. По их угрожающему чванству и презрительному высокомерию любая деревенщина признала бы Гуоанбу.[5] Их первой целью были пациенты, которых вынесли на носилках, в наручниках и с кляпами во ртах. Потом они пошли за мальчиком. Его поместили в мешок для перевозки трупов. Мать ребенка выла, когда ее и остальных жителей деревни собрали для «обследования». У всех узнали имена и взяли кровь на анализ. Одного за другим людей раздевали и фотографировали.

Последней была высохшая старуха. Тщедушное, сгорбленное тело, лицо с тысячью морщин и крошечные ноги, которые, должно быть, забинтовывали в детстве. Она грозила «врачам»

костлявым кулаком.

«Это ваше возмездие! — кричала старуха. — Месть за Фэнду!».

Она имела в виду Город призраков, где поклонялись духам в храмах и гробницах. Как и Старому Дачану, ему не повезло: он оказался препятствием на пути к очередному Великому Шагу Вперед. Город эвакуировали, потом разрушили и практически полностью затопили. Я никогда не страдал суевериями и не позволял себе подсаживаться на опиум для народа. Я врач, ученый, верю только в то, что мог увидеть и пощупать. Я никогда не видел в Фэнду ничего кроме дешевой, вульгарной ловушки для туристов. Конечно, слова этой старой карги на меня не подействовали, но ее тон, ее гнев… Она повидала много несчастий на своем веку: военные диктаторы, японцы, безумный кошмар «культурно" революции»… Она чувствовала, что приближается очереди катастрофа, хоть и не обладала достаточными знаниями, чтобы понять ее суть.

А мой коллега, доктор Гу Вэнкуй, понимал все слишком хорошо. Он даже рискнул собственной головой, чтобы предупредить меня, дать время позвонить и передать сигнал тревоги своим, прежде чем явится «министерство здравоохранения». Гу Вэнкуй кое-что сказал… фразу, которую мы не использовали долгие годы, со времен тех «мелких» пограничных конфликтов с Советским Союзом. Это было в далеком 1969-м. Мы сидели в блиндаже на нашей стороне Уссури меньше чем в километре вниз по течению от Чен-Бао. Русские готовились отбить захваченный нами свой остров, их тяжелая артиллерия громила наши скопившиеся для переправы войска.

Мы с Гу Вэнкуем пытались удалить осколок из живота солдата, который по возрасту казался немногим младше нас. У парня вывалились кишки, наши халаты были сплошь в его крови и испражнениях. Каждые семь секунд рядом разрывался снаряд, нам приходилось закрывать рану от падающей земли своими телами, и мы все время слышали, как бедняга тихо стонет, зовя мать. Были и другие голоса, доносящиеся из непроглядной тьмы у входа в блиндаж, отчаянные, злые голоса, которым не полагалось раздаваться на нашей стороне реки. Снаружи стояли двое пехотинцев. Один крикнул: «Спецназ!», и тут же начал стрелять во тьму. Тут мы услышали и другие выстрелы: свои ли, чужие, не разберешь.

Бабахнул новый снаряд: мы нагнулись над умирающим мальчиком. Лицо Гу Вэнкуя оказалось всего в паре сантиметров от моего. По его лбу тек пот. Даже в неясном свете единственного парафинового фонаря я видел, как он побледнел и затрясся. Гу посмотрел на пациента, на дверь, на меня и вдруг сказал: «Не волнуйся, все будет хорошо».

И это говорил человек, которого никогда в жизни никто не назвал бы оптимистом. Гу Вэнкуй был беспокойным парнем, невротичным ворчуном. Если у него болела голова, он тут же подозревал опухоль головного мозга. Если собирался дождь, значит, урожая в этом году не видать. Такой вот способ контролировать ситуацию, все время на шаг впереди. Теперь, когда реальность казалась ужаснее любого из его фаталистических пророчеств, ему ничего не оставалось, как зайти с другого конца.

«Не волнуйся, все будет в порядке».

В первый раз его пророчество сбылось. Отбив остров, Русские не стали переходить реку, а мы даже сумели спасти пациента.

Много лет спустя я дразнил его, поражаясь, в какую же передрягу нам нужно попасть, чтобы он выискал крошечный лучик света. А Гу всегда отвечал: мол, в следующий раз понадобится нечто похуже. Мы уже состарились, и вот оно пришло, «нечто похуже». Это случилось сразу после того, как он спросил, вооружен ли я.

«Нет, — ответил я. — С чего бы?»

Гу Вэнкуй немного помолчал: нас явно подслушивали.

«Не волнуйся, — проговорил он. — Все будет хорошо».

Тут-то я и понял, что это не единичная вспышка заболевания. Я отключился и сразу же позвонил своей дочери в Гуанчжоу.

Ее муж работал в «Чайна Телеком» и каждый месяц проводил за границей не меньше недели. Я намекнул ей, что на сей раз неплохо бы им уехать вместе, взяв с собой мою внучку, и не возвращаться сколько получится. У меня не было времени что-либо объяснять, сигнал прервался, когда появился первый вертолет. Последнее, что я смог ей сказать:

«Не волнуйся, все будет в порядке».

Кван Цзиньшу арестовали по приказу Министерства государственной безопасности и заключили в тюрьму, не предъявив официальных обвинений. Когда ему удалось сбежать, эпидемия уже вышла за границы Китая.

Лхаса, Тибетская Народная Республика Самый густонаселенный город мира все еще отходит от всеобщих выборов, состоявшихся на прошлой неделе. Социальные демократы наголову разбили партию лам, одержав бесспорную победу, и на улицах до сих пор бушует праздник. Я встречаюсь с Нури Телевальди в переполненном кафе. Нам приходится кричать, чтобы услышать друг друга в невообразимом гаме.

— Перед эпидемией переправлять беженцев по суше никто особо не рвался. Слишком много денег уходит на изготовление паспортов, фальшивые туристические автобусы, контакты и защиту на той стороне. Тогда привлекательными маршрутами считались только Таиланд и Мьянма. Из Каши, где я жил, можно было еще попасть в бывшие советские республики, но туда никто не хотел, вот почему изначально я не был шетоу. [6] Я занимался контрабандой: опиум сырец, необработанные алмазы, девочки, мальчики, все самое ценное из примитивных стран, которые и государствами-то не назовешь. Эпидемия изменила все. Нас вдруг завалили предложениями, не только лиудон ренкоу, [7] но и, как вы говорите, люди достойные. Ко мне обращались городские специалисты, частные землевладельцы, даже правительственные чиновники низшего звена. Им было что терять. Их не интересовало, куда ехать, они просто хотели убраться отсюда.

— Вы знали, от чего они бегут?

— Ходили всякие слухи. У нас даже была вспышка заболевания где-то в Каши.

Правительство быстро заткнуло рты болтливым. Но мы догадывались, что что-то не так.

— Правительство пыталось вас остановить?

— Официально — да. Ужесточили наказание за нелегальные перевозки, усилили контроль на границе. Даже казнили пару шетоу, прилюдно, в назидание. Не видя нашей, так сказать, стороны медали, можно было счесть это эффективными мерами.

— Вы думаете иначе?

— Я думаю, что обогатил многих людей: пограничников, бюрократов, полицию, даже мэра.

Сказочные времена: лучшим способом почтить память Мао стала возможность увидеть его лицо на как можно большем количестве банкнот в сотню юаней.

— Вы так преуспели?

— В Каши был настоящий бум. Через город проходило, наверное процентов девяносто, а может, и больше, всего людского потока на Запад, за исключением малой доли, приходившейся на воздушные перелеты.

— Воздушные перелеты?

— Самая малость. Перевозки ренше по воздуху перепадали мне редко, несколько грузовых рейсов в Казахстан и Россию. Небольшая подработка. Не то, что на востоке, где в Гуандун или Цзянсу каждую неделю отправляли тысячи человек.

— Нельзя ли по точнее?

— В восточных провинциях незаконные перевозки людей по воздуху приносили огромные деньги. Клиенты были богатые, из тех, что могли позволить себе бронь комплекса туристических услуг и туристические визы первого класса. Они сходили с трапа самолета в Лондоне или Риме, а может, и вовсе в Сан-Франциско, поселялись в отелях, уходили смотреть достопримечательности и просто растворялись в толпе. Прибыли грандиозные. Я всегда хотел прорваться в воздушный бизнес.

— Но как же инфицированные? Разве не было риска, что их обнаружат?

— Это уже позднее, после рейса 575. Вначале на самолет попадало не так много зараженных. Только те, кто находился на ранних стадиях болезни. Шетоу, занимавшиеся воздушным транспортом, соблюдали предельную осторожность. Заметив симптомы, они и близко не подходили к возможному клиенту. Охраняли свой бизнес. Золотое правило: не одурачил шетоу — не одурачишь и иммиграционного чиновника. Надо выглядеть и вести себя как совершенно здоровый человек, но это все равно бег наперегонки со временем. До рейса я слышал об одной парочке — преуспевающий бизнесмен с женой. Его укусили. Несильно: вы понимаете, этакая бомба замедленного действия, ни один крупный сосуд не затронут. Уверен, они думали найти лекарство на Западе, как и многие зараженные, однако не успели добраться до комнаты в парижском отеле, как муж начал слабеть. Жена хотела вызвать врача, но он запретил. Боялся, что их вышлют обратно. Муж велел ей бросить его, уходить прямо сейчас, пока он не впал в кому. Говорят, она послушалась. Два дня персонал не реагировал на стоны и шум из комнаты с табличкой «Не беспокоить», потом дверь все-таки взломали. Не скажу точно, с этого ли началась эпидемия в Париже, но подозреваю, что да.

— Вы сказали, что они не вызвали врача, боясь, что их вышлют обратно. Как же эти люди собирались найти лекарство на Западе?

— Вам не понять душу беженца, верно? Они отчаялись, попали в ловушку: с одной стороны — болезнь, с другой — их собственное правительство, которое отлавливает и «лечит»

зараженных. Если бы дорогой вам человек, родственник, ребенок, заразился, а вы думали, что в другой стране есть хоть крупица надежды, разве вы не сделали бы все возможное, только бы туда попасть? Неужели опустили бы руки?

— Вы сказали, жена этого мужчины растворилась в толпе вместе с другими ренше.

— Так всегда случалось, даже до эпидемии. Кто-то останавливался у родственников, кто-то у друзей. Многим из тех, кто победнее, приходилось отрабатывать бао [8] местной китайской мафии. Большинство просто селилось в подворотнях.

— В бедных районах?

— Называйте как хотите. Где спрячешься лучше, чем среди тех членов общества, которых даже признавать никто не желает? Да и почему, кстати, столько эпидемий в странах первого мира началось с гетто?

— Говорят, многие шетоу распространяли мифы о чудесных исцелениях в других странах.

— Были такие.

— А вы?

(Пауза).

— Нет.

(Снова пауза).

— Что изменил рейс 575?

— Ужесточили ограничения, но только в отдельных странах. Шетоу, занимающиеся воздушным транспортом, отличались не только осторожностью, но и находчивостью. У них была такая поговорка: «В каждом богатом доме есть вход для прислуги».

— То есть?

— Если Западная Европа усилила меры безопасности, езжайте через Восточную. Если в США вас не пускают, пробирайтесь через Мексику. Богатые белые страны чувствовали себя в безопасности, но инфекция уже бурлила внутри их границ. Это не моя специализация. Ведь изначально я занимался сухопутным транспортом и странами Средней Азии.

— Туда было легче въехать?

— Там практически умоляли нас дать им работу. Они переживали такой экономический крах, их чиновники были настолько отсталыми и коррумпированными, что, бывало, помогали нам с документами в обмен на процент от гонорара. Там были даже шетоу, не знаю, как они себя называли на своей варварской тарабарщине. Они сотрудничали с нами, переправляя ренше через старые советские республики в страны типа Индии и России, даже в Иран, хотя я никогда не спрашивал, куда конкретно. Моя работа заканчивалась у границы. Поставить штамп в бумаги, зарегистрировать машину, заплатить пограничникам и взять свою долю.

— Вы видели много зараженных?

— Вначале нет. Вирус действовал слишком быстро. Это вам не воздушные перелеты. До Каши нужно ехать неделями, но и в самом легком случае больному оставалось не больше нескольких дней. Инфицированные клиенты обычно выявлялись в дороге, где их вылавливали и забирали местные полицейские. Позже, когда число случаев возросло, а у полиции не хватало людей, мне стала попадаться уйма зараженных.

— Они были опасны?

— Редко. Обычно родственники держали их связанными, кляпом во рту. Просто что-то шевелилось на заднем сиденье машины, тихо ерзало под тряпками или тяжелыми одеялами.

Доносились удары кулака из багажника или лежащих в кузове ящиков с дырками для воздуха.

Дырки для воздуха… они даже не знали, что происходит с дорогими им людьми.

— А вы знали?

— К тому времени — да. Но еще я знал, что им без толку что-либо объяснять. Я просто брал деньги и переправлял клиентов. Мне везло. Меня не коснулись проблемы морских перевозок.

— Это сложнее?

— И опаснее. Моим коллегам из прибрежных провинций приходилось как-то выкручиваться, чтобы больной не вырвался на волю и не перезаражал всех на борту.

— Что они делали?

— Я слышал разные «решения». Иногда корабль приставал к полоске необитаемой земли — не обязательно принадлежащей той стране, куда они направлялись, — и зараженных ренше выгружали на берег. Я слышал, будто некоторые капитаны просто находили безлюдное местечко в открытом море и выкидывали всю корчащуюся братию за борт. Может статься, именно поэтому начали без следа пропадать купальщики и дайверы. А еще люди по всему миру говорили, что видели, как они выходят прямо из прибоя. По крайней мере я никогда не имел к этому отношения.

Правда, у меня был один случай, после которого я решил завязать. Тот грузовик, побитый, старый драндулет… Из кузова доносились стоны. Множество кулаков стучало по алюминию.

Машину почти раскачивало из стороны в сторону. В кабине сидел вполне здоровый банкир инвестор из Сианя. Он заработал кучу денег, выкупая долги по американским кредитам. Ему хватило, чтобы заплатить за всех членов своей многочисленной семьи. Костюм от Армани был помят и порван. На щеке царапины, а в глазах — тот лихорадочный огонь, которого я уже насмотрелся. А вот в глазах водителя читалось совсем другое, то же, что и в моих: да, наверное, деньги уже не главное. Я выдал парню лишний полтинник и пожелал ему удачи. Больше я ничего не мог сделать.

— Куда направлялся грузовик?

— В Киргизстан.

Метеора, Греция Здешние монастыри врезаны в крутые неприступные скалы. Когда-то, во времена Оттоманской империи, они служили убежищем от турок, а теперь стали не менее безопасным укрытием от живых мертвецов. Послевоенные лестницы, в основном из дерева и металла, все легко убираемые, сделаны в угоду растущему наплыву паломников и туристов. В последние годы Метеора стала популярной среди тех и других. Кто-то ищет мудрости и духовного просветления, кто-то — просто покоя. Стэнли Макдональд — из последних. Ветеран почти всех кампаний на обширной территории его родной Канады, он впервые столкнулся с живыми мертвецами во время другой войны, когда Третий батальон канадского полка легкой пехоты принцессы Патриции участвовал в операции по предотвращению ввоза наркотиков в Киргизстан.

— Прошу вас, не путайте нас с американскими отрядами «Альфа». Это произошло задолго до их появления, до Паники, до объявления Израиля о самоизоляции… даже да первой крупной вспышки заболевания в Кейптауне. Это случилось в самом начале эпидемии, когда еще никто не знал, с чем нам предстоит столкнуться. Обычное задании опиум и гашиш, первейшие экспортные культуры террористов по всему миру. Больше мы ничего не встречали в этой каменистой пустоши. Торговцы, бандиты и местные громилы. Это все, чего мы ждали. Все, к чему мы были готовы.

Вход в пещеру нашли легко. По кровавому следу, ведшему от каравана. Мы сразу поняли — что-то не так. Нет трупов. Враждующие группировки всегда оставляют свои обезображенные жертвы в назидание остальным. Крови было много, крови и кусочков коричневой гнилой плоти, но из трупов — только вьючные мулы. Их убили не выстрелами: выглядело так, словно тут поработали дикие животные. Брюхо вспорото следы от укусов по всему телу. Мы думали, что это дикие собаки. По долинам слонялись целые стаи этих проклятых тварей, крупных и злобных, будто полярные волки.

Больше всего нас удивил груз, спокойно лежавший в переметных сумах или просто разбросанный вокруг. Так вот, даже если это была битва за территорию, религиозная стычка или месть, никто бы не бросил пятьдесят килограммов великолепного Бэда Брауна, [9] отличные винтовки или ценные трофеи вроде часов, проигрывателя мини-дисков или GPS — приемника.

Кровавый след вел от горной тропы к пещере. Уйма крови. Потеряв столько, уже не встают.

Но этот встал. Его не перевязывали. Вокруг не было других следов. Судя потому, что мы увидели, человек бежал, истекая кровью, потом упал лицом вниз — отпечаток его лица так и остался в песке. Каким-то образом, не задохнувшись и не умерев от потери крови, он полежал там немного, затем просто встал и пошел. Новые следы отличались от прежних. Глубокие, расположенные близко друг к другу. Он приволакивал правую ногу, отчего, наверное, и потерял ботинок. На песке остались капли жидкости. Не кровь — во всяком случае, не человеческая.

Капли вязкой черной жижи, покрывшиеся коркой. Никто из нас не знал, что это такое. Следы привели ко входу в пещеру.

Нас не встретили огнем, вообще никак не встретили. Вход в туннель был свободен, его никто не охранял. Внутри мы тут же натолкнулись на трупы людей, подорвавшихся на собственных минах-ловушках. Похоже, они пытались… сбежать… выбраться оттуда.

В первом зале мы нашли первое доказательство перестрелки. Собственно, стреляли лишь с одной стороны, потому что только одну стену пещеры изрешетило пулями. Напротив — люди.

Разорванные на части. Их руки, ноги, кости раздроблены, изгрызены… некоторые продолжали сжимать оружие, в одной из оторванных рук прочно сидел старый «макаров». На руке недоставало пальца. Я нашел его в другой стороне комнаты, вместе с телом еще одного невооруженного человека, простреленного раз сто. От очереди в упор ему снесло макушку.

Палец все еще был зажат у него в зубах.

В каждом зале — одно и то же. Мы находили наспех наваленные баррикады, брошенное оружие. Новые трупы или их кусочки. Те, на ком не было видно укусов, умерли от выстрелов в голову. Мы видели мясо, пережеванную мягкую плоть, выпирающую из ртов и желудков. Судя по кровавым следам, отпечаткам, гильзам и выбоинам, бойня началась в лазарете.

Мы обнаружили несколько коек, все в крови. В глубине пещеры нашли кого-то безголового — наверное, врача, — лежавшего на земляном полу рядом с койкой, на которой валялись грязные тряпки, одежда и чей-то левый ботинок.

Последний туннель, в который мы зашли, обвалился от взрыва сработавшей мины-ловушки.

Из известняка торчала рука. Она все еще шевелилась. Я машинально наклонился схватил эту руку, ощутил ответное пожатие — буквально стальное, мне едва не раздробило пальцы. Я отшатнулся, хотел убежать, но рука не отпускала. Я дернул сильнее, зарываясь ногами в землю, и тут оно полезло наружу. Вначале показалась рука целиком, потом голова, разорванное лицо, выпученные глаза и серые губы, дальше другая рука, за ней — плечи… Я упал на спину, за мной потянулась верхняя половина твари. Все, что ниже пояса, было зажато камнями, верхняя часть туловища удерживалась на остатках внутренностей. Оно двигалось, хватало меня, тянуло мою руку себе;

в рот. Я нашарил оружие.

Пуля вошла в подбородок и вышибла затылок, разбрызгав мозги по потолку. Я был один в туннеле, когда это случилось. Единственный свидетель… (Пауза.) — «Воздействие неизвестных химических веществ». Вот, что мне сказали, когда я вернулся в Эдмонт. Или побочное действие наших собственных профилактических препаратов. И ПСР [10] до кучи. Мне просто был нужен отдых. Отдых и долгий «анализ»… «Анализ»… вот что придумали для своих. Для чужих — только «допрос». Тебя обучают, как сопротивляться врагу, как защищать свой разум и душу. Но не учат, как сопротивляться своим же, особенно тем, кто думает, что пытается «помочь» тебе увидеть «правду». Меня не сломали, я сломался сам. Я хотел верить, хотел, чтобы мне помогли. Я был хорошим солдатом, тренированным, опытным. Я знал, что могу сделать с собратом-человеком и что он может сделать со мной. Я думал, что готов ко всему. (Глядит на долину, его глаза затуманиваются). Но кто в здравом уме мог быть готов к такому?

Бассейн Амазонки, Бразилия Меня привезли с завязанными глазами, чтобы я не смог найти дорогу к «гостеприимным хозяевам». Их называют яномами, «свирепые люди». Неизвестно, что позволило им пережить кризис не хуже, а может, и лучше самых развитых стран — предположительно воинственный нрав или жилища, укрепленные на самых высоких деревьях. Неясно также, кто им Фернандо Оливейра, полудохлый белый наркоман «с края мира»: гость, талисман или пленник.

— Я все-таки врач, говорил я себе. Да, я богат и становлюсь богаче с каждым разом, но хотя бы успехом своим что делаю нужные людям операции. Я не просто кромсаю и перекраиваю носы подросткам или прилаживаю суданских жеребцов трансвиститским поп-дивам. [11] Я врач, помогаю людям, а если это так аморально для самоуверенного, лицемерного Севера, почему его жители беспрестанно ко мне обращались?

Пакет, уложенный в сумку-холодильник для пикников прибыл из аэропорта за час до появления пациента. Сердце — редкая штука. Это не печень, не кожа и уж точно не почки, которые после принятия закона о «предполагаемом согласии» можно достать почти в любой больнице или морге страны.

— Его проверили?

— На что? Чтобы проверять, надо знать, что ищешь. Мы тогда не знали о Бродячей Чуме.

Нас заботили традиционно заболевания — гепатит или ВИЧ, — но даже на них времени не хватало.

— Почему?

— Потому что перелет и без того получился слишком долгим. Органы нельзя вечно держать на льду. Мы и так испытывали судьбу.

— Откуда его доставили?

— Скорее всего из Китая. Мой посредник действовал Макао. Мы ему доверяли. За ним не числилось ни единого промаха. Когда он говорил, что пакет чист, я верил на слово мне ничего другого не оставалось. Он знал, чем рискует, как и я, как и пациент. Герр Мюллер, кроме обычных болезней сердца, имел несчастье страдать чрезвычайно редким генетическим дефектом — декстрокардией с транспозицией органов. Его органы располагались с точностью наоборот — печень слева, сердце справа и так далее. Вы понимаете, с какой проблемой мы столкнулись. Мы не могли пересадить обычное сердце, повернув его в другую сторону. Оно не стаю бы работать. Требовалось свежее, здоровое сердце донора с тем дефектом. А где бы еще нам выпало такое счастье, как не в Китае?

— Что, правда счастье?

(Улыбается).

— И «политическая целесообразность». Я объяснил посреднику, что мне надо, и вот, пожалуйста: через три недели получил электронное письмо с одной простой фразой: «Есть вариант».

— И вы сделали операцию.

— Я ассистировал. Операцию делал доктор Сильва. Он был престижным кардиохирургом и занимался самыми сложными случаями в больнице «Израилита Альберт Эйнштейн» в Сан Паулу. Заносчивая сволочь, даже для кардиолога. Бедное мое самолюбие, работать с этим… под началом этого придурка, который обращался со мной, как с первокурсником. Но что делать… Герру Мюллеру нужно было новое сердце, а моему домику на пляже — новое «травяное джакузи».

Герр Мюллер так и не очнулся от анестезии. Симптомы начали проявляться, когда он лежал в послеоперационной палате, ему едва наложили швы. Температура, пульс, сатурация кислородом… Я забеспокоился, чем, судя по всему, задел моего «более опытного коллегу». Он сказал, что это либо обычная реакция на иммунодепрессанты, либо просто осложнения, предсказуемые для шестидесятисемилетнего больного мужчины с излишним весом, который только что пережил самую травматичную процедуру современной медицины. Удивительно, что он еще не потрепал меня по голове, урод. Сильва велел мне ехать домой, принять душ, поспать… возможно, вызвать девочку или двух, короче, расслабиться. Он останется присматривать за пациентом и позвонит мне, если будут изменения.

(Оливейра зло поджимает губы и бросает в рот щепотку каких-то непонятных листьев, которые лежат подле него).

— И что мне было думать? Может, дело в лекарствах, в ОКТ-З. Или я просто слишком нервничал. Это была моя первая пересадка сердца. Что я знал? И нее же я беспокоился так сильно, что о сне даже речи быть не могло. Поэтому я сделал то, что делает любой хороший врач, когда его пациент страдает: отправился в город. Я танцевал, пил, предавался разврату с черт знает кем и чем. Даже не сразу сообразил что вибрирует мой телефон. Черт знает, сколько времени прошло, прежде чем я взял трубку. Грациэла, моя секретаря была на грани истерики.

Она сказала, что час назад герр Мюллер впал в кому. Не успела она договорить, как я был в машине. Полчаса гнал к клинике, каждую секунду проклиная Сильву и себя. Значит, я не зря волновался! Значит, я был прав! Можете назвать это самолюбием. Пусть мне тоже ничего хорошего не светило, но я все-таки ликовал: наконец-то Сильва запятнал свою безупречную репутацию и сел в лужу.

Когда я приехал, Грациэла пыталась успокоить рыдающую Рози, одну из медсестер.

Бедняжка была явно не в себе. Я хорошенько ударил ее по щеке — она тут же стихла — и спросил, что происходит. Отчего у нее на халате кровь? Где доктор Сильва? Почему некоторые из пациентов вышли из палат и что это за чертов грохот? Она рассказала, что у герра Мюллера внезапно остановилось сердце. Реаниматоры пытались оживить его, когда герр Мюллер открыл глаза и укусил доктора Сильву за руку. Они стали бороться, Рози хотела помочь, но ее саму чуть не укусили. Она оставила Сильву, выбежала из палаты и заперла за собой дверь.

Я едва не рассмеялся. Нелепость какая. Наверное, наш Супермен ошибся, поставил неверный диагноз, если такое возможно. Герр Мюллер просто поднялся и в ступоре ухватился за доктора Сильву, чтобы сохранить равновесие. Должно же быть разумное объяснение… однако на ее халате кровь, а в палате герра Мюллера — шум. Я вернулся в машину за пистолетом — наверное, чтобы просто успокой Грациэлу и Рози… — Вы носили с собой пистолет?

— Я жил в Рио. Что еще мне носить в кармане? «Жеребца»? Я подошел к палате герра Мюллера, постучал несколько раз. Ничего. Я шепотом позвал его и Сильву по имени Никто не ответил. Тут я заметил, что из-под двери тонкой струйкой бежит кровь. Я вошел и обнаружил, что ею залит весь пол. Сильва лежал в дальнем углу, Мюллер скорчился над ним, белой толстой спиной ко мне. Не помню как я привлек его внимание, позвал, ругнулся или просто стоял столбом. Мюллер обернулся ко мне, из его открытого рта вываливались куски кровавого мяса.

Швы на груди разошлись, из разреза сочилось какое-то густое, черное желе. Он неуклюже встал на ноги и медленно поплелся ко мне.

Я поднял пистолет, целя в его новое сердце. Это был израильский «дезертигл», большущий и внешне эффектный, почему я его и выбрал. Я никогда не стрелял из него, слава Богу. Спуск оказался тугим, отдача — слишком сильной. Пули ушли высоко, в прямом смысле слова снеся Мюллеру голову. Счастливчик, что скажешь… да, счастливый дурак стоял с дымящимся пистолетом и чувствовал, как по его ногам течет теплая моча. Теперь уже меня били по щекам.

Грациэле пришлось ударить несколько раз, прежде чем я пришел в себя и позвонил в полицию.

— Вас арестовали?

— Вы с ума сошли? Они же мои партнеры. Как, по-вашему, я доставал органы? Кто помогал мне выкручиваться? Они знают в этом толк. Полицейские объяснили моим пациентам, что в клинику ворвался какой-то маньяк-самоубийца и прикончил герра Мюллера с доктором Сильвой. Они же позаботились, чтобы персонал не ляпнул что-нибудь не то.

— А тела?

— Сильву записали возможной жертвой «угонщиков», Не знаю, куда подбросили его тело, может, в какой-нибудь переулок в гетто. Для большей достоверности присовокупили наркотик.

Надеюсь, его просто сожгли. Или закопали… глубоко.

— Думаете, он… — Не знаю. Он умер с нетронутым мозгом. Если его не положили в мешок для трупов… Интересно, сколько времени нужно, чтобы выкопаться?

(Оливейра жует еще один листок, предлагает мне. Я отказываюсь).

— А мистер Мюллер?

— Никаких объяснений, ни жене, ни австрийскому посольству. Просто еще один похищенный турист, зазевавшийся в опасном городе. Я не знаю, поверила в это фрау Мюллер или пыталась начать расследование. Может, она так и не поняла, как ей повезло.

— Почему повезло?

— Вы шутите? А если бы он не восстал в моей клинике? Что, если бы он добрался до дома?

— Это возможно?

— Конечно! Подумайте. Инфекция распространялась от сердца, вирус получил прямой доступ к сосудистой системе и достиг мозга через пару секунд после пересадки. А теперь возьмем другой орган, печень или почки, даже кусочек кожи для трансплантации. Времени уйдет гораздо больше, особенно если вирус присутствует в малом объеме.

— Но донор… — Мог еще и не восстать. Недавно зараженный, к примеру. Орган еще не совсем насытился.

Лишь бесконечно малый след вируса. Орган пересаживают в другое тело, пройдут дни, недели, пока инфекция проникнет в кровоток. К тому моменту пациент уже будет на пути к исцелению, счастливый, здоровый, ведущий полноценную жизнь.

— Но тот, кто извлекал орган… — Мог и не знать, с чем имеет дело. Я же не знал. Тогда еще никто ничего не знал. Даже если и были в курсе, как некоторые в китайской армии… Вы хотели поговорить о морали… Долгие годы до эпидемии они делали миллионы на продаже органов казненных политических преступников. Думаете, какой-то крошечный вирус заставит их прирезать курицу, несущую золотые яйца?

— Но как… — Извлекаете сердце сразу, как только жертва умрет… или пока она еще жива… Они и так поступали, знаете ли, вырезали живые органы, чтобы обеспечить их свежесть… Так вот укладываете на лед и отправляете самолетом в Рио. Китай был крупнейшим поставщиком человеческих органов. Кто знает, сколько зараженных роговиц, гипофизов… Матерь Божья, кто знает, сколько зараженных почек они выбросили на мировой рынок. А это только органы!

Хотите поговорить о яйцеклетках, сперме, крови, которые «добровольно сдавали» политические преступники? Думаете, иммиграция — единственный путь распространения инфекции по планете? Не все из первых зараженных были китайцами. Как вы объясните слухи о людях, которые внезапно умирали по неизвестным причинам, потом воскресали, когда их никто никогда не кусал? Почему столько вспышек началось в больницах? Нелегальные иммигранты из Китая там не лечились. Вы знаете, скольким тысячам человек незаконно пересадили органы в первые годы до Великой Паники? Даже если инфицированы всего десять процентов, всего один процент… — У вас есть доказательства?

— Нет… но это не значит, что такого не было! Когда я думаю, сколько сделал пересадок пациентам из Европы, арабского мира, даже из лицемерных Штатов. Многие ли из вас, янки, интересовались, откуда взялась новая почка или поджелудочная железа, от ребенка из трущоб Рио или от неудачливого студента из китайской политической тюрьмы? Вы не знали и плевать на все хотели. Просто выписывали чеки, ложились под нож и уезжали домой в Майами, Нью Йорк или куда там еще.

— Вы когда-нибудь пытались разыскать своих пациентов, предупредить их?

— Нет. Я пытался замять скандал, восстановить репутацию, базу клиентов и счет в банке. Я хотел забыть о том, что случилось, а не расследовать подробности. К тому времени, как я осознал опасность, она уже скреблась в мою дверь.

Бриджтаун, Барбадос, Вест-Индская Федерация Мне велели ждать «парусника», хотя «парусами» «ИС Имфинго» называют четыре вертикальные ветротурбины, вырастающие из гладкого трехкорпусного остова. Если добавить пакет топливных элементов с протонообменной мембраной, который превращает морскую воду в электричество, становиться понятно, откуда в названии префикс «ИС», означающий «Infinity Ship» — «корабль бесконечности». Судно, объявленное будущим морского транспорта, редко встретишь под неправительственным флагом. «Имфинго» находится в частном владении.

Джейкоб Найяти — его капитан.

— Я родился почти одновременно с новой Южной Африкой без апартеида. В те дни эйфории новое правительства обещало не только демократию — «один человек, один голос» — но и работу, и дома для всей страны. Мой отец воспринимал их слова слишком буквально. Он не понимал, что речь идет о долговременных целях, которых надо достигать годами — поколениями! — тяжкого труда. Он думал, что если мы покинем наш племенной очаг и переберемся в город, там нас уже будут ждать новенький дом и денежная работа. Мой отец был простым человеком, поденщиком. Я не могу винить его за отсутствие образования, за мечту о лучшей доле для семьи… Итак, мы осели в Кайелитша, одном из четырех пригородов Кейптауна.

Это была жизнь в изнуряющей, безнадежной, унизительной бедности. Это было мое детство.

В ночь, когда все произошло, я шел домой с автобусной остановки. Пять утра, я только что закончил свою смену официанта в «Т. Г. И. Фрайдиз» у причала Виктории. Ночь выдалась хорошая. Мне давали большие чаевые, а от новостей о Кубке Трех Наций каждый южноафриканец чувствовал себя на голову выше. «Спрингбокс» разгромили «Олл Блэкс»… в очередной раз!

(Улыбается воспоминаниям).

— Наверное, эти мысли поначалу и отвлекли меня, а просто был до того измотан, что тело отреагировало может, само прежде чем я осознал, что слышу выстрелы. Стрельба была чем-то необычным — ни во времена моего детства, ни в те годы. «Каждому по пистолету» — вот девиз моей прошлой жизни в Кайелитша. Вырабатывается инстинкт выживания, будто у ветерана многих войн. Я на свой не жаловался, поэтому пригнулся, пытаясь понять, откуда стреляют, и одновременно найти за чем спрятаться. Большинство домов представляли собой самодельные лачуги — деревянные доски и жесть, а иногда только листы пластика, прикрепленные к каким то брусьям. Огонь сжирал эти постройки почти каждый год, а пули проходили сквозь стены, как через воздух.


Я сиганул за парикмахерскую, которую соорудили из транспортного автоконтейнера. Не идеальное прикрытие, однако пару секунд продержится: достаточно, чтобы переждать пальбу.

Но она все не утихала. Сухой пистолетный треск, отрывистые винтовочные выстрелы, и этот грохот, который ни с чем не спутаешь, означающий, что у кого-то есть «Калашников». Стрельба длилась слишком долго для обычной бандитской разборки. Стали слышны крики, визг. Понесло дымом. Я услышал топот бегущей толпы. Выглянул из-за угла. Куча людей, многие в исподнем, все кричат: «Бегите! Убирайтесь отсюда! Они идут!» Повсюду в лачугах загорались лампы, высовывались люди. «Что происходит? — спрашивали они. — Кто идет?» Но так себя вели молодые. Старики просто бросались бежать. У них другой инстинкт самосохранения, инстинкт рабов в собственной стране. Раньше все знали, кто такие они, и если они приходили, оставалось только бежать и молиться.

— Вы побежали?

— Я не мог. Моя семья, мать и две маленьких сестры, жили всего в паре домов от радиостанции «Зибонеле», именно оттуда и улепетывала толпа. Я не подумал. Дурак. Надо было вернуться по своим следам, найти какую-нибудь аллею или тихий переулок.

Я начал прорваться сквозь толпу в противоположную сторону. Думал, что смогу держаться лачуг. Меня пихнули одну из них, пластиковые стены прогнулись, и дом рухнул на меня. Меня зажало внизу, я не мог дышать. Кто-то пробежал по мне, вдавил мою голову в землю. Я стряхнул с себя пластик, извернулся и выкатился на улицу. Я лежал на животе, когда увидел их: десять или пятнадцать силуэтов на фоне горящих лачуг. Я не видел лиц, но слышал стоны. Они упорно тащились ко мне, протягивая руки.

Я вскочил на ноги. Голова кружилась, все тело ныло. Инстинктивно я попятился в ближайшую лачугу. Кто-то схватил меня сзади, рванул за шиворот, затрещала ткань, развернулся и пнул, не глядя, изо всех сил. Он был большой, крупный, гораздо тяжелее меня. Спереди по его белой рубашке сочилась черная жидкость. Из груди торчал утопленный по рукоятку нож, застрявший в ребрах. Кусок моего воротника, зажатый у него в зубах, упал на землю, когда он снова раскрыл рот. Потом этот гад зарычал, сунулся вперед. Я попытался отскочить. Он схватил меня за руку. Что-то треснуло, и меня пронзила боль. Я упал на колени, попытался откатиться и, может быть, повалить его. Рука нащупала тяжелый горшок. Я цапнул его и шарахнул им эту сволочь со всего размаха по голове. Я бил снова и снова, пока не раскроил череп. Мозги выплеснулись мне на ноги. Он осел. Я едва успел высвободиться, когда у входа появился еще один. На этот раз хлипкая конструкция дома сыграла мне на руку. Я пробил ногой стену, вывалился наружу, лачуга за моей спиной рухнула.

Я побежал, понятия не имея куда именно. Это был сплошной кошмар из разваливающихся хибар, огня и хватающих рук. Я вбежал в лачугу, где в уголке пряталась женщина. Двое детей, плача, прижимались к ней.

«Идемте со мной! — закричал я. — Прошу вас, идемте, надо уходить!»

Я протянул к ней руки, подошел ближе. Женщина толкнула детей себе за спину и выставила вперед острую отвертку. Ее глаза были круглыми от страха. Я слышал шум позади… они шли сквозь стены, ломая дома. Я перешел с языка коса на английский.

«Пожалуйста, — умолял я. — Надо бежать!»

Я потянулся к женщине, но она проткнула мне руку отверткой. Я оставил ее там. Я не знал, что делать. Она все так же стоит передо мной, когда я засыпаю или просто закрываю глаза.

Иногда она — моя мать, а плачущие дети — мои сестры.

Я увидел впереди яркий свет, который пробивался сквозь дыры в лачугах, и побежал изо всех сил. Пытался звать сестер. У меня перехватило дыхание. Я проломил стену лачуги и внезапно оказался на открытой местности. Меня ослепил свет фар. Я почувствовал, как что-то ударило меня в плечо. Наверное, я потерял сознание еще до того, как коснулся земли.

Я пришел в себя на койке в больнице «Грут Шуур». Никогда не видел такой палаты. Все вокруг чистое и белое. Я решил, что умер. Наверняка не обошлось без каких-то лекарств. Раньше я никогда ничего не принимал, даже спиртного не пробовал. Не хотел закончить, как многие из наших соседей, как мой отец. Всю жизнь я боролся за собственную чистоту, а теперь… Морфий, или что они там мне вкололи, был восхитителен. Меня ничто не волновало. Я спокойно выслушал, что полиция прострелила мне плечо. Я видел, как мужчину, что лежал рядом со мной, поспешно увезли, как только у него остановилось сердце. Я не забеспокоился даже после того, как подслушал разговор о вспышке «бешенства».

— Чей разговор?

— Не знаю. Я же говорю: был на седьмом небе. Помню только голоса в коридоре рядом с моей палатой, громкие, зло спорящие голоса.

«Это не бешенство! — кричал один. — От бешенства такими не становятся!»

Потом… что-то еще… а потом: «Ну и что же вы, черт возьми, предлагаете? У нас внизу — пятнадцать! Кто знает, сколько еще снаружи!»

Забавно, я все время заново прокручиваю в голове этот разговор и спрашиваю сам себя: а что я должен был подумать, почувствовать, сделать? Прошло немало времени, прежде чем я проснулся — и очутился в кошмаре.

Тель-Авив, Израиль Юрген Вармбрун обожает эфиопскую кухню, поэтому мы встречаемся в ресторане фалаша.

Из-за светящейся розовой кожи и белых косматых бровей в дополнение к эйнштейновской шевелюре его можно принять за безумного ученого или эксцентричного профессора колледжа.

Но это не так. Юрген никогда не признается, на какие спецслужбы Израиля работал — или до сих пор работает, — но открыто говорит, что когда-то его можно было назвать «шпионом».

— Многие не верят в то, что может случиться, пока оно не случается. Это не глупость и не слабость, а просто свойство человеческой натуры. Я никого не виню за неверие. Я не умнее и не лучше других. Думаю, все сводится к фактору рождения в той или иной среде. Мне выпало родиться среди людей, которые жили в постоянном страхе вымирания своего народа. Это наша отличительная черта, наш менталитет: ужасные испытания и ошибки научили нас всегда быть настороже.

Первый сигнал о надвигающейся чуме пришел от друзей и клиентов из Тайваня. Они жаловались на нашу новую программу дешифровки. Она не могла разобраться с электронными письмами из КНР, или справлялась со своей задачей так плохо, что получалась явная чепуха. Я заподозрил, что проблема не в софте. «Красные» с материка… наверное, они больше не «красные», но… чего вы хотите от старика?.. Так вот, у «красных» отвратительная привычка заниматься самодеятельностью с компьютерами.

Прежде чем делиться своими мыслями с Тайбэем, я решил что неплохо бы самому просмотреть странные сообщения и с удивлением обнаружил, что символы прекрасно расшифрованы. Но вот текст… в нем говорилось о вспышке странного заболевания, о вирусе, который сначала убивает жертву, потом оживляет труп и превращает его в смертоносного берсеркера. Конечно, я не поверил, особенно потому, что спустя несколько недель начался кризис в Тайваньском проливе и поток сообщений о буйстве трупов резко иссяк. Я заподозрил второй слой шифровки, код внутри кода. Стандартная уловка. Конечно, «красные» не имели в виду реальных мертвецов. Наверное, речь шла о новой системе вооружений или секретных военных планах. Я выбросил все из головы, попытался забыть. Но все же, как говорил один из ваших национальных героев, «мое паучье чутье забило тревогу».

Прошло не так много времени, и на свадьбе своей дочери я разговорился с одним профессором, преподавателем моего зятя в Еврейском университете. Тот оказался словоохотливым и чуть переборщил с выпивкой. Он болтал о своем двоюродном брате, который работал где-то в Южной Африке и привез оттуда историю о големах. Вы знаете о големе, глиняном истукане, в которого, согласно старинной легенде, вдохнул жизнь некий раввин?

Мэри Шелли позаимствовала эту идею для своей книги о Франкенштейне. Поначалу я ничего не говорил, только слушал. Профессор рассказывал, что эти големы не из глины и совершенно не отличаются покорностью. Как только он упомянул об оживших трупах, я насторожился.

Оказалось, профессоров брат отправился в Кейптауне в один из туристических «адреналиновых туров». Акул кормил, кажется.

(Закатывает глаза).

Акула удостоила вниманием его задницу, отчего ему пришлось лечиться в «Грут Шуур», когда туда начали привозить первых жертв из Кайелитша. Он не видел их своими глазами, Но персонал рассказал ему довольно историй, чтобы загрузить мой старенький диктофон. Потом я представил записи начальству вместе с расшифрованными данными Китая.

И вот тогда я вполне оценил нашу уникальную систему безопасности. В октябре 1973 года, когда из-за внезапного нападения арабов мы едва не утонули в Средиземном море у нас имелась вся информация, а мы просто «упустили мяч» потому что никогда не рассматривали возможность тотальной, скоординированной атаки нескольких стран… и уж точно не в самый священный из наших праздников. Назовите это стагнацией, ограниченностью, назовите непростительным стадным менталитетом. Представьте кучку людей, которые видят письмена на стене, поздравляют друг друга тем, что могут прочитать слова. Но за их спинами — зеркало, в котором отражается реальное послание. Никто в него не смотрит. Никому это не нужно. И когда арабы едва не завершили начатое Гитлером, мы поняли, что смотреть в отражение в зеркале не просто необходимо, подобная практика должна навсегда стать нашей государственной политикой. Так и повелось с 1973 года: если девять аналитиков разведки приходят к одному и тому же выводу, долг десятого им возразить. Не важно, насколько невероятно или притянуто за уши его предположение, надо копать глубже. Если атомную электростанцию соседа можно использовать для производства оружейного плутония, вы копаете глубже. Если диктатор, по слухам, строит огромную пушку, которая в состоянии распылить споры сибирской язвы по целой стране, вы копаете глубже. И если есть хоть малейший шанс на то, что трупы оживают, превращаясь в ненасытные машины убийства, вы копаете и копаете, пока не наткнетесь на абсолютную правду.


Вот этим я и занимался. Я копал. Вначале было нелегко. Китай выпадал из картинки… Из за Тайваньского кризис прервался всякий поток информации… да, у меня оставалось совсем мало источников. Много ерунды, особенно в интернете, по поводу зомби из космоса и «зоны 51»[12]… Кстати, чего там у вас в стране все с ума сходят по «зоне 51»?.. Чуть позже там начали попадаться более полезные сведения: случаи «бешенства», такие же, как в Кейптауне… его пока не называли африканским бешенством». Я разыскал пресс-релизы каких-то канадских военных, недавно вернувшихся из Киргизстана. Нашел блог бразильской медсестры, которая рассказала своим друзьям об убийстве кардиохирурга.

Большая часть информации шла из Всемирной организации здравоохранения. ООН — шедевр бюрократии, но столько самородков таится в горах непрочитанных отчетов… Я обнаружил сходные случаи по всему миру, их отбрасывали, снабдив правдоподобными объяснениями. Однако такая информация позволила мне сложить полную картину новой угрозы. Объекты моих изысканий действительно биологически мертвы и враждебно настроены, и зараза явно расползается. Еще я сделал одно очень обнадеживающее открытие: как прекратить их физическое существование.

— Уничтожить мозг… (Ухмыляется).

— Сегодня мы говорим об этом как о каком-то магическом заклятье. Святая вода и серебряные пули… но почему уничтожение мозга может быть только единственным способом истребления живых мертвецов? Разве это не единственный способ истребить и нас?

— Вы имеете в виду людей?

(Кивает).

— Разве это не наша суть? Просто мозг, в котором поддерживает жизнь сложная и уязвимая машина, называемая телом? Мозг не выживет, если уничтожить всего лишь одну Деталь или просто отказать ей в самом необходимом, пище и кислороде. Вот единственное измеримое различие между нами и живыми мертвецами. Их мозгу не требуются системы поддержки, чтобы выжить. Значит, надо уничтожить сам орган. (Приставляет воображаемый пистолет себе к виску). Простое решение, но только если видеть проблему! Учитывая, как быстро распространялась чума, я счел благоразумным запросить подтверждение в зарубежных разведкругах.

Я давно дружил с Полом Найтом, с самого Энтеббе. Идем использовать двойник черного «мерседеса» Амина принадлежала ему. Пол ушел с государственной службы как раз перед «реорганизацией» ведомства и устроился в частную консалтинговую фирму в Бетесде, штат Мэриленд. Приехав к нему, я с изумлением узнал, что он не только работает над тем же проектом — в свое личное время, конечно, — но и собрал не менее пухлое досье, чем я. Мы просидели всю ночь за чтением, не замечая ни друг друга, ни вообще ничего вокруг, кроме строк перед глазами, и закончили почти одновременно, когда на востоке начало светлеть небо.

Пол перевернул последнюю страницу, взглянул на меня и сказал очень спокойно:

«Хорошего мало, а?» Я кивнул, он тоже, потом добавил: «Так что будем делать?»

— И был написан «отчет Вармбруна-Найта»… — Хорошо бы его перестали так называть. В авторах было еще пятнадцать имен:

вирусологи, оперативники из разведки, военные аналитики, журналисты, даже один наблюдатель от ООН, который присутствовал на выборах в Джакарте, когда в Индонезии случилась первая вспышка болезни. Каждый из них — специалист в своей области, каждый самостоятельно пришел к одному и тому же выводу еще до того, как мы с ними связались. Почти сто страниц текста. Лаконичный всеобъемлющий отчет. В нем — все наши мысли о том, как не допустить распространения болезни. Я знаю, военному плану, созданному в Южной Африке, придают огромное значение, и заслуженно, но если бы наш отчет прочитало больше людей, если бы наши рекомендации потрудились воплотить в жизнь, тот план бы не понадобился.

— Но некоторые все же прочитали и прислушались. Ваше собственное правительство… — С грехом пополам, и только вспомните, какую цену мы заплатили.

Вифлеем, Палестина При своей грубоватой внешности мачо и незаурядном шарме Саладин Кадер мог бы стать кинозвездой. Он дружелюбен, но вовсе не подобострастен, уверен в себе, но ничуть не высокомерен. Саладин — профессор градостроительства в Университете Халила Джибрана и, естественно, любовь всех студенток. Мы сидим под статуей человека, в чью честь назвали университет. Отполированная бронза блестит на солнце, как и все остальное в одном из самых роскошных городов Ближнего Востока.

— Я родился и вырос в Кувейте. Моя семья оказалась среди тех «счастливчиков», кого не изгнали в 1991 году после того, как Арафат объединился с Саддамом против всего мира. Мы не были богаты, но и не нуждались. Я жил неплохо, наверное, даже комфортно, и это сказалось на моих действиях в те дни.

Я смотрел передачу «Аль-Джазиры» из-за прилавка в «Старбакс», где работал каждый день после школы. В вечерний час пик от посетителей не было отбоя. Вы бы слышали этот рев и свист. Шум стоял просто невообразимый.

Конечно, мы решили, что это сионистская ложь, а что бы вы подумали на нашем месте?

Когда израильский посол объявил Генеральной ассамблее ООН, что его страна вводит политику «добровольного карантина», что еще я мог подумать? Неужели я поверил бы в безумную историю, что африканское бешенство на самом деле новая чума, которая превращает мертвецов в кровожадных каннибалов? Как можно верить таким глупостям, особенно когда узнаешь их от своего злейшего врага?

Я даже не слышал вторую часть речи этого толстого ублюдка — о предоставлении убежища без всяких вопросов любому еврею, рожденному за границей, любому иностранцу. Рожденному от родителей-евреев, любому палестинцу, живущему на ранее оккупированной территории и любой палестинской семье, когда-то проживавшей в Израиле. Последнее относилось и к моим родным, бежавшим от сионистской агрессии в войну шестьдесят седьмого. Под присмотром руководства ООП мы бежали из своей деревни веря, что сможем возвратиться, как только наши египетские и сирийские братья сбросят евреев в море. Я никогда не был в Израиле или в тех местах, которые собиралось поглотить новое государство Объединенной Палестины.

— Что, как вы думали, стояло за израильскими ухищрениями?

— Думал я вот что. Сионистов только что выгнали с оккупированных территорий, которые, по их словам, они освободили добровольно, совсем как Ливан или сектор Газа, однако мы прекрасно знали, что сами их вышвырнули. Евреи понимали, что следующим и последним ударом мы разрушим незаконный кошмар, который они называют странной, и чтобы подготовиться, они хотят набрать зарубежных евреев в качестве пушечного мяса и… и — я считал себя очень умным, разгадав эту часть плана, — похитить как можно больше палестинцев, ведь они могут служить живым щитом! Мне больше ничего не надо было объяснять. Да и кому это надо в семнадцать лет?

На отца мои гениальные геополитические догадки произвели мало впечатления. Он работал вахтером в больнице «Амири». Дежурил в ночь крупной вспышки африканского бешенства. Он не видел лично восстание трупов или кровавое побоище с участием перепуганных пациентов и охраны, но наблюдал достаточно последствий, чтобы понять — оставаться в Кувейте равносильно самоубийству. Отец решил уезжать в тот же день, когда Израиль сделал свое заявление.

— Наверное, вы тяжело это восприняли.

— Как богохульство! Я пытался его вразумить, прибегая к своей юношеской логике. Я показывал снимки «Аль-Джазиры», фотографии, приходившие из нового государственного образования палестинцев на Западном берегу, торжества, демонстрации. Только слепой не заметил бы, что свобода почти у нас в руках. Израильтяне ушли со всех оккупированных территорий, и мы уже готовились освободить Аль-Кудс, который они называют Иерусалимом!

Борьба фракций, вражда различных организаций сопротивления… я знал, что все это утихнет, как только мы объединим усилия в последнем походе против евреев. Как отец этого не видит?

Неужели он не понимает, через пару лет, пару месяцев, мы сможем вернуться домой как освободители, а не как беженцы!..

— Как разрешился ваш спор?

— «Разрешился»? Какой милый эвфемизм. Он «разрешился» после второй вспышки, более крупной, в Аль-Джахра. Отец просто уволился, снял все деньги со счета, сколько было… чемоданы уже собраны… заказ билетов подтвержден. Где-то ревел телевизор: спецназ штурмовал парадный вход в дом. Во что они стреляли, видно не было. Официально во всем обвиняли «прозападных экстремистов». Мы с отцом спорили, как обычно. Он пытался вбить мне в голову, что именно видел в больнице. Убеждал, что, когда наше правительство признает опасность, для нас уже будет слишком поздно.

Я, конечно, потешался над его робким невежеством, готовностью изменить борьбе. Чего ждать от человека, который всю жизнь драил туалеты в стране, обращавшейся с нашим народом лишь немногим лучше, чем с филиппинскими гастарбайтерами. Он не видел перспективы, потерял всякое самоуважение. Сионисты поманили его призрачной надеждой на лучшую жизнь, и он накинулся на нее, как собака на объедки.

Со всем возможным терпением отец пытался внушить мне, что он любит Израиль не больше самого воинственного из «мучеников Аль-Аксы», но, похоже, только в этой стране активно готовятся к надвигающейся буре и только там нашу семью приютят и защитят.

Я рассмеялся ему в лицо. А потом сказал, что уже нашел веб-сайт "Детей Яссина"[13] и жду электронного письма от вербовщика, который, судя по всему, действует прямо в Кувейте. Я сказал отцу: иди и будь шлюхой йехуда, если хочешь, но в следующий раз, когда мы увидимся, я буду спасать тебя из лагеря для интернированных. Я очень гордился этими словами, думал, что выгляжу героем. Я обжег его взглядом, встал из-за стола и бросил последнюю фразу: «Поистине, злейшие из животных у Аллаха — те, которые не веровали!».[14] За обеденным столом вдруг стало очень тихо. Мама опустила глаза, сестры переглянулись.

Слышно было только, как в телевизоре истерично кричит репортер, призывая всех сохранять спокойствие. Отец не отличался крупным телосложением. Я бы никогда не назвал его и грозным, по-моему, он даже голоса ни разу не повышал. Но тут в его глазах появилось что-то новое, а потом отец вдруг накинулся на меня — ураган с громом и молниями. Я прижался к стене, в левом ухе звенело от пощечины. «Ты ПОЕДЕШЬ! — кричал он, тряся меня за плечи. — Я твой отец! Ты ПОВИНУЕШЬСЯ МНЕ!». От следующего толчка у меня потемнело в глазах «ТЫ УЕДЕШЬ ВМЕСТЕ С НАМИ ИЛИ НЕ ВЫЙДЕШЬ ОТСЮДА ЖИВЫМ!» Снова тычки, выкрики и оплеухи. Я не понимал, откуда взялся этот человек, этот лев, сменивший моего покорного, тщедушного, с вашего позволения, отца. Лев, защищающий своих детенышей. Он знал, что страх — его единственное оружие, способное спасти мне жизнь, и если я не боюсь чумы, то, черт возьми, тогда буду бояться его!

— Сработало?

(Смеется).

— В каком-то смысле я все-таки стал мучеником. Я проплакал всю дорогу до Каира.

— Каира?..

— Из Кувейта не было прямых рейсов до Израиля, даже из Египта не было — с тех пор как Лига арабских государств навязала свои ограничения передвижений. Нам пришлось лететь из Кувейта в Каир, потом автобусом добираться через Синайскую пустыню к Таба.

Когда мы приблизились к границе, я в первый раз увидел стену, все еще незаконченная, голые стальные банки выступают над бетонным основанием… Я знал о печально известной «стене безопасности», но всегда думал, что она окружала только Западный берег и сектор Газа.

Здесь, посреди бесплодной пустыни, стена только подтверждала мою теорию о том, что израильтяне ждали нападения на всем протяжении границы. Ладно, подумал я. Египтяне наконец-то вспомнили о мужестве.

В Табе нас высадили из автобуса и приказали идти — гуськом, мимо клеток с громадными и свирепыми на вид псами. Мы шли по одному. Пограничник, тощий такой африканец— я не знал, что бывают черные евреи,[15] — поднимал руку. «Стой там!» — говорил он на едва понятном арабском. Потом: «Проходишь, пошел!» Передо мной стоял старик. У него была длинная белая борода, он опирался на трость. Когда он проходил мимо собак, те просто взбесились, начали выть, рычать, лязгать зубами и бросаться на прутья клетки. Рядом со стариком тут же появились двое могучих парней в штатском. Они прошептали что-то ему на ухо и увели. Я видел, что старик ранен. Его дишдаша была порвана на бедре и запятнана коричневой кровью. Но эти люди мало походили на врачей, а черный фургон, куда его провели, на «скорую помощь» и подавно не тянул. Сволочи, подумал я, слушая плач, которым провожали старика его близкие. Отсеивают слишком больных и старых, которые ничем им не пригодятся. Потом настала наша очередь идти сквозь строй псов. Ни на меня, ни на кого из нашей семьи они не загавкали. По-моему, одна собака даже хвостом повиляла, когда нам сестричка протянула к ней руку. Однако тот, кто шел за нами… Снова рычание, снова непонятные люди в штатском.

Я обернулся и с удивлением увидел белого, американца или канадца… нет, скорее это был американец, слишком громко он возмущался по-английски. «Да ладно вам, я в порядке! — кричал он, вырываясь. — Прекратите, ребята, какого черта?» Американец был хорошо одет, в костюме и при галстуке, дорогой чемодан, который полетел в сторону, когда владелец начал бороться с израильтянами. «Приятель, ну-ка убери руки! Я такой же, как вы! Ну!» Пуговицы отлетели, рубашка распахнулась, и я увидел окровавленную повязку на животе. Американец продолжал брыкаться и визжать, пока его тащили в фургон. Я ничего не понимал. Таких-то зачем? Явно дело не в арабской национальности и даже не в ранениях. Я видел несколько беженцев с тяжелыми ранами, которых приняли без вопросов. Их всех проводили к машинам «скорой помощи», настоящим, а не к черным фургонам. Собаки тут неспроста. Может, проверяют на бешенство? Для меня это было самое правдоподобное объяснение, и в лагере для интернированных у Йерохама я только утвердился в своем мнении.

— Вы имеете в виду, в лагере для временного проживания переселенцев?

— Проживания и карантина. Тогда я воспринимал его как тюрьму. Именно этого я и ждал:

палатки, теснота, охрана, колючая проволока и кипящее, жарящее солнце пустыни Негев. Мы ощущали себя пленниками, мы были пленниками, и хотя я никогда не нашел бы в себе сил сказать отцу «я ведь предупреждал», это ясно читалось на моем кислом лице.

Чего я не ожидал, так это врачебных осмотров — каждый день, с участием целой армии медиков. Кровь, кожа, волосы, слюна, даже моча и фекалии [16]… Беспрестанные анализы изматывали, унижали. Одно утешало и, возможно, не давало поднять всеобщий бунт некоторым из задержанных мусульман — большинство врачей и медсестер, проводивших осмотры, сами были палестинцами. Мою мать и сестер осматривала женщина, американка из Джерси, нас с отцом — мужчина из Джебалии, сектор Газа, который сам всего пару месяцев назад был среди задержанных. Он все повторял: «Вы правильно сделали, что приехали сюда. Вот увидите. Я знаю, вам тяжело, но увидите: другого пути нет». Он сказал нам, что израильтяне говорили правду. Я до сих пор не мог заставить себя поверить, хоть и хотелось, все больше и больше.

Мы оставались в Йерохам три недели, пока изучали наши бумаги и выносили окончательное медицинское заключение. Знаете, за все время в наши паспорта едва взглянули.

Отец немало потрудился, чтобы собрать официальные документы. По-моему, они никого не заботили. Если израильские силы обороны или полиция не разыскивали вас из-за каких-то «некошерных» действий, значение имело только состояние здоровья.

Сотрудники министерства социальных дел снабдили нас ваучерами на финансируемое жилищное строительство, бесплатное обучение и работу для отца с зарплатой, которой хватит на всю семью. Это слишком хорошо для правды, думал я, когда мы садились в автобус на Тель Авив. Теперь бабахнет в любой момент.

Бабахнуло, как только мы въехали в Беэр-Шева. Я спал и не слышал выстрелов, не видел, как разбилось лобовое стекло. Я подскочил, ощутив, что автобус виляет из стороны в сторону.

Мы врезались в стену какого-то здания. Кричали люди, повсюду — битое стекло и кровь. Наша семья сидела близко к аварийному выходу. Отец ногой распахнул дверь и вытолкнул нас наружу.

Там стреляли. Отовсюду — из окон, из дверей. Солдаты против гражданских, последние с пистолетами и самодельными бомбами. Вот оно! — подумал я. Сердце едва не Разрывалось на части. Освобождение началось! Прежде чем я успел что-либо сделать, прийти на помощь товарищам по оружию, кто-то схватил меня за рубашку и втащил в «Стар-бакс».

Меня швырнули на пол рядом с семьей, сестры плакали, мама пыталась укрыть их собой. У отца было прострелено плечо. Солдат армии обороны Израиля пихнул меня на землю, не давая высунуться в окно. У меня закипела кровь, я начал искать, чем бы вооружиться — хотя бы осколком стекла, чтобы перерезать горло йехуду.

И вдруг задняя дверь «Старбакс» распахнулась, солдат развернулся к ней и выстрелил.

Окровавленный мертвец упал на пол прямо рядом с нами, граната выкатилась из его дергающейся руки. Солдат схватил гранату и попытался выкинуть ее на улицу. Она взорвалась в воздухе. Солдат закрыл нас собственным телом и повалился на труп моего убитого арабского брата. Только это был вовсе не араб. Когда у меня высохли слезы, я заметил у покойника пейсы и ермолку, из его мокрых, изорванных штанов змеился кровавый цицит. Этот человек — еврей, вооруженные повстанцы на улицах — евреи! Это не битва с палестинскими бунтовщиками, но первые залпы израильской гражданской войны.

— По вашему мнению, что послужило причиной для той войны?

— Думаю, причин было немало. Я знаю, репатриацию палестинцев не одобряли многие, так же как и общий отход с Западного берега. Уверен, из-за Стратегической программы переселения слишком многие сердца полыхали яростью. Столько израильтян было вынуждено наблюдать, как их дома сносят ради тех самых укрепленных автономных жилых районов. Аль Кудс, наверное… стал последней каплей. В коалиционном правительстве решили, что это одно из главных слабых мест — слишком крупное, чтобы его контролировать, и к тому же брешь, ведущая прямо в сердце Израиля. Эвакуировали не только город, но и весь коридор от Наблуса до Хеврона. Они думали, что восстановление короткой стены вдоль демаркационной линии 1967 года — единственный способ обеспечить физическую безопасность, и не важно, как им это аукнется от религиозных правых. Я узнал обо всем гораздо позже, вы понимаете, как и о том, что израильские силы обороны победили только потому, что большая часть повстанцев вышла из ультраортодоксальных рядов и никогда не служила в армии. Вы это знали? Я — нет. Я понял, что практически ничего не знал о людях, которых ненавидел всю жизнь. Все, во что я верил, развеялось в дыму того дня, сменившись ликом реального врага.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.