авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«Annotation Нападение живых мертвецов — не шутка и не сказка. Зомби в одночасье стали реальностью — и реальность эта грозит гибелью всему человечеству. Гниющие, полуразложившиеся, они ...»

-- [ Страница 3 ] --

Инфекция ударила по нам не так сильно, как по некоторым другим странам. У нас очень гористая местность. Плохие дороги. Население сравнительно небольшое, учитывая размеры страны. Многие города легко изолировать силами военных. Нетрудно понять оптимистический настрой нашего руководства.

Проблема была в беженцах, миллионах беженцев с востока, да, миллионах! Они текли рекой через Белуджистан, путая нам все карты. Заразилось столько областей, а огромные толпы все тащились к нашим городам. Пограничники не справлялись, целые заставы пропадали под наплывом упырей. Мы не могли закрыть границу и одновременно справляться с собственными вспышками болезни.

Мы требовали, чтобы пакистанцы взяли под контроль ситуацию на своей территории. Они заверили, что делают все возможное. Но все знали, что они лгут.

Большая часть беженцев приходила из Индии прямо через Пакистан в надежде отыскать безопасное пристанище. В Исламабаде их с радостью пропускали дальше. Лучше передать головную боль соседу, чем самим иметь с ней дело. Если бы мы объединили усилия, устроили совместную операцию в каком-нибудь выгодном для обороны месте… Я знаю, что планы уже лежали на столе у высшего руководства. Ведь в Пакистане горы! Имелась реальная возможность остановить любое количество беженцев или живых мертвецов. Наш план отвергли. Какой-то запуганный атташе в посольстве прямо сказал, что присутствие любых иностранных войск на территории Пакистана будет рассматриваться как объявление войны. Не знаю, дошло ли наше предложение до их президента, мы не говорили с ним лично. Вы понимаете, что я имел в виду насчет Индии и Пакистана… У нас не было таких отношений, как у них. Дипломатический механизм не налажен. Насколько я знаю, этот говнюк-полковник сообщил своему правительству, что мы пытались захватить их западные провинции!

Но что нам было делать? Каждый день сотни тысяч людей пересекали нашу границу, из них наверняка десятки тысяч инфицированных! Нам пришлось пойти на решительные действия. Мы должны были защищаться!

Между нашими двумя странами есть дорога. По вашим стандартам она маленькая, в некоторых местах даже не асфальтированная, но это главная южная артерия в Белуджистане.

Если перерезать ее всего в одном месте, у моста Через реку Кеч, можно тут же отсечь шестьдесят процентов Потока беженцев. Я полетел на задание сам, ночью. Свет автомобильных фар был виден за несколько миль, длинный, тонкий белый след во тьме. Я даже различил вспышки выстрелов. Там было много зараженных. Я прицелился в центральную опору моста, которую тяжелее всего восстановить Бомбы отделились легко. Американский самолет, оставшийся с тех времен, когда мы являлись вынужденными союзниками, использовался для уничтожения моста, построенного с помощью американцев. Главнокомандующий оценил иронию. Лично мне было плевать. Едва почувствовав, что «фантом» полегчал, я смотал удочки и стал ждать доклада с борта наблюдателя, молясь, чтобы пакистанцы не отомстили.

Конечно, Аллах не услышал мои молитвы. Тремя часами позже гарнизон в Кила Сафед перестрелял наших на пограничной станции. Теперь я знаю, что наш президент и аятолла хотели выйти из конфликта. Мы добились своего, они отомстили. Зуб за зуб, и ладно. Но кто скажет об этом другой стороне? Их посольство в Тегеране уничтожило свои шифровальные аппараты и радиостанции. Этот сукин сын, полковник, предпочел застрелиться, но не выдавать «государственные тайны». У нас не имелось ни прямых, ни дипломатических каналов. Никто не знал, как связаться с пакистанским руководством. Мы даже не знали, существует ли оно вообще.

Началась неразбериха, которая вылилась в гнев, а гнев обратился на соседей. С каждым часом конфликт нарастал. Пограничные стычки, удары с воздуха. Все случилось очень быстро, всего три дня традиционной войны, при этом ни у одной из сторон не было четкой цели, только паническая ярость.

(Пожимает плечами).

— Мы породили чудовище, атомную тварь, которую не могла утихомирить ни одна из сторон… Тегеран, Исламабад, Ком, Лахор, Бандар Аббас, Ормара, Имам Хомейни, Фей-салабад.

Никто не знает, сколько умерло от ядерных взрывов и сколько еще умрет, когда начнут расплываться радиационные облака — над нашими странами, над Индией, юго-восточной Азией, Тихим океаном, Америкой.

Никто не знал, что так случится. Боже мой, они ведь помогали нам создавать атомную программу с нуля! Поставляли материалы, технологии, выступали в качестве посредника между нами и Южной Кореей, ренегатами из России… без наших мусульманских братьев мы бы не стали атомной державой. Этого никто не ожидал, но ведь никто не ждал и воскрешения мертвых, правда? Предвидеть такое мог только один, но я больше в него не верю.

Денвер, штат Колорадо, США Мой поезд опаздывает. Проверяли западный разводной мост. Однако Тод Вайнио, судя по всему, не сердится из-за того, что ему пришлось ждать меня на платформе. Мы пожимаем друг другу руки под вокзальной фреской, изображающей Победу. Самый легко узнаваемый американский символ Мировой войны Z… Ее делали с фотографии — солдаты стоят спиной к нам на берегу Гудзона со стороны Нью-Джерси и смотрят, как встает солнце над Манхэттеном.

Мой собеседник выглядит маленьким и хилым рядом с этими гигантами. Как большинство мужчин его поколения, Тод Вайнио постарел раньше времени. Глядя на округлившееся брюшко, редеющие седые волосы и три глубоких параллельных шрама на правой щеке, не сразу догадаешься, что этот бывший американский пехотинец еще только начинает жить. По крайней мере, если считать по годам.

— В тот день небо было алым. Дым, дерьмо, которое наполняло воздух целое лето, окрасили все янтарно-красным, будто смотришь на мир сквозь адские очки. Вот таким я впервые увидел Йонкерс, этот маленький захолустный городишко к северу от Нью-Йорка. Вряд ли раньше о нем кто-то слышал. Я — точно нет, а теперь он как Перл-Харбор… впрочем, нет… там была внезапная атака. Скорее Литл-Бигхорн, где мы… в общем… Суть в том, что не было никакой внезапности, война… или чрезвычайная ситуация, зовите, как хотите… уже началась.

Прошло три месяца, как все с головой ударились в панику.

Вы помните, как это было. Люди просто с ума посходили… заколачивали дома, воровали еду, оружие, стреляли во все, что движется. Погибла уйма народа, эти Рэмбо, пожары автомобильные аварии и просто… весь долбаный круговорот, который мы теперь называем Великой Паникой. Думаю, он погубил больше людей, чем Зак.

Кажется, я понимаю, от чего власть имущие посчитали крупную военную акцию отличной идеей. Они хотели показать народу, что еще контролируют ситуацию, успокоить к чертовой матери людей, чтобы заняться основной проблемой. Я понимаю, они хотели пропагандистского хода. Так я оказался в Йонкерсе.

В принципе, место выбрали не самое худшее. Часть города лежала прямо в маленькой долине, а за холмами находился Гудзон. Автострада вдоль Сомилл-ривер шла по центру нашей основной линии обороны, и беженцы, которые стекались по дороге, вели мертвецов прямо к нам. Это была естественная ловушка, а еще отличная идея… единственная отличная идея за тот день.

(Тод вытаскивает пачку «Q», американских сигарет местного производства, названных так за то, что они на четверть состоят из табака.[26]) — Почему нас не поставили на крыши? Там был торговый центр, пара гаражей, несколько высоких зданий с прекрасными плоскими крышами. Все бойцы могли поместиться как раз над супермаркетом «Эй-энд-Пи». Долина была бы перед нами как на ладони, и нас бы никто не достал. Там еще стоял многоквартирный дом, этажей двадцать… и с каждого открывался замечательный вид на автостраду. Почему у каждого окна не посадили по человеку с винтовкой?

Знаете, куда нас поставили? Прямо на землю. Спрятали за мешками с песком или в траншеях. Мы потратили столько времени и сил, тщательно готовя огневые позиции. Хорошее «прикрытие и маскировка», как нам сказали. Прикрытие и маскировка? «Прикрытие» означает физическую защиту от стрелкового оружия, артиллерии или атак с воздуха. Это похоже на врага, которого мы готовились встретить? Разве Зак палил в нас из пушек или бомбил с самолетов? И какого черта нам понадобилась маскировка, когда суть операции сводилась к заманиванию Зака прямо к нам! Ведь все через задницу! Все!

Уверен, кто бы там ни отдавал приказы, он явно был одним из последних генералов идиотов, что провели свои сопливые юношеские годы, собираясь защищать Западную Германию от иванов. Нервные, ограниченные… может, озлобленные из-за стольких лет локальных войн.

От всех наших действий попахивало статичной обороной времен холодной войны. Вы в курсе, что даже для танков пытались делать траншеи?

— У вас были танки?

— Приятель, у нас было все. Танки, «Брэдли», «хаммеры», вооруженные всем, от пятидесятого калибра до новых тяжелых минометов «Василек». Эти хоть могли пригодиться. У нас имелся «ЭвенджерХаммер», нагруженный «стингерами», еще портативный танковый мостоукладчик, супер для ручейка в три дюйма глубиной, который тек вдоль автострады. У нас была парочка Х-М5, набитых средствами радиоэлектронной борьбы, и… и… ах да, у нас имелось целое СТ, «Семейство туалетов», всунутых прямо посредине всего остального. Зачем, если вода еще не кончилась, а сортиры работали в каждом здании поблизости? Нам не надо было столько всего! Это дерьмо только загораживало проход и радовало глаз. Наверное, именно для этого его и понавезли — чтобы радовало глаз.

— Для прессы.

— Дьявол, ну конечно! На каждого парня в форме приходилось по репортеру! [27] Пешие и в фургонах… Не знаю, сколько вертолетов над нами кружило… а могли ведь хоть парочку выделить для спасения людей из Манхэттена… Черт, да, я думаю, все это устроили для прессы, показать им нашу боевую мощь… или загар… некоторые только вернулись из пустыни, даже маскировку не успели смыть. Сплошная показуха, не только техника, но и мы сами. Нас обрядили в МОПП-4, приятель, есть такой защитный костюм. Большие громоздкие скафандры и маски, защищающие от радиации и биохимического оружия.

— Возможно, начальство думало, что вирус переносится воздушно-капельным путем?

— Тогда почему не позаботились о журналистах? Почему само начальство и все остальные за линией обороны не надели такие же костюмы? Они наслаждались прохладой и комфортом в обычной полевой форме, а мы потели подслоем резины, пластика и тяжелых пластин бронежилета. Какой умник вообще додумался засовывать нас в бронежилеты? Пресса ругалась, что в последней войне их было недостаточно? На кой черт нужна каска, когда дерешься с живым трупом? Ему-то она бы пригодилась, но точно не нам! А потом еще сетевое оборудование… боевая интеграционная система «Лэнд Уорриор». Набор электроники, который позволял каждому из нас связываться друг с другом, а командирам обращаться к нам. Через окуляр загружались карты, данные GPS, изображение со спутника в реальном времени. Можно найти свое точное местонахождение на поле боя, позиции своих и чужих… можно даже взглянуть в видеокамеру на своем или чьем-то еще оружии, увидеть, что там за оградой или углом.

«Уорриор» позволял каждому солдату получать информацию всего командного поста, а командному посту — контролировать солдат как единое целое. «Сетецентрированный», без конца слышал я от офицеров, выступавших перед камерами. «Сетецентрированный» и «гипервойна». Классно звучит. Что совсем не классно, так это рыть окоп при оружии, в МОПП, бронежилете и «Лэнд Уорриор» в самый знойный день самого жаркого лета. Я не верил, что еще могу стоять, когда показался Зак.

Вначале тонкой струйкой, по одному, по двое ковыляли они между брошенными машинами, которые запрудили пустое шоссе. Хоть беженцев эвакуировали. Ладно, это они тоже сделали правильно. Выбрать место и убрать гражданских, круто. Все остальное… Зак вошел в первую зону уничтожения, где планировали применить реактивную артиллерию. Я не слышал, как запускали ракеты, стук крови заглушил все звуки, но заметил, как они летели в цель. Я видел, как они наклоняются… оболочка разрывается, открывая множество маленьких бомбочек на пластиковых полосках. Размером с ручную гранату, противопехотные с ограниченной способностью поражать бронированные цели… Они разлетелись среди зомби, взрываясь при соприкосновении с дорогой и брошенными машинами. Баки с бензином грохотали как небольшие вулканы, гейзеры огня и осколков дополняли стальной дождь. Скажу честно, смотрелось круто, ребята кричали «ура» в микрофоны, и я вместе с ними. По шоссе ковыляло где-то сорок-пятьдесят живых трупов. При первой атаке мы уложили не меньше, чем три четверти.

— Только три четверти… (Тод докуривает сигарету в одну длинную, злую затяжку. И тут же берет новую).

— Да, и это должно было насторожить нас уже тогда. Стальной дождь задел каждого, изрешетил их, мясо валялось повсюду, из трупов, которые шли на нас, выпадали органы… но в голову… Надо уничтожить мозг, не тело, пока у них работает голова и есть хоть какая-то способность передвигаться… Некоторые продолжали идти, другие не могли устоять на ногах и ползли. Да, нам было от чего забеспокоиться, но мы не успели.

Ручеек превратился в море. Новые зомби натыкались Друг на друга между горящих машин.

Забавно… всегда почему-то думаешь, что зомби будет одет как на праздник. Такими их изображали в СМИ, особенно поначалу… Зомби в Деловых костюмах и платьях, как поперечный срез повседневной Америки, только мертвой. А они выглядели совсем не так. Большинство зараженных, тех, что попали в первую волну, умерли либо в больнице, либо дома в постели.

Многие были в больничных халатах, пижамах, ночных рубашках. Некоторые в свитерах или трусах… другие просто голые очень многие без единой нитки. Мы видели их раны, высохшие пятна на телах, дыры, от которых бросало в дрожь даже в том дурацком обмундировании.

Второй стальной дождь даже вполовину не повторил успех первого, бензиновые баки больше не взрывались, а зомби шли такой стеной, что просто прикрывали головы друг друга. Я не испугался, нет. Просто ждал, когда Зак войдет в следующую зону уничтожения, закрепленную за армией. И снова я не услышал, как запускают «Паладины», но зато увидел, как они попали в цель. Стандартные ХЕ 155, осколочно-фугасный заряд. От них было даже меньше толка, чем от ракет!

— Почему?

— Во-первых, никакого «баллонного эффекта». Когда такая штука рвется рядом с человеком, жидкость в теле взрывается вместе с ней, в прямом смысле слова как чертов шарик.

С зомби этого не происходит, либо потому, что в них меньше жидкости, либо потому, что эта жидкость больше похожа на гель. Не знаю. Но эффекта ноль, как и ВНТ.

— Что такое ВНТ?

— Внезапная нервная травма, кажется, так. Еще одно действие снаряда, взрывающегося поблизости. Иногда травма настолько сильна, что органы, мозг, все остальное… выключаются, словно Бог рванул рубильник твоей жизни. Какая-то фигня с электрическими импульсами и еще что-то. Не знаю. Я не врач, черт возьми.

— Но ничего не случилось.

— Ничего! То есть… не поймите неправильно… Зак не проскочил через барьер невредимым. Мы видели, как тела разносило в прах, подбрасывало в воздух и разрывало в клочки, даже целые головы, живые головы с еще двигающимися глазами и прыгающей челюстью взлетали в небо, как пробки от шампанского «Кристалл»… Мы их пристреливали, конечно, но не столько и не так быстро, как надо было!

Теперь он и лились рекой, поток тел, шаркающих, стонущих переступающих через своих изувеченных собратьев… они накатывали медленной неотвратимо, как волна в замедленной съемке.

Следующая зона уничтожения была предназначена для стрельбы прямой наводкой из тяжелых орудий, танковых стодвадцатимиллиметровок и «Брэдли» с их скорострельными пушками. Ожили «хаммеры». Минометы, ракеты и «Марк-19», которые как пулеметы, только стреляют гранатами. «Команчи» с «хеллфайерами» и «гидрами» визжали, казалось, в паре дюймов над нашими головами.

Это была настоящая мясорубка, облако из кусочков плоти клубилось над ордой мертвецов, как опилки. Такое не переживет никто, думал я, и вначале казалось, что я прав… пока огонь не стал утихать.

— Утихать?

— Слабеть, чахнуть… (На секунду замолкает, потом в его глазах снова вспыхивает ярость).

— Никто об этом не думал, никто! Только не вешайте мне лапшу об урезанном бюджете и проблемах с поставками! Единственное, с чем были проблемы, так это со здравым, черт его возьми, смыслом! Ни один из выпускников Вест-Пойнта и военных колледжей, ни один мешок с дерьмом, увешанный медалями и четырьмя звездочками не сказал: «Эй, у нас полно классного оружия, а хватит ли чем стрелять?!» Никто не подумал, сколько артиллерийских снарядов потребуется для операции, сколько ракет для систем залпового огня, сколько крупной картечи… в танки загружали эту картечь… по сути, гигантская дробь. Они стреляли такими Маленькими вольфрамовыми шариками… по сотне шариков на каждого зомби, но, дьявол, приятель, это хотя бы что-то! В каждом «Абрамсе» было всего три, три таких снаряда! Три из сорока! Остальное — стандартные противотанковые кумулятивные или подкалиберные! Знаете, что сделает «серебряная пуля», пробивающий броню дротик из обеднённого урана, с толпой восставших трупов? Ничего! Знаете, каково это — видеть, как шестидесятитонный танк стреляет по толпе с абсолютно никаким результатом?! А что стреловидные пули? Мы сейчас только о них и слышим, стреловидные пули маленькие стальные пики, которые моментально превращают любое оружие в пулемет. Мы говорим так, словно это новое изобретение, но они использовались еще в Корее. Их можно применять для «Марк-19». Только представьте, один «девятнадцатый»

выдает триста пятьдесят выстрелов в минуту, и в каждом выстреле примерно сотня[28] стрел!

Возможно, мы бы и не остановили поток… но… черт!

Огонь стихал, Зак все шел… и страх… Он чувствовался везде, в приказах командиров, в действиях людей вокруг… Такой тоненький голосок в голове, который верещал: «О черт, о черт».

Мы были последней линией обороны. Нам полагалось снимать редких счастливчиков, которых минует гигантская затрещина тяжелой артиллерии. Думали, что стрелять будет один из трех, поражать цель — один из десяти.

Они шли тысячами, переваливаясь через перила шоссе, вниз по боковым улочкам, вокруг домов, сквозь них… их было так много, они стонали так громко, что звук эхом отдавался в наших шлемах.

Снять оружие с предохранителя, найти цель… прозвучал приказ «огонь»… у меня был легкий пулемет, из него надо стрелять короткими, выдержанными очередями, за время которых успеваешь сказать: «Сдохни, сукин сын, сдохни». Первая очередь пошла слишком низко. Я попал одному прямо в грудь, видел, как он отлетел назад, ударился об асфальт, а потом встал как ни в чем не бывало. Приятель… когда они встают… (Сигарета сгорела вместе с фильтром и обожгла Тоду пальцы. Он роняет ее и машинально растаптывает).

— Я изо всех сил старался контролировать прицел и сфинктер. «Целься в голову, — повторял я себе. — Соберись и целься в голову». А пулемет продолжал тараторить: «Сдохни, сукин сын, сдохни».

Мы могли остановить их, мы должны были… один парень с винтовкой и чего еще надо, верно? Профессиональные солдаты, обученные стрелки… как мертвяки могли прорваться? Об этом до сих пор спрашивают, критики и доморощенные Паттоны, которых там не было.

Думаете, это так просто? Думаете, после того, как вас всю вашу военную карьеру учат целиться по центру, вы вдруг станете экспертом по выстрелам в голову? Думаете, в тех смирительных рубашках и удушающем шлеме легко перезаряжать оружие? Думаете, увидев, как облажались чудеса современной военной техники, пережив три месяца Великой Паники и насмотревшись, как все кругом заживо пожираются врагами, которых не должно быть в природе, думаете, кто-то сохранит ясную, черт бы ее побрал, голову и твердый палец на курке?

(Он тыкает в меня этим самым пальцем).

— А нам удавалось! Нам все равно удавалось делать свою работу и заставлять Зака платить за каждый гребаный дюйм! Возможно, если бы у нас было больше людей, боеприпасов, если бы нам позволили просто заняться своим делом… (Убирает палец и снова сжимает кулаки).

— «Лэнд Уорриор», высокотехнологичный, дорогостоящий, многопрофильный, сете-, черт бы его побрал, центрированный «Лэнд Уорриор»… Нам и так не нравилось то, что мы видели перед носом, а датчики еще и показывали, насколько огромна орда мертвяков в действительности. Мы видели тысячи, но за ними шли миллионы! Ведь мы взяли на себя основную часть зараженных Нью-Йорка! Это была лишь голова длиннющей мертвой змеи, хвост которой извивался на гребаной Таймс-сквер! Нам не хотелось этого видеть. Мне не хотелось этого знать! Внутренний голос больше не пищал «о черт, О ЧЕРТ!». И вдруг он заорал уже не в моей голове. Он переселился в наушники. Каждый раз, когда какой-нибудь придурок не мог удержать язык за зубами, «Лэнд Уорриор» заботился, чтобы его услышали остальные. «Их слишком много!» «Надо выбираться отсюда к чертям!»

Кто-то из другого взвода, не знаю его имени, завопил: «Я попал ему в голову, а он не умер!

Они не умирают от выстрелов в голову!» Уверен, что он просто не задел мозг, такое случается, очередь слегка оцарапала череп… наверное, если бы парень успокоился и подумал, он бы сам все понял. Паника заразнее, чем вирус, а благодаря чудесному «Лэнд Уорриор» она переносилась воздушно-капельным путем. «Что? Они не умирают? Кто сказал? Ты выстрелил в голову? Боже всемогущий! Их нельзя убить!» По всей сети только это и было слышно, обделанные штаны вдоль всей информационной магистрали.

«Всем заткнуться! — крикнул кто-то. — Держите строй! Не выходите на связь!» Но вдруг этот голос заглушил крик, и следом в моем окуляре, и наверняка во всех остальных тоже, возникла струя крови, заливающая сломанные зубы. Картинка шла от парня во дворе дома за линией обороны. Хозяева, наверное, заперли инфицированных родственников внутри, перед тем как уехать. Наверное, от ударной волны или еще от чего-то дверь ослабла, потому что зомби ее выломали и пошли прямо на того беднягу. Вес записалось на камеру, зафиксированную на его оружии, которое упало как раз пол нужным углом. Их было пятеро: мужчина, женщина и трое детей. Парня повалили на спину, мужчина сел ему на грудь, дети занялись руками, пытаясь прокусить защитный костюм. Женщина сорвала маску: мы видели, как лицо бойца исказилось от ужаса. Я никогда не забуду его визг, когда женщина откусила ему нижнюю челюсть вместе с губой. «Они сзади! — орал кто-то. — Они выходят изломов. Линия прорвана! Они повсюду!»

Внезапно картинка исчезла, сигнал прервался… «Не выходить на связь!» — приказал кто-то, явно изо всех сил стараясь не сорваться на крик, потом линия сдохла.

И тут… мне показалось, что сразу же за отключением сигнала в небе вдруг завизжал и штурмовики. Я не видел, как они сбрасывали бомбы. Я лежал на дне своего окопа, проклиная армию, господа бога и свои руки, которые не вырыли яму поглубже. Земля тряслась, небо потемнело. Осколки свистели повсюду, земля и пепел, горело все, что пролетало у меня над головой. Я почувствовал, как мне на плечи упало что-то тяжелое и мягкое. Перевернулся — туловище с головой обугленной, дымящейся, но все еще раскрывающей рот! Я отпихнул мертвяка и выбрался из окопа через секунду после падения последней бомбы.

Я уставился на облако черного дыма, которое висело на месте орды зомби. Шоссе, дома — все закрывало одна грозовая туча. Смутно помню, как наши ребята вылезали из окопов, открывали люки танков и «Брэдли», все просто пялились в темноту. Было тихо, как мне казалось, целую вечность.

И тут они начали выходить, прямо из дыма, как безумный детский кошмар! Одни дымились, другие еще горели… некоторые шли, некоторые ползли, елозя по земле разорванными животами… двигаться мог, наверное, один из двадцати, это… черт… пара тысяч? А за ними, врезаясь в их ряды и настойчиво проталкиваясь к нам, перли оставшиеся миллионы, которых бомбежка даже не задела!

Именно тогда линия дрогнула. Всего не упомнить. Какие-то обрывки: люди бегут, хрип… репортеры. Помню, журналист с усами Йосемита Сэма пытался вытащить «беретту» из пиджака, пока три горящих зомби не повалили его на землю… Какой-то парень рывком открыл дверь журналистского микроавтобуса, выкинул оттуда хорошенькую блондинку-репортера и попытался уехать, но тут их обоих раздавил танк. В небе столкнулись два журналистских вертолета, окатив нас стальным дождем. Один пилот «Команча»… отчаянный красавец… пытался рубить своим винтом наступающий строй зомби. Лопасти прорезали путь сквозь толпу, потом задели машину, и его выбросило к чертям. Стрельба… сумасшедшая стрельба куда попало… Мне выпустили очередь в грудь, прямо в центральную пластину бронежилета. Я словно налетел на стену, хотя на самом деле стоял на месте. Меня опрокинуло на спину, я не мог дышать, и тут какой-то олух бросил светошумовую гранату прямо передо мной.

Мир стал белым, в ушах звенело. Я застыл… в меня вцепились, хватая за руки. Я лягался и раздавал удары направо и налево, чувствуя, как в штанах становится мокро и тепло Я кричал, но не слышал собственного голоса. Снова руки, сильные, куда-то меня тащат. Брыкаюсь, вырываюсь, ругаюсь, плачу… и вдруг мне в челюсть врезается кулак. Я не вырубился, но затих.

Это были мои друзья. Зак не бьет в челюсть. Они тащили меня к ближайшему «Брэдли». В глазах прояснилось, и я увидел, как полоска света исчезает под закрывающимся люком.

(Тянется за новой «Q» но внезапно передумывает).

— Я знаю, профессиональные историки любят говорить, что Йонкерс стал «катастрофическим провалом в действиях современного военного аппарата», что он послужил доказательством давней поговорки, будто армии оттачивают тактику для последней войны как раз к началу следующей. Лично я думаю, что это все большой мешок дерьма. Да, мы были не готовы… боеприпасы, обучение, все, о чем я говорил, весь золотой стандарт класса «А»… но подвело нас не то оружие, которое барабанило на передовой. Это старо как… не знаю, наверное, старо как сама война. Это страх, парень, только страх, и не надо быть долбаным Конфуцием, чтобы знать: суть войны не в том, чтобы убить или покалечить того парня, а в том, чтобы напугать его и покончить с этим. Сломить дух, вот чего добивается любая успешная армия, начиная с боевой племенной раскраски и заканчивая «блицкригом» или… как назывался первый этап второй войны в Персидском заливе, «Шок и трепет»? Отлично, «Шок и трепет»! А если врага нельзя шокировать, нельзя вызвать у него трепет? Не потому что он силен духом, а потому, что это физически невозможно? Вот что произошло тогда под Нью-Йорком, вот где провал, который едва не стоил нам всей гребаной войны. Сознание, что мы не можем шокировать Зака, долбануло по нам бумерангом, и в результате затрепетали мы сами! Они не боятся! Что бы мы ни делали, сколько бы мы ни убили, они никогда, никогда не испугаются!

Йонкерс должен был вернуть американцам веру, но вместо этого мы фактически велели им прощаться со своей задницей. Если бы не южноафриканский план, не сомневаюсь, что сегодня мы бы все ходили, приволакивая ноги и стеная.

Последнее, что я помню: «Брэдли» трясется как гоночный спорткар. Не знаю, куда попало, но наверняка близко. Останься я стоять на открытом месте, сегодня меня бы здесь точно не было.

Вы когда-нибудь видели, как действует термобарическое оружие? Спрашивали кого-нибудь со звездами на погонах? Готов поставить свои яйца, вам никогда не расскажут всей правды. Вы никогда не услышите о жаре и давлении, об огненной сфере, которая растет и взрывается, в прямом смысле давя и сжигая все на своем пути. Жар и давление, вот что значит термобарическое оружие. Звучит отвратно, да? Но вы никогда не услышите о сиюминутных последствиях его применения, о вакууме, который образуется после того, как сфера внезапно сжимается. У всех, кто остался в живых, либо высасывает весь воздух из легких, либо — и в этом вам никогда не признаются — вырывает легкие прямо изо рта. Очевидцев, которые бы рассказали эту страшную историю, конечно, нет: такое никому не пережить. Наверное, именно поэтому Пентагон успешно скрывает правду, но если вы когда-нибудь увидите зомби, нарисованного или даже живого, у которого мешочки легких и дыхательное горло будут болтаться изо рта, дайте ему мой номер телефона. Я буду рад поболтать с еще одним ветераном Йонкерса.

ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ Остров Роббен, провинция Кейптаун, Соединенные Штаты Южной Африки Ксолелва Адзания встречает меня у своего письменного стола, приглашает поменяться местами, чтобы меня о вал прохладный ветерок из окна. Он извиняется за «беспорядок» и настаивает, что должен убрать все бумаги, причем мы начнем. Мистер Адзания напасал уже половину третьего тома своей книги «Радуга первая: Южная Африка в огне». Именно эта книга и станет темой нашего разговор Переломный момент в войне с живыми мертвецами, момент, когда его страна отошла от края.

— Бесстрастный. Довольно прозаичное слово для одно из самых противоречивых фигур в истории. Кто-то чтит его как спасителя, кто-то называет чудовищем, но если бы вы встретились с Полом Редекером, обсудили его взгляды, или, что еще важнее, поговорили о возможном решении проблем, изводящих мир, то, наверное, единственным словом, которым вы описали бы свое впечатление от этого человека стало бы именно бесстрастный.

Пол всегда верил — по крайней мере во взрослой жизни, — что единственный фундаментальный недостаток человечества — эмоциональность. Он говорил, что сердце существует только для подачи крови к мозгу, а все остальное — потеря времени и энергии. В свое время внимание правительства апартеида привлекли его университетские работы где он предлагал альтернативные решения исторических и социальных трудностей. Многие психобиографы пытались заклеймить Редекера как расиста, но, по его же словам, «расизм — достойный сожаления побочный продукт иррациональной эмоциональности». Другие доказывали, что расисту для ненависти к одной группе людей надо хотя бы любить другую. А Пол и любовь, и ненависть считал неуместными. Для него они были «недостатком человеческой сущности», и, опять же по его словам, «представьте, чего бы мы достигли, если бы человеческая раса отбросила свою человечность». Зло? Многие назвали бы это так, но другие, а особенно та маленькая группа в самом сердце власти Претории, считала его «бесценным источником освобожденного интеллекта».

Ранние восьмидесятые, критическое время для правительства апартеида. Страна лежала на доске с гвоздями. Африканский национальный конгресс, Партия свободы Инката, экстремисты, правые элементы африканского населения, которые все бы отдали за открытый бунт, чтобы приблизить решающий расовый поединок. Соседи относились к Южной Африке враждебно, Ангола, поддерживаемая Советским Союзом и подстрекаемая Кубой, угрожала гражданской войной. Добавьте сюда растущую изоляцию от западных демократических обществ (в том числе эмбарго на оружие), и станет понятно, что в Претории постоянно велась отчаянная борьба за выживание.

Вот почему призвали на помощь мистера Редекера, чтобы пересмотреть суперсекретный проект правительства «Оранж». «Оранж» существовал с тех пор, как в 1948 году правительство апартеида пришло к власти. Сценарий Судного дня, написанный для белого меньшинства страны, план, что делать с взбунтовавшимися аборигенами Африки. Его беспрестанно адаптировали к меняющейся стратегической перспективе региона. С каждым десятилетием ситуация становилась все мрачней и мрачней. Учитывая независимость соседних государств, учитывая то, что большинство населения выступает за свободу, правящая верхушка в Претории понимала: открытая конфронтация может привести к гибели не только африканского правительства, но и самих африканцев.

И вот появился Редекер. Его план «Оранж», законченный в 1984 году, был совершенной стратегией выживания. Учтены все переменные. Численность населения, территория, ресурсы, логистика… Редекер не только обновил план, учтя химическое оружие Кубы и возможности собственной страны по применению ядерной бомбы, но еще указал — что и сделало план «Оранж-84» столь значительным событие в истории, — каких африканцев надо сохранить, а каким можно пожертвовать.

— Пожертвовать?

— Редекер считал, что попытка защитить каждого приведет только к полной растрате ресурсов правительства, обрекая насмерть целую страну. Он привел в сравнение людей спасшихся с тонущего корабля, но перевернувших лодку, в которой на всех просто не хватило места. Редекер пошел еще дальше: подсчитал, кого следует «принять на борт». Он учел доход, способность к воспроизводству, весь список «желаемых качеств», в том числе местонахождение человека по отношению к кризисной зоне. «Первой жертвой конфликта должна стать наша сентиментальность, — гласило последнее предложение в его плане. — Потому что ее выживание означает наш крах».

«Оранж-84» был блестящим планом. Ясный, логичный, эффективный, он сделал Пола Редекера одним из самых ненавистных людей в Южной Африке. Его первыми врагами стали некоторые из наиболее радикальных фундаменталистов, расовые идеологи и ультрарелигиозные фанатики. Позднее, после падения апартеида, его имя стало известно широкой публике.

Конечно, Редекера пригласили на слушания «Правда и согласие», и он, что естественно, отказался. «Я не стану притворяться, будто у меня есть сердце, только чтобы спасти шкуру, — объявил он во всеуслышание. — Что бы я ни делал, за мной все равно придут».

И за ним пришли, хоть, возможно, не так, как того ожидал Редекер. Это было во время Великой Паники, которая началась за несколько недель до вашей. Редекер отсиживался в горах Дракенсберг в домике, который купил на скопленные доходы бизнес-консультанта. Знаете, он любил бизнес. «Одна цель, никакой души», — говаривал он. Пол не удивился, когда дверь сорвали с петель и к нему ворвались агенты национальной безопасности. Они уточнили его имя, личность, прошлые заслуги. Потом спросили прямо, он ли написал «Оранж-84». Пол ответил без эмоций, спокойно. Он видел в этом вторжении запоздалое убийство из мести и не роптал. Мир и так катится к чертям, почему бы первым не прикончить «дьявола апартеида»? Но Редекер не мог предугадать, что оружие внезапно уберут, а непрошенные гости снимут противогазы. Агенты были всех мастей: черный, азиат и даже белый, хоть и африканец, который выступил вперед и, не представившись, отрывисто спросил:

«У тебя есть план для нас, приятель, верно?»

Редекер действительно работал над своим решением проблемы живых мертвецов. Чем еще заниматься в уединенном убежище? Просто упражнение для ума, он никогда не думал, что кто нибудь останется в живых и прочтет его. План не имел названия. Как Редекер объяснил позже, «потому что названия существуют только чтобы отличать одно от другого», а до того момента другого плана не существовало. И снова Пол учел все: не только стратегическую ситуацию в стране, но и психологию, поведение и «теорию боя» живых мертвецов. «План Редекера» можно изучить в любой библиотеке мира, но я перечислю ключевые моменты.

Во-первых, всех спасти нельзя. Слишком велик масштаб эпидемии. Вооруженные силы настолько ослаблены, что не смогут эффективно изолировать угрозу. Кроме того, они Разбросаны по стране и с каждым днем будут слабеть еще больше. Надо сконцентрировать войска, отвести их в специальную «зону безопасности», которую защищают естественные препятствия вроде гор, рек или даже моря. Собранные в этой зоне военные истребят заразу внутри своих границ затем используют оставшиеся ресурсы, чтобы защищаться от дальнейших нападений живых мертвецов. Это первая часть плана, разумная, как любое военное отступление.

Во второй части говорилось об эвакуации гражданских и такое мог придумать только Редекер. По его мнению, в зону безопасности можно было эвакуировать лишь небольшую часть гражданского населения. Людей спасали не только чтобы было кому работать для постепенного восстановления экономики, но и чтобы сохранить легитимность, стабильность правительства, доказать жителям зоны, что руководство «о них заботится».

Была и другая причина для частичной эвакуации, поистине логичная и черная причина, которая, как многие считают, навечно обеспечит Редекеру самый высокий пьедестал в пантеоне ада. Оставшихся предполагалось согнать в специальные изолированные ареалы. Им предстояло служить «человеческой наживкой», отвлекающей живых мертвецов от армии, уходящей в зону безопасности. Редекер утверждал, что этих изолированных незараженных беженцев надо поддерживать, хорошо защищать и даже пополнять их количество, чтобы орды зомби крепко держались на одном месте. Чувствуете гений, чувствуете безумие? Томить людей в заключении, потому что «каждый зомби, осаждающий выживших, это минус один зомби, испытывающий нашу оборону». В тот момент африканский агент поднял на Редекера взгляд, перекрестился и сказал:

«Помоги тебе Бог, приятель». Другой добавил: «Помоги Бог всем нам».

Это был черный, который, как оказалось, возглавлял операцию.

«А теперь повезли его отсюда».

Через несколько минут они летели на вертолете в Кимберли, ту самую подземную базу, где Редекер писал свой «Оранж-84». Его пригласили на заседание президентского комитета по выживанию, где вслух зачитали его доклад. Вы бы слышали, какой поднялся шум. Громче всех кричал министр обороны. Он был зулусом, свирепым человеком, который скорее выйдет драться на улицы, чем станет прятаться в бункере.

Вице-президента больше волновала связь с общественностью. Он и думать не хотел, сколько будет стоить его задница, если новости об этом плане просочатся в народ.

Самому президенту Редекер, похоже, нанес личное оскорбление. Президент схватил за грудки министра безопасности и потребовал ответа, зачем ему, черт возьми, привезли этого безумного военного преступника, адепта апартеида.

Министр промямлил, что не понимает, отчего президент так расстроился, особенно если вспомнить, что он сам приказал найти Редекера.

Президент воздел руки к небу и закричал, что никогда не отдавал такого приказа, и тут из глубины комнаты послышался тихий голос: «Приказ отдал я».

До сих пор этот человек сидел у дальней стены, но теперь встал, сгорбившись и опираясь на трость. Дух его был силен и полон жизни — как всегда. Старейший государственный деятель, отец нашей новой демократии, человек, которому при рождении дали имя Ролихлахла, для многих означавшее просто Смутьян. Когда он поднялся, все остальные сели, за исключением Пола Редекера. Старик пронзил его взглядом, а потом улыбнулся со знаменитым на весь мир прищуром и сказал:

— Моло, мхлобо вам.

«Приветствую тебя, соотечественник». Он медленно подошел к Полу, повернулся к членам южноафриканского Правительства, взял бумаги из рук офицера безопасности и заявил неожиданно громким, молодым голосом:

— Этот план спасет наш народ. Потом указал на Пола и добавил:

— Этот человек спасет наш народ.

Вот тогда и настал тот момент, о котором историки буду, спорить, пока он не сотрется из памяти. Старик обнял белого африканца. Для всех остальных это были всею лишь его фирменные медвежьи объятия, но для Пола Редекера… я знаю, большинство психобиографов до сих пор рисуют этого человека бездушным. Как общепризнанный факт. Под Редекер: ни чувств, ни сострадания, ни сердца. Однако один из самых уважаемых авторов, старый друг и биограф Бико, утверждает, что Редекер на самом деле был глубоко чувствительным человеком, слишком чувствительным для жизни при апартеиде в Южной Африке. Он говорит, что пожизненный джихад Редекера против эмоций был единственным способом оградить свой разум от ненависти и жестокости, с которыми Пол встречался ежедневно. Немногое известно о детстве Редекера.

Были у него родители или его воспитывало государство, дружил ли он с кем-нибудь, любил ли его кто-нибудь… Те, кто знал его по работе, не могли припомнить случая, чтобы Редекер с кем то просто по-человечески общался. Объятие отца нации, подлинные чувства, пронзившие непроницаемую скорлупу… (Адзания робко улыбается).

— Наверное, это все слишком сентиментально. Мы знаем только, что Редекер был бессердечным чудовищем, а объятия старика никак его не взволновали. Но я могу вам сказать, что тогда Пола Редекера видели в последний раз. Даже сейчас никто точно не знает, что с ним случилось на самом деле. Именно тогда в игру вступил я, в те полные хаоса недели, когда по всей стране воплощался план Редекера. Мне пришлось изрядно попотеть, и это еще мягко сказано, но как только я убедил всех, что работал с Полом много лет и, самое важное, понимаю его ход мыслей лучше кого-либо, как могли мне отказать? Я работал во время отступления, потом в месяцы консолидации, и так до самого конца войны. По крайней мере мои старания оценили, иначе за что мне предоставили такие роскошные апартаменты? (Улыбается). Пол Редекер, ангел и демон. Кто-то его ненавидит, кто-то боготворит. Лично мне его жалко. Если он еще существует, где-то там, я искренне надеюсь, что он обрел покой.

(На прощанье я пожимаю своему собеседнику руку, и меня отвозят обратно к парому.

Охрана не дремлет. Высокий африканец снова меня фотографирует. «Излишняя осторожность не повредит, — говорит он, протягивая мне ручку. — Многие хотели бы отправить его в ад». Я расписываюсь рядом со своим именем под заголовком Психиатрического учреждения на острове Роббен. ИМЯ ПАЦИЕНТА, КОТОРОГО ВЫ НАВЕЩАЕТЕ: ПОЛ РЕДЕКЕР).

Арма, Ирландия Филипп Адлер хоть и не католик, но присоединился к толпам посетителей военного убежища Папы. «Моя жена родом из Баварии, — объясняет он в баре нашего отеля. — Ей надо совершить паломничество в Собор Святого Патрика». Он в первый раз выехал за пределы Германии после окончания войны. Мы познакомились случайно. Он не возражает против моего диктофона.

— Гамбург был сильно заражен. Они ковыляли по улицам, вываливались из Новоэльбского туннеля. Мы пытались заблокировать его машинами, но мертвяки протискивались в любую щель, будто проклятые жирные черви. Беженцев тоже хватало. Они приезжали даже из Саксонии, надеясь уйти по морю. Все корабли давно ушли, в порту царил бардак. Больше тысячи человек застряло на «Рейнолдс Алюминиумверк», и примерно в три раза больше — на терминале «Еврокай». Ни еды, ни чистой воды, просто ждали, пока их спасут. Снаружи рвались мертвяки, и еще не знаю сколько зараженных сидело внутри.

Порт заполонили трупы, но трупы, которые все еще двигались. Мы оттеснили их туда водяными пушками для разгона демонстрантов;

сэкономили боеприпасы и чуть почистили улицы. Мысль была хорошая, пока не упало давление в водозаборных кранах. Мы потеряли командира двумя днями раньше… дурацкий случай. Один из наших пристрелил зомби, который уже почти на него забрался. Пуля прошла через голову, выбив частичку зараженного мозга прямо на плечо полковника. Дикость, правда? Перед смертью он передал мне командование сектором. Моим первым долгом было отправить его к праотцам.

Я организовал командный пост в отеле «Ренессанс». Хорошая дислокация, большая зона обстрела и достаточно места для нашего подразделения и нескольких сот беженцев. Мои люди, те, кто не был занят на баррикадах, пытались занять похожие здания. Когда дороги заблокированы, а поезда не ходят, лучше всего изолировать как можно больше гражданских.

Помощь была близко, вопрос — когда она поспеет.

Я собирался организовать команду для поиска оружия — у нас кончались боеприпасы — когда поступил приказ отступать. Ничего необычного. Наше подразделение отступало с самых первых дней Паники. Только одна деталь — пункт сбора. Они использовали координаты картографической сетки, в первый раз за все время с начала заварушки. До тех пор нам просто передавали название гражданских пунктов по открытому каналу, чтобы беженцы знали, куда подтягиваться. Теперь это была закодированная передача по карте, которую мы не использовали с конца холодной войны. Мне пришлось трижды подтвердить координаты. Нас посылали в Шафштедт, к северу от канала между Северным и Балтийским морями. Все равно что в гребаную Данию!

Кроме того, нам строго приказали не брать с собой гражданских. Хуже того, приказали не говорить им о своем уходе! Какая-то чушь. Они хотели, чтобы мы отступили в Шлезвиг Гольштейн, но оставили беженцев? Хотели, чтобы мы бросили все и сбежали? Должно быть, какая-то ошибка.

Я запросил подтверждение. И получил его. Запросил снова. Вдруг у них не та карта или поменялись коды без нашего ведома (это была бы не первая их ошибка).

И тут я обнаружил, что со мной говорит генерал Ланг, командующий всем Северным фронтом. У него дрожал голос. Я слышал это даже сквозь треск выстрелов. Он сказал, что никакой ошибки нет, что мне надо собрать остатки гамбургского гарнизона и немедленно выступить на север. Не может быть, говорил я себе. Забавно, да? Я принимал все, что происходило вокруг, мертвецов, которые воскресали, чтобы сожрать мир, но это… исполнить приказ, который косвенно приведет к массовому убийству?

Так вот. Я хороший солдат, но я еще и западный немец. Чувствуете разницу? Тем, кто с востока, внушали, что они не ответственны за зверства Второй мировой войны, что они, как добропорядочные коммунисты, не меньше других пострадали от Гитлера. Понимаете теперь, почему скинхеды и неофашисты появлялись в основном на востоке? Они не чувствовали ответственности за прошлое, как мы на западе. Нас с колыбели учили нести позорное бремя прадедов. Нас учили: даже надев военную форму, вы в первую очередь должны быть верны своей совести, невзирая на последствия. Вот как меня воспитали, и вот как я ответил. Я сказал Лангу, что не могу в здравом уме выполнить такой приказ, что не могу оставить людей без защиты. Тут он взорвался. Крикнул, что я буду следовать полученным инструкциям — или меня и моих людей обвинят в измене и накажут «по-русски». До чего мы докатились, подумал я. Все слышали, что творилось в России… мятежи, репрессии, децимации. Я оглянулся на всех этих мальчиков восемнадцати-девятнадцати лет отроду. Уставших и напуганных, сражающихся за свою жизнь. Я не мог так с ними поступить и отдал приказ об отступлении.

— Как они отреагировали?

— Жалоб не было. По крайней мере не слышал. Они немного поспорили между собой. Я притворился, что не замечаю. Они исполнили свой долг.

— А гражданские?

(Пауза).

— Мы получили все, что заслуживали. «Куда вы? — кричали нам из домов. — Вернитесь, трусы!»

Я пытался отвечать, говорил: «Мы придем за вами. Вернемся завтра с подкреплением.

Просто оставайтесь на месте мы вернемся завтра».

Они не верили.

«Мерзкий лгун! — крикнула какая-то жен шина. — Из-за тебя умрет мой ребенок!»

Большинство не пытались следовать за нами, они слишком боялись зомби на улицах. Пара храбрецов вскарабкалась на наши бронетранспортеры и попробовала вскрыть люки, мы их сбросили. Нам пришлось закрываться, потому что из домов в нас начали кидать всякую всячину — лампы, мебель. Одного из моих людей ударило полным ночным горшком. Я слышал, как по люку моего «Мардера» чиркнула пуля.

На пути из города мы прошли мимо расположения последнего из новых подразделений быстрого реагирования. Их сильно потрепало в начале недели. Я тогда еще не знал, что они были одними из тех, кого решили пустить в расход. Эти люди прикрывали наше отступление, чтобы за нами не увязалось слишком много зомби или беженцев. Им приказали держаться до конца.

Их командир сидел на башне своего «Леопарда». Я его знал. Мы вместе участвовали в компании НАТО С ВС в Боснии. Наверное, будет слишком сентиментально сказать, что этот парень спас мне жизнь, но он принял-таки сербскую пулю, которая определенно предназначалась мне. В последний раз я видел его в больнице, в Сараево, он смеялся, что выберется из этого дурдома, который какой-то недоумок назвал страной. И вот встреча на разбитой дороге в сердце собственной страны. Мы встретились взглядами и отдали друг другу честь. Я нырнул обратно в БТР и притворился, что изучаю карту, чтобы водитель не увидел моих слез. Когда мы вернемся, пообещал я себе, я прикончу этого сукина сына.

— Генерала Ланга… — Я все распланировал. Я ничем не покажу гнева, не вспугну его. Доложу обстановку и извинюсь за свое поведение. Наверное, он захочет поговорить со мной по душам, попытается объяснить или оправдать отступление. Хорошо, думал я, терпеливо его выслушаю, пусть расслабится. Потом, когда Ланг встанет пожать мне руку, я вытащу пистолет и выбью его восточные мозги прямо на карту того, что было нашей страной. Может, вокруг будет стоять весь личный состав, все эти «шестерки», которые «только выполняли приказ». Я бы пристрелил их всех, прежде чем они успели бы уложить меня! Это было бы превосходно. Я не собирался строевым шагом проследовать в ад, как какой-нибудь сопляк из гитлер-югенд. Я бы показал генералу и всем остальным, что значит быть настоящим Deutsche Soldat.

— Но этого не случилось.

— Нет. Я пробрался в кабинет генерала Ланга. Я и мои люди последними перешли канал.

Он ждал этого. Как только поступил доклад, он сел за стол, подписал пару приказов, запечатал в конверт письмо для семьи и пустил себе пулю в голову.

Козел. Теперь я ненавижу его даже больше, чем по дороге из Гамбурга.

— Почему?

— Потому что теперь я понимаю, отчего он поступил так, как поступил. Теперь мне известны детали плана Прочнова.[29] — Неужели, поняв это, вы ему не посочувствовали?

— Шутите? Именно поэтому я его и ненавижу! Ланг знал, что это только первый шаг и нам понадобятся такие люди, как он, чтобы выиграть войну. Чертов трус. Помните, что я сказал о долге перед совестью? Нельзя никого обвинить, ни автора плана, ни командира, только себя.

Вам приходится делать выбор и переживать его последствия каждый мучительный день. Ланг знал об этом. Вот почему он бросил нас, как мы тех гражданских. Генерал видел дорогу впереди, крутую ненадежную горную тропку. Нам всем пришлось по ней вскарабкаться, таща на плечах груз того, что мы совершили. Он не смог. Он не вынес тяжести.


Санаторий для ветеранов имени Евченко, Одесса, Украина В комнате нет окон. Тусклые лампы дневного света выхватывают из тьмы бетонные стены и грязные койки. Пациенты страдают в основном заболеваниями дыхательных путей, многим становится хуже из-за отсутствия нормальных лекарств. Врачей здесь нет, медсестры и санитары, которых тоже на всех не хватает, мало чем могут облегчить состояние больных.

Однако в комнате тепло и сухо, а для такой страны в суровую зиму это непозволительная роскошь. Богдан-Тарас Кондратюк сидит на койке в глубине комнаты. Как героя войны, его отгородили от других, повесив простыню на манер ширмы. Он кашляет в платок, прежде чем заговорить.

— Хаос. Я не знаю, как еще это описать. Полная потеря организации, порядка, контроля.

Мы только что выбрались из четырех жестоких схваток: в Луцке, Ровно, Новограде и Житомире.

Гребаный Житомир. Мои люди обессилели, вы понимаете. Что они видели, что им приходилось делать… и без конца отходим, прикрываем, бежим. Каждый день сообщения о сдаче еще одного города, закрытии еще одной дороги, потере еще одной воинской части.

Предполагалось, что в Киеве, в тылу, спокойно. Предполагалось, что там центр безопасной зоны, хорошо защищенной, полностью обеспеченной, тихой. И что происходит когда мы возвращаемся? Я приказываю отдохнуть и восстановить силы? Починить транспорт, принять пополнение, вылечить раненых? Конечно же, нет. Почему все должно идти по плану? Такого никогда не случалось.

Зону безопасности снова переместили, на сей раз в Крым-Правительство уже переехало… сбежало… в Севастополь. Гражданский порядок рухнул. Киев полностью эвакуировали. Этим занимались военные, или то, что от них осталось.

Нашей части приказали обеспечивать эвакуацию у моста Патона. Это быт первый электросварной мост в мире, много иностранцев приезжало сравнить его с Эйфелевой башней.

Город планировал масштабную реставрацию, чтобы восстановить былую славу моста. Но, как и многое в нашей стране, эта мечта так и не сбылась. Даже до кризиса на мосту случались кошмарные пробки. Теперь его заполонили эвакуируемые. Мост собирались закрыть для транспорта, но где обещанные баррикады, бетон и сталь, которые преградят дорогу любому мертвяку? Машины были повсюду, маленькие «лаги» и старые «жигули», пара «мерседесов», а посредине мамонтоподобный грузовик ГАЗ, перевернутый набок! Мы пытались убрать его, зацепить тросом и вытянуть с помощью одного из танков. Ни фига. Что мы могли сделать?

Мы были бронетанковой частью. Да, танки, не военная полиция. Мы так и не увидели ни одного военного полицейского. Нас заверяли, что они будут, но ни я, ни мои бойцы их не видели и не слышали, как и другие «отряды» у всех остальных мостов. Их и отрядами-то назвать смешно. Просто кучка людей в форме, клерки и повара, любой, кого можно было призвать в армию, внезапно оказался ответственным за регулирование движения. Никто из нас не был к этому ютов, не обучен, не экипирован… Где обещанное снаряжение для сдерживания толпы, где щиты, бронежилеты, где водяные пушки? Нам приказали «обработать» всех эвакуируемых.

Понимаете «обработать», проследить, чтобы не было зараженных. Но где же долбанные собаки нюхачи? Как определить зараженных без собак? Что делать, визуально осматривать каждого беженца? Да! Именно это нам и приказали. (Качает головой). Неужели они вправду думали, что перепуганные, отчаявшиеся бедняги, у которых смерть за спиной, а безопасность — мнимая безопасность — всего в паре метров, встанут в очередь и дадут проверить каждый сантиметр своего тела? Неужели они думали, что мужчины будут стоять и смотреть, как мы разглядываем их жен, матерей, маленьких дочек? Вы представляете? А мы попытались. Какой у нас был выбор? Их надо было отделить, иначе никто из нас не выживет. Какой смысл эвакуировать людей, если они принесут с собой инфекцию?

(Снова качает головой, горько смеется). Это была катастрофа. Некоторые просто отказывались, другие пытались убежать или даже прыгали в реку. Завязались драки. Многих из моих людей сильно покусали, троих зарезали, в одного выстрелил из ржавого «Токарева»

напуганный дедушка. Бедняга умер, не долетев до воды.

Меня там не было, вы понимаете. Я сидел на рации и пытался вызвать подкрепление!

Помощь идет, твердили мне, не бросайте, не отчаивайтесь, помощь идет.

За Днепром горел Киев. В центре города к небу поднимались черные столбы дыма. Ветер дул в нашу сторону, принося жуткую вонь горящего дерева, резины и плоти. Мы не знали, далеко ли от нас мертвяки — может, в километре, а может, и меньше. На холме пламя пожирало монастырь. Жуткая трагедия. Такие высокие стены, стратегическое расположение… мы могли бы обосноваться там. Любой первокурсник военной академии превратил бы монастырь в неприступную крепость — заполнить подвалы продовольствием, запечатать ворота и выставить снайперов на башнях. Они могли бы прикрывать мост целых… да целую вечность!

Мне показалось, что с другого берега доносится какой-то звук… Вы понимаете, когда они собираются вместе, когда они очень близко… даже несмотря на крики, проклятия, автомобильные сигналы, выстрелы, этот звук ни с чем не спутаешь.

(Пытается издать похожий стон, но заходится в приступе кашля. Он подносит к лицу платок. На ткани остается кровь).

— Этот звук отвлек меня от рации. Я посмотрел на город. Что-то зацепило взгляд, что-то над крышами, быстро приближающееся.

Реактивный самолет прочертил полосу прямо над нами на уровне верхушек деревьев. Их было четыре штуки, «грачи», Су-25, совсем рядом и достаточно низко, чтобы рассмотреть. Что за черт, подумал я, они собираются прикрывать отход по мосту? Забросают бомбами дорогу за нами? В Ровно это сработало, пусть и на пару минут. «Грачи» сделали круг, потом опустились ниже и полетели прямо к нам! Дьявол подумал я, они собираются бомбить мост! Плюнули на эвакуацию и решили всех поубивать!

«Прочь с моста! — закричал я. — Всем прочь!».

Толпу охватила паника. Она прокатилась как волна, ударила электрическим разрядом.

Люди закричали, ринулись вперед, назад, давя друг друга. Они десятками прыгали в воду, не снимая тяжелой одежды и ботинок, которые мешали плыть.

Я оттаскивал людей, приказывая им бежать. Видел, как вышли бомбы, а потом раскрылись парашюты, и я все понял.

«Задраить люки! — крикнул я. — Задраить люки!»

Прыгнул в ближайший танк, захлопнул люк и приказал экипажу задраить его. Это был T-72.

Мы не знали, работает ли система защиты от ОМП, не проверяли ее много лет. Могли только надеяться и молиться в своем стальном гробу. Пулеметчик всхлипывал, водитель застыл, командир, младший сержант двадцати лет отроду, свернулся на полу, сжимая маленький крестик, который висел у него на шее. Я положил ему руку на голову и сказал, что все будет хорошо, не отрывая глаз от перископа.

Понимаете, КУХ — это не совсем газ. Он как дождь: крошечные маслянистые капельки, которые оседают на всем подряд. Он проникает сквозь поры кожи, слизистую глаз, легкие. Я видел, как у эвакуируемых задрожали ноги, опустились руки. Люди терли глаза, пытались заговорить, двинуться с места, вздохнуть. Я был рад, что не чувствую запаха, который шел от их нижнего белья после внезапного опорожнения мочевого пузыря и кишечника.

Зачем это? Я не понимал. Разве командование не знает, что химическое оружие на живых мертвецов не действует? Разве они ничему не научились в Житомире?

Первой в куче из трупов шевельнулась женщина, всего за секунду до остальных, дрожащая рука нащупывала что-то на спине мужчины, который ироде как прикрывал ее собой. Он свалился, когда она поднялась на неверных ногах. Ее лицо было в пятнах и паутине почерневших вен. Думаю, женщина заметила наши танки. У нее отвалилась челюсть, поднялись руки. Я видел, как оживали остальные, каждый сороковой или пятидесятый, все, кто пытался скрыть, что его укусили.

И тут я понял. Да, Житомир их кое-чему научил, они нашли лучшее применение запасам, оставшимся после холодной войны. Как эффективно отделить зараженных? Как не дать эвакуируемым распространить инфекцию в тыл? Вот один из способов.

Мертвяки оживали, вставали на ноги, медленно шаркали по мосту в нашу сторону. Я окликнул пулеметчика. Он что-то промямлил в ответ. Я ткнул его в спину, рявкнул: «Целиться!»

Это заняло пару секунд, но он все же поймал в прицел первую женщину и нажал на спуск. Я заткнул уши, спаренный пулемет выплюнул сгусток пламени. Другие танки последовали нашему примеру.

Через двадцать минут все закончилось. Я знал, что должен был дождаться приказа, видел, как пролетели еще четыре «грача», пять направились к другим мостам, один — в центр города.

Я приказал своим людям отступать, двигаться в направлении на юго-запад и не останавливаться.

Вокруг нас была уйма трупов тех, кто перешел мост до взрывов. Они лопались, когда мы по ним проезжали.

Вы бывали в музее Великой Отечественной войны? Это одно из самых потрясающих зданий в Киеве. Двор заполнен техникой: танки, пушки всех мастей и размеров, от времен революции до наших дней. Два танка стояли друг напротив друга у входа в музей. Их украшали разноцветные рисунки, детям позволяли по ним лазить. Там же стоял железный крест в метр высотой, сделанный из сотен настоящих Железных Крестов, снятых с мертвых гитлеровцев. А еще на стене висела картина от пола до потолка с изображением великой битвы. Наши солдаты казались монолитной стеной, кипящей волной силы и смелости, которая обрушивалась на немцев вышвыривая их прочь с нашей земли. Столько символов нашей национальной обороны, но ничто так не впечатляло, как статуя Родины-Матери. Самая большая в городе, творение из нержавеющей стали более шестидесяти метров в высоту Она была последним, что я видел в Киеве, ее щит и меч, высоко поднятые в вечном триумфе, ее холодные, яркие глаза, глядящие вниз — на нас, бегущих прочь.


Заповедник Песчаные озера, провинция Манитоба, Канада Джессика Хендрикс обводит рукой простор субарктической пустыни. Природную красоту заменил хаос: брошенные машины, всяческий хлам, трупы людей, наполовину вмороженные в серый снег и лед. Джессика родом из города Уокешо, штат Висконсин, но сейчас она приняла канадское гражданство и участвует в региональном проекте восстановления природы. Вместе с сотнями других добровольцев Джессика приезжает сюда каждое лето с момента официального завершения войны. Хотя руководители проекта утверждают, что добились значительных успехов, конца работе не видит никто.

— Я их не виню — правительство, людей, которые должны были нас защищать.

Объективно, я даже их понимаю. Невозможно было забрать всех на запад, за Скалистые горы.

Как бы нас прокормили, проверили на инфекцию и как остановили бы легионы мертвяков, которые наверняка бы последовали за нами? Я понимаю, зачем они хотели отправить как можно больше беженцев на север. Что еще можно было сделать? Остановить нас у гор пулями, потравить газом, как Украинцы? На севере же имелся шанс. Когда температура падает, мертвецы замерзают. Некоторые из нас могли выжить. Так делали по всему миру: люди бежали на север, надеясь протянуть до зимы. Нет, я не виню правительство, что они погнали людей в другую сторону, это я могу простить.

Но то, как безответственно к нам относились, отсутствие важной информации, которая могла спасти жизнь стольким людям… этого я забыть не сумею.

Был август. Прошло две недели после Йонкерса и всего три дня после того, как правительство начало отступать на запад. У нас в окрестностях было немного вспышек болезни Я видела только один раз, как шестеро тварей пожирали бездомного. Полицейские быстро пристрелили их. Это случилось в трех кварталах от нашего дома, и тогда мой отец решил уезжать.

Мы сидели в гостиной, отец учился заряжать ружье, а мама заколачивала окна. По всем каналам показывали только зомби, либо в прямом эфире, либо в записи из Йонкерса.

Оглядываясь назад, я до сих пор не могу поверить, что СМИ проявили такой непрофессионализм. Столько предвзятости, так мало голых фактов. Все эти удобоваримые короткие отрывки из уст армии «экспертов», противоречащих друг другу, пытающихся казаться более «шокирующими» или «осведомленными», чем предыдущий оратор. Мы так запутались… никто не знал, что делать. Единственное, в чем «эксперты» соглашались друг с другом: все обычные горожане должны «уходить на север». Поскольку мертвяки не выносят холода, осталось надеяться только на сильные морозы. Вот и все, что мы слышали. Больше никаких инструкций, куда на север, что брать с собой, как выживать, лишь одна дурацкая фраза, которую повторял каждый, которая все ползла и ползла внизу экрана. «Уходите на север. Уходите на север. Уходите на север».

«Вот оно, — сказал отец. — Мы убираемся отсюда на север».

Он пытался говорить уверенно, щелкая затвором ружья. Отец в жизни не брал в руки оружия и был джентльменом в буквальном смысле слова — кроткий человек. Невысокий, лысый, с круглым лицом, которое краснело, когда он смеялся. Король дурных шуток и сальных острот. У него всегда было что-то в запасе — комплимент или улыбка, или небольшая добавка к моим карманным деньгам, о которой не должна узнать мама. В нашей семье он считался хорошим парнем, и все главные решения оставлял маме.

Теперь мама пыталась спорить, вразумлять его. Мы жили за границей вечных снегов, у нас было все что нужно. Зачем бросаться навстречу неизвестности, если есть возможность запастись продовольствием и, защищая дом, просто дождаться первых морозов? Папа и слышать ничего не хотел. Мы могли не дожить до холодов, мы могли не дожить до следующей недели! Отец поддался Великой Панике. Он сказал, что это будет как долгий туристический поход. Мы станем питаться бутербродами из лосятины и десертами из диких ягод. Папа обещал научить меня ловить рыбу и спросил, как я назову своего ручного кролика, которого обязательно поймаю. Он всю жизнь прожил в Уокешо и никогда не ходил в походы.

(Показывает мне на вмороженную в лед коллекцию треснувших DVD).

— Вот это люди тащили с собой. Фены, игровые приставки, ноутбуки. Вряд ли они были настолько глупы, чтобы думать, будто смогут их использовать. Хотя некоторые, возможно, и думали. Большинство просто боялось потерять свои сокровища, вернуться через полгода в ограбленный Дом. Мы и вправду думали, что собираемся правильно. Теплая одежда, кухонные принадлежности, лекарства из аптечки и столько консервов, сколько можно унести. Думали, что хватит на пару лет, а прикончили половину по пути в горы.

Меня это не волновало. Это было как приключение, дорога на север.

Все эти истории о запруженных дорогах и насилии… они на про нас. Мы ехали с первой волной. Нас опередили только канадцы, и многие из них уже давно ушли далеко вперед. На дорогах все равно было несметное количество машин, больше, чем я когда либо видела, но они ехали довольно быстро. Движение тормозилось только в придорожных городках и парках.

— В парках?

— Да, и в местах для кемпинга, в любом месте, где людям казалось, что они уехали достаточно далеко. Папа смотрел на них свысока, называл недальновидными и неразумными Он говорил, что мы еще слишком близко к густонаселенным районам и будет лучше уйти как можно дальше на север Мама обычно возражала, что люди не виноваты, просто у большинства закончился бензин. «А чья это вина?» — парировал отец. На крыше нашего минивэна стояло много канистр с бензином. Папа начал запасаться с первых дней Паники. Мы проезжали уйму заторов возле придорожных бензоколонок, на большинстве из которых уже висели гигантские буквы: «Бензина нет». Отец проезжал мимо них очень быстро. Он проезжал очень быстро мимо много чего — стоявших машин, которые надо подтолкнуть, людей, которых нужно подвезти.

Последних было порядком, иногда они шли по обочине, словно беженцы. Время от времени какая-нибудь машина останавливалась подобрать парочку, и тут всем сразу же хотелось в нее залезть. «Гляньте, как попали!» Это папа.

Мы все-таки подобрали одну женщину, которая шла одна, таща за собой сумку на колесиках. Она выглядела безобидно, такая одинокая под проливным дождем. Наверное, поэтому мама заставила папу подобрать ее. Женщину звали Пэтти, она шла из Виннипега. Пэтти не рассказывала нам о себе, а мы не стали спрашивать. Она рассыпалась в благодарностях и попыталась отдать моим родителям все свои деньги. Мама ей не позволила и обещала отвезти так далеко как только удастся. Женщина заплакала, бормоча слова благодарности. Я гордилась родителями — они поступили правильно. Потом Пэтти чихнула и вытащила платок из кармана, чтобы высморкаться. Она держала левую руку в карман с тех пор, как мы ее подобрали. И тут мы увидели, что рука перевязана, а на бинте черное пятно, похожее на кровь. Пэтти заметила наши взгляды и вдруг занервничала. Потом сказала, чтобы мы не беспокоились, что она просто случайно порезалась. Отец посмотрел на маму, и они притихли. Родители не глядели на меня и ничего не говорили. В ту ночь я проснулась, услышав, как хлопнула дверца со стороны переднего сиденья. Ничего необычного. Мы всегда останавливались, чтобы сходить в туалет.

Меня будили на случай, если мне тоже надо, но на этот раз я ничего не знала, пока минивэн не тронулся вновь. И тут я заметила, что Пэтти не было. Я спросила родителей, что случилось, и они сказали: Пэтти, дескать, попросила ее высадить. Я посмотрела в заднее стекло и едва различила крошечную фигурку, которая с каждой секундой становилась все меньше. Мне показалось, что она бежит за нами, но я слишком устала и запуталась, чтобы говорить уверенно.

Наверное, я просто не хотела ничего знать. Я на очень многое закрывала глаза во время той поездки.

— Например?

— Например, на других «путешественников». Тех, которые не бегай и. Их было немного, разговор ведь идет о первой волне. Мы встретили максимум полдюжины мертвяков, бредущих посредине дороги и поднимающих руки, когда мы приближались. Папа их объезжал, мама велела мне пригнуть голову. Я никогда не видела их слишком близко, потому что прижималась лицом к сиденью и зажмуривала глаза. Я не хотела их видеть. Я просто думала о бутербродах с лосятиной и диких ягодах. Мы словно направлялись в Землю Обетованную. Я знала: как только мы окажемся на севере, все будет хорошо.

Какое-то время так оно и было. Мы нашли классный кемпинг на берегу озера, народу немного, как раз достаточно, чтобы чувствовать себя «в безопасности», знаете, если вдруг явятся мертвяки. Все были милы друг с другом, такая всеобщая атмосфера облегчения. Вначале все походило на вечеринку. Костер каждый вечер, люди готовили дичь и рыбу, кто что подстрелил или поймал… в основном поймал, конечно же. Иногда ребята бросали в озеро динамит, грохотал взрыв, и вся рыба всплывала кверху брюхом. Я никогда не забуду эти звуки, взрывы или жужжание пилы, когда люди валили деревья, или музыку из автомобильного радио, кто то даже привез с собой музыкальные инструменты. Мы пели ночью у костра, огромного, из сложенных друг на друга бревен.

Это когда у нас еще были деревья, до второй и третьей волны, потом люди жгли листья и пни, а дальше все что попадет под руку. Запах пластика и резины просто убивал он ощущался во рту, оседал на волосах. К тому времени вся рыба исчезла, стало не на кого охотиться. Казалось, всем было плевать. Все рассчитывали на зиму, которая заморозит мертвяков.

— Но как вы собирались пережить зиму?

— Хороший вопрос. Не думаю, что большинство людей заглядывало так далеко вперед.

Наверное, считали, что власти придут нас спасать, или просто думали упаковать вещи и отправиться домой. Я уверена: многие не думали ни о чем, кроме завтрашнего дня, благодарные небесам хотя бы за то, что они наконец-то в безопасности, а все как-нибудь образуется. «Мы вернемся домой, не успеешь и глазом моргнуть, — говорили некоторые. — К Рождеству все закончится».

(Она показывает мне на другой предмет, вмороженный в лед. Спальный мешок с изображением Губки Боб Квадратные Штаны [30]. Мешок маленький, в коричневых пятнах).

— Для чего это предназначалось, как вы думаете? Для теплой спальни друзей? Ладно, пусть нормальный мешок достать не смогли — магазины для туристов выкупали или громили первыми — но вы не поверите, как неразумно вели себя некоторые. Многие были из Солнечного пояса, кое-кто даже из южной Мексики. Люди залезали в спальные мешки, не снимая ботинок, которые нарушают кровообращение. Выпивали, чтобы согреться, не понимая, что на самом деле понижают температуру своего тела, выделяя слишком много тепла. Носили тяжелые пальто поверх футболки, занимались физическим трудом, потели и снимали пальто. Хлопковая ткань впитывала пот. Поднимался ветер… в первый сентябрь заболели многие. Простуда и грипп. Они заразили остальных.

В начале все были милы друг с другом. Работали вместе. Обменивались, даже покупали что то у других семей. Деньги еще кое-что значили. Все думали, что банки скоро вновь откроются.

Когда бы мама с папой ни пошли искать еду, меня всегда оставляли у соседей. У меня было такое маленькое радио, которое надо заводить, крутя ручку, и мы слушали новости каждый вечер. Там только и рассказывали, что об отступлении войск, о том, как военные бросают людей на милость судьбы. Мы слушали с дорожной картой США в руках, отмечали города, из которых приходили новости. Я сидела у папы на коленях. «Видишь, — говорил он. — Они не уехали вовремя. Они не такие умные, как мы».

Отец пытался улыбаться. Какое-то время я думала, что он прав.

Но через месяц, когда еда начала заканчиваться, а дни становились все холоднее и темнее, люди изменились. Не стало больше костров, совместных ужинов и пения. В лагере царил хаос, никто не убирал за собой мусор. Пару раз я ступала в дерьмо. Его даже не потрудились закопать.

Меня уже не оставляли у соседей, родители никому не доверяли. Стало опасно, вспыхивали драки. Я видела, как Две женщины боролись за шубу, которая порвалась прямо посредине.

Видела, как один парень поймал другого на краже и бил его по голове монтировкой. Обычно потасовки и крики случались ночью. То тут, то там звучал выстрел и за ним плач. Однажды мы услышали, как кто-то шарит у нашей импровизированной палатки, которую мы натянули вокруг минивэна. Мама велела мне пригнуть голову и закрыть уши. Папа вышел наружу. Я слышала крики сквозь прижатые ладони. Выстрелило папино ружье. Кто-то закричал. Папа вернулся с бледным лицом. Я так и не спросила его, что случилось.

Люди собирались вместе только в моменты появления мартвяков из числа тех, что последовали за третьей волной, в одиночестве или маленькими группками. Это происходило каждые пару дней. Кто-нибудь бил тревогу, и все объединялись, чтобы уничтожить зомби. А потом, как только все заканчивалось, мы снова ополчались друг против друга.

Когда замерзло озеро, а мертвяки перестали появляться, многие решили, что можно идти домой.

— Идти? Не ехать?

— Бензина не было. Его использовали как топливо для приготовления пиши или просто для автомобильных обогревателей. Каждый день собирались группы полуголодных оборванных бедняг, нагруженных бесполезным хламом, который они с собой притащили, у всех на лицах написана отчаянная надежда. «Куда это они собрались? — говорил отец. — Неужели не понимают, что на юге еще недостаточно холодно? Неужели не знают, что их там ждет?»

Он был убежден, что если мы продержимся еще чуть-чуть, то все наладится. Шел октябрь, и я еще была похожа на человека.

(Мы натыкаемся на кучу костей. Их очень много. Они лежат в яме, наполовину покрытые льдом).

— Я была довольно крупным ребенком. Никогда не занималась спортом, питалась фастфудом и прочей разной ерундой. Когда мы приехали в августе, я лишь немного похудела, а к ноябрю превратилась в скелет. Мама с папой выглядели не лучше. У папы исчез животик, у мамы провалились щеки. Они много ругались, ругались по любому поводу. Это пугало меня больше всего. Дома родители никогда не повышали голос. Они были учителями в школе, «прогрессивными людьми» Время от времени случались напряженные, неприятно тихие ужины, но и только. Теперь же родители постоянно цеплялись друг к другу. Однажды, ближе ко Дню благодарения… я не могла вылезти из спального мешка. Желудок вздулся, во рту и на носу появились болячки. Из фургона соседей доносился этот запах. Они что-то готовили. мясо, пахло очень вкусно. Мама с папой спорили на улице. Мама говорила, что «это» единственный выход.

Я не знала о чем она. Мама сказала, «это» не так уж и «плохо», потому что «это» сделали соседи, а не мы. Папа возразил, что мы не опустимся до такого, а маме должно быть стыдно.

Мама набросилась на отца, визжа, что именно из-за него мы здесь оказались, из-за него я умираю. Мама крикнула, что настоящий мужчина знал бы, что делать. Она обозвала папу червем… если он хочет, чтобы мы погибли, пусть бежит и живет как «педик», которым он всегда и был. Папа крикнул ей: «Заткни пасть!». Он никогда не ругался. Потом снаружи донесся какой-то звук, похожий на хруст. Мама вернулась в палатку, закрывая левый глаз снежком. За ней появился папа. Он ничего не сказал. Я еще никогда не видела у него такого выражения лица, отец будто стал другим человеком. Он схватил радио, то, что у нас давно пытались купить… или выкрасть, и ушел к фургону. Папа вернулся через десять минут, без радио, зато с большим котлом дымящейся горячей похлебки. Она была такая вкусная! Мама велела мне есть помедленнее. Она кормила меня с маленькой ложечки. У нее на лице было написано облегчение. Потом она немного поплакала. У отца было все-то же выражение лица. Выражение, которое появилось у меня через несколько месяцев, когда мама с папой заболели и мне пришлось их кормить.

(Я приседаю на корточки, чтобы рассмотреть кучу костей. Они все сломаны, костный мозг вынут).

— Зима по-настоящему ударила в начале декабря. Снег лежал у нас над головой, целые горы, густой и серый от грязи. В лагере стало тихо. Никаких драк, никакой стрельбы. К Рождеству еды было навалом.

(Она поднимает нечто, похожее на миниатюрную бедренную кость. Та начисто выскоблена ножом).

— Говорят, той зимой погибло одиннадцать миллионов человек, и это только в Северной Америке. А были еще Гренландия, Исландия, Скандинавия. Я не хочу думать о Сибири, обо всех беженцах из южного Китая, людях из Японии, которые никогда не выезжали за пределы городов, о бедняках из Индии. Это была первая Серая зима, когда грязь в небе начала менять погоду. Говорят, частично это был пепел человеческих останков. (Она ставит флажок над ямой).

— Времени прошло очень много, но постепенно солнце все же выглянуло, на улице потеплело, снег начал таять. К середине июля снова пришла весна, а с ней и живые мертвецы.

(Один из членов команды подзывает нас к себе. Полупогребенный зомби, по пояс вмороженный в лед. Голова, руки и верхняя часть туловища очень даже живы, зомби бьется, стонет и пытается дотянуться до нас).

— Почему они оживают, когда тает лед? Всечеловеческие клетки содержат воду, верно? А вода, замерзая, расширяется и рвет их. Вот почему невозможно заморозиться на время, так почему же для мертвецов срабатывает?

(Зомби с силой дергается к нам, замерзшее тело лопается посредине. Джессика поднимает свое оружие, большую монтировку, и равнодушно проламывает твари череп).

Дворец в Удайпуре, озеро Пичола, Раджастан, Индия Идиллический, почти сказочный комплекс, занимающий весь остров Джагнивас, когда-то был резиденцией махараджи, потом роскошным отелем, затем пристанищем нескольких сот беженцев, пока их всех не убила холера. Под руководством менеджера проекта Сардара Хана отель, как и озеро, окружающее город, наконец-то возрождается. Предаваясь воспоминаниям, господин Хан становится больше похож не на закаленного в боях высокообразованного гражданского инженера, а на молодого перепуганного младшего капрала, который однажды оказался на сумасшедшей горной дороге.

— Я помню обезьян, сотни обезьян, лезущих и бегущих среди машин, даже по головам людей. Я смотрел на них от самого Чандигарха — они прыгали с крыш и балконов, когда мертвяки заполняли улицы. Я помню, как зверюшки бросались врассыпную, верещали, взбирались по фонарным столбам прочь от жадных рук зомби. Некоторые даже не ждали пока их начнут хватать, они знали. А теперь они здесь, на узкой, извилистой козьей тропе в Гималаях.

Ее называли дорогой но даже в мирное время это была самая настоящая смертельная западня.

Тысячи беженцев текли рекой, лезли по остановившимся и брошенным машинам. Люди пытались тянуть чемоданы и коробки, один мужчина упрямо прижимал к себе монитор от компьютера. Ему на голову приземлилась обезьяна, как на стартовую площадку, но он был слишком близко к краю, и оба рухнули в пропасть. Казалось, что каждую секунду кто-то терял равновесие. Слишком много людей. У дороги не было даже ограждений. Я видел, как свалился целый автобус, не знаю почему, ведь он даже не ехал. Пассажиры вылезали из окон, потому что двери заклинило людским потоком. Одна женщина наполовину высунулась, когда автобус ухнул вниз. Она крепко прижимала к себе какой-то сверток. Я убеждал себя, что это просто узел с одеждой, что он не двигался, не кричал. Никто не попытался ей помочь. Никто даже не взглянул в ее сторону, все только проходили мимо. Иногда мне снится этот момент, и я не вижу разницы между людьми и обезьянами.

Меня не должно было там быть, я даже не военный инженер. Просто работал в ОПД.[31] Моей задачей было строить Дороги, а не взрывать их. Я всего лишь толкался на сборном пункте в Шимле, пытаясь разыскать остатки своего подразделения, когда этот инженер, сержант Мухерджи, сцапал меня за руку и спросил: «Солдат, умеешь водить?».



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.