авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«Annotation Нападение живых мертвецов — не шутка и не сказка. Зомби в одночасье стали реальностью — и реальность эта грозит гибелью всему человечеству. Гниющие, полуразложившиеся, они ...»

-- [ Страница 4 ] --

Наверное, я пробормотал что-то утвердительное, потому что он вдруг толкнул меня на водительское сиденье джипа и запрыгнул рядом, положив себе на колени какое-то устройство вроде передатчика. «Обратно к перевалу! Пошел! Пошел!»

Я рванул по дороге, с визгом и заносами, отчаянно пытаясь объяснить, что на самом деле я умею водить только паровой каток, да и то неважно. Мухерджи меня не слушал, Он был слишком занят со своим передатчиком.

«Заряд уже установлен, — сказал он. — Надо только ждать приказа!».

«Какой заряд? — спросил я. — Какой приказ?»

«Взорвать перевал, идиот! — заорал он, указывая на передатчик, в котором я узнал детонатор. — Как еще остановить этих уродов?»

Я предполагал, что наш отход в Гималаи был как-то связан с генеральным планом, который предполагал закрытие всех горных проходов для живых мертвецов. Но я и представить не мог, что стану активным участником событий! Не стану повторять свой грубый ответ и не менее грубые слова Мухерджи, когда мы добрались до перевала и обнаружили уйму беженцев.

«Здесь никого не должно быть! — кричал он. — Никаких беженцев!»

Мы заметили солдата из раштрийских стрелков, подразделения, которому полагалось охранять подступы к перевалу. Мухерджи выпрыгнул из джипа и схватил его за грудки.

«Какого черта? — рявкнул сержант, здоровенный, сильный и злой. — Вы должны были очистить дорогу».

Солдат был не менее зол, не менее напуган.

«Хочешь пристрелить свою бабушку, вперед!»

Он оттолкнул Мухерджи и пошел дальше.

Сержант включил рацию и доложил, что на дороге все еще полно людей. Отозвался молодой яростный голос, какой-то офицер визжал, что ему приказано взорвать дорогу, и не важно, сколько там народа. Мухерджи зло ответил, что ему придется подождать, пока все пройдут. Если взорвать заряд сейчас, то он не только убьет десятки людей, но и запрет тысячи снаружи. Офицер заявил, что люди никогда не пройдут, что за ними шагает черт знает сколько миллионов зомби. Мухерджи ответил, что он взорвет дорогу, когда увидит первого зомби, и ни секундой раньше. Он не собирается совершать убийство, что бы ни говорил какой-то долбаный лейтенант… Тут Мухерджи замолк на полуслове, глядя поверх моей головы. Я обернулся и вдруг обнаружил прямо перед своим носом генерала Радж-Сингха! Не знаю, откуда он появился, зачем… до сих пор мне никто не верит — не в то, что там был он, а в то, что там был я! Да, я стоял в паре сантиметров от него, от Делийского Тигра! Говорят, тот, кого уважаешь, кажется выше, чем он есть на самом деле. Генерала я увидел настоящим гигантом. Даже в порванном мундире, в окровавленном тюрбане, с повязкой на правом глазу и пластырем на носу (один из его людей ударил генерала в лицо, чтобы затолкнуть в последний вертолет). Генерал Радж Сингх… (Хан глубоко вздыхает, распираемый гордостью).

«Господа», — начал он… Да, генерал назвал нас «господами» и объяснил, очень осторожно, что дорогу надо разрушить немедленно. У воздушных сил были свои приказы по поводу горных перевалов. На данный момент истребитель-бомбардировщик уже кружит над нами. Если мы не сумеем выполнить свою миссию, пилот «Ягуара» обрушит на нас «Гнев Шивы».

«Знаете, что это?» — спросил Радж-Сингх. Наверное, решил, что я слишком молод, или как-то догадался, что я мусульманин, но даже если бы я ничего не знал об индийском боге разрушения, любой военный слышал о «секретном» кодовом названии термоядерного оружия.

— Разве оно не уничтожило бы проход?

— Уничтожило бы, и половину горы в придачу! Вместо Узкой щели, сдавленной утесами, появилась бы громадная пологая насыпь. Суть была в том, чтобы создать непреодолимый барьер для мертвяков, а какой-то придурочный воздушный генерал с атомными амбициями собирался организовать для них чудесный проход прямо в зону безопасности!

Мухерджи сглотнул, не зная, что делать, пока Тигр не протянул руку к детонатору.

Настоящий герой, он был готов принять на себя бремя массового убийства. Сержант отдал детонатор едва не со слезами на глазах. Генерал Радж-Сингх поблагодарил его, поблагодарил нас обоих, прошептал молитву и нажал на кнопку. Ничего не случилось. Он попробовал снова.

Опять ничего. Генерал проверил батарейки, провода, нажал в третий раз. Тишина. Проблема была не в детонаторе. Что-то случилось с зарядом, погребенном в полукилометре вниз по дороге, прямо в гуще беженцев.

Это конец, подумал я, мы все умрем. Я мог думать толь ко о том, как оттуда выбраться, убежать куда-нибудь подальше от атомного взрыва. Мне до сих пор стыдно за тогдашние мысли, за то, что я заботился только о себе.

Благослови Господь генерала Радж-Сингха. Он сделал… именно то, чего ждешь от живой легенды. Он велел нам убираться, беречь себя и идти в Шимлу, потом развернулся и побежал в толпу. Мы с Мухерджи переглянулись и почти без колебаний кинулись за ним.

Теперь мы тоже хотели быть героями, хотели защищать нашего генерала, прикрывать его от толпы. Смешно. Мы даже ни разу не увидели Радж-Сингха, когда людская масса поглотила нас словно беснующаяся река. Меня пихали и тянули в разные стороны, кто-то заехал в глаз. Я кричал, что мне надо пройти, что здесь военная необходимость… Никто не слушал. Я выстрелил пару раз в воздух. Никто не заметил. Мелькнула мысль: а не выстрелить ли в толпу? Мною овладело отчаяние. Потом я увидел, как Мухерджи упал в пропасть с каким-то человеком, пытавшимся отобрать у него винтовку. Я искал глазами генерала Радж-Сингха, но мог не найти его в толпе. Я выкрикивал имя генерала, пытался разглядеть Тигра поверх голов. Взобрался на микроавтобус, чтобы осмотреться. Поднялся ветер, который принес вонь и стоны, гуляющие по долине. В полукилометре от меня толпа бросилась бежать. Я напряг зрение… прищурился. Шли мертвяки. Медленно и настойчиво, не менее плотной стеной, чем беженцы, которых они пожирали.

Микроавтобус закачался, и я упал. Вначале меня несло волной человеческих тел, потом я вдруг оказался под ними. среди ботинок и голых ног. Хрустнули ребра, я закашлялся и почувствовал во рту вкус крови, потом закатился под микроавтобус. Все тело болело, кожу жгло.

Я не мог говорить и почти ничего не видел. Послышался стон приближающихся мертвяков. Я прикинул, что они не дальше чем в паре сотен метров и поклялся, что не умру как остальные.

Все эти жертвы, разорванные на части, та корова, которую я видел, брыкающаяся и истекающая кровью на берегу реки Сатладж в Рупнагаре. Я потянулся было за оружием, но рука не действовала. Я ругался и плакал, думал, что в такой момент обращусь к Аллаху, но был так зол и напуган, что стал просто биться головой о днище автобуса. Хотел раскроить себе череп.

Внезапно раздался оглушительный рев, и земля подо мной зашевелилась. Потом — волна диких криков и стонов, и еще целое море горячей пыли. Я ткнулся лицом в горячий прах и вырубился.

Первое, что я услышал, когда очнулся, — едва различимый звук. Словно вода. Быстрая капель… кап-кап-кап, вроде того. Звук стал отчетливее, и я неожиданно услышал еще кое-что:

хрип моего передатчика… как он не разбился, ума не приложу… и вездесущий вой мертвяков. Я выполз из-под микроавтобуса. По крайней мере на ногах я держался. Я понял, что остался один:

ни беженцев, ни генерала Радж-Сингха. Просто стоял среди разбросанных вещей на опустевшей горной тропе. Передо мной была обугленная скалистая стена. За ней осталась другая сторона отрезанной дороги.

Вот откуда доносился стон. Мертвяки все еще шли ко мне, выпучив глаза и протягивая руки.

Один за другим они падали в пропасть. Звон капели: их тела разбивались в долине далеко внизу.

Тигр, наверное, взорвал заряд вручную. Думаю, он добрался до взрывчатки одновременно с живыми мертвецами, Надеюсь, они не успели вонзить в него зубы. И надеюсь, ему нравится памятник, который стоит теперь у современного горного шоссе в четыре полосы. В тот момент я не думал о жертве, которую принес генерал, даже не понимал, реально все кругом или нет.

Молча уставившись на водопад из живых трупов, слушал доклады других подразделений в передатчике: "Викаснагар: готово. Биласпур: готово. Джавала Мукхи: готово. Все проходы перекрыты: готово!»

Мне думалось: я сплю или сошел с ума?

Самец обезьяны… Он просто сидел на крыше микроавтобуса и смотрел, как мертвецы валятся в пропасть. На мордочке было написано такое спокойствие, что казалось, будто обезьяна понимает смысл происходящего. Мне почти хотелось, чтобы он повернулся ко мне и сказал:

«Вот он поворотный момент войны! Наконец-то мы их остановили! Наконец-то мы в безопасности!» Вместо этого он выпустил струю мочи прямо мне в лицо.

ТЫЛ США Таос, штат Нью-Мексико Артур Синклер-младший похож на аристократа из Старого Света: высокий, стройный, с коротко подстриженными белыми волосами и манерным гарвардским акцентом. Он говорит в пустоту, редко глядя в глаза и не делая пауз для вопросов. Во время войны мистер Синклер был в правительстве США директором недавно сформированного департамента стратегических ресурсов, ДеСтРес.

— Не знаю, кто придумал аббревиатуру «ДеСтРес», понимали ли они, как это похоже на «distress»,[32] но название как нельзя более соответствовало ситуации. Создав линию обороны у Скалистых гор, мы теоретически огородили «зону безопасности», но на практике спокойный ареал состоял по большей части из голых камней и беженцев. Голод, разруха, миллионы бездомных. Промышленность в катастрофическом состоянии, транспорт и торговля канули в небытие, да еще живые мертвецы атакуют Скалистую линию обороны и заражают беженцев внутри зоны. Нам приходилось заново поднимать людей на ноги: одевать, кормить, давать кров и Работу. Иначе существование этой зоны предполагаемой безопасности лишь оттягивало неизбежный конец. Вот почему создали ДеСтРес, и, как вы понимаете, мне пришлось многому научится в процессе.

Не могу даже сказать, сколько информации за первые месяцы мне пришлось впихнуть в этот высохший старый мозг. Брифинги, инспекции… когда удавалось поспать, под подушкой лежала книга, каждый раз новая, от Генри Дж. Кайзера до Во Нгуен Гиапа. Мне нужна была каждая идея каждое слово, каждая крупица знаний и мудрости, чтобы превратить Америку, растоптанную страну, в современную военную машину. Будь мой отец жив, он посмеялся бы над моими неудачами. Он был стойким приверженцем «нового курса», работал с Франклином Делано Рузвельтом, используя почти марксистские методы, что-то вроде коллективизации, которые заставили бы Айн Рэнд выпрыгнуть из могилы и пополнить ряды зомби. Я всегда отвергал уроки, которые отец пытался мне навязать, сбежал на Уолл-стрит, только бы от него избавиться. Теперь я ломал голову, пытаясь вспомнить его советы. Единственное, что приверженцы «нового курса» умели лучше любого поколения за всю историю Америки, так это находить нужные инструменты и взращивать таланты.

— Инструменты и таланты?

— Мой сын как-то услышал эту фразу в каком-то фильме. Она неплохо характеризует наш план по восстановлению страны. Таланты — потенциальная рабочая сила, уровень ее квалификации и способы эффективного использования. Если честно, талантов нам очень не хватало. У нас была постиндустриальная, или основанная на услугах, экономика, такая сложная и высокоспециализированная, что каждый человек мог функционировать только в рамках своей выделенной ячейки. Вы бы видели, какие профессии указаны в нашей первой переписи рабочей силы! Сплошные руководители, представители, аналитики и консультанты. Все они прекрасно вписывались в довоенный мир, но ни на что не годились в годы кризиса. Нам нужны были плотники, каменщики, слесари, оружейники. Они, конечно, имелись, но в очень ограниченном количестве. Первый опрос ясно показал, что шестьдесят пять процентов гражданского населения принадлежат к классу Ф-6 и не имеют ценной профессии. Мы нуждались в массовой программе переподготовки. Проще говоря, предстояло «выгрязнить» множество «белых воротничков».

Начинали с трудом. Воздушного сообщения не было, дороги и железные ветки разрушены, топливо… Боже, от Блейна, штат Вашингтон, до Империал-Бич, штат Калифорния нельзя было наскрести и канистры бензина! К тому же в довоенной Америке инфраструктура основывалась на маятниковых мигрантах, что способствовало экономической сегрегации. У нас имелись целые пригороды профессионалов среднего и высшего класса, ни один из которых понятия не имел, как заменить треснувшее стекло в окне. Те, кто знал, как это делается, жили в своих рабочих «гетто», в часе езды на довоенном транспорте или почти в целом дне пешком. Можете не сомневаться, в начале почти все ходили на своих двоих.

Решить эту проблему — нет, задачу, проблем у нас нет, — могли лагеря для беженцев. Их были сотни, некоторые размером с автостоянку, некоторые протяженностью в несколько миль… Разбросанные по горам и побережью, все требуют помощи правительства, все расходуют быстро исчезающие ресурсы. Самым первым пунктом в моем списке значилось устранение этих лагерей. Все индивиды из категории Ф-6, хоть сколько-нибудь способные к физическому труду, становились неквалифицированными рабочими: занимались мусором, собирали урожай, рыли могилы. Надо было вырыть очень много могил. Все из категории А-1, те, кто имел военный опыт, попадали под программу общественного самообеспечения, ПОС. Разнородной группе инструкторов предстояло накачать этих оседлых, высокообразованных, при вызванных к столу кабинетных мышат необходимыми для выживания знаниями.

Успех не заставил себя долго ждать. Через три месяца количество запросов по поводу помощи со стороны правительства заметно снизилось. Не могу передать словами, как важно это было для победы. Мы смогли перейти от нулевой экономики, основанной на выживании, к полноценному военному производству. Естественным результатом работы ПОС стал закон о государственном переобучении. Я бы на звал это величайшей программой по переподготовке кадров со Второй мировой войны и явно самой радикальной в истории.

— Вы упомянули о проблемах, вставших перед агентством НАТО по делам беженцев… — Я как раз подхожу к этому. Президент наделил меня властью для решения любых материально-технических задач. К сожалению, ни он, ни кто-либо другой на Земле не мог наделить меня полномочиями изменить мышление людей. Как я уже объяснил, для Америки характерна сегрегированная рабочая сила, и во многих случаях эта сегрегация содержит культурный элемент. Большинство наших инструкторов были из первого поколения иммигрантов. Люди, которые знали, как о себе позаботиться, как выжить, довольствуясь малым, работать с тем, что есть. Люди, которые лелеяли маленький садик у себя на заднем дворе, сами ремонтировали свои дома, заботились, чтобы бытовые приборы работали как можно дольше.

Было очень важно показать остальным на их примере, как вырваться остальным из уютного одноразового мирка, изначально построенного на чужом труде.

Да, был и расизм, и классовые предрассудки. Ты могущественный корпоративный адвокат, всю жизнь проверял контракты, заключал сделки, говорил по телефону. Вот в чем ты хорош, вот что сделало тебя богатым и позволило нанять водопроводчика для починки твоего туалета, дабы ты смог продолжать трещать по телефону. Чем больше ты работаешь, тем больше денег зарабатываешь, тем больше слуг нанимаешь, чтобы они освободили тебе время для работы. На это построен мир. Но однажды все рушится. Никому не нужно заключать контракт или сделку.

Всем надо чинить туалеты. И вдруг слуга становится твоим учителем, а то и вовсе боссом. Для некоторых такое выглядело по страшнее живых мертвецов.

Однажды, во время инспекционной поездки по Лос-Анджелесу, я сидел на лекции по переподготовке. Все студенты когда-то занимали высокие должности в индустрии развлечений:

сборище всяких там агентов, менеджеров и креативных директоров. Я могу понять их неприятие и заносчивость. До войны развлечения были самым ценным экспортным товаром Соединенных Штатов. Теперь эти люди учились на рабочих завода военного снаряжения в Бейкерсфилд, штат Калифорния. Одна женщина, ассистент режиссера, взорвалась. Как они осмелились так ее унижать! Она — магистр изящных искусств концептуального театра, поставила три лучших комедии положений в последние пять сезонов и за неделю сделала больше, чем ее инструктор за несколько жизней! Женщина без конца называла инструктора по имени. «Магда, — повторяла она. — Магда, с меня хватит. Магда, пожалуйста». Вначале я думал, что она просто грубит, унижает инструктора, не желая обращаться к ней, как подобает. Позже я узнал, что миссис Магда Антонова работала у нее уборщицей. Да, некоторым пришлось нелегко, но потом многие признавались, что получают большее эмоциональное удовлетворение от новой работы, чем от всего того, что хотя бы чуть-чуть напоминает прежнюю.

Я встретил одного джентльмена на пароме, идущем из Портленда в Сиэтл. Он работал в департаменте по выдаче лицензий в рекламном агентстве, отвечал за обеспечение прав классических роковых песен, используемых для телевизионной рекламы. Теперь этот господин выучился на трубочиста. Учитывая, что в большинстве домов Сиэтла не было электричества, а зимы стали длиннее и холоднее, чем раньше, он Редко сидел без дела. «Я помогаю соседям согреться", — гордо говорил он. Я знаю, звучит неправдоподобно, только я таких историй наслушался немало. «Видите ботинки, их сделал я». «Вот свитер из шерсти моих овец». «Как вам кукуруза? Из моего сада». Это был конец ограниченной системы. Люди получили возможность увидеть плоды своего труда, почувствовали гордость за то, что вносят конкретный вклад в победу, ощутили себя ее частью. Мне нужны были эти чувства. Они позволяли не сойти с ума от другой половины работы.

О «талантах» — все. «Инструментами» называются орудия войны, промышленные и материально-технические средства для их производства.

(Поворачивается в кресле и показывает на картину, которая висит у него над столом. Я приглядываюсь и понимаю, что это не картина, а этикетка в рамке).

Ингредиенты:

Патока из Соединенных Штатов Анис из Испании Лакрица из Франции Ваниль (бурбон) с Мадагаскара Корица из Шри-Ланки Гвоздика из Индонезии Гаультерия из Китая Масло стручкового перца с Ямайки Масло бальзама из Перу — И это всего лишь то, что нужно для производства бутылки рутбира в мирное время. Я уже не говорю о компьютере или атомном авианосце.

Спросите любого, как союзники победили во Второй мировой войне. Те, кто знает мало, скажут, что дело в численности войск или полководческом искусстве. Те, кто не знает вообще ничего, напомнят о технических чудесах вроде радаров или атомной бомбы. (Хмурится). Любой, кто хотя бы чуть-чуть разбирается в войнах, назовет три настоящие причины. Первая — возможность производить больше материальных средств, больше пуль, консервов и бинтов, чем противник. Вторая — большее количество природных богатств для создания материальной базы.

Третья — техническая база для транспортировки готовой продукции на фронт. У союзников имелись ресурсы, промышленность и материально-техническая база целой планеты. Державам Оси, с той стороны, приходилось рассчитывать только на скудные запасы, которые они могли наскрести внутри своих границ. На сей раз мы оказались в их положении. Живые мертвецы контролировали большую часть суши, а американское производство зависело от того, что можно собрать в пределах западных штатов. Забудьте о сырье из зарубежных зон безопасности.

Торговые суда были забиты беженцами, а почти все военные стояли в сухих доках из-за недостатка топлива.

У нас имелись некоторые преимущества. Калифорнийская сельскохозяйственная база, при условии реструктуризации, могла хотя бы решить проблему голода. Производители цитрусовых не хотели уходить тихо, как и фермеры. С мясными баронами, которые контролировали столько великолепной земли под пашни, оказалось хуже всего. Вы когда-нибудь слышали о Доне Хилле?

Видели фильм Роя Эллиота? Когда эпидемия ударила по долине Сан-Хоакин, мертвяки сметали заборы, нападали на его скот, разрывали коров на части, как африканские муравьи. А он стоял посреди всего этого, стрелял и орал, как Грегори Пек в «Дуэли под солнцем». Я честно и открыто с ним поговорил. Предложил выбор, как и всем остальным. Напомнил, что скоро зима, а голодных очень много. Предупредил: когда явятся орды голодных беженцев, собирающихся прикончить то, что осталось после зомби, правительство ему не поможет. Хилл был храбрым упрямым засранцем, но не идиотом. Он согласился уступить свою землю и скот при условии, что ему и всем остальным оставят животных на племя. На том и ДОГОВОРИЛИСЬ.

Нежное, сочное мясо — можете представить лучшую икону довоенного искусственного стандарта жизни? И все-таки именно этот стандарт стал нашим вторым большим преимуществом. Единственным способом пополнить ресурсы было вторичное использование отходов. Ничего нового. Израильтяне начали практиковать подобное, как только закрыли границы, и с тех пор каждое государство приходило к этому в той или иной мере. Но никому и не снилось то, что оказалось в нашем распоряжении. Подумайте, как в Америке жили до войны.

Даже средний класс наслаждался неслыханным уровнем материального комфорта, которого не знала ни одна нация за всю человеческую историю. Одежда, кухонная утварь, электроника… Только в одном довоенном Лос-Анджелесе количество автомобилей соотносилось с населением как один к трем. Миллионные стада машин. Более сотни тысяч человек работали в этой индустрии в три смены, семь дней в неделю: собирали, заносили в каталоги, разбирали, складировали, отправляли детали на фабрики по всему побережью. Имелись небольшие проблемы, как и с фермерами: люди не хотели отдавать свои «хаммеры» или винтажные итальянские модели, результат кризиса среднего возраста. Забавно, бензина нет, а они все равно держаться за машину. Впрочем, меня это не сильно беспокоило. Было даже приятно иметь с ними дело по сравнению с военной верхушкой.

Из всех моих недругов самыми упрямыми, естественно, оказались люди в форме. Я никогда напрямую не контролировал их исследования и разработки, они могли дать «зеленый свет»

всему, чему пожелают. Но, учитывая, что почти все военные программы передоверяли гражданским подрядчикам, а эти подрядчики зависели от ресурсов ДеСтРес. де-факто контроль у меня был. «Вы не можете заморозить программу «стелс»! Кто вы такой, чтобы останавливать производство танков?» — кричали они. Вначале я пытался их урезонить: «Где вы возьмете топливо для «Абрамсов»? Зачем вам «стелсы», если у противника нет радара?» Я пытался доказать простую вещь: учитывая, с чем приходится работать и какова угроза, нам просто необходимо получать как можно больший доход от вложений, или, говоря их языком, как можно больший бум на наш бакс. Они были невыносимы звонили по телефону в любое время дня и ночи, являлись ко мне в офис без предупреждения. Думаю, их нельзя сильно винить — и после того, как мы обращались с ними из-за последнего локального конфликта, и уж точно не после того, как им надрали задницу в Йонкерсе. Вояки были на грани полного краха, многим надо было просто на чем-то отыграться.

(Доверительно улыбается).

— Я начинал карьеру на нью-йоркской бирже, поэтому умею орать не хуже профессионального сержанта, инструктора по строевой подготовке. После каждой встречи я ждал звонка, страшного и желанного одновременно: «Мистер Синклер, это президент, я просто хотел поблагодарить вас за услуги и сказать, что мы в них больше не нуждаемся…»

(Усмехается).

Я его так и не дождался. Наверное, никто больше не рвался занять мое место.

(Улыбка вянет).

— Я не говорю, что не делал ошибок. Знаю, что слишком придирался к программе по производству боевых дирижаблей. Я не понимал их значимости, не представлял, чего на самом деле стоят эти аппараты в войне с живыми трупами, просто потому что знал: при наших скудных запасах гелия единственный рентабельный транспортирующий газ — водород, а я ни в коем случае не собирался тратить жизни и ресурсы на флот современных «Гинденбургов». Самому президенту пришлось меня убеждать заново открыть экспериментальный проект по холодному синтезу в Ливерморе. Президент доказывал: хоть до прорыва еще в лучшем случае десятилетия, «планирование будущего покажет людям, что оно у нас есть». В отношении одних проектов я был слишком консервативен, в отношении других — излишне либерален. Проект «Желтая куртка» — я до сих пор корю себя за него. Яйцеголовые из Силиконовой долины, все сплошные гении в своей области, убедили меня, что изобрели «чудо-оружие», которое может — теоретически — привести нас к победе в течение сорока восьми часов после его активизации.

Они собирались создать микроракеты, миллионы микроракет, размером в двадцать две сотые пули, которые надо будет сбросить с воздуха, а затем с помощью спутника направить в мозг каждому зомби в Северной Америке. Звучит потрясающе, да? Мне так казалось.

(Что-то ворчит себе под нос).

— Как подумаю, сколько мы ухнули в эту яму, что могли бы сделать вместо… эх… ладно, теперь уже нет смысла гадать.

За время войны я много раз мог бы столкнуться с армией лбами, но рад, что этого все же не случилось. Став председателем Объединенного комитета начальников штабов Трэвис Д'Амброзия не только изобрел соотношение «ресурсы — поражение цели», но и разработал полноценную стратегию по его применению. Я всегда прислушивался к нему, когда он говорил о важности какой-то системы вооружений, доверял его мнению в таких вопросах, как разработка новой походной формы или стандартной пехотной винтовки.

Удивительно было наблюдать, как его теория распространяется среди рядовых служащих.

На улицах, в барах, поездах можно было услышать разговоры: «Зачем нам вот это, когда за ту же цену можно сделать десять вот таких и убить в сто раз больше зомби». Обычные люди даже начали вносить свои идеи, изобретать более рентабельные средства, до которых мы бы никогда не додумались. Наверное, им нравилось импровизировать, адаптироваться, превосходить по уму нас, бюрократов. Больше всего меня удивили моряки. Я всегда верил в миф о тупых амбалах с квадратными челюстями, неандертальцах, накачанных тестостероном. Мне и в голову не приходило, что способность к импровизации была их важнейшим качеством, потому как морская пехота вынуждена добывать свои активы через флот, а адмиралы никогда особо не заморачивались насчет сухопутной войны.

(Синклер показывает на противоположную стену — там висит тяжелый стальной прут, на который насажен некий гибрид лопаты и секиры. Официально штуковина называется стандартным пехотно-окопным инструментом, но для большинства известна как «лоботомайзер», или просто «лобо»).

— Его соорудили «кожаные загривки», [33] используя только металлолом. За всю войну мы выпустили двадцать три миллиона.

(Гордо улыбается).

— Их делают до сих пор.

Берлингтон, штат Вермонт Зима пришла поздно, как и во все годы после окончания войны. Снег покрыл дома и окружающие пашни, заморозил деревья и скрыл грязную ленту реки. Мирная картинка, из которой выпадает человек, идущий рядом со мной. Он настаивает, чтобы я называл его Отморозком, потому что «меня все так называют, и вы тоже будете». Человек шагает твердо и целеустремленно, трость, которую дала ему врач (она же — жена), служит только для того, чтобы тыкать ею в воздух.

— Честно говоря, я не удивился, когда на пост вице-президента выдвинули мою кандидатуру. Все знали, что появление коалиционной партии неизбежно. Я был восходящей звездой — по крайней мере пока не «погубил себя». Так обо мне говорят, верно? Все эти трусы и лицемеры, которые скорее умрут, чем увидят, как настоящий человек выражает свои чувства.

Ну и что, если я не самый лучший в мире политик? Я говорил, что думал, и не боялся кричать во всеуслышание. Это одна из главных причин, отчего меня выбрали на роль второго пилота. Мы составили великолепную команду;

он — свет, я — жар. Разные партии, разные личности, и, давайте не будем себя обманывать, разный цвет кожи. Я знал, что вначале выбор пал не на меня.

Знал, кого втайне хотела выдвинуть моя партия. Но Америка была не готова зайти так далеко, как бы глупо и невежественно это ни звучало. Сущий каменный век. Они скорее выбрали бы вопиющего радикала, чем еще одного из «этих людей». Поэтому я не удивился своему выдвижению. Я удивился всему остальному.

— Вы имеете в виду выборы?

— Выборы? В Гонолулу все еще был сумасшедший дом, солдаты, конгрессмены, беженцы, все метались в поисках пищи и крова или просто пытались выяснить, что, черт возьми, происходит. И это казалось раем по сравнению с материком. Скалистый рубеж еще только устанавливали к западу от него лежала военная зона. Зачем напрягаться с выборами, если можно заставить Конгресс голосовать за расширение полномочий в связи с чрезвычайным положением? Министр юстиции попробовал идти таким путем, когда был мэром Нью-Йорка, и ему это почти удалось. Я объяснил президенту, что у нас нет ни сил, ни ресурсов на что-либо, кроме борьбы за выживание.

— А он?

— Ну, скажем так, убедил меня в обратном.

— Можете уточнить?

— Мог бы, но не хочу перевирать его слова. Извилины уже не те, что раньше.

— Попытайтесь.

— Вы проверите меня по книгам?

— Обещаю.

— Так… Мы находились в его временном кабинете, «президентском люксе» отеля. Он только что привел к присяге военно-воздушные силы. Его бывшего босса отпаивали успокоительным в соседнем люксе. Из окна был виден хаос на улицах, корабли, выстроившиеся в доках, самолеты, садящиеся каждые тридцать секунд, наземные службы, выгоняющие их с поля сразу после посадки, чтобы дать место новым. Я показывал на них, крича и размахивая руками со своим знаменитым пылом.

«Нам нужно стабильное правительство, и быстро! — доказывал я. — Выборы — это чудесно, только сейчас не время для декларации высоких идеалов».

Президент был спокоен, намного спокойнее меня. Может, сказывалась военная выучка… Он проговорил: «Сейчас самое время для высоких идеалов, потому что кроме них у нас ничего нет. Мы боремся не просто за физическое выживание, но за выживание цивилизации. У нас нет роскошных опор старого мира. Нет общего наследия, нет тысячелетий истории. Есть лишь мечты и обещания, которые нас связывают, у нас есть только то… (напрягает память…) только то, кем мы хотим быть».

Понимаете, о чем он говорил? Наша страна существует только потому, что люди в нее верят, а если она недостаточно сильна, чтобы защитить своих граждан от кризиса, какое у нее будущее? Президент знал, что Америка ждала Цезаря, но его приход означал конец Америки.

Говорят, великие времена делают великих людей. Не верю. Я видел много слабости, много грязи, людей, которые должны были подняться навстречу трудностям, но не могли или не хотели. Жадность, страх, глупость и ненависть. Я видел все это до войны, я вижу это сейчас.

Мой шеф был великим человеком. Нам чертовски повезло, что он оказался с нами.

Выборы задали тон всей его деятельности. Частенько предложения президента выглядели безумными на первый взгляд, но, копнув глубже, мы находили несокрушимую логику. Взять хотя бы новые законы о наказаниях, они меня просто убили. Сажать людей в колодки? Сечь на городских площадях? Что это — Старый Сэлем, движение Талибан в Афганистане? Подобное кажется варварством, недостойным Америки, пока не подумаешь о других вариантах. Что делать с ворами и мародерами? Сажать в тюрьму? Кому это поможет? Кто позволит отвлекать трудоспособных граждан на то, чтобы кормить, одевать и сторожить других трудоспособных граждан? Более того, зачем удалять наказанного из общества, в котором он может послужить ценным средством устрашения? Да, есть страх боли — плети, палки, — но он бледнеет перед публичным унижением. Люди боятся, что их преступление выставят напоказ. Во времена, когда все стараются держаться вместе, помогают друг другу, работают, чтобы защитить и выручить ближнего, худшее наказание — провести нарушителя по площади с огромным плакатом на груди: "Я украл дрова у соседа». Стыд — мощное оружие, но только если остальные ведут себя правильно. Никто не избежит правосудия. Дав сенатору пятьдесят плетей за то, что он наживался на войне, быстрее снизишь уровень преступности, нежели расставляя полицейских на каждом углу. Да, были бандитские группировки, но в них входили рецидивисты, которым раз за разом давали еще один шанс. Помню, министр юстиции предложил собрать их и высадить в зараженную зону, избавившись от потенциальной угрозы. Мы с президентом выступили против, я возражал из этических соображений, президент — из практических. Речь шла все-таки об американской земле, пусть зараженной, да, но ведь однажды ее освободят.

Президент сказал: «Не хватало нам в будущем столкнуться с одним из бывших преступников, объявившим себя Новым Великим Диктатором Дулута».

Я тогда думал, что он шутит, но позднее узнал, что именно так и происходило в других странах, когда изгнанные преступники создавали изолированные и, в некоторых случаях, могучие королевства. Так мы увернулись от верной пули. Незаконные группировки — это всегда проблема, политическая, социальная, даже экономическая, но что делать с теми, кто просто отказывается хорошо обращаться с людьми?

— Вы все же применяли смертную казнь.

— Только в исключительных случаях. Подстрекательство к мятежу, саботаж, политический сепаратизм. Зомби были не единственными врагами. По крайней мере вначале.

— Религиозный фундаментализм?

— Этого мы нахлебались, а какая страна нет? Многие верили, что мы вроде как препятствуем воле Божьей.

(Усмехается).

— Простите, мне надо проявлять больше чуткости, но, ради бога, неужели вы думаете, что создатель бесконечной вселенной позволил бы расстроить свои планы кучке национальных гвардейцев из Аризоны?

(Пренебрежительно машет рукой).

— Они получили гораздо больше внимания со стороны прессы, чем надо, и все из-за того сумасшедшего, который пытался убить президента. Однако отщепенцы скорее представляли опасность для себя самих. Все эти массовые самоубийства, «милосердные» убийства детей в Медфорде… кошмар. То же самое с «зелеными», левый вариант фундаменталистов. Они считали: раз живые мертвецы пожирают животных и не трогают растения, значит, на то воля «Святой Богини», которая предпочла флору фауне. «Зеленые» доставили нам пару неприятных моментов, когда подмешивали гербицид в городское водоснабжение, прятали мины-ловушки на деревьях, чтобы лесорубы не смогли их использовать для военного производства. Такой экотерроризм съедает журнальные полосы, но государственной безопасности все-таки не угрожает. Мятежники — другое дело, вооруженные, организованные политические сепаратисты.

Они представляли наибольшую угрозу. Единственные, кто по-настоящему беспокоил президента. Он не показывал виду, прятал истинные чувства под величавым дипломатическим лоском. На публике говорил о мятежниках, как об еще одном «вопросе», наравне с нормированием продуктов и ремонтом дорог. С глазу на глаз… «Их надо срочно и решительно устранить, любым способом». Конечно, президент говорил только о тех, кто находился в западной зоне безопасности. Эти твердолобые ренегаты либо успели накопить недовольство военной политикой правительства, либо давно уже лелеяли планы об отделении и просто использовали кризис в качестве удобного случая. Настоящие враги государства, существующие в пределах нашей страны, от которых клянется защищать родину каждый и каждая во время присяги. Мы недолго думали, как им ответить. Но сепаратисты к востоку от Скалистых гор, в какой-нибудь осажденной изолированной зоне… вот с ними уже сложнее.

— Почему?

— Известная фраза: «Не мы покинули Америку. Америка покинула нас». В этом есть доля правды. Мы бросили этих людей. Да, там оставили кучку добровольцев из спецназа пытались организовать снабжение по морю и воздуху, но с точки зрения морали людей действительно бросили. Я не мог винить их за то, что они решили идти своим путем. И никто не смог бы. Вот почему, когда мы начали возвращать утраченные территории, каждому сепаратистскому анклаву предоставили шанс мирной реинтеграции.

— Но вы не избежали насилия.

— Меня до сих пор мучают кошмары. Боливар и Блэк-Хиллс… Я никогда не вижу реальных сцен насилия или последствий. Я вижу только своего шефа, мощного, энергичного человека, который с каждым разом становился все слабее и болезненнее. Он столько пережил, взвалив на себя непосильную ношу. Знаете, президент никогда не пытался выяснить, что стало с его родственниками на Ямайке. Никогда даже не спрашивал. Он так сосредоточился на судьбе нашего народа, так хотел сохранить мечту, которая создала это государство… Я не знаю, могут ли великие времена создавать великих людей, но убивать могут точно.

Уэнатчи, штат Вашингтон Улыбка Джо Мухаммеда широка, как его плечи. Днем он работает в своей мастерской по ремонту велосипедов, а в свободное время создает из расплавленного металла изысканные произведения искусства. Самой знаменитой его работой, несомненно, стала бронзовая скульптурная группа на бульваре в Вашингтоне. Мемориал «Безопасность Твоего Квартала»: два стоящих горожанина и один — в инвалидной коляске.

— Вербовщица явно нервничала. Она пыталась меня отговорить. Общался ли я с представителем Национальной стрелковой ассоциации? Знаю ли я о других работах? Я вначале понял в чем дело, потому что уже трудился на перерабатывающем заводе. В этом-то и смысл команд по обеспечению городской безопасности, верно? Частичная занятость, добровольная служба после окончания смены. Я попытался это объяснить. Может, я чего-то не понимаю.

Вербовщица выдала еще какие-то притянутые за уши доводы, и тут я заметил, как она стрельнула взглядом по моему креслу.

(Джо — инвалид).

— Представляете? Человечество на грани вымирания, а она пытается соблюдать политическую корректность. Я рассмеялся. Рассмеялся прямо ей в лицо. Неужели она решила, будто я заявился, не зная, что мне предстоит? Неужели эта тупая сука не читала собственное руководство по надзору за порядком? Я — читал. Смысл программы по обеспечению городской безопасности в патрулировании окрестностей — ты ходишь, или, в моем случае, ездишь, по улицам и проверяешь каждый дом. Если по какой-то причине надо зайти внутрь, двое должны ждать на улице. (Указывает на себя). Э-эй! И за кем мы, по ее мнению, охотились? Никто не собирался гоняться за трупами по дворам и прыгать через заборы. Зомби сами шли к нам. А если мы, предположим, столкнемся с большой группой мертвяков? Черт, если бы я не мог катиться быстрее, чем ходят твари, как бы мне удалось столько протянуть? Я объяснил ей это четко и спокойно, предложил даже придумать сценарий, при котором мой физический недостаток будет помехой. Вербовщица не смогла.

Промямлила, что ей надо посоветоваться с начальством, а мне лучше зайти завтра. Я отказался, заявив, что она может позвонить своему начальнику, и начальнику начальника тоже, вплоть до Медведя,[34] но сам я с места не двинусь, пока не получу свой оранжевый жилет. Так громко кричал, что меня услышал весь кабинет. Все глаза обратились ко мне, потом к ней. Это сработало. Я получил свой жилет и вышел оттуда быстрее всех остальных в тот день.

Итак, обеспечение городской безопасности означает патрулирование окрестностей. Это псевдовоенное подразделение. Мы посещали лекции и учебные курсы. У нас имелись командиры и четкая субординация, но никто не отдавали честь, не говорил «сэр» и прочее.

Вооружались кто чем мог. В основном — топорики, биты, монтировки и мачете. Лобо тогда еще не придумали. Хотя бы трем людям в команде полагались пистолеты. Я носил «АМТЛайтнинг», маленький полуавтоматический карабин двадцать второго калибра. Он не давал отдачи, поэтому я мог стрелять, не фиксируя колеса. Хорошее оружие, особенно когда боеприпасы стали стандартизированными.

Команды сменялись по графику. Тогда еще не было никакого порядка, ДеСтРес во всю занимался реорганизацией. В ночную смену приходилось тяжелее всего. Мы забыли, как на самом деле тем но ночью, когда не горят уличные фонари. В домах тоже не было света. Люди ложились рано, как только стемнеет, поэтому за исключением пары свечей или генератора, на который давали лицензию тем, кто брал на дом важную работу, в зданиях царила кромешная тьма. Даже луны и звезд не было видно — слишком много грязи в атмосфере. Патрулировали с фонариками, обычными гражданским моделями, купленными в магазине, тогда еще были батарейки. Мы надевали на них красный полиэтилен, чтобы не портить ночное зрение.

Останавливались у каждого дома, стучались в двери, спрашивали, кто дежурный и все ли в порядке. Первые месяцы оказались немного нервными из-за программы переселения. Из лагерей приезжало столько людей, что каждый день у нас появлялось до дюжины новых соседей по району или даже дому.

Я никогда не осознавал, как хорошо было до войны моем маленьком степфордском пригороде. Действительно ли мне был нужен дом в триста квадратных метров, с тремя спальнями, двумя ванными, кухней, гостиной, уютной комнатой и кабинетом? Я жил много лет один, и вдруг обнаружил семью из Алабамы, шесть человек, у своего порога с письмом из жилищного департамента. Вначале это нервирует, но потом быстро привыкаешь. Я не возражал против Шэннонов, так звали ту семью. Мы неплохо ладили, и кто-то всегда дежурил, когда я спал. Одно из новых правил для жителей дома. Кого-то назначают ночным сторожем.

Записывали имена, проверяли, чтобы не было незаконно вселившихся и мародеров. Смотрели документы, лица, спрашивали все ли спокойно. Обычно нам отвечали «да», иногда говорили, что слышали какой-то шум, и приходилось выяснять, в чем там дело. На второй год, когда поток беженцев иссяк, а все перезнакомились, мы больше не утруждали себя списками и проверкой документов. Тогда стало поспокойнее. Но в первый год, когда копов реформировали, а зоны безопасности еще не совсем очистили… (Выразительно передергивается).

— Было еще много пустых домов, разоренных, взломанных или просто покинутых. Мы заклеивали окна и двери полицейским скотчем. Если он оказывался сорванным, значит, внутри может быть зомби. Пару раз такое случалось. Я ждал снаружи с оружием наготове. Иногда слышались крики, иногда выстрелы. Или только стон, возня, а потом кто-то из группы выходил с окровавленным ножом и отрезанной головой в руках. Мне пришлось и самому нескольких уложить. Время от времени, когда команда была внутри, я, следя за улицей, слышал шум, шарканье, скрежет, будто кто-то лезет сквозь кусты. Приходилось направлять в ту сторону свет, звать на помощь и стрелять.

Однажды я едва не попался. Мы зачищали двухэтажный дом — четыре спальни четыре ванны, а в гостиной стоял джип «Либерти», въехавший прямо через окно. Напарница спросила, можно ли ей отлучиться «попудрить носик». Я позволил, и она исчезла в кустах. Черт. Я слишком отвлекся, слишком был занят тем, что происходит в доме. Не заметил, что творится сзади. Мое кресло вдруг дернулось. Хотел развернуться, но что-то заклинило правое колесо. Я извернулся, посветил назад. Это был «таскун», зомби без ног. Он рычал на меня, лежа на асфальте, и пытался забраться по колесу. Кресло спасло мне жизнь. Я выиграл пару секунд для того, чтобы бы вскинуть карабин. Если бы я стоял, он бы схватил меня за лодыжки, может статься, даже укусил. Больше я не расслаблялся на работе.

Нас занимали не только зомби. Еще мародеры — не столько закоренелые преступники, сколько простые люди, которые пытались выжить. Или те, кто незаконно вселялся в чужие дома.

В обоих случаях все заканчивалось хорошо. Мы приглашали их к себе, обеспечивали необходимым заботились о них, пока вдело не вступали ребята из жилищного департамента.

Но была и парочка настоящих мародеров, профессиональных плохих парней. Единственный раз я пострадал именно из-за них.

(Расстегивает рубашку, показывая круглый шрам с довоенную десятицентовую монету).

— Девять миллиметров, прямо в плечо. Моя команда выкурила его из дома. Я приказал ему:

«Стоять!». Слава богу, это был единственный раз, когда мне пришлось убить человека. Когда вступили в силу новые законы, преступлений поубавилось.

Потом еще дикари, понимаете, бездомные дети, которые потеряли родителей. Мы находили их в подвалах, шкафах, под кроватями. Многие добирались аж с восточного побережья, голодные и больные. В большинстве случаев они пытались сбежать. Только тогда я жалел, что не могу броситься вслед. За ними пускались другие, и чаше всего догоняли, но не всегда.

А хуже всего было с квислингами.

— Квислингами?

— Да, знаете, некоторые сходили с ума и начинали вести себя как зомби.

— Вы не могли бы уточнить?

— Ну, я не психиатр, правильных терминов не знаю… — Ничего.

— Ну, насколько я понимаю, есть люди, которые не выносят ситуаций из серии «сражайся или умри». Их притягивает то, чего они боятся. Вместо того чтобы драться, они пытаются задобрить, присоединиться, уподобиться. Такое бывает при захвате заложников — «стокгольмский синдром», — или во время обычной войны, когда люди с оккупированной территории записываются во вражескую армию. Коллаборационисты иногда даже более живучи, чем те, кого они копируют, как, например, французские фашисты, одни они последних в армии Гитлера. Может, поэтому мы называем из квислингами, похоже на французское слово.[35] Но в нашей войне такое не проходит. Здесь нельзя поднять руки и сказать: «Эй, не убивайте меня, я на вашей стороне». В этой борьбе нельзя быть посредине. Наверное, у некоторых это просто в голове не укладывалось. И люди слетали с катушек. Начинали двигаться как зомби, стонать как зомби, даже пытались нападать на людей и есть их. Так мы нашли первого квислинга. Взрослый мужчина, лет тридцати. Грязный, отупевший, шаркающий вдоль дороги.

Мы думали, у парня шок, пока он не укусил одного из наших за руку. Ужасные мгновения. Я выстрелил квислингу в голову, потом бросился к приятелю. Он скорчился на обочине, ругаясь и плача, не сводя глаз с укуса. Это был смертный приговор, и он это знал. Бедняга готов был застрелиться, когда мы обнаружили, что у парня, которого я прикончил, из головы льется ярко красная кровь. Мы потрогали труп — он был еще теплый! Вы бы видели нашего приятеля. Не каждый День получаешь отсрочку у главнокомандующего на небесах. Ирония в том, что он все таки едва не умер. У того подонка рот кишел бактериями, которые вызвали стафилококковую инфекцию.

Мы думали, что наткнулись на новый феномен, но оказалось — квислингов уже встречали.

Центр контроля заболеваний как раз собирался сделать заявление. К нам даже прислали эксперта из Окленда, чтобы научить вести себя в подобных ситуациях. У нас просто крышу снесло. Вы знаете, что именно из-за квислингов некоторые люди считали, что у них иммунитет?

Из-за них же так расхваливали дерьмовые чудо-лекарства. Сами подумайте. Кто-то принимает фалакс, его кусают, но он выживает. Что подумает человек? Он может даже не знать ни о каких квислингах. Кстати, они не менее враждебны, чем настоящие зомби, а иногда даже более опасны.

— Почему?

— Ну, во-первых, квислинги не замерзают. При умеренном морозе и в теплой одежде с ними ничего не случится. Поедая людей, они становятся сильнее. В отличие от зомби. Они могут продержаться долгое время.

— Но их легче убить.

— И да, и нет. Квислингу не надо стрелять именно в голову, можно в грудь, в сердце, куда угодно, просто попади и он истечет кровью. Но если его не остановить одним выстрелом, он будут идти к тебе, пока не умрет.

— Квислинги не чувствуют боли?

— Нет, конечно. Все дело в голове, человек так сосредоточен, что может отсечь импульсы к мозгу и все такое. Вам действительно лучше поговорить с экспертом… — Пожалуйста, продолжайте.

— Ладно, вот почему мы не могли их уговорить. Просто не с кем разговаривать. Это зомби, пусть не физически, но сточки зрения психики разницы никакой. Даже по внешнему виду бывало трудно отличить, если они достаточно грязные, окровавленные и больные. Зомби не сильно воняют, если по отдельности и свежие. Как отличить их от квислингов, если у тех ко всему прочему гангрена? Никак. Военные же не дали нам собак-нюхачей. Так что приходилось определять на глаз.

Мертвяки не моргают. Не знаю почему. Может, используют все органы чувств в равной степени, а мозгу не слишком нужно зрение. Или у них не так много жидкости в организме, чтобы тратить ее на глаза. Так или иначе, они не моргают. в отличие от квислингов. Вот как их отличить. Отошел на пару шагов и ждешь несколько секунд. В темноте проще надо просто направить луч света в лицо. Если не моргнет стреляешь.

— А если моргнет?

— Ну, тогда надо при возможности захватить, убивать только из самозащиты. Тогда это казалось безумием, да и сейчас тоже, но мы повязали парочку, отдали их полиции и национальным гвардейцам. Не в курсе, что с ними стало. Я слышал истории о Уолла-Уолла, о тюрьме, где сотню квислингов кормят, одевают и лечат.

(Смотрит в потолок).

— Вам это не нравится.

— Эй, я туда не собираюсь. Хотите разворошить осиное гнездо — почитайте газеты.

Каждый год какой-нибудь адвокат, священник или политик пытается вновь разжечь огонь с той стороны, с которой ему удобнее. Лично мне плевать. Я не испытываю к ним никаких чувств. По моему, самое печальное в том, что они столько отдали, а в результате остались ни с чем.

— Почему?

— Потому что, хоть мы и не можем их отличить, но настоящие зомби могут. Помните начало войны, когда все пытались найти способ натравить живых мертвецов друг на друга? Все эти «документальные подтверждения» о внутривидовом соперничестве — свидетельства очевидцев и даже запись того, как один мертвяк нападает на другого. Идиоты. Это зомби нападали на квислингов. Но квислинги не кричат. Они просто лежат, даже не пытаются дать отпор, корчатся медленно, как роботы, пожираемые заживо теми самыми тварями, на которых пытались быть похожими.


Малибу, Калифорния Мне не нужна фотография, чтобы узнать Роя Элиота. Мы встречаемся за чашкой кофе в реставрированной Крепости на пристани Малибу. Окружающие тоже сразу узнают его, но, в отличие от довоенного времени, сохраняют уважительную дистанцию.

— АСУ, вот мой враг: асимптоматический синдром умирания, или апокалипсический синдром ужаса, в зависимости от того, с кем говоришь… Как его ни назови, но он убил больше людей в первые месяцы, чем голод, болезни, насилие или живые мертвецы. Вначале никто не понимал, что происходит. Мы стабилизировали Скалистые горы, очистили зоны безопасности, однако продолжали терять по сотне человек в день. Не из-за самоубийств, хотя их тоже хватало.

Нет, это другое. У некоторых имелись легкие ранения или вполне излечимые болезни, другие были совершенно здоровы. Они просто ложились спать и не просыпались утром — психологическая проблема: человек опускает руки, не хочет видеть «завтра», потому что знает — оно принесет лишь новые страдания. Потеря веры, воли к жизни, такое случается в любую войну. В мирное время тоже, просто не в таких масштабах. Это беспомощность — или ощущение беспомощности. Я знаю это чувство. Я снимал кино всю свою сознательную жизнь. Меня называли гением, вундеркиндом, который не ошибается, хотя ошибок я делал немало.

И вдруг я стал никем, Ф-6. Мир катился к чертям, и все мои хваленые таланты ни на что не сгодились. Когда я узнал об АСУ, правительство все еще пыталось замолчать существование синдрома — мне рассказал знакомый из клиники «Седарс-Синай». Услышав новость, я почувствовал, как что-то во мне щелкнуло — будто в момент, когда я сделал свою первую короткометражку в формате супер-8 и показал ее родителям. Вот что я могу делать! Вот с кем буду бороться!

— А остальное — уже история… — (Смеется). Хотелось бы. Я пошел прямо в правительство. А там меня послали подальше.

— Правда? Никогда бы не подумал, учитывая вашу карьеру.

— Какую карьеру? Им нужны были солдаты и фермеры. нормальные профессии, помните?

Примерно так: «Эй, прости, без вариантов, но, быть может, дашь автограф?» Но я так легко не сдаюсь. Когда верю в свои силы, слова «нет» для меня не существует. Я объяснил представителю ДеСтРес, что Дяде Сэму это не будет стоить ни цента. Воспользуюсь собственным оборудованием, наберу своих людей… единственное, что от них требуется — допустить меня к военным. «Позвольте мне показать людям, как вы пытаетесь остановить заразу, — говорил я. — Дайте им надежду».

И снова мне отказали. У военных были задачи поважнее, чем «позировать перед камерой».

— Вы обратились выше?

— К кому? На Гавайи корабли не ходили, а Синклер носился по всему западному побережью. Все, кто мог мне помочь были либо физически недоступны, либо заняты «более важными» вопросами.

— Вы могли бы стать внештатным журналистом и поучить правительственное журналистское удостоверение… — Это заняло бы слишком много времени. Большая часть СМИ вышла из игры или образовала федерацию. Оставшимся приходилось передавать сообщения на темы общественной безопасности, чтобы любой подключившийся знал, что ему делать. Повсюду все еще царил хаос.

У нас даже нормальных дорог не хватало, не говоря уже о механизме, который бы позволил мне получить статус журналиста. Это заняло бы месяцы. А каждый день умирало по сотне человек. Я не мог ждать. Надо было срочно что-то делать. Я взял камеру, запасные батарейки и устройство для подзарядки от солнца. Со мной поехал старший сын в качестве звукооператора и первого администратора. Неделю мы путешествовали вдвоем на горных велосипедах по дорогам в поисках подходящего сюжета. Нам не пришлось далеко ехать.

Сразу за границей Большого Лос-Анджелеса, в городке под названием Клермонт, находятся пять колледжей — Помона, Питцер, Скриппс, Харви-Мадд и Клермонт-Маккенна. В самом начале Великой Паники, когда все в буквальном смысле бежали в горы, триста студентов решили остаться.

Они превратили женский колледж Скриппс в некое подобие средневекового города. Запасы брали из других кампусов, под оружие приспособили сельскохозяйственные инструменты и учебные винтовки с военной кафедры. Разбили сады, вырыли колодцы, укрепили существующую стену. Когда позади пылали горы, а в окружающих пригородах царило насилие, три сотни детей оборонялись от десяти тысяч зомби! Десять тысяч за четыре месяца, пока «Внутренняя империя» наконец-то не успокоилась. [36] Нам посчастливилось добраться туда как раз к заключительной части, когда пали последние мертвецы, а радостные студенты и солдаты выстроились под огромным, сшитым вручную флагом «Олд Глори», развевавшимся на колокольне Помоны. Что за сюжет! Девяносто шесть часов сырого материала на пленке. Я бы остался там подольше, но время не ждало. Сотня в день, вы помните.

Нам пришлось как можно скорее везти отснятый материал обратно. Дома я слепил фильм за день. Жена читала текст. Мы сделали четырнадцать копий, все в разных форматах, и поставили их в субботу вечером в разных лагерях и убежищах по всему Лос-Анджелесу. Я назвал фильм «Победа в Авалоне: битва пяти колледжей».

Название «Авалон» пришло из видео, которое один студент снимал во время осады, в ночь перед последней, самой страшной атакой, когда свежая орда с востока уже четко виднелась на горизонте. Юнцы работали не покладая рук — проверяли оружие, укрепляли оборону, стояли на страже на стенах и башнях. Над кампусом раздавалась песня из громкоговорителя, который без перерыва транслировал музыку, поддерживая боевой дух. Какая-то студентка ангельским голоском напевала песню «Рокси Мьюзик». Прекрасное исполнение, так разительно контрастирующее с предстоящей бурей! Я пустил песню сопровождением к части «Подготовка к сражению». У меня до сих пор в горле комок, когда я ее слышу.

— Как отреагировали зрители?

— Полный провал! Не только эта сцена, ной весь фильм. По крайней мере я так думал. Я ждал более конкретной реакции. Одобрительные возгласы, аплодисменты. Никогда бы никому не признался, даже самому себе, что мечтал, как люди будут подходить ко мне со слезами на глазах, жать руку, благодарить за то, что показал им свет в конце тоннеля. На меня даже не смотрели. Я стоял у дверей, словно какой-нибудь герой-победитель. А они тихо проскальзывали мимо, yе поднимая глаз. Я шел домой той ночью и думал: «Ладно, идея была хороша. Возможно, на картофельном поле в Макартур-Парк нужны рабочие руки».

— Что дальше?

— Прошли две недели. Я нашел настоящую работу, помогал восстанавливать дорогу в Топанга-Каньон. Однажды к моему дому подъехал человек. Вот так, на коне, словно из старого вестерна Сесиля Б. Де Милля. Это был психиатр из государственной больницы в Санта-Барбаре.

Они узнали об успехе моего фильма и хотели попросить себе копию.

— Об успехе?

— Я тоже переспросил. Оказалось, после дебюта «Авалона» количество случаев АСУ упало на целых пять процентов! Вначале все грешили на статистическую аномалию, но дальнейшие исследования показали, что снижение характерно только для тех сообществ, где показывали фильм!

— И вам никто не сказал?

— Никто. (Смеется). Ни военные, ни муниципальные власти, ни даже главы сообществ, в которых продолжали показывать фильм без моего ведома. Мне все равно. Самое главное, что это сработало. Дело сдвинулось с мертвой точки, а у меня появилась работа до конца войны. Я собрал нескольких добровольцев, всех из своей бывшей команды, кого смог найти. Взял парня, который снимал видео в ночь перед боем в Клермонте, Малькольма Ван Ризина, да, именно того самого Малькольма, [37] он стал моим ГО.[38] Мы завладели брошенной студией перезаписи в Западном Голливуде и начали гнать копии сотнями. Отсылали их с каждым поездом, каждым караваном, каждым паромом, который шел на север. Реакции пришлось подождать. Но когда мы ее получили… (Улыбается, вскидывает руки в благодарственном жесте).

— Снижение числа случаев на десять процентов по всей западной зоне безопасности. Я к тому времени находился в пути, снимал новые фильмы. «Анакапа» уже была упакована мы наполовину отсняли «Район Мишен». Едва на экраны вышел «Дос-Пальмос», количество случаев АСУ упало на двадцать три процента… и только тогда мной наконец-то заинтересовалось правительство.

— Дополнительные ресурсы? (Смеется).

— Нет. Я никогда не просил о помощи, а они не собирались предлагать. Но меня допустили к военным, что открыло целый новый мир.

— Тогда вы сняли «Пламя Богов»? (Кивает).

— У армии имелись две действующие программы по разработке лазерного оружия — «Зевс» и МТЛ ВЭ. «Зевс» изначально проектировали для уничтожения мин и невзорвавшихся бомб. Аппарат был достаточно маленьким и легким, чтобы поместиться на специальном «хаммере». Оператор находил цель с помощью коаксиальной камеры, помещал прицельную точку на заданную поверхность, потом выпускал импульсный пучок из того же оптического отверстия. Я загрузил вас техническими подробностями?

— Ничего.

— Извините. Я с головой ушел в проект. Аппарат представлял собой вариант твердотельного промышленного лазера, который используют для резки стали на заводах. Он либо прожигал внешнюю оболочку, либо нагревал бомбу до температуры, при которой взрывался заряд. Тот же принцип действовал и с зомби. На более высоких уровнях энергии он прожигал голову, на более низких — просто нагревал мозг до тех пор, пока он не вытекал через уши, нос и глаза. Мы отсняли потрясающий материал, но «Зевс» был детским пистолетиком по сравнению с МТЛВЭ.

Аббревиатура расшифровывается как «мобильный тактический лазер высокой энергии».

Это совместная разработка США и Израиля для уничтожения реактивных снарядов.

Когда Израиль объявил о самоизоляции, а уйма террористических групп обрушила на защитную стену огонь из минометов и ракетных установок, им противопоставили МТ-ЛВЭ. По форме и размеру агрегат напоминал прожектор времен Второй мировой войны, но в действительности был лазером на фтористом дейтерии, гораздо более эффективным, чем «Зевс». Действие сногсшибательное. Он срывает мясо с костей, которые потом нагреваются до белизны, прежде чем рассыпаться в прах. Если просматривать запись на обычной скорости — зрелище потрясающее, а в замедленном режиме… пламя богов.


— Правда ли, что через месяц после выхода фильма количество случаев АСУ уменьшилось вполовину?

— Думаю, это преувеличение, но люди после работы выстраивались в очереди. Некоторые приходили каждый вечер. На афишах крупным планом красовался рассыпающийся зомби. Кадр взяли прямо из фильма. Классический момент, когда утренний туман позволяет увидеть луч.

Снизу шла простая надпись: «Следующий». Только одно это уже спасло программу.

— Вашу программу.

— Нет, «Зевс». Да и МТЛ ВЭ тоже.

— Их собирались закрыть?

— МТЛВЭ — через месяц после съемок. «Зевса» уже зарубили. Нам пришлось умолять, клянчить и в буквальном смысле воровать, чтобы применить лазер перед камерами. В ДеСтРес обе программы считали непомерной растратой ресурсов.

— Неужели?

— Да, и это непростительно. «М» в аббревиатуре МТЛВЭ, «мобильный», на самом деле подразумевает конвой из специализированной техники, хрупкой, совсем не вездеходной и взаимозависимой. МТЛВЭ потреблял огромное количество энергии и работал на крайне нестабильных высокотоксичных химикатах.

«Зевс» экономичнее. Этот аппарат легче охладить, легче обслуживать, а поскольку он грузится на «хаммер», его можно доставить куда угодно. Проблема в одном: зачем он нужен?

Ведь оператору надо удерживать луч на одном месте — на движущейся мишени, кстати, — несколько секунд хороший снайпер за это время убьет четырех зомби. Нет возможности стрелять быстро, что как раз необходимо при наличии атакующей толпы. К обоим агрегатам пришлось приставить команды стрелков, которым приходилось охранять машины, предназначенные для защиты людей.

— Неужели лазеры были так уж плохи?

— В своей изначальной роли — нет. МТЛВЭ защищал Израиль от бомбардировок террористов, а «Зевса» вернули на службу, чтобы устранять невзорвавшиеся снаряды во время наступления армии. Если использовать их по назначению — это великолепное оружие. Но против зомби они ничто.

— Так зачем же вы их снимали?

— Потому что американцы преклоняются перед технологиями. Это непременная черта национального духа. Сознаем мы это или нет, но даже самый упрямый луддит не станет отрицать техническое искусство нашей страны. Мы расщепили атом, слетали на Луну, наполнили дома и кабинеты большим количеством приборов и агрегатов, чем могли мечтать первые научные фантасты. Не знаю, хорошо ли это, не мне судить. Но знаю: точно так же, как и все бывшие атеисты в окопах, большинство американцев молит о своем спасении бога науки.

— Но он их не спас.

— Не суть важно. Фильм имел такой успех, что меня попросили сделать целый сериал. Я назвал его «Чудо-оружие», семь серий о современных военных технологиях, которые не делали особой погоды, зато психологически воспринимались как принесшие победу.

— Разве это… — Не ложь? Ничего, можете говорить прямо. Да, это была неправда, но иногда надо солгать. Ложь — это ни хорошо, ни плохо. Как огонь, она может согреть, а может спалить.

Зависит от того, как ее использовать. Ложь, которая исходила от нашего правительства до войны, та, которая должна была держать нас в счастливом неведении, жгла, потому что не позволяла сделать необходимое. Но к тому времени, как я снял «Авалон», все уже выживали как могли. Ложь прошлого давно забылась, повсюду царила правда, шаркала по улицам, взламывала двери, брала за горло. Правда состоит в том, что как бы мы ни старались, но большинству из нас, если не всем, не дано увидеть будущее. Правда в том, что мы стояли на пороге возможного заката человечества, и эта правда насмерть замораживала по сотне людей каждую ночь. Им нужно было чем-то согреться. Вот я и лгал, как президент, как любой врач и священник, как любой командир взвода и любой родитель. «Все будет хорошо». Вот наш посыл. Вот посыл любого кинорежиссера во время войны. Вы слышали о «Героическом Городе»?

— Конечно.

— Великолепный фильм, правда? Марти сделал его во время осады. Один. Снимал все, до чего мог добраться. Какой шедевр! Храбрость, целеустремленность, сила, достоинство, доброта и честь. Фильм по-настоящему заставляет поверить в человеческую расу. Он лучше всего, что я когда-либо делал. Вам стоит посмотреть.

— Я смотрел.

— Какую версию?

— Простите?

— Какую версию вы смотрели?

— Я не знал… — Что их две? Плохо учили уроки, молодой человек. Марти сделал военную и послевоенную версию «Героического Города». Ваша сколько длилась? Девяносто минут?

— Кажется.

— Там была показана темная сторона города? Насилие и предательство, жестокость, безнравственность, безграничная злоба сердец некоторых «героев»? Нет, конечно, нет. Зачем?

Это наша реальность, это заставляло многих людей укладываться в постель, задувать свечу и испускать дух. Марти решил показать другую сторону, ту, которая заставляет людей вставать из постели на следующее утро, заставляет драться за свою жизнь, потому что кто-то говорит им — все будет хорошо. Для такого рода лжи есть одно название. Надежда.

Авиабаза национальной гвардии Парнелл, Теннеси Гэвин Блэр проводит меня в кабинет полковника Кристины Элиополис, командира своей эскадрильи. Она знаменита не только своими выдающимися заслугами во время войны, но и незаурядным характером. Трудно понять, как столько энергии может быть заключено в миниатюрном, почти детском теле. Ее длинные черные волосы и тонкие черты лица только усиливают впечатление вечной молодости. Потом Кристина Элиополис снимает солнечные очки, и я вижу огонь в ее глазах.

— Я летала пилотом на «Рапторе» РА-22. Это была, бесспорно, лучшая машина из когда либо созданных человеком. Она могла обогнать и победить бога со всеми его ангелами.

Монумент американскому техническому прогрессу… а в войне с зомби такой прогресс не стоил и гроша.

— Неприятно, наверное.

— Неприятно? Вы знаете, каково это, когда тебе вдруг говорят, что единственная цель, ради которой ты трудилась всю жизнь, страдала и приносила себя в жертву, прыгала выше головы, теперь считается «стратегически необоснованной»?

— Вам не кажется, что такое чувство испытывали все?

— Скажем так, русская армия не одна пострадала от собственного правительства. Закон о реорганизации вооруженных сил фактически кастрировал воздушные войска. Какой-то эксперт в ДеСтРес подсчитал, что у нас самое невыгодное соотношение «ресурсы — поражение цели» по сравнению с другими родами войск.

— Можете привести пример?

— Как насчет УОВЗП, унифицированного оружия вне зоны поражения ПВО? Это бомба, управляемая с помощью GPS и инерциальной навигации, которую можно выпустить за сорок миль от цели. В базовой версии — сто сорок ВШ-97В, и каждая маленькая бомбочка несет кумулятивный заряд, поражающий бронированные цели, осколочный — против пехоты и циркониевое кольцо, чтобы вспыхнула вся зона удара. До Йонкерса их считали триумфом. И тут нам говорят, что стоимости одного набора УОВЗП — материалов, рабочей силы, времени и энергии, не говоря уже о топливе и наземном обслуживании, необходимом для несущего воздушного транспорта — хватит на то, чтобы заплатить взводу пеших придурков, которые поджарят в тысячу раз больше упырей. Недостаточный бум за наши баксы, как и с остальными бывшими сокровищами короны. Они словно прошлись по нам асфальтовым катком. Б- «Спирит» — в пролете, Б-1 «Лансер» — в пролете. Даже старина Б-52, и тот в пролете. Добавьте «Игл», «Фэлкон», «Томкэт», «Хорнет», «ДжСФ», «Раптор» — и получите больше военно воздушной техники, уничтоженной росчерком пера, чем мы потеряли из-за вражеских зениток и истребителей за всю историю.[39] Спасибо хоть, что их не пустили под пресс, а всего лишь бросили гнить на складах или на огромном кладбище в пустыне, в ЦАОВ. [40] «Долговременное вложение», так это называли. Зато на законсервированную технику можно рассчитывать.

Сражаясь в одной войне, мы всегда готовимся к следующей. Наши ВВС остались почти эффективными.

— Почти?

— От «Глоубмастеров» пришлось отказаться, как и от всех «пожирателей топлива».

Остались аппараты с пропеллером. «Воздушные извозчики», короче говоря.

— Это была основная задача ВВС?

— Да, воздушные перевозки, единственное, что еще имело какое-то значение.

(Она кивает на пожелтевшую карту на стене).

— Командир базы отдал ее мне после того, что случилось.

(На карте — материковые Соединенные Штаты военного времени. Вся территория к западу от Скалистых гор закрашена светло-серым. Среди серого видны разноцветные кружки).

— Острова в море зомби. Зеленый означает места дислокации действующих военных подразделений. Одни превращены в центры для беженцев. Другие все еще участвовали в военных операциях. Некоторые хорошо оборонялись, но не имели стратегического значения.

Красные зоны относились к категории «агрессивно жизнеспособных»: фабрики, шахты, электростанции. Там армия оставляла изолированные команды. Их задачей было охранять объекты до тех пор, пока мы, если сможем, вернем их в военную экономику. Голубые зоны — территории, где гражданские сумели обосноваться, выкроить себе кусочек земли и научиться жить в его границах. Все эти зоны нуждались в снабжении, которым и занималась «Материковая воздушная служба».

Это была крупная и весьма затратная операция, не только в смысле техники и топлива, но и организации. Поддерживать контакте «островами», обрабатывать их запросы, согласовываться с ДеСтРес, доставлять материалы, отдавая предпочтение той или иной группке — столько усилий не тратилось ни на одну акцию в истории военно-воздушных сил.

ВВС пытались открещиваться от потребительских товаров, вроде продуктов питания и лекарств, которые нужно поставлять регулярно. Их классифицировали как НП, не восполняемые пайки. Мы всегда предпочитали ПСО, пайки для самообеспечения, куда входили инструменты, запчасти и инструменты для их изготовления. «Им не нужна рыба, — говорил Синклер. — Им нужны удочки». Но все-таки каждую осень мы сбрасывали уйму рыбы, муки, соли, сушеных овощей и детского питания… Зимой было тяжко. Помните, сколько длились холода? Помогать людям обеспечивать себя самостоятельно замечательно в теории, но на практике они могут и умереть.

Иногда приходилось привозить людей, специалистов, врачей и инженеров, тех, кого нельзя обучить по книжке. В «голубых» зонах было много инструкторов спецназа, они не только учили обороняться, но и готовили к тому дню, когда мы, возможно, пойдем в наступление. Я уважаю этих парней. Большинство знало, что это надолго, во многих «голубых» зонах не имелось аэродромов, и люди спускались на парашютах без надежды, что их когда-нибудь заберут обратно. Не все «голубые» зоны были безопасны. Некоторые мы со временем потеряли. Люди, которых мы привозили, знали, на что идут. Храбрые сердца.

— О пилотах можно сказать то же самое.

— Эй, я вовсе не принижаю наши заслуги. Каждый день нам приходилось пролетать сотни, иногда тысячи миль над зараженными территориями. Вот почему у нас были «фиолетовые»

зоны. (Полковник имеет в виду последний оставшийся цвет на карте. Фиолетовых кругов немного. Они расположены на большом расстоянии друг от друга). Там мы оборудовали площадки для ремонта и дозаправки. У многих самолетов не хватало топлива, чтобы долететь до отдаленных зон на восточном побережье. Благодаря этим площадкам мы сократили число экипажей, пропадавших в пути. Выживаемость самолетного парка выросла до девяноста двух процентов. К сожалению, я попала в оставшиеся восемь.

Никогда не узнаю, из-за чего же конкретно мы упали. Механические неполадки, усталость металла или погодные условия… Причина могла быть в грузе, который неправильно разместили. Такое случалось чаще, чем хотелось бы. Иногда плохо укладывали взрывчатые вещества, или какой-нибудь инспектор качества с дерьмом вместо мозгов позволял своим людям собрать детонаторы до отправки… подобное произошло с моим приятелем. Обычный полет из Палмдейл в Ванденберг, даже не над зараженной территорией. Двести детонаторов «тип 38», все полностью собраны и случайно активированы, все настроены на взрыв на той же частоте что и наши передатчики. (Щелкает пальцами).

— На их месте мог быть мой экипаж. Мы летели из Финикса в «голубую» зону за Таллахасси, штат Флорида. Кончался октябрь, зима почти наступила. В Гонолулу пытались выжать еще пару поставок, прежде чем нас затопит до марта. Это был девятый полет за неделю.

Все были на «твиксах», этих маленьких синих штучках, которые заставляют работать и работать, не задевая рефлексы или способность рассуждать. Не сомневаюсь в их эффективности, но из-за них мне хотелось в туалет каждые двадцать минут. Экипаж, мои парни, без конца издевались надо мной, понимаете, «девочкам приходится выходить». Я знала, что они не со зла, но сдерживалась с трудом.

Проболтавшись два часа в какой-то сильной турбулентности, я наконец сдалась и передала штурвал второму пилоту. Я уже застегивалась, когда нас тряхануло так, словно бог за хвост дернул… и мы вдруг резко полетели носом в землю, Настоящей уборной на нашем С-130 не было, только переносной туалет за тяжелой пластиковой перегородкой. Наверное, это спасло мне жизнь. Если бы я застряла в настоящем сортире, вырубилась или не смогла дотянуться до задвижки… Внезапно раздался вой, и меня выбросило прямо из задней части самолета, мимо того места, где должен быть хвост.

Я беспорядочно крутилась в воздухе, глядя на свою машину, серую громадину, которая съеживалась и дымилась на пути к земле. Мне удалось раскрыть парашют. Голова еще шла кругом, я пыталась отдышаться. Нащупав рацию, принялась звать команду. Ответа не было. Я сумела рассмотреть еще только один парашют.

Это было ужаснее всего — беспомощно висеть в воздухе. Я видела второй купол, чуть выше и севернее меня, где-то в трех с половиной километрах. Поискала остальные. Снова взялась за рацию, но сигнала не было. Наверное, передатчик был поврежден во время моего «прыжка». Я попыталась сориентироваться: южная Луизиана, бесконечные болота, точнее не разберешь, голова еще отказывалась работать. По крайней мере у меня хватило ума проверить самое необходимое. Руки-ноги двигались, ничего не болело, кровь не текла. Аварийный запас — в набедренном кармане, оружие, мой «Мэг»,[41] утыкалось в ребра.

— Вас не готовили к таким ситуациям?

— Нас всех заставляли сдавать программу «Побег из Ивовой Бухты» в калифорнийских горах Кламат. Там было даже несколько настоящих упырей, пронумерованных, отслеживаемых и поставленных в определенных местах, чтобы мы почувствовали себя «в реальных условиях». Это очень похоже на то, чему учат в руководствах для гражданских: передвижения, скрытность, способы вырубить зомби до того момента, как он завоет и обнаружит тебя. Мы все справились, то есть «выжили», хотя парочку пилотов исключили на восьмом участке. Наверное, они просто не смогли задавить чувство реальности. Меня никогда не пугала вероятность остаться одной на вражеской территории. Для меня это штатная ситуация.

— Всегда?

— Хотите поговорить об этом, давайте вспомним мои четыре года в Колорадо-Спрингс.

— Но там были другие женщины… — Кадеты, соперники, у которых по случайности те же половые органы, что у меня.

Поверьте мне, стоит лишь надавить, как любые сестринские чувства испаряются. Нет, была я, только я. Самодостаточная, надеющаяся только на себя и всегда, без вопросов, уверенная в себе.

Только это помогло мне вытерпеть четыре адских года в академии и только на это я могла рассчитывать, когда свалилась в грязь в сердце мертвой страны.

Я отстегнула парашют — нас учили не тратить время на то, чтобы его спрятать — и пошла в сторону второго выжившего. Мне понадобилось несколько часов — по колено в холодной жиже, от которой немели ноги. Мысли путались в голове еще не прояснилось. Это не оправдание, знаю, но именно поэтому я не заметила, что птицы вдруг рванули в противоположном направлении. Правда, я слышала крик, далекий и слабый. Увидев запутавшийся в ветвях парашют, я побежала. Еще одна ошибка: наделала шума и не остановилась, чтобы прислушаться, нет ли рядом зомби. Я ничего не видела, только голые серые ветви, пока они не оказались прямо надо мной. Если бы не Роллинз, мой второй пилот, я бы точно уже была мертва.

Я обнаружила его болтающимся на ремнях, мертвым, дергающимся. Его форма была разодрана в клочья, [42] внутренности свисали… на морды пятерых, которые чавкали в облаке красно-коричневой воды. Один умудрился набросить себе на шею петлю из тонкой кишки.

Каждый раз, когда он двигался, Роллинз дергался, как гребаный колокол. Они меня вообще не заметили. Я была так близко, что могла до них дотронутся, а они даже ухом не повели. У меня хотя бы хватило мозгов задействовать глушитель. И не стоило расходовать всю обойму… еще один прокол. Я так разозлилась, что почти начала пинать их тела. Такой стыд, такая ненависть к себе… — Ненависть к себе?

— Я облажалась! Моя машина, мой экипаж… — Но это был несчастный случай. Вы не виноваты.

— Откуда вам знать? Вас там не было. Черт, даже меня там не было. Не знаю, что произошло. Я не своим делом занималась, а сидела на ведре, как девчонка!

Чертова неженка, говорила я себе, чертова неудачница. Я не просто ненавидела себя, но ненавидела за то, что ненавижу. Что за чушь? Уверена, что так и стояла бы там, трясущаяся и беспомощная, пока не пожаловали бы новые мертвяки.

Но тут затрещала моя рация. «Алло? Алло? Вы меня слышите? Кто-нибудь выбрался из самолета?» Женский голос. Явно гражданская, судя по речи и тону.

Я ответила тут же, назвалась и спросила, с кем разговариваю. Женщина сказала, что она из службы воздушного наблюдения, позывной «Мете Фэн» или просто «Мете». Службу воздушного наблюдения составляли радиолюбители. Они должны были докладывать об авиакатастрофах и помогать в спасении экипажей. Не самая эффективная система, в основном из-за малочисленности операторов, но мне повезло. Женщина сказала, что увидела дым и падающие обломки. Однако, хоть до нее и меньше дня пути, ее домик осаждает тол па зомби. Прежде чем я успела ответить, женщина велела мне не волноваться, поскольку она уже доложила о моем местоположении спасательной команде. Мне лучше выбраться на открытое место, где меня смогут подобрать… Я потянулась за GPS, но он оторвался, когда я падала из самолета. У меня была запасная карта полета, но не очень подробная, мы ведь пролетали практически надо всеми штатами… рассудок все еще мутился от злобы и сомнений. Я сказала Мете, что не знаю, где нахожусь, не знаю, куда идти… Она рассмеялась.

«Ты никогда раньше не летала этим маршрутом? И каждый его дюйм не отпечатался у тебя в памяти? Ты не видела, куда падаешь, когда болталась под куполом?»

Она так верила в меня, пыталась заставить думать, а не скармливала готовые ответы. Тут я поняла, что действительно хорошо знаю эту местность, поскольку летала над ней двадцать раз за последние три месяца, и что сейчас нахожусь где-то в бассейне реки Ачафалайа.

«Думай, — говорила мне Мете. — Что ты видела с воздуха? Есть какие-нибудь реки, дороги?»

Вначале я могла вспомнить только деревья, бесконечный серый ландшафт без ясных очертаний, а потом, постепенно когда в голове начало проясняться, вспомнила и реки, и дорогу.

Я сверилась с картой, и поняла, что прямо к северу от меня расположено шоссе Ай-10. Мете сказала, что спасателей лучше всего подождать там. Операция не займет больше одного или двух дней, если я выйду прямо сейчас, не тратя зря времени.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.