авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 ||

«Annotation Нападение живых мертвецов — не шутка и не сказка. Зомби в одночасье стали реальностью — и реальность эта грозит гибелью всему человечеству. Гниющие, полуразложившиеся, они ...»

-- [ Страница 8 ] --

Диваны, тостеры, компьютеры. Горы и горы одежды. Плазменные телевизоры всегда хрустят под ногами, когда на них наступаешь. Мне всегда казалось, что это кости. Еще чудились зомби за каждой посудомоечной машиной и каждой сушилкой, мертвяки, взбирающиеся по очередной куче разбитых кондиционеров. Иногда это было просто мое воображение, но иногда… Самое худшее… самое худшее — зачищать затонувший корабль Всегда находилась парочка судов, которые ушли на дно недалеко от берега. Некоторые, вроде «Фрэнка Кэйбла», субмарины, превращенной в судно для беженцев, затонули прямо у входа в гавань. Перед тем как поднять «Кэйбла», приходилось проверять каждую каюту. Только тогда «Экзо» показался мне слишком громоздким и неповоротливым. Конечно, я бился головой не в каждом коридоре, но выглядело так, будто именно в каждом. Многие люки завалило хламом. Приходилось прорезать себе путь, иногда через борт или переборку. Некоторые поверхности ослабли из-за повреждений или ржавчины. Я резал переборку над машинным отделением «Кэйбла», когда подо мной вдруг провалилась палуба. Не успел я рвануться наверх, не успел даже глазом моргнуть… в машинном отделении их были сотни. Я утонул, погряз в ногах, руках и кусках мяса. Если когда-нибудь меня будут мучить кошмары… не говорю, что сейчас мучают, потому что это не так… но если будут, я окажусь именно там, только уже абсолютно голый… то есть — буду голый.

(Удивительно, как быстро мы опустились на дно. Оно похоже на заброшенный пустырь.

Светящееся белое пятно на темном фоне. Я вижу пеньки кораллов, сломанных и растоптанных живыми мертвецами).

— Вот они.

(Я поднимаю голову и вижу толпу, около шестидесяти зомби, выходящую из пустынной ночи).

— А вот и мы.

(Кой останавливается над ними. Мертвяки тянутся к нашим фонарям, у них широко распахнуты глаза и открыты рты. Я вижу бледно-красный луч лазера, который находит первую цель. Секундой позже маленький дротик впивается в грудь зомби).

— И раз… (Он переводит свой луч на второй объект).

— И два… (Проходится по толпе, награждая каждого не смертельным выстрелом).

— Мне до смерти хочется их убить. Нет, я знаю: вся суть в том, чтобы изучить их повадки, создать систему раннего оповещения. Понимаю: будь у нас необходимые ресурсы, мы бы их всех убрали. Но все-таки… (Он выпускает дротик в шестого мертвяка. Как и остальные до него, этот зомби не обращает никакого внимания на маленькую дырку у себя в груди).

— Как они это делают? Почему до сих пор тут? Ничто в мире не разъедает лучше соленой воды. Эти упыри должны были исчезнуть еще до тех, что на суше. Одежда-то разложилась, любая органика, ткань или кожа.

(Фигуры под нами практически голые).

— Так почему сами зомби не разлагаются? Из-за температуры на большой глубине, из-за давления? Кстати, откуда у них такая сопротивляемость давлению? Ведь на такой глубине человеческая нервная система должна превратиться в желе. Им даже стоять не положено, не то что ходить и «думать», если можно так сказать. Как мертвяки делают это? Я уверен, кто-то очень высоко наверху знает все ответы и не говорит их мне только потому… (Он отвлекается на внезапно замигавшую лампочку на приборной панели).

— Эй, эй, эй. Проверьте-ка.

(Я смотрю на свою панель. Данные недоступны для моего понимания).

— Горячие попались, неслабая радиоактивность. Наверное, из Индийского океана, иранцы или пакистанцы. Или с китайской коммунистической лодки, которая пошла ко дну возле Майами. Как вам?

(Он выпускает еще один дротик).

— Вам повезло. Это одно из последних управляемых человеком разведывательных погружений. В следующем месяце будут только ДУТС, на сто процентов дистанционно управляемые транспортные средства.

— Было много споров по поводу использования ДУТС в бою.

— Чепуха. У Осетра[91] слишком много звездной силы. Она никогда не даст Конгрессу заменить нас роботами.

— Их доводы необоснованны?

— Что? Вы имеете в виду — робот в бою эффективнее, чем водолаз? Да нет же, черт возьми. Все эти разговоры об «уменьшении человеческих жертв» — чушь собачья. Мы не потеряли ни единого человека в бою, ни разу! Тот парень, о котором без конца твердили, Чернов, погиб после войны, на суше, когда перепил и попал под трамвай. Гребаные политики.

Пусть ДУТС более рентабельны, но они точно не лучше. Я говорю не только об искусственном разуме, я говорю о сердце, инстинкте, инициативе, обо всем, что делает нас нами. Вот почему я до сих пор здесь, и Осетр тоже, и почти все ветераны, которые погружались во время войны. Большинство из нас все еще участвуют в операциях, потому что так должно быть, потому что нас еще не могут заменить набором микросхем. Поверьте, как только такое случится, я не только больше не взгляну на экзокостюм, а уйду из флота и возьму полный «Альфа-Ноябрь-Альфа».

— Что это?

— «Война в Северной Атлантике», старая, еще черно-белая киношка. Там есть такой парень, знаете, Шкипер из «Острова Гиллигана». [92] У него была фраза… «Я взваливаю весло на плечо и иду дальше. Где меня в первый раз спросят: «Что это у тебя на плече?», там я и останусь до конца жизни».

Квебек, Канада У маленького фермерского домика нет защитных стен, решеток на окнах и замка на двери.

Когда я спрашиваю владельца о его безопасности, он только усмехается и продолжает обедать.

Андре Ренар, брат легендарного героя войны Эмиля Ренара, попросил не выдавать его точное местонахождение. «Плевать, если меня найдут мертвецы, — равнодушно говорит он, — но живые мне не нужны». Бывший француз иммигрировал сюда после официального окончания военных действий в Западной Европе. Несмотря на бесчисленные приглашения французского правительства, он и не думает возвращаться.

— Все остальные врут, все, кто заявляет, что их кампания «была самой трудной за всю войну». Все эти невежественные петухи, которые бьют себя в грудь и кричат о «войне в горах», «войне в джунглях» или «войне в городе». Города, о, как они любят трещать о городах! «Нет ничего ужаснее боя в городе!» Да неужели? Попробуйте драться под ним.

Знаете, почему в центре Парижа не было небоскребов? Я имею в виду — до войны, в нормальном Париже. Знаете, почему они тыкали этих монстров из стекла и железа в Ла Дефенс, так далеко от сердца города? Да, эстетика, чувство связанности и гражданская гордость… не как в этой архитектурной полукровке под названием Лондон. Но настоящая — разумная, практическая — причина отсутствия в Париже монолитов в американском стиле совершенно иная. Земля под фундаментами слишком изрыта катакомбами, чтобы удержать небоскреб.

Там римские могилы, каменоломни, в которых добывали известняк для большинства зданий в городе, даже бункеры времен Второй мировой войны, которые использовало Сопротивление… и — да, Сопротивление было! Потом еще современное метро, телефонные линии, газопровод, водопровод… и повсюду катакомбы. Там захоронено около шести миллионов тел, перенесенные с дореволюционных кладбищ, куда трупы просто сбрасывали как мусор. В катакомбах были целые стены черепов и костей, сложенных в мрачный орнамент. Кое-где они сдерживали останки, чтобы те не вывалились. Мне всегда казалось, что черепа мне ухмыляются.

Я не могу винить гражданских, которые пытались выжить в подземном мире. Тогда еще не появилось руководство для выживания, не вещало радио «Свободная Земля». Шла Великая Паника. Наверное, сначала пара человек, которые думали, что хорошо знают туннели, решили попробовать, а за ними еще пара и еще. Разлетелся слух: «Под землей безопасно». Всего четверть миллиона, это определили по костям, да, двести пятьдесят тысяч беженцев. Если бы они были чуть лучше организованы, додумались взять с собой еду и инструменты, или хотя бы запечатали входы-выходы и проверяли каждого новенького на инфекцию… Как кто-то может говорить, будто ему довелось испытать то же, что пришлось выдержать нам? Тьма и вонь… у нас почти не было очков ночного видения, всего одни на взвод, и то — если повезет. Батареек для электрических фонарей тоже не хватало. Иногда на всю команду всего один рабочий комплект, только для ведущего, который рассекал тьму красным лучом.

Воздух отравлен вонью нечистот, химикалий, гниющей плоти… противогазы не спасали, у большинства фильтров давно истек срок годности. Мы надевали все, что могли найти, старые военные модели или противопожарные капюшоны, которые закрывают голову целиком, заставляют потеть как свинью, лишают зрения и слуха. Никогда не знаешь, где ты, пялишься сквозь затуманенный смотровой щиток, прислушиваешься к бормотанию товарищей по команде, треску рации.

Нам приходилось пользоваться кабельными телефонами, понимаете, потому что передача на радиоволнах была слишком ненадежной. Мы брали старый телефонный кабель, медный, не оптико-волоконный. Просто таскали с собой толстые катушки сорванных проводов.

Единственный способ связи. И единственный способ не потеряться.

Потеряться было легко. Все карты были довоенными, без учета изменений, которые вносили люди, пытавшиеся выжить. Сообщающиеся туннели, альковы и внезапно появляющиеся дыры в полу. Дорогу теряли хотя бы раз в день, иногда чаще, а потом еще надо отыскивать обратный путь к телефонному проводу, отмечать на карте свое местоположение и пытаться понять, что пошло не так… Иногда это занимало всего несколько минут, а иногда часы или даже дни.

Когда нападали на бойцов другой команды, то их крики доносились по рации или эхом по туннелям. Акустика зла, она словно насмехалась над нами. Крики и стоны шли со всех сторон.

Никак не определить, откуда конкретно. По рации хотя бы можно попытаться выяснить расположение товарищей. Если они не ударились в панику, если они знают, где находятся, если вы знаете, где находитесь… Бежать: мечешься по коридорам, бьешься головой о потолок, ползешь на четвереньках, молишься Пресвятой Деве изо всей мочи, чтобы они продержались еще немного. Добираешься до них — и понимаешь, что ошибся, коридор пуст, а крики о помощи все так же далеки.

А коли не ошибся, можешь найти одни кости и кровь. Или, если повезет — мертвяка, шанс отомстить… если долго добирался, мстить будешь еще и своим восставшим друзьям. Ближний бой. Вот настолько ближний… (Перегибается через стол, и его лицо оказывается в паре сантиметров от моего).

— Никакого стандартного оборудования, ничего, что могло бы нас устроить. Никакого огнестрельного оружия, вы понимаете. Воздух, газ, слишком велика вероятность взрыва.

Вспышка от выстрела… (Имитирует звук взрыва).

— У нас были «беретта-гречио», итальянский пневматический карабин. Военная модель детского неогнестрёльного пистолета на диоксиде углерода. Пять, шесть, может, семь выстрелов, если прижать дуло прямо к голове. Хорошее оружие, но его всегда мало. И надо быть осторожным! Если промажешь, если шарик попадет в камень, если камень окажется сухим, если выбьешь искру… подхватятся все туннели, взрывы похоронят людей заживо, облака пламени расплавят маски прямо на лицах. Врукопашную всегда легче. Вот… (Встает из-за стола и подводит меня к каминной полке. Оружие: на массивную рукоять насажен полукруглый стальной шар. Из этого шара под прямым углом друг к другу выступают два стальных восьмидюймовых острия).

— Видите, почему? Нет места, чтобы замахнуться. Быстро, в глаз или по макушке.

(Он демонстрирует быстрый удар).

— Сам придумал, модернизировал вариант наших прапрадедушек из Вердена, да? Знаете про Верден? «Оn ne passй pas!» Они не пройдут!

(Он возвращается к еде).

— Развернуться негде, предупреждать никто не предупреждает, и вдруг тебя атакуют — просто возникают перед тобой или хватают из бокового хода, про который ты ни сном ни духом.

Все как-то защищались… надевали кольчуги или одежду из грубой кожи… почти всегда они были слишком тяжелыми, удушающими, мокрые кожаные куртки и штаны, неподъемные рубашки с металлическими заклепками. Пытаешься драться, но уже обессилел, люди срывали маски, задыхались, глотали отравленный воздух. Многие умирали до того момента, как их выносили на поверхность.

Я пользовался наголенниками, защитой здесь (показывает на предплечья) и перчатками.

Кожа с кольчужным покрытием, легко снимать, когда не в бою. Сам их придумал. У нас не было американской боевой формы, зато имелись ваши болотные сапоги, высокие» непромокаемые, с включениями непрокусываемых волокон. Они нам пригодились.

Тем летом вода очень сильно поднялась, лили дожди, и Сена бурлила не на шутку. Сырость была всюду. Появлялась гниль между пальцев рук и ног, гниль с паху. Мы постоянно ходили по лодыжку в воде, иногда по колено или по пояс. Иногда идешь, или ползешь — временами мы ползли по локоть в вонючей жиже… и вдруг земля под тобой просто рушится. Летишь в воду головой вниз, в одну из этих дыр, которых нет на карте. У тебя всего пара секунд, чтобы вынырнуть, прежде чем маска заполнится водой. Ты брыкаешься, бьешься, товарищи тебя хватают и быстро вытаскивают. Утонуть мы боялись меньше всего. Люди разбрызгивали воду, пытаясь удержаться на поверхности в своей тяжелой броне, как вдруг у них вылезали из орбит глаза, слышался придушенный крик. Иногда даже можно было ощутить момент нападения: хруст или звук разрывающейся плоти. И через секунду ты уже валишься на спину, а несчастный сукин сын — на тебя. Если на нем не было болотных сапог… он уже без ноги, без целой ноги, если он полз и упал лицом вниз… некоторые лишались и лица.

Тогда мы отступали к оборонительному рубежу и ждали «кусто», аквалангистов, специально обученных для работы и боя именно в таких затопленных туннелях. Они имели при себе только фонарик, противоакульный костюм, если повезет его достать… и воздух — в лучшем случае часа на два. Им полагалось прицепляться к страховочному тросу, но они обычно отказывались. Тросы частенько запутывались и тормозили движения аквалангиста. У этих мужчин и женщин был всего один шанс выжить из двадцати, самое низкое соотношение по всей армии, и мне плевать, что говорят другие. [93] Разве удивительно, что они автоматически получали орден Почетного легиона?

И ради чего все? Пятнадцать тысяч убитых и пропавши без вести. Не только «кусто», все мы. Пятнадцать тысяч душ всего за три месяца. Пятнадцать тысяч, когда война сворачивалась по всему миру. «Вперед! Вперед! В бой! В бой!» Нельзя так. Сколько понадобилось англичанам, чтоб очистить Лондон? Пять лет, три после официального окончания войны, да? Они продвигались медленно и осторожно, по одному сектору за раз, низкая скорость, низкое напряжение, низкая смертность. Медленно и осторожно, как в большинстве крупных городов. А мы что? Как сказал тот английский генерал? «Мертвых героев с нас хватит до скончания веков…»

«Герои»… вот кем мы были, вот кого хотели видеть наши руководители, вот что казалось необходимым нашему народу. После всего, что случилось, не только в этой войне, но и в стольких прежних войнах… Алжир, Индокитай, нацисты… вы понимаете, о чем я… чувствуете скорбь и жалость? Мы понимали то, что американский президент сказал о «возвращении уверенности», мы понимали — как никто другой. Французы нуждались в героях, чтобы восстановить свою гордость.

Оссуарий, каменоломня Порт-Махон, госпиталь… наш звездный миг… Госпиталь. Нацисты построили его для психбольных, так гласит легенда, чтобы доводить их до голодной смерти за бетонными стенами. Во время нашей войны там устроили лазарет для недавно укушенных.

Позже, когда начали восставать все новые и новые мертвецы, а человечество угасало, как электричество в лампах, зараженных стали бросать в подвалы. Передовой отряд взломал стену, не представляя, что их ждет с той стороны. Они могли отойти, взорвать туннель, снова запечатать выход… Одна группа против трех сотен зомби. Одна группа с моим младшим братом во главе. Его голос — последнее, что мы слышали, прежде чем их рация замолчала навсегда. Его последние слова: «Оn nе passй pas!»

Денвер, Колорадо В Парке Победы стоит великолепная погода для пикника. За эту весну не зарегистрировано ни единого случая заражения, и это еще один прекрасный повод устроить праздник. Тод Вайнио стоит в дальней части поля и ждет высоко летящего мяча, которого, по его словам, «ни за что не будет». Возможно, он прав. Никто, кажется, не возражает, что я стою с ним рядом.

— Это называли «дорогой в Нью-Йорк», и дорога выдалась очень-очень длинной. У нас было три группы войск: Северная, Центральная и Южная. По общей стратегии мы наступали единым фронтом по Великим равнинам, по Среднему Западу, потом останавливались у Аппалачей, с флангов чистили север и юг, выходили на Мэн и Флориду, дальше шерстили побережье и объединялись с частями Центральной группы, которые продирались через горы.

Заняло это три года.

— Почему так долго?

— Приятель, представь: пехота, местность, погода, противник, тактика боя… Согласно тактическому плану, мы наступали двумя неразрывными линиями, одна за другой, растянувшимися от Канады до Астлана… Нет, до Мексики, Астлана тогда еще не было в планах.

Знаете, как пожарные и кто-то там еще проверяют поле на обломки, когда падает самолет? Они становятся в ряд и идут очень медленно, чтобы не пропустить ни единого клочка земли. Так и мы не пропустили ни единого чертового дюйма между Скалистыми горами и Атлантическим океаном. Едва заметив Зака, в группе или поодиночке, подразделение АСО останавливается… — АСО?

— Подразделение адекватного силового отклика. Вся армейская группа не может останавливаться из-за одного или двух зомби. Многие из старых упырей, тех, что заразились в самом начале войны, выглядели довольно паршиво — сморщенные, с почти голым черепом, с торчащими сквозь мясо костями. Некоторые уже не стояли на ногах, и вот с такими держи ухо востро. Они подползали или просто барахтались в грязи лицом вниз. Останавливалась группа, взвод, даже рота, смотря сколько зомби повстречалось, сколько надо человек, чтобы их прикончить и санировать поле боя. Дыру, которую оставляет подразделение АСО в линии обороны, затыкают равноценной группой из второго ряда, идущего в полутора километрах позади. Поэтому целостность первого ряда никогда не нарушается. Так и прыгали всю дорогу.

Туда-сюда. Это работало, сомнений нет… но, черт побери, сколько же времени мы угрохали.

Ночью тоже притормаживали. Как только скрывалось солнце, как бы уверенно ты себя ни чувствовал и какой бы безопасной ни казалась местность, лавочку прикрывали до следующего утра.

И потом — туман. Я даже не знал, что он может быть таким густым далеко от моря. Всегда хотел расспросить по этому поводу климатологов или еще кого-нибудь. Затыкался весь фронт, иногда на несколько дней. Мы просто сидели в нулевой видимости. Время от времени лаяли собаки из отрядов «К» или человек кричал: «Контакт!». Доносился стон, следом появлялись фигуры. Довольно тяжело просто стоять и ждать их. Я как-то смотрел документальный фильм[94] на «Би-би-си» про то, как британская армия не имела возможности останавливаться, потому что в Соединенном Королевстве очень туманно. Там была сцена, где камеры запечатлели настоящий бой. Только вспышки выстрелов и неясные силуэты, падающие на землю. Им даже леденящий душу саундтрек был не особо нужен.[95] У меня от одного видеоряда мурашки по коже бегали.

Еще нам приходилось придерживать коней из-за других стран, Мексики и Канады. Ни у одной армии не хватало рабочей силы, чтобы освободить их территории целиком. Мы договорились, что они будут обеспечивать чистоту наших границ, пока мы будем наводить порядок в доме. Как только в США станет безопасно, дадим им все, что попросят. Тогда начали образовываться многонациональные войска США, но я ушел из армии задолго до тех лет. Для меня это всегда была жуткая нервотрепка: то ждешь, то догоняешь, крадешься по пересеченной местности или по застроенным территориям. О, если хотите поговорить о преградах, нас тормозивших, давайте вспомним о боях в городе.

Мы всегда окружали целевой район. Устанавливали полупостоянную линию обороны, проводили разведку с помощью спутников и собак-нюхачей, делали все, чтобы выманить Зака, и заходили в город только тогда, когда были уверены, что больше ни один мертвяк к нам не выйдет. Разумно, безопасно и относительно легко. Да, конечно!

Насчет окружения. Кто-нибудь скажет мне, где начинается этот самый район? Города перестали быть городами, понимаете, они разрослись в беспорядочно разбросанные пригороды.

Миссис Руис, одна из наших врачей, называла это «точечной застройкой». До войны она занималась недвижимостью и знала, что самые лакомые кусочки собственности находились обычно между двумя городами. Дурацкие «точечные застройки»… мы вскоре возненавидели этот термин. Приходилось зачищать один пригородный квартал за другим, прежде чем задумываться об установлении карантинной границы. Закусочные, торговые центры, бесконечные километры дешевых одинаковых домов… Даже зимой — никакой безопасности и комфорта. Я был в Северной группе войск. Вначале думал, что хорошо устроился. Шесть месяцев в году не увижу не единого целого упыря, даже восемь месяцев, учитывая погоду во время войны. Я думал: эй, как только упадет температура, мы будем мало чем отличаться от мусорщиков! Нашел, пустил в ход лобо, пометил место для погребения после того, как растает земля, нет проблем. Но я сам заслуживал удара лоб за то, что подумал, будто нашим единственным врагом был Зак.

Были квислинги, приспособившиеся к зимним условиям. Ими занимались реабилитационные команды. Они изо всех сил старались попасть дротиком в каждого встреченного квислинга, скрутить его и отправить в клинику. Тогда мы еще думали, что квислингов можно вернуть обществу.

Дикари представляли гораздо большую опасность. Многие из них уже выросли, стали тинэйджерами, а то и совершенно взрослыми. Они были быстрыми, умными, и если предпочитали драться, а не убегать, то вполне могли испортить нам день. Конечно, реабилитаторы всегда пытались усыпить их дротиком, и, конечно же, у них никогда ничего не получалось. Когда девяностокилограммовый бык несется с намерением оторвать тебе голову, парочка зарядов транквилизатора его не остановит, пока он не достигнет цели. Многим реабилитаторам сильно доставалось, некоторых приходилось отправлять домой в мешках.

Пришлось многозвездным шишкам вмешаться и назначить им охрану из пехоты. Если дикаря не останавливал дротик, от нас ему было никуда не деться. Никто не визжит громче дикаря, которому в живот разрядили очередь ПАЙ. Придурки-реабилитаторы сильно заморачивались по этому поводу. Они все были добровольцами, все считали, что человеческая жизнь — любая — стоит того, чтобы попытаться ее спасти. Думаю, сейчас история на их стороне… знаете, когда видишь всех этих людей, которых они сумели реабилитировать, тех, которых мы бы прикончили на месте. Будь у них достаточно ресурсов, они сделали то же самое для животных.

Черт, больше всего меня пугали дикие стаи. Я говорю не только о собаках. С собаками еще знаешь, как иметь дело. Собаки всегда предупреждают о нападении. Я говорю о «мухах» [96] — Д-львах, страшных кошках. Наполовину пумы, наполовину саблезубые тигры гребаного ледникового периода. Да, или пумы, некоторые и вправду были похожи, или мутировавшее потомство домашних кошек, которое выживало только за счет паршивого характера. Говорят, на севере они становились крупнее — какой-то там закон природы или эволюции. [97] Я не силен в экологии, смотрел до войны пару передач про природу. Болтают, будто это все потому, что крысы стали как коровы, быстрые и достаточно умные, чтобы убежать от Зака, питались трупами и разводились миллионами в лесах и руинах. Крысы стали очень крутыми, и тот, кто на них охотится, должен быть в сто раз круче. Вот и получился Д-лев, в несколько раз больше довоенной кошки, зубы, когти и смертельная жажда теплой крови.

— Наверное, они представляли опасность для собак-нюхачей.

— Шутите? Псам это безумно нравилось, даже мелким таксам, они снова чувствовали себя собаками. Я говорю о людях, на которых вдруг что-то сваливалось с ветки или крыши. Они не нападали, как псы, не торопились, выжидали, пока вы подойдете слишком близко.

Возле Миннеаполиса моя команда зачищала какую-то забегаловку. Я вошел через окно, когда на меня из-за прилавка неожиданно набросились три штуки. Гребаные кошки… Они сбили меня с ног, начали рвать руки, лицо. Откуда, по-вашему, у меня это?

(Показывает шрам на щеке).

— Думаю, среди потерь в тот день числились только мои шорты. Кроме защищенной от укусов формы мы начали носить бронежилеты, каски… Я так давно не надевал тяжелую броню, что забыл, как в ней неудобно.

— Дикари, то есть одичавшие люди, умели пользоваться огнестрельным оружием?

— Они вообще ничем пользоваться не умели, на то они и дикари. Нет, бронежилеты защищали от нормальных людей. Я не об организованных мятежниках, а об отдельных ПЧЗ.

Последний человек на Земле. Мы находили одного-двух в каждом городе, какой-нибудь парень или девчонка, которым удалось выжить. Я читал, что в США их было больше всего в мире, что то связанное с нашим индивидуализмом или как-то так. Они так давно не видели настоящих людей, первые выстрелы вырывались случайно. Обычно нам удавалось сними договориться.

Таких мы называли РК, Робинзон Крузо — вежливое прозвище для тех, кто оказался приятным малым.

ПЧЗ называли тех, кто слишком привык быть королем. Королем чего, не знаю. Наверное, упырей, Квислингов и безумных Д-зверей. Кажется, они считали, что неплохо живут, а тут являемся мы и все портим. Именно так меня зацепили.

Мы санировали чикагский Сирс-тауэр. В Чикаго кошмаров хватило бы на три жизни. Была середина зимы, ветер с озера дул такой, что едва с ног не сбивал, и вдруг мне по башке словно заехали молотом Тора. Пуля из мощного охотничьего ружья. Больше я никогда не жаловался на тяжелую броню. В небоскребе какая-то банда устроила себе маленькое королевство и не собиралась отдавать его за здорово живешь. Один из случаев, когда мы задействовали полный набор: артиллерия, гранаты, пошли в ход и «Брэдли».

После Чикаго военные шишки поняли, что опасность нам грозила не только с одной стороны. Вернулась тяжелая броня, даже летом. Спасибо тебе, Город ветров. В каждом взводе раздали буклеты «Пирамида угроз».

Угрозы классифицировали по вероятности, а не по смертельности. Мертвяки — внизу списка, перед ними Д-звери, дикари, квислинги и, наконец, ПЧЗ. Я знаю многих парней из Южной группы войск, которые любят покричать, что им якобы пришлось гораздо тяжелее, потому как у нас о Заке позаботилась зима. Да, конечно, зато прибавилась другая головная боль:

сама зима!

Что там говорят о среднем падении температур? Десять градусов, кое-где пятнадцать? [98] Ага, нам было очень легко бродить по задницу в сером снегу, знать, что на каждый пяток Заков, которым раскроил череп, растает по крайней мере столько же живых при первой же оттепели. У ребят на юге хотя бы имелась уверенность, что зачищенная территория останется чистой. Им не приходилось думать о нападении с тыла. А мы зачищали каждый участок не меньше трех раз.

Использовали все, от собак-нюхачей до высокотехнологичных наземных радаров. Снова и снова, и это в жесточайшую из зим. И все равно — каждую весну ты знаешь, просто знаешь… будет — «о черт, опять заново». Даже сегодня, несмотря на все зачистки и патрули гражданских добровольцев, весной природа дает нам знать, что хорошая жизнь закончилась.

— Расскажите об освобождении изолированных зон.

— В каждой был тяжелый бой, абсолютно в каждой. Ведь они находились под осадой сотен, даже тысяч мертвяков. Люди отсиживались в двойной крепости, Комерика и Форд-филд, окруженные рвом — так мы это называли — из не меньше чем миллиона упырей. Мы устроили трехдневное побоище, на фоне которого Хоуп выглядел мелкой стычкой. Тогда мне в единственный раз показалось, что нас затопит. Выросла такая гора трупов, что я решил, что нас буквально похоронит под наплывом тел. Такие сражения выжимают досуха тело и душу. Хочется только спать, ничего больше. Ни есть, ни помыться, ни даже потрахаться. Только бы найти теплое и сухое местечко, закрыть глаза и забыть обо всем.

— Как реагировали освобожденные?

— По-разному. В военных зонах довольно сдержанно. Уйма официальных церемоний, поднятие и опускание флагов, «Освобождаю вас, сэр! — Я освобожден, сэр» и другая чушь.

Некоторые начинали выяснять, кто круче. «Мы не нуждались в спасении» и так далее. Я понимаю. Каждому солдату хочется лететь на помощь, а не сидеть в осаде. Конечно, вы не нуждались в спасении, приятель.

Иногда так и было. Как с ребятами у Омахи. Они были стратегическим центром воздушных перевозок, регулярные рейсы почти каждый час. В сущности, там жили получше нас: свежая еда, горячий душ, мягкая постель. Нам почти казалось, что не мы спасаем, а нас. С другой стороны, были моряки в Рок-айленд. Эти ни за что бы не сознались, как им хреново приходилось, ну и ладно. После всего, что они вынесли, мы могли им позволить хотя бы выпендриться. Никогда не встречал никого из них лично, люди рассказывали.

— А гражданские зоны?

— Совершенно другая история. Мы взлетали до небес! Нам хлопали и свистели. Именно так себе и представляешь войну, как в старых черно-белых фильмах, где солдаты входят в Париж и все в таком духе. Мы были рок-звездами. Я столько раз… м-да… если отсюда и до Героического Города встретите десяток похожих на меня карапузов… (Смеется).

— Но были исключения.

— Да. Может, не всегда, но появлялся-таки один человек, это угрюмое лицо в толпе, который осыпал нас ругательствами. «Какого черта вы так долго?», «Мой муж умер две недели назад!», «Моя мать умерла, так вас и не дождавшись!», «Мы потеряли половину наших людей прошлым летом!», «Где вы были, когда мы в вас нуждались?». Фотографии, лица. Когда мы вошли в Джейнсвилл, штат Висконсин, кто-то поднял фотографию маленькой улыбающейся девочки. Сверху шла надпись: «Лучше поздно, чем никогда?». Его забили свои же. Мы насмотрелись такого дерьма, которое не давало уснуть после пяти суток бодрствования.

Редко, примерно раз в год, мы заходили в зоны, где нам совсем не были рады. В Вэлли сити, штат Северная Дакота, кричали: «Пошли вы к черту, военные! Вы нас бросили, вы не нам не нужны!»

— Сепаратистская зона?

— О, нет-нет, там нас хотя бы впустили. Мятежники встречали только выстрелами. Я никогда не подходил к ним близко. У командования были особые подразделения для таких дел.

Я как-то видел их на дороге, по пути к Блэк-хиллс. В первый раз после перехода через Скалистые горы видел танки. Плохое чувство, я знал, как это все заканчивается.

— Многие говорят о сомнительных способах выживания, которые практиковались в отдельных изолированных зонах.

— Да, и что? Спросите об этом у них самих.

— Вы ничего не видели?

— Нет, и не хочу ничего знать. Мне пытались рассказывать люди, которых мы освободили.

У них столько накопилось на душе, они просто хотели снять груз. Знаете, что я им говорил?

«Забудьте. Ваша война закончилась». Мне и своих проблем хватало, понимаете?

— А потом? Вы говорили с кем-нибудь из них?

— Да, и много читал о судебных процессах.

— И что вы чувствовали?

— Черт, не знаю. Кто я такой, чтобы судить других? Меня там не было, я не прошел через то, что вынесли они. Этот разговор из серии «а что если». Тогда у меня не было на это времени.

Меня ждала работа.

Я знаю, историки любят говорить, что у американской армии самый низкий процент убитых за время наступления. Низкий — по сравнению с другими странами, Китаем и, возможно, русскими. Низкий, если считать только тех убитых, которых прикончил Зак. На той дороге была масса способов уйти в мир иной, и почти две трети из них не значились в пирамиде из буклета.

Хуже всего болезни, такие, которых и существовать уже не должно. Да, нам скармливали таблетки и делали уколы, мы хорошо ели и регулярно проверялись у врача, но вокруг было столько дряни, в земле, воде, каплях дождя, в воздухе, которым мы дышали… Каждый раз, когда мы заходили в город или освобождали зону, хотя бы одного не досчитывались — или умирал, или его забирали на карантин. В Детройте потеряли целый взвод из-за испанки. Тогда командиры реально струхнули, поместили в карантин целый батальон на две недели.

Еще были мины, которые ставили военные, когда бежали на запад. Тогда им казалось, что они поступают очень умно. Насажал мин через каждый километр — и жди, пока Зак подорвется.

Единственная проблема — противопехотные мины действуют совсем по-другому. Не взрывают человеческое тело, а оттяпывают ногу или яйца. Для этого они и предназначены. Не убить, а ранить, чтобы армия тратила ценные ресурсы на лечение, а потом отправила калеку домой, дабы он каждый раз напоминал своим гражданским маме и папе, что они поторопились, решив поддержать эту войну. Но у Зака нет дома, нет мамы с папой. Обычные мины дают нам только ораву искалеченных упырей, которые, если уж на то пошло, лишь затрудняют работу. Вам ведь нужны прямостоящие, которых легко увидеть, а не те, что ползают в траве и ждут, чтобы на них наступили — эти сами как мины. Местонахождение большинства мин было неизвестно, многие подразделения, которые ставили их во время отступления, не оставили правильной разметки или потеряли координаты, других уже просто не было в живых и они ничего не могли рассказать. Прибавьте сюда работу чертовых ПЧЗ, ямы-ловушки с заостренными колами и растяжки с картечью для дробовика.

Так я потерял своего друга. В Уол-Марте, в Рочестере, штат Нью-Йорк. Парень родился в Сальвадоре, но вырос в Кали. Слышали когда-нибудь о ребятах из Бойл-Хайтс? Закаченные работяги, которых отправили обратно в Сальвадор, потому что теоретически они были нелегалами. Моего приятеля выкинули как раз перед началом войны. Он прорывался обратно через всю Мексику, в самые черные дни Паники, пешком, вооруженный одним мачете. У него не осталось ни семьи, ни друзей, только новый дом. Парень так любил эту страну. Напомнил мне дедушку, знаете, вся эта история с иммигрантами… А потом он получил в лицо порцию металла двадцатого калибра, которую ему заготовил какой-то ПЧЗ, испустивший дух, наверное, много лет назад. Чертовы мины и ловушки.

Еще были несчастные случаи. Ведь из-за боев ослабло столько зданий. Плюс за ними никто не ухаживал много лет, плюс несколько метров снега. Когда без предупреждения падала крыша, все здание рушилось. Так я потерял еще одного человека, женщину. Она наткнулась на дикаря, он бежал к ней по заброшенному гаражу. Она выстрелила, и все. Не знаю, сколько тонн снега и льда проломило крышу. Она была… мы были… близки, понимаете. И никогда об этом не говорили. Думали, что иначе станем «официальной парой». Наверное, нам казалось, что так будет легче, если с одним из нас что-то случится.

(Смотрит на отбельщиков, улыбается жене).

— Не сработало.

(Замолкает на миг, глубоко вздыхает).

— И изломанная психика. Иногда мы входили в забаррикадированные зоны и находили только обглоданные крысами скелеты. Я говорю не о захваченных зонах, а о тех, которые вымирали из-за голода, болезней или просто ощущения, что дальше жить нет смысла. Однажды мы взломали церковь в Канзасе. Судя по всему, там взрослые сначала убили детей… Паренек в нашем взводе, из амишей, читал записку каждого самоубийцы, заучивал ее наизусть, потом оставлял на своем теле маленький порез, крохотная царапина «на память». Чокнутый сукин сын был изрезан от шеи до пяток. Когда об этом узнал лейтенант… бойца тут же выперли по восьмому параграфу.[99] Больше всего по восьмому параграфу вылетало на последних этапах войны. Не из-за стресса, понимаете, а из-за его недостатка. Мы все знали, что скоро конец. Наверное, многим, кто так долго сдерживался, внутренний голос однажды говорил: «Эй, приятель, расслабься, теперь уже все хорошо».

Я знал одного парня, здоровенного бронтозавра, до войны он занимался профессиональной борьбой. Мы шли по шоссе рядом с Пуласки, штат Нью-Йорк, когда ветер донес запах из раскуроченной фуры. Она везла бутылки с туалетной водой, ничего особенного, дешевый аромат из стрипмолла. Он застыл и начал гоготать как ребенок. Не мог остановиться. Это был монстр, который завалил двух чудовищь, великан который как-то схватил упыря и размахивал им как палкой в рукопашной схватке. Нам пришлось вчетвером тащить его на носилках. Мы решили, что тот запах напомнил ему о ком-то. Но так и не узнали, о ком.

Еще один мужик, совершенно обычный, за сорок, лысеющий, с намечающимся брюшком, какое только можно было отрастить в те дни, с лицом довоенного торгаша, страдающего изжогой. Мы находились в Хаммонде, штат Индиана, искали оружие для штурма Чикаго. Он приметил дом в конце пустой улицы, совсем нетронутый, не считая заколоченных окон и выломанной двери. Странно улыбнулся… Нам следовало догадаться, в чем дело, прежде чем он вышел из строя, прежде чем мы услышали выстрел. Мужик сидел в гостиной, в потертом старом кресле. Винтовка была зажала у него между ног, он все так же улыбался. Я посмотрел фотографии на каминной полке. Это был его дом.

Это крайние случаи, тут даже я понимал, что у человек поехала крыша. Про остальных никогда бы не подумал. Мен больше интересовало, кто остался в здравом уме, а не кт чокнулся.

Странно, да?

Как-то в Портленде, штат Мэн… Мы торчали в Диринг-Оукс-парк, сторожили груду выбеленных костей, которые лежали там со времен Паники. Двое рядовых взяли по черепу и начали разыгрывать сценку из «Там, где будем свободны я и ты». Как малые дети. Я узнал ее только потому, что у моего старшего брата была пластинка, ее слушали еще до меня. Некоторым из рядовых постарше, из «поколения Икс», очень понравилось. Собралась небольшая толпа, все смеялись и свистели, глядя на два черепа. «Привет-привет, я ребенок. А я кто, по-твоему, батон хлеба?» А когда сценка закончилась, все непроизвольно затянули песенку: «Я вижу страну…»,[100] подыгрывая себе набедренных костях скелетов, словно на чертовых банджо. Я посмотрел поверх людей на одного из наших психиатров. Никогда не мог произнести его имя, доктор Чандра-как-то-там.[101] Я вопросительно посмотрел ему в глаза: дескать, док, они все свихнулись, да? Он, наверное, догадался, о чем я, потому что улыбнулся в ответ и покачал головой. Тогда мне и вправду стало жутко. Если те, кто ведут себя как чокнутые, таковыми не являются, тогда как узнать рехнувшихся по-настоящему?

Командир нашего взвода… вы, должно быть, ее знаете. Она участвовала в «Битве пяти колледжей». Помните, высокая амазонка с ножом, та, что пела песню? Она выглядела совсем по-другому, чем в фильме. От округлостей не осталось и следа, длинные густые черные волосы сменила короткая стрижка. Она была хорошим командиром. Сержант Авалон. Однажды на поле мы нашли черепаху. Тогда черепахи были что единороги — днем с огнем не сыщешь. У Авалон появилось такое выражение лица… не знаю, как у ребенка, что ли. Сержант улыбнулась. Она никогда не улыбалась. Я услышал, как Авалон шепчет черепахе какую-то чепуху: «Митакуеоя син». Позже я узнал, что на языке индейцев лакота это значит: «мой единственный родственник». Я даже не догадывался, что она наполовину сиу. Авалон вообще никогда и ничего о себе не говорила. И вдруг, как призрак, явился доктор Чандра, положил ей руку на плечо и тихо сказал: «Пойдем, сержант, выпьем кофе».

Как раз в тот день умер президент. Наверное, и ему внутренний голос прошептал: «Эй, приятель, расслабься, теперь уже все хорошо». Я знаю, многим не особо нравился вице президент, потому что он никак не мог заменить Большого Парня. Я ему всерьез сочувствовал, так как и сам оказался в схожем положении. После ухода Авалон я стал командиром взвода.

Не важно, что война почти кончилась. Впереди еще столько боев, столько хороших людей, которым придется сказать «прощай». Когда мы дошли до Йонкерса, из стариков, начинавших в Хоуп, остался я один. Не знаю, что я чувствовал, проходя мимо ржавеющих обломков, брошенных танков, разломанных журналистских фургонов, человеческих останков. По-моему, вообще мало что чувствовал. Слишком много заботу командира взвода, слишком много лиц, о которых надо заботиться. Я ощутил, как доктор Чандра буравит меня взглядом. Но он не подходил, не давал понять, что есть какие-то проблемы. Погрузившись на баржу с берега Гудзона, мы встретились взглядами. Он только улыбнулся и покачал головой. Я справился.

ПРОЩАНИЕ Берлингтон, штат Вермонт Пошел снег. Отморозок неохотно поворачивает к дому.

— Слышали когда-нибудь о Клементе Эттли? Конечно нет, с чего бы? Неудачник, третьесортная бездарность, который просочился на страницы исторических трудов только благодаря тому, что сместил Уинстона Черчилля после официального конца Второй мировой войны. В Европе война закончилась, британцы и так достаточно настрадались, но Черчилль желал помочь США в Японии, говорил, что дело надо довести до конца. И посмотрите, что случилось со Старым Львом. Нам не хотелось, чтобы то же самое произошло с нашей администрацией. Вот почему мы решили объявить о победе сразу же после того, как в континентальных США стало безопасно.

Все знали, что на самом деле война не окончена. Нам еще надо помочь союзникам, очистить от живых мертвецов огромные территории по всему миру. Предстояло еще столько работы, но поскольку в родной стране воцарился порядок, мы решили дать людям шанс вернуться домой. Вот когда создали многонациональные войска. Нас приятно удивило количество добровольцев, которые записались в первую же неделю. Некоторым пришлось даже отказать, зачислить в резерв или отправить с молодыми, которые опоздали на поезд по Америке.

Я знаю, меня много ругали за то, что устроил MB вместо всеамериканского крестового похода, но мне плевать. Америка — честная страна, ее народ достоин справедливой сделки, а когда сделка выполнена, вы жмете им руки, платите деньги и отпускаете тех, кто желает вернуться к нормальной жизни.

Возможно, из-за этого заокеанские кампании проходи ли чуть медленнее. Наши союзники вновь встали на ноги но у нас до сих пор осталась пара «белых» зон: горные цепи острова на линии снегов, дно океана и еще Исландия… Исландии будет нелегко. Если бы иваны позволили нам помочь в Сибири, но… иван есть иван. И у нас до сих пор регистрируют нападения прямо здесь, дома, каждую или почти каждую весну, обычно возле озер или на пляжах. Слав богу, количество случаев уменьшается, но это не значит, что люди могут забыть об осторожности. Мы все еще не выбрались из этой войны, и пока не смоем, не сотрем или, если надо, не выжжем их с лица Земли, каждый должен вносит свой вклад и делать свое дело. Хорошо бы именно такой урок вынесли люди из всей этой трагедии. Мы угодили в яму вместе, так что вносите вклад и делайте свое дело.

(Мы останавливаемся у старого дуба. Мой собеседник осматривает его сверху донизу, легонько постукивает тростью по стволу. Потом обращается к дереву):

— Молодец, хорошо справляешься.

Хужир, остров Олхон, озеро Байкал, Священная Российская империя Разговор прерывает медсестра, она пришла проверить, выпила ли Мария Жуганова витамины для беременных. Мария на четвертом месяце. Это будет ее восьмой ребенок.

— Я жалею только о том, что не смогла остаться в армии и освободить наши бывшие республики. Мы очистили Родину-Мать от восставшей из могил мерзости, настало время перенести военные действия за границы страны. Жаль, что меня там не было в тот день, когда Белоруссия официально вновь вошла в состав империи. Говорят, скоро очередь Украины, а потом… кто знает. Мне бы хотелось во всем этом участвовать, но у меня другой долг… (Осторожно поглаживает живот).

— Не знаю, сколько таких клиник по всей родине. Наверняка недостаточно. Нас так мало, молодых женщин, способных к деторождению, кто не стал жертвой наркотиков, СПИДа или восставшей мрази. Наш правитель сказал, что сейчас величайшее оружие русской женщины — это ее утроба. Если подобное означает, что я не буду знать отцов своих детей или… (Она на миг опускает глаза).

— …или самих детей, то так тому и быть. Я служу родине, служу всем сердцем.

(Она ловит мой взгляд).

— Вы удивляетесь тому, как такое существование соотносится с нашим новым фундаменталистским строем? Никак. Все эти религиозные догмы — для масс. Дайте им опиум, и пусть успокоятся. Вряд ли кто-нибудь из руководства или даже церкви действительно верит в то, что проповедует. Только один человек, старый отец Рыжков верил, пока его не сослали подальше. Он больше ничего не мог предложить, в отличие от меня. Я рожу для родины еще хотя бы пару детей. Вот почему со мной так хорошо обращаются и не затыкают рот.

(Мария кидает взгляд на полупрозрачное зеркало за моей спиной).

— Что со мной сделают? Когда я перестану приносить пользу, мне будет больше лет, чем выпадает прожить средней женщине.

(Показывает зеркалу средний палец).

— Они хотят, чтобы вы все это услышали. Вот почему вас пустили в нашу страну, позволили записывать интервью, задавать вопросы. Вас ведь тоже используют, понимаете? Ваша задача — рассказать вашему миру о нашем, показать, что случится со всяким, кто вздумаете нами шутки шутить. Война вернула нас к истокам, напомнила, что значит быть русским. Мы снова сильные, нас снова боятся, а для русских это значит только одно: мы снова в безопасности! В первый раз почти за сто лет мы можем согреться в оградительном кулаке Цезаря, и я уверена: вы знаете, как по-русски будет «Цезарь».

Бриджтаун, Барбадос, Вест-Индская Федерация Бар почти опустел. Большая часть клиентов отправлена домой своим ходом или унесена полицией. Последние ночные служащие убирают сломанные стулья и разбитые стаканы, вытирают лужи крови с пола. В уголке какой-то южноамериканец очень душевно и очень пьяно напевает «Асимбонагу» Джонни Клега в интерпретации военного времени. Т. Шон Коллинз рассеянно мурлычет себе под нос пару куплетов, потом опрокидывает стопку рома и делает официанту знак принести еще.

— Я помешан на убийстве, лучше сказать не могу. Вы, наверное, думаете, что теоретически все не так. Они ведь уже мертвые, значит, я на самом деле не убиваю. Чушь собачья: это убийство, и это адреналин. Конечно, я могу по-всякому обзывать довоенных наемников, ветеранов Вьетнама и Ангелов Ада, но сейчас немногим отличаюсь от них, от победителей джунглей, которые так и не вернулись домой, даже будучи дома, или от хреновых бойцов Второй мировой, которые отдавали свои «мустанги» за наркоту. Ты живешь в таком напряжении, что все остальное кажется смертью.


Я пытался вписаться, остепениться, завести друзей, найти работу и сделать что-то для восстановления Америки, но не мог думать ни о чем, кроме убийства. Я начал изучать шеи людей, их головы. Думал: «Гм, у этого парня наверняка крупная лобная кость, надо стрелять в глаз». Или: «Хороший удар по затылку мигом уложит эту цыпу». Я видел выступление нового президента, Отморозка — Иисусе, кто я, черт возьми, сам такой, чтобы называть отморозками других? — и перебрал в уме не меньше пятидесяти способов его прикончить.

Вот тогда пришлось завязать, не только ради себя, но и ради окружающих. Я знал, что однажды переступлю черту, напьюсь, ввяжусь в драку и потеряю контроль. Знал: если начну, то не смогу остановиться, поэтому сказал всем «пока» и присоединился к имписи. Название, кстати, как у южноафриканских войск специального назначения… «Имписи» на языке зулусов означает «гиена», зверь, избавляющий от трупов.

Это частное подразделение, никаких правил, никакой бюрократии, поэтому я и предпочел их регулярным многонациональным войскам. Мы сами выбираем себе часы работы и оружие.

(Кивает на нечто, похожее на заостренное стальное весло, лежащее рядом).

— Поувенуа — достался от маорийского брата, который играл за «Олл Блэкс» до войны.

Сукины дети эти маори. Тот бой у Холма Одного Дерева, пять сотен маори против половины мертвяков Окленда. Поувенуа тяжела в обращении, даже если она из стали, а не из дерева. Но это еще одна прерогатива солдата удачи. Кто сейчас получает адреналин, нажимая на спуск?

Нет, должно быть трудно, опасно, и чем больше упырей, тем лучше. Конечно, рано или поздно они закончатся. И тогда… (На «Имфинго» звучит колокол, сигнал отплытия).

— Пора в путь.

(Т. Шон делает знак официанту, потом кладет несколько серебряных рандов на стол).

— Я до сих пор надеюсь. Это может показаться безумием, но наперед никогда не знаешь.

Вот почему я откладываю большую часть заработков, а не отдаю их принимающей стране и не выкидываю Бог знает на что. Наверное, когда-нибудь я наконец-то завяжу. Канадский брат, Маки Макдональд, сразу после зачистки Баффиновой Земли решил, что с него хватит. Говорят, он сейчас в Греции, в монастыре вроде бы. Все может случиться. Вдруг впереди меня еще ждет настоящая жизнь. Эй, мечтать же не вредно? Конечно, если этого не произойдет, если однажды Зак исчезнет, а пристрастие к убийству останется… (Он встает, вешает на плечо оружие).

— Тогда последний череп, который я проломлю, возможно, будет моим собственным.

Заповедник Песчаные озера, провинция Манитоба, Канада Джессика Хендрикс сгружает последний на сегодня «улов» на салазки. Пятнадцать тел и гора конечностей.

— Я стараюсь не злиться, не сетовать на несправедливость. Я хотела бы понять. Однажды я встретила бывшего иранского пилота, который путешествовал по Канаде, присматривая местечко, где можно осесть. По его словам, из всех людей, которых он знал, только американцы никак не могут смириться с тем, что с хорошими людьми случается плохое. Возможно, он прав.

На прошлой неделе я слушала радио и попала на (имя вырезано по соображениям охраны авторских прав). Обычный его эфир — грубые шутки, оскорбления, подростковая сексуальность. Помню, я думала: «Этот человек выжил, а мои родители — нет». Нет, не хочу злиться.

Трой, штат Монтана, США Мы с миссис Миллер стоим, глядя на играющих детей.

— Можете винить политиков, бизнесменов, генералов, машину, но если действительно ищете, кого обвинить, обвиняйте меня. Я — американская система, я машина. Это цена демократии. Мы все отвечаем за совершенные преступления. Я понимаю, отчего Китаю понадобилось столько времени, чтобы принять это, и отчего русские просто послали всех на и вернулись к своей системе, как она у них там сейчас называется. Хорошо, когда можешь сказать:

«Эй, не смотри на меня, я не виноват». Нет уж, виноват. Это моя вина, вина моего поколения.

(Она глядит на детей).

— Интересно, что скажут о нас поколения будущие. Наши бабушки и дедушки пережили Депрессию, Вторую мировую войну и вернулись домой, чтобы создать величайший средний класс в человеческой истории. Господь знает: они были далеки от идеала, но очень близко подошли к исполнению американской мечты. Потом пришло поколение наших отцов и все испортило. Бэби-бумеры, «поколение Я». А потом мы. Да, мы остановили зомби, но мы же их и породили. Но все-таки мы разгребли то, что навалили. Возможно, это лучшая эпитафия, на которую стоит надеяться. «Поколение Z: они разгребли то, что навалили».

Чунцин, Китай Кван Цзиньшу осматривает последнего на сегодня пациента, маленького мальчика с каким то респираторным заболеванием. Мать боится, что у сына туберкулез. Когда доктор заверяет, что это всего лишь простуда, она расцветает. Женщина провожает нас по пыльной улице со слезами благодарности на глазах.

— Приятно снова видеть детей. Я имею в виду тех, что родились после войны, настоящих детей, которые знают только тот мир, в котором есть живые мертвецы. Они понимают, что нельзя играть поблизости от воды, нельзя ходить в одиночку или после заката весной и летом.

Они не знают страха, и это величайший дар, единственный дар, который мы можем им оставить.

Иногда я думаю о той старухе из Нового Дачана, о всех тяжестях, выпавших на долю ее поколения. И вот он я — старик, который видел, как от его страны раз за разом не оставляют камня на камне. И все-таки каждый раз нам удавалось собраться, отстроить заново и обновить государство. И мы сделаем это снова — Китай и весь мир. Я, старый революционер, не верю в загробную жизнь. Но если она есть, представляю, как смеется надо мной, глядя с небес, старый товарищ Гу, когда я говорю со всей искренностью, что «все будет хорошо».

Уэнатчи, штат Вашингтон, США Джо Мухаммед только что за кончил свой последний шедевр, тридцатисантиметровую статуэтку мужчины, который застыл в неестественной позе и смотрит перед собой безжизненным взглядом.

— Не скажу, что война — хорошее дело. Я не настолько чокнутый, но надо признать, что она сплачивает людей. Мои родители без конца твердили, что им не хватает чувства локтя, которое было в Пакистане. Они никогда не разговаривали с американскими соседями, никогда не приглашали их в гости, едва знали их имена, пока не пришлось жаловаться на слишком громкую музыку или лай собаки. Сейчас мы живем в другом мире. Я не только о соседях или даже стране. В любом уголке мира все прошли через одно и то же. Я плавал на корабле два года назад вокруг островов вдоль линии Пан-Пасифик. Там были люди отовсюду, и они рассказывали почти одинаковые истории, которые отличались только в деталях. Наверняка покажусь оголтелым оптимистом, если скажу, что скоро мы вернемся к «норме», как только наши дети или внуки вырастут в тихом, уютном мире и станут такими же эгоистичными, ограниченными и в целом сволочами по отношению друг к другу, как когда-то их отцы. Но разве то, что мы пережили, может исчезнуть бесследно? Я как-то слышал африканскую поговорку: «Нельзя пересечь реку, не замочившись». Мне бы хотелось в это верить.

Не поймите меня неправильно. Я скучаю по старому миру, обычно по вещам, которые у меня были или которые я мог когда-нибудь получить. На прошлой неделе мы устроили мальчишник для одного молодого парня из нашего квартала. Одолжили единственный работающий DVD-плеер и несколько довоенных дисков с порнушкой. Там была сцена, где Ласти Кэньон отдается трем парням на крыше жемчужно-серого BMW-Z4, а я, глядя на это, думал:

«Вау, таких машин явно уже больше не делают».

Таос, штат Нью-Мексико, США Бифштексы почти готовы. Артур Синклер переворачивает кусочки, смакуя дым.

— Из всех занятий мне больше всего понравилось быть «монетным колом». Когда президент попросила меня вернуться в правительство в качестве председателя Комиссии по ценным бумагам, я едва ее не расцеловал. Наверняка я получил эту работу только потому, что за нее больше никто не хотел браться. Впереди столько проблем, еще столько людей в стране живут «в каменном веке». Заставить их отойти от бартера и вновь довериться американскому доллару… ох, как непросто. Кубинский песо до сих пор в королях, многие из самых богатых граждан имеют счета в Гаване.

Одной попытки решить дилемму счетов излишков достаточно для любой администрации.

После войны столько народа собирало наличные в брошенных подвалах, домах, у мертвецов. Как отличить этих мародеров от обычных людей, которые на самом деле хранили свои честно заработанные баксы, особенно если записей о собственности осталось не больше, чем бензина?

Вот почему «монетный коп» — самая важная из всех моих профессий. Мы ловим негодяев, которые не дают поднять на ноги американскую экономику. Не только грошовых мародеров, но и крупную рыбу, мерзавцев, которые пытаются скупить дома, пока выжившие не успели заявить о своих правах, или проталкивают законы об отмене регулирования продуктов и других предметов первой необходимости… а еще ту сволочь, Брекинриджа Скотта, да, короля фаланкса, который до сих пор прячется как крыса в своем мерзком антарктическом логове. Он пока не знает, но мы договорились с Иванами, чтобы ему не продлевали аренду. Его очень многие ждут дома, особенно Внутренняя налоговая служба.


(Улыбается и потирает руки).

— Уверенность — топливо, на котором работает машина капитализма. Наша экономика существует до тех пор, пока люди в нее верят. Как сказал Франклин Делано Рузвельт:

«Единственное, чего нам стоит бояться, это сам страх». Эту фразу написал для него мой отец.

По крайней мере он так говорил.

Мы уже начинаем подниматься, медленно, но уверенно. Каждый день открывается еще пара счетов в американских банках, регистрируется еше пара частных предпринимателей, поднимается еще на пару отметок индекс Доу. Как с погодой. Каждый год лето становится чуть дольше, небо чуть светлее. Все будет хорошо. Надо только подождать.

(Вытаскивает изо льда две коричневые бутылки).

— Будете рутбир?

Киото, Япония Это исторический день для Охранного общества. Его наконец-то признали независимым подразделением японских сил самообороны. Теперь основная задача Общества — учить простых японцев защищаться от живых мертвецов. Также в их обязанности входит обучение бою с оружием и без у неяпонских организаций и помощь во внедрении этих техник по всему миру.

Общество выступает против огнестрельного оружия и за международное сотрудничество, чем уже заслужило популярность и привлекло к себе внимание журналистов и высокопоставленных лиц почти всех стран MB.

Томонага Идзиро стоит во главе делегации принимающей стороны, улыбается и кланяется, приветствуя парад гостей. Кондо Тацуми тоже улыбается, глядя на своего учителя с другой стороны зала.

— Знаете, я на самом деле не верю во всю эту духовную чушь. По мне, так Томонага всего лишь выживший из ума старый хибакуся, но он положил начало удивительному делу, реализация которого будет иметь огромное значение для будущего Японии. Его поколение хотело править миром, а мое согласилось позволить миру, я имею в виду вашу страну, править нами. Оба пути едва не привели к уничтожению нашей родины. Должен быть лучший путь, средний, где мы берем на себя ответственность за собственную защиту, но не так активно, чтобы вызвать гнев и ненависть других стран. Не могу сказать, правилен ли этот путь, будущее слишком туманно. Но я последую за сэнсэем Томонага по этому пути, я и многие другие, кто присоединился к нему сегодня. Только боги знают, что ждет нас в конце пути.

Арма, Ирландия Филипп Адлер допивает и встает, собираясь уходить.

— Мы потеряли много больше, чем просто людей, когда бросили их на милость мертвецов.

Вот и все, что я хотел сказать.

Тель-Авив, Израиль Мы покончили с обедом, и Юрген резко выхватывает счет из моих рук.

— Прошу вас, я выбрал ресторан, я и угощаю. Я терпеть не мог эту пищу, думал, что она похожа на блевотину. Мои сотрудники силком притащили меня сюда однажды вечером, эти молодые евреи со своим экзотическим вкусом. «Просто попробуй, старик йекке», — говорили они. Так они меня называли, йекке. «Нервный тип», значит, а еще это официальное определение немецкого еврея. Они были правы и в том, и в другом.

Я попал под программу «Детский транспорт», последний шанс вывести еврейских детей из Германии. Тогда я в последний раз видел свою семью в живых. В маленьком польском городке есть крошечный пруд, куда сбрасывали пепел. Он до сих пор серый, даже полвека спустя.

Говорят, Холокост не пережил никто. Даже тот, кто теоретически остался в живых, был настолько искалечен внутренне, что его прежняя душа и личность исчезли навсегда. Мне хотелось бы думать, что это неправда. Но если и так, тогда эту войну не пережил ни единый человек на Земле.

На борту судна ВМС США «Трейси Боуден»

Майкл Кой облокотился на ограждение палубы и смотрит на горизонт.

— Хотите знать, кто проиграл Мировую войну Z? Киты. Думаю, у них изначально не было особых шансов. Когда же в море вышло несколько миллионов голодных людей и половину мирового флота превратили в рыболовные суда… Тут многого не надо. Всего одна глубинная бомба, сброшенная с вертолета, не очень близко — чтобы оглушить, не причиняя физического вреда. Киты замечали опасность слишком поздно. Взрыв… и все.

Чудовищная потеря, и не надо быть занудой, распространяющим запах пачули, чтобы оценить ее масштабы. Мой отец работал в «Скриппс». Не в клермонтском колледже для девочек, а в океанографическом институте возле Сан-Диего. Вот почему я пошел на флот, вот где я научился любить океан. От калифорнийских серых китов невозможно оторвать глаз.

Величественные животные… они вернулись после того, как их едва не довели до вымирания.

Киты перестали нас бояться, иногда можно было подплыть поближе и даже погладить. Они могли убить нас в мгновение ока, одним взмахом четырехметрового хвостового плавника, одним движением тридцати-с-чем-то-тонного тела. Первые китобои называли их дьявольскими рыбами — из-за ярости, с которой они дрались, если их тронешь. Киты знали, что мы не собираемся причинять им вред. Они даже позволяли себя гладить или, когда защищали потомство, аккуратно отталкивали. Столько силы, столько возможности для разрушения.

Удивительные существа калифорнийские киты, а теперь их нет, как нет ни синих китов, ни полосатиков, ни горбачей и гладких китов. Говорят, кто-то видел нескольких белуг и нарвалов, которые выжили под арктическим льдом, но их, наверное, недостаточно для восстановления вида. Я знаю, есть пара нетронутых стад касаток, но при сегодняшнем уровне загрязнения прогнозы далеко не оптимистические. Даже если мать-природа все-таки даст этим убийцам какую-то отсрочку, приспособит их, как некоторых из динозавров, нежные гиганты исчезли навсегда. Как в том фильме «О Господи», где Всемогущий предлагает Человеку с нуля создать макрель. «Ты не можешь», — говорит он. Да, если какой-нибудь генетический архивариус не добрался до них раньше глубинных бомб, мы не сможем создать калифорнийских китов.

(Солнце уходит за горизонт. Майкл вздыхает).

Поэтому когда в следующий раз кто-то начнет говорить вам, что настоящей потерей в этой войне стала «наша чистота» или «частица нашего гуманизма»… (Плюет в воду).

— Пошел ты, приятель. Скажи это китам.

Денвер, штат Колорадо, США Тод Вайнио провожает меня до поезда, наслаждаясь настоящими кубинскими сигаретами, на сто процентов состоящими из табака, которые я подарил ему на прощанье.

— Да, иногда я срываюсь, на пару минут… или на час. Доктор Чандра, правда, говорит, что это нормально. Он консультирует прямо тут, в министерстве по делам ветеранов. Доктор сказал, что это совершенно здоровое явление, как небольшое землетрясение. Он говорит: приглядывать надо как раз за теми, у кого нет этих мелких толчков.

Для очередного приступа хватит любой малости, какого-нибудь запаха или знакомого голоса. В прошлом месяце за обедом на радио поставили песню… Не думаю, что она о моей войне, наверное, даже пел не американец. Акцент и некоторые слова совсем другие, но припев… «Помоги мне Господь, мне было всего девятнадцать».

(Звенит колокол. Люди начинают заходить в вагоны).

— Забавно, самое яркое мое воспоминание каким-то об разом превратилось в национальную икону победы.

(Он кивает на гигантскую фреску позади нас).

— Это были мы, стоящие на берегу Джерси, глядящие, как восходит солнце над Нью Йорком. Нам сказали, что сегодня День американской победы. Мы не кричали «ура», не устраивали праздника. Мы были как в тумане. Мир? Что это, черт возьми, значит? Я столько времени боялся, столько времени дрался, убивал и ждал смерти, что начал уже думать, будто проведу так остаток жизни. Я думал, это лишь мечта. Иногда мне так кажется до сих пор, когда я вспоминаю тот день, тот восход над Героическим Городом.

notes ПРИМЕЧАНИЯ Крестьяне (кит.). — Примеч. пер.

Цитата из «Сборника высказываний Мао Цзэдуна», первоначально из документа «Обстановка после победы в войне. Сопротивления японским захватчикам и наш курс" августа 1945 г.

Довоенный автомобиль производства Китайской Народной Республики.

Институт инфекционных и паразитарных заболеваний филиала первой больницы Чунцинского медицинского университета.

Гуокиа Анкван Бу: довоенное министерство государственной безопасности.

Шетоу — «голова змеи», человек, незаконно перевозящий «ренше» «ли «человеческих змей», беженцев.

Лиудон репкоу — китайское обозначение Неквалифицированных, зачастую бездомных работников.

Бао — долг, который навязывали многим беженцам в ходе переселения.

Бэд Браун — сленговое название опиума, который производят в афганской провинции Бадахшан.

ПСР — посттравматическое стрессовое расстройство.

Ходили слухи, что до войны у суданских мужчин, обвиненных супружеской измене, отрезали половые органы, которые затем продавали на мировом черном рынке.

Сверхсекретная американская поенная база. — Примеч. пер.

«Дети Яссина». Террористическая организация, набирающая в свои ряды детей, названная в честь покойного шейха Яссина. Согласно строгим критериям отбора, мученикам не должно быть больше восемнадцати лет.

«Поистине, злейшие из животных у Аллаха — те, которые не веровали, и они не веруют».

Из Священного Корана, часть 8, раздел 55.

К тому времени израильское правительство завершило операцию "Моисей II", в ходе которой в Израиль перевезены последние из эфиопских "фалаша" Тогда еще не знали, может ли вирус выжить в твердых испражнениях вне человеческого организма.

В отличии от основных боевых танков страны, в израильских «Меркава» есть задние люки для размещения воинских отрядов ЦРУ, первоначально Управление стратегических служб, было создано только через шесть месяцев после атаки японцев на Перл-Харбор.

До войны правительство США выпустило бесплатную онлайн-игру, «стрелялку» под названием «Американская армия», — как некоторые полагали, дли привлечения новобранцев.

Миф. Красные «М&Мя» действительно не выпускали с 1976 по 1985 год, но красный краситель № 2 никогда в их производстве не использовали.

Пи-би-эс — Государственная служба телевещания США, Эн-пи-ар — Национальное общественное радио США. — Примеч. пер.

План 401(к) — сберегательный план, позволяющий работнику часть зарплаты до уплаты подоходного налога вносить в инвестиционный фонд под управлением работодателя («Менеджмент и экономика труда. Новый англо-русский толковый словарь». Под общ. ред.

Сторчевого М.А.). — Примеч. пер.

Стиральная машина. — Примеч. пер.

«Семнадцать» — русский журнал для девочек-подростков. Название незаконным образом взято у американского издания «17».

Национальная футбольная лига. — Примеч. пер.

Q — первая буква слова «quater», «четверть». — Примеч. пер.

Это, конечно, преувеличение, но довоенные хроники свидетельствуют, что в Йонкерсе количество прессы в соотношении с военными было самым большим за всю историю сражений.

В стандартном довоенном 40-миллиметровом заряде содержалось 115 стреловидных пуль.

Немецкая версия плана Редекера.

Герой американского мультсериала с одноименным названием. Примеч. пер.

ОПД — Организация пограничных дорог.

В переводе с английского «бедственное положение, несчастье». — "Примеч. пер.

Прозвище морского пехотинца (от кожаных воротников морской формы 1775–1875). — Примеч. пер.

"Медведь" — прозвище руководителя программы по обеспечению городской безопасности во время Первой войны в Персидском заливе.

Квислинг, Видкун Абрахам Лауриц Йонссон. Объявлен нацистами президентом Норвегии во время Второй мировой войны.

«Внутреннюю империю» Калифорнии одной из последних объявили безопасной зоной.

Малькольм Ван Ризин — один из наиболее успешных голливудских кинематографистов.

ГО — главный оператор.

Небольшое преувеличение. Во время Мировой войны Z потеряно меньше военных самолетов, чем во Второй мировой войне.

ЦАОВ — Центр аэрокосмического обслуживания и восстановления возле Таксона, штат Аризона.

«Мэг» — прозвище, которое летчики дали стандартному пистолету двадцать второго калибра. Предполагается, что из-за длинного глушителя, складного приклада и телескопического прицела пистолет напоминал по виду трансформер Мегатрон, игрушку производства компании «Хасбро», но это неподтвержденные сведения.

На тот момент еще не началось массовое производство новой походной формы (ПФ).

Бейби-Л — официально болеутоляющий препарат, но военные часто использовали его в качестве снотворного.

В Мачу-Пикчу во время войны было спокойно, но выжившие в Вилкабамба все же стали свидетелями мелкого внутреннего конфликта.

Основная британская линия обороны проходила вдоль старой римского вала Антонина.

«Убунье» на зулусском языке означает «Единство».

Хотя мнения по этому вопросу расходятся, многие довоенные научные исследования показали, что высокий уровень насыщения вод в реке Ганг кислородом является причиной «чудесных» исцелений, приписываемых ей с давних пор.

Доктрина Чанга — южнокорейская версия плана Редекера.

Поступали доклады о неподтвержденных случаях каннибализма во время голода 1992 года, некоторыми из жертв были дети.

Хитоси Мацумото и Масатоси Хамада — самые успешные японские комики импровизаторы до войны.

«Сиафу» прозвище африканского муравья. Термин впервые использовал доктор Комацу Юкио в своем обращении к парламенту.

Установлено, что в Японии был самый высокий процент самоубийств во время Великой Паники.

Босодзоку — японские моложенные банды мотоциклистов, которые были на пике популярности в восьмидесятых—девяностых годах.

Онсен — природный горячий источник, который часто использовали как общественную купальню.

Икупасуй — название маленького молитвенного жезла айну. Когда позже мистера Томонага попросили объяснить это несоответствие, он ответил, что такое название сказал ему учитель, мистер Ота. Хотел ли Ота таким образом придать садовому инструменту религиозное значение, или просто настолько отдалился от своей собственной культуры (как многие тайны его поколения), мы уже никогда не узнаем.

Ти-тай — зона.

По сей день неизвестно, насколько живые мертвецы полагаются на зрение.

Фудзин — бог ветра.

Оямацуми — повелитель гор и вулканов.

Точное число союзнических и нейтральных кораблей, которые стояли на якоре в кубинских портах во время войны, неизвестно по сей день.

«Спасательная шлюпка» для возвращения со станции на Землю.

На МКС перестали использовать электролиз для получения кислорода, пытаясь сберечь воду.

По довоенной спецификации производительность МКС по переработке воды составляла девяносто пять процентов.

АОТ — автоматический орбитальный транспортировщик.

Вторым назначением одноразового АОТ было использование его стартового ускорителя для поддержания орбиты станции.

АСТРО — автономный космический транспортный роботизированный орбитальный спутник.

ПСА — персональный помощник астронавта.

«Помоги мне, Господь, мне было всего девятнадцать» (англ.). — Примеч. пер.

По сей день никто не знает, почему королевская семья Саудовской Аравии приказала поджечь свои нефтяные месторождения.

Доказано, что резервуар дамбы Катсе в Лесото служил причиной множественных сейсмических возмущений с самого ее создания в 1995 году.

Международная космическая станция оборудована гражданской радиолюбительской связью, которая изначально предназначалась для разговоров команды со школьниками.

Мкунга Лалем («Угорь и меч») — первое в мире боевое искусство для сражения с зомби.

Доказано, что по крайней мере двадцать пять миллионов от этого числа составляют беженцы из Латинской Америки, которых убили по пути на север Канады.

Предполагается, что некоторые высшие командные чины американских вооруженных сил открыто поддерживали использование термоядерного оружия во вьетнамском конфликте.

Гусеницы — военное прозвище транспортных средств на гусеничном ходу.

Эм-три-Семь — «Кадиллак Гейдж М1117», бронированная машина боевого охранения.

Химический состав армейской боевой формы (АБФ) классифицируют до сих пор.

«Cherry PIЕ» созвучно «cherry pie», «вишневый пирог». — Примеч. пер.

Надежда (англ.). — Примеч. пер.

Нуб — «новички», зомби, появившиеся уже после Великой Паники.

Устройство для наблюдения за боем М-43.

И-рацион — интеллектуальный рацион, разработанный для максимального восполнения питательных веществ.

ПУ — от слова «переутомление».

Габионная стена — готовая полая перегородка, изготовленная из кевлара, которую заполняют землей или щебнем.

ФН — физическая нагрузка.

ИТПУ — индивидуальная тренировка продвинутого уровня.

САГ — Северная армейская группа.

Исследовательский оружейный центр в Чайна-Лейк.

ТаблеткиЛ (летальные) — любая капсула с ядом или другие способы уйти из жизни, которые были доступны американским солдатам в случае заражения во время Мировой войны Z.

Джон Летбридж, примерно в 1715 году.

«Осетровый генерал» — старое гражданское прозвище командира ВМКГП.

Алан Хёйл-старший.

Смертность среди союзнических войск до сих пор служит предметом горячих споров.

«Львиный рев», снятый «Форман Филмз» по заказу «Би-би-си».

Инструментальная кавер версия на песню «How Soon Is Now?», написанную Моррисси и Джоном Марром и записанная их группой «Смите».

«Д-львы» (дикие львы, «F-lions») произносили как «мухи» («flies»), потому что их стремительные атаки напоминали полет.

На данный момент выполнение правила Бергмана во время войны не подкреплено научными фактами.

Официально синоптическая ситуация военного времени еще не определена.

Увольнение с поенной службы в связи с профессиональной или психологической непригодностью, психическими отклонениями и т. п. на основании раздела VI11 армейского устава 615–360. (Англо-русский лингвос-трановедческий словарь «Американа-Н».) — Примеч.

пер.

Строка из детской песенки «Free to Be? You and Me»: «There'sa land that I see…» — Примеч.

пер.

Майор Тед Чандрасекар.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.