авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 |

«Есть две пословицы: «От работы будешь горбат, а не будешь богат» и еще: «От трудов праведных не наживешь палат каменных». Посло- вицы эти несправедливы, потому что лучше быть горбатым, чем ...»

-- [ Страница 16 ] --

Ариадна переписывалась с Булгаковым с 1960 г. в течение последних шести лет его жизни. В эти годы она активно собирала разрозненный архив своей матери, готовила к публикации сборники ее стихов и очень интересова лась судьбой материалов, переданных Мариной Цветаевой в Русский куль турно-исторический музей в Праге, основателем и директором которого был Булгаков. 3 июля 1960 г. она написала ему первое письмо: «Дорогой Валентин Федорович! Помните ли Вы меня? Я – Аля Эфрон, дочь М. И. Цветаевой и С. Я. Эфрон, когда-то в Чехии мы были с Вами соседями. Я прибегала к Вам поиграть с Вашей маленькой дочкой…» В РГАЛИ, в фонде В. Ф. Булгакова, имеется тридцать два письма А. С. Эфрон (из них опубликовано три письма: одно – 1960 г. и два – 1964 г.)2. Они поступили в РГАЛИ вместе с другими уникальными мате риалами после смерти Булгакова от его дочерей. Однако в архив попали не все письма. Небольшая часть переписки (в том числе пять ее писем), личные документы, фотографии и некоторые другие материалы остались у старшей дочери Булгакова – Т. В. Романюк. Ее сын, В. Д. Романюк, несколько лет назад передал их в Ясную Поляну.

В публикуемых письмах сохранены некоторые особенности авторской ор фографии и пунктуации;

подчеркнутые в автографах слова выделены курсивом.

[Таруса] 4 августа Милый Валентин Федорович, да, действительно, книга Ваша3, оче видно, попала в Москву, т. к. тут, в Тарусе, я ее не получала. Теперь Бог весть, когда выберусь в Москву: сейчас я в Тарусе одна, приятельница4, с которой живу, уехала по всяким своим делам, и дом мне покинуть не на кого. Так что если не трудно прислать еще один экземпляр сюда, это меня бы очень обрадовало. Осенью, по прочтении, я Вам вернула ПИСьМА А. С. ЭФРОН К В. Ф. БУЛГАКОВУ бы его, т. к. у Вас, наверное, недостает книг для всех желающих. Дело в том, что тут у нас очень много знакомых, которые очень хотели бы ее (книгу!) прочесть, а чем больше будет читателей, тем лучше. Читать бу дут аккуратно, так что вернется к Вам книга чистенькая, не захватанная.

Все это, конечно, в том случае, если не затруднительно и если есть кому сходить на почту. Рада буду и благодарна – и не я одна.

Вот сонет Малларме5:

A la vue accablante tu Basse de basalte et de laves, A mme les chos esclaves Par une trompe sans vertu, Quel spulcral naufrage (tu Le soir, cume, mais y brave) Suprme un entre les paves Abolit le mt dvtu.

Ou cela queж furibond faute De quelque perdition haute, Tout l’abme vain ploy Dans le si blanc cheveu qui trane Avarement aura noy Le flanc enfant d’une sirene.

Подавленное тучей, ты – Гром в вулканической низине, Что вторит с тупостью рабыни Бесстыдным трубам высоты.

Смерть, кораблекрушенье (ты – Ночь, пенный вал, борьба в стремнине) – Одно среди обломков, ныне Свергаешь мачту, рвешь холсты.

Иль ярость оправдаешь рвеньем К иным, возвышенным, крушеньям?

О, бездн тщета! И в волоске Оно любом;

в том, как от взгляду, В ревнивой, алчущей тоске, Скрывает девочку-наяду.

ПУБЛИКАЦИЯ, ВСТУПИТЕЛьНАЯ СТАТьЯ И ПРИМЕЧАНИЯ А. М. КУРАКОВОЙ По-видимому, Толстой просто не понял (и оно не мудрено, т. к. стихотворение, по тем временам, непривычно-сложное!) – что стих обращен к морю, о котором говорится обиняками, которое не на звано по имени. Понял бы это, возможно принял бы и эту прекрасную «тщету бездны»…6 Что до меня, воспитанной на Пастернаке и Цве таевой, то я расшифровывала и переводила с истинным удовольствием такое, своеобразное и новое, видение природы…* Сегодня дождь и прохладно, и я немного воспрянула духом;

этим летом жара угнетает ужасно, от нее все время болит сердце, насквозь и навылет, и я пищу и ною;

а стоит солнцу уйти на зимние квартиры, как буду ныть оттого, что холодно и пасмурно. Пришел и мой черед «завидовать» молодым, которым и море, и солнце по колено и которые еще не ищут в жизни тени! И теней… А в общем – все хорошо, все слава Богу!

Желаю Вам всего самого доброго, и в первую очередь доброго здо ровья. Сердечный привет Вашей дочери7, если она с Вами, – и ее мужу.

Ваша АЭ.

Да, в своем письме Вы меня назвали Ариадной Николаевной. Кто это? Тырнова? Имя-отчество очень знакомое и мне, а чье – забыла!!!

[Таруса] 25 августа Дорогой Валентин Федорович, огромное спасибо за книгу, кото рую получила только сейчас, т. к. на несколько дней уезжала к друзьям, тут же, в наших калужских пределах. Начала читать;

кончу – напишу о том, что мне раскроется и почувствуется;

а пока скажу самое глав ное, вокруг чего мысли бродили уже давно: был у Толстого единствен ный сын – и сын этот – Вы, всем своим духом, всей своей жизнью, всем своим сыновним подвигом, всей поистине сыновней любовью.

В ответном письме от 8 августа 1964 г. В. Ф. Булгаков пишет: «Только * через Ваш редкий по интенсивности мысли перевод понял стихотворение Мал ларме. Но, ей-Богу, не удивляюсь, что и Л. Н. Толстой из оригинала ничего не понял. Правда, он не одобрил бы и Вашего перевода: “это все – только для гур манов от литературы”. Я лично повис между Вами и им по отношению к поэзии.

Но все же… спасибо за Малларме» (РГАЛИ. Ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 333, л. 39).

ПИСьМА А. С. ЭФРОН К В. Ф. БУЛГАКОВУ «Любовь есть действие» – где-то записано у мамы;

и Вы всецело унас ледовали от великого духовного отца своего этот редчайший дар: люб ви-действия. И Ваша книга – лишь одно из доказательств этого дара.

Сердечное спасибо вам! Всего, всего Вам доброго. Скоро напишу еще.

Ваша А. Э.

[Таруса] 5 октября Дорогой Валентин Федорович, наконец среди суеты сует и всяче ской суеты «текущих» дней нашелся свободный и спокойный час, что бы поговорить с Вами – не наспех, не бегом, как почти все, что делаю (если вообще что-нибудь делаю!) Ваша книга для меня – большая и длительная радость, и это не слова и не «комплименты». Жизнь прожита большая и трудная, с боль шими и настоящими горестями и радостями, и поэтому не-настоящим не огорчишь и не обрадуешь всерьез… И уже почти ничем не удивишь!

Когда, в 1939 г., я попала во «Внутреннюю» (Лубянскую) тюрь му8, внешний мир – и надолго – ограничился и подменился четырьмя стенами горохового цвета, потолком и полом. И тогда, противодействуя этому – и многому другому, – зажглись внутренние огни, или ярче разгорелись, прежде неприметные при свете настоящего солнца;

тогда быстро стали прорастать зерна, когда-то посеянные в душе – роди телями, учителями, книгами, природой;

в искусственной глухонемости камеры заговорили прежде неслышные, неосознаваемые, голоса. Ис кусственное, наносное, лишнее (в душе) – отсеклось, отпало, настоя щее встало во весь рост;

и хлеб и вода приобрели свой истинный вкус, значение, смысл, свою насущность. Раз в неделю, а то и в две, в ка меру приносили книги – по одной на человека;

книги – самые разные, какие попало – из тюремной библиотеки;

по-видимому, она состояла из конфискованных книг. И – странная вещь – несмотря на полное (за исключением, увы, «допросов»!) отсутствие внешних впечатлений, плохие, слабые, «развлекательные», поверхностные и прочие тому по добные книги невозможно было читать;

они раздражали своей ненуж ностью, никчемностью, неважностью, случайностью, ненасущностью.

Они не выдерживали испытания тюрьмой, этим синтезом той эпохи;

они были то щербетом, то пирожным, то лимонадом, то просто пустой ПУБЛИКАЦИЯ, ВСТУПИТЕЛьНАЯ СТАТьЯ И ПРИМЕЧАНИЯ А. М. КУРАКОВОЙ посудиной переплета. Выяснилось, что там, в суровых испытаниях, и от книг нужен – требуется – хлеб насущный и живая вода… Это отступление к тому, что Вашу книгу о Толстом я взяла бы с собой и на необитаемый остров, и в тюремную камеру – и вытаскивала бы из по жара – наравне с материнским архивом! Почему? Да потому, что она тот самый кусок насущного хлеба и глоток живой воды для души, столь часто в наше время сидящей на голодном пайке из эрзац-продуктов!

Пусть это все не прозвучит слишком высокопарно для Вашей (да и для моей) скромности… Я довольно много читала о Толстом, и почти от всего прочитанно го отталкивала и отшатывала авторская трактовка, навязчивое автор ское «я», обязательная и зачастую неизбежная подмена этим самым авторским «я» – «я» Толстовского;

неизбежная, ибо каждый судит и видит со своей колокольни, и выше себя самого не прыгает, да и глуб же себя самого не спускается;

многие авторы ходили аж на натянутом канате с горящей паклей во рту: вот мы какие! Многие копошились у подножия Толстого, разглядывая в увеличительное стекло каждую пылинку. Одни писали черной, другие – розовой краской;

третьи – кровью сердца;

иные – щелкали фотоаппаратом, равно фиксируя фа сад и задворки яснополянского дома;

но ни кровь твоего сердца, ни твои краски не могли, при самых больших способностях и благих на мерениях, передать ничего иного, кроме твоего угла зрения;

и фото аппарат держит твоя же рука… Значит ли это, что о Толстом впра ве писать лишь равный ему? Нет, ибо, во-первых, нет ему равных;

а во-вторых – каждое творение да хвалит Господа (как сумеет!). – Чем же выделяется именно Ваша книга, чем она хороша и, на мой взгляд, важнее и лучше многих? Ведь писало ее Ваше «я», с Вашей точки зре ния, и таким образом мой «упрек» в неизбежной предвзятости каждого «я» по отношению к другому «я» относится в равной мере и к Вам?

Нет – ибо Ваша книга писана не той или иной «краской» – ее пи сала сама любовь, и вот в чем ее сила, правда, убежденность и сила убеждения. – Но ведь есть разные любови? Ведь нет чувства более пристрастного, чем любовь? Ведь любое равнодушие, казалось бы, сильнее любой любви? Ведь Толстой – при жизни и посмертно – был окружен любящими, и именно они терзали его (а он – их!) – и «делили ризы его»? Так вот, сила и правда Вашей любви в том, что это – та самая любовь, которую проповедовал, которую искал в себе и других – и редко находил! – к которой стремился и устремлял ПИСьМА А. С. ЭФРОН К В. Ф. БУЛГАКОВУ других сам Толстой: любовь-свет, любовь-добро, любовь-понимание.

Путь этой любви – не «вегетарианский» (поймите правильно и обоб щенно!), путь этой любви – борьба. И вот серая книжечка эта (так скромно и так любовно изданная тульским издательством!) мне представляется вершиной этой борьбы-восхождения;

вершиной этой уже не «колокольни»;

той высоты, с которой рукой подать до просто ты сложных истин: тут преодолено расстояние времени и пространства, тут распутан клубок предвзятостей, страданий, толкований, мудрство ваний, непониманий. И отсюда нам всем, читателям Вашей книги, от крывается чистая правда о Толстом. Очень это хорошо, очень, очень.

И еще одно важное: я сказала – всем читателям Вашей книги. Так оно и есть: именно всем;

а Толстой ведь думал не об «избранных», а обо «всех», и за них боролся. Эту книгу поймет каждый, и каждый в ней понят Вами: и сам Толстой, и его далекие близкие, и близкие далекие… и сам читатель. Боюсь, что написала сумбурно;

но вот в первой от крытке, которую послала Вам по получении вашей книги, я сказала Вам, что Вы – единственный сын Толстого среди всех его 13 (!) де тей, к которым Вы не имеете никакого «кровного» отношения, т. е.

с которыми не связаны физическим родством. Об этом же и пись мо, так и поймите: счастлив Толстой, что есть у него такой сын;

счаст ливы Вы, что есть у Вас такой отец;

и мы, читатели, счастливы, что есть у нас такая книга.

Очень мне понравилось все о Софье Андреевне – Ваша любовь, жалость к ней, понимание ее непонимания;

очень понравилось, что это не «святая книга», а живая книга – написанная живым языком о жи вых людях, с грустью и юмором, с лаской и строгостью.

Была недавно в Москве, повидалась с несколькими знакомыми (в основном литераторами): «Читали ли Булгакова о Толстом? Пре красная книга – вышла недавно… трудно достать…» – говорили мне, и пересказывали содержание той или иной главы – умудренные чтени ем и писанием и различными мудрствованиями лукавыми, изощренные и скучливые люди;

серая книжечка добралась и до их оравнодушен ных сердец! В общем, отзывы о ней расчудесные. Тут, в Тарусе, зашла в книжный магазин;

продавец говорит: «Вот прислали нам хорошую книгу – Булгаков о Толстом – 1 экземпляр остался – возь мите, советую!» Я взяла – и отправила друзьям в Париж, пусть и там походит по рукам… и по душам! Те два экземпляра, что Вы при слали мне, тоже путешествуют, один по московским друзьям, другой – ПУБЛИКАЦИЯ, ВСТУПИТЕЛьНАЯ СТАТьЯ И ПРИМЕЧАНИЯ А. М. КУРАКОВОЙ по тарусским;

и – ни одного плохого или хотя бы равнодушного – от зыва. А я радуюсь и горжусь – словно сама причастна!

Ну, простите за эту мешанину беспорядочных, но искренних мыс лей. Время мое истекает, кончаю. Еще раз благодарю Вас и поздрав ляю, благодарят и поздравляют со мной вместе многие и многие.

Всего, всего вам доброго и светлого!

Ваша АЭ.

[Москва] 1 февраля Милый Валентин Федорович, очень рада была узнать, что все у Вас, тьфу, тьфу не сглазить, благополучно и что перерыв в нашей переписке вызван шалостями почты, а не – здоровья!

У меня тоже все слава Богу;

как говорится, идет помаленьку, и новостей особых нет, это тоже – к лучшему. Рада, что дни становят ся длиннее, что полутемная, безвоздушная, беспрогулочная московская зима идет на убыль. То ли «по старости лет», то ли по чему либо еще, но нынешняя Москва мне не так-то по душе;

скучна громоздкая одинако вость новых районов, тяжело жадное столпотворение в магазинах, чужд загнанный и загоняющий темп жизни;

а более всего чужд искусствен ный «микроклимат» столицы, в которой «все есть», в то время как в остальных городах и весях этого «всего» – нет. Когда я была малень кой, Москве жилось голоднее и холоднее, чем деревне, и в этом была не кая, по тем временам, справедливость, запомнившаяся на всю жизнь… Перевожу какие-то малоинтересные кусочки Мольера (с перевод ческой работой вообще туго);

получаю много писем по объявлению, помещенному цветаевской комиссией в «Литературной газете»9;

правда, толкового, в смысле пополнения маминого архива новыми материалами, довольно мало;

зато очень много писем от ее читателей и почитателей, круг которых растет – и никогда не совпадет с замкнув шимся кругом ее жизни. Круг же творчества – бесконечен… Оба экземпляра Вашей книги о Толстом (один, посланный Вами в Тарусу, второй – в Москву) продолжают путешествовать по людям, иногда (благодаря дарственным надписям) возвращаясь ко мне, чтобы недолго отдохнуть на полке. Это правда очень нужная лю дям книга. Написала и подумала – много на свете прекрасных книг, ПИСьМА А. С. ЭФРОН К В. Ф. БУЛГАКОВУ а насущных – мало. Насущная книга – великий дар людям, и великий дар – самому автору. Счастливый Вы человек!

Всего, всего Вам самого доброго и светлого.

Ваша АЭ.

[Таруса] 5 сентября Милый Валентин Федорович – тысячу лет ничего о вас не знаю, и тысячу раз сама в этом виновата, т. к. не писала Вам;

значит, и «отве та» нечего было ждать… Нынешнее лето – такое солнечное и привет ливое – не удалось мне… Изнывала над очередной срочной работой;

срочность эта буквально убивала: как можно срочно переводить сти хи? И вот «гнала» стихи, как стадо;

а они гнали меня;

что получилось в итоге, и сама не знаю, т. к. отредактировать перевод (пьесы испанско го драматурга Тирсо де Молина)10, дав ему, переводу, полежать и отсто яться, не было времени. В тот день, что отправила «готовую» работу по почте11, получила письмецо от редактрисы;

в нем она сообщала, что за была мне сообщить о том, что срок сдачи книги переносится на октябрь и, таким образом, «можно не торопиться»;

об этом она знала с июня, а сообщила в середине августа… Так и прошло мое лето;

и ни разу не пришлось ни покупаться в Оке, ни погулять;

все сидела за столом, кури ла да переводила;

но и это бы ничего, да одолели гости: от друзей до ма лознакомых – кто только не перебывал в Тарусе, и не в Тарусе вообще, а в нашем крохотном домишке;

надо было всех кормить-поить, спать укладывать;

а это значит – покупать продукты там, где их зачастую не бывает в ассортименте, бесконечно стирать да гладить простыни, наво лочки, полотенца;

главное же – что никакой отдыхающий работающего не разумеет;

каким мучением для меня было «интеллигентное обще ние» и (в большинстве случаев пустопорожние) – разговоры о том, о сем… Бесцеремонный нынче пошел народ! Добавить к этому, что еще и туристы навещали меня одиночно и повзводно: «Расскажите нам о Цветаевой!» – «А что вы читали Цветаевой?» – «Ничего». – «Что же вы хотите узнать?» – «Все». И т. д. в том же духе… Впрочем, ни посетителями, ни гостями, ни туристами Вас не удивишь;

мне же это в некоторой степени в новинку;

интерес же к Цветаевой, которую не читали, – сомнителен и уважения не вызывает… ПУБЛИКАЦИЯ, ВСТУПИТЕЛьНАЯ СТАТьЯ И ПРИМЕЧАНИЯ А. М. КУРАКОВОЙ 17 августа скончалась, тут же в Тарусе, старшая сестра мамы (от первого брака их отца) – Валерия12, интересный и абсолютно не стерпимый человек, из двух красок Богом созданный – из черной и белой, без полутонов;

как луна;

причем черной было отпущено столь ко, что не пристало об этом говорить, когда ее нет в живых. С ма мой она поссорилась, когда той было… 16 лет, и в 1939 г., когда мама вернулась сюда, отказалась с ней встретиться. Личностью Валерия не была, ибо личность – всегда творчество, или хотя бы профессия, т. е. личность, не претворяемая в дело, в действие, – только характер, и зачастую – дурной… Так вот в характере ей нельзя было отказать… Похоронили ее на тихом тарусском кладбище, как она хотела;

под зву ки духового оркестра – как она хотела;

но все это уже не важно… Писала ли я Вам, что в ЦГАЛИ наконец поступили материалы из Вашего чешского собрания – те, что касаются литературы?13 Какое сча стье, что уцелело то, что так легко могло пропасть в те многотрудные годы!

В Тарусе стало тише;

она утратила сходство с ул. Горького и сдела лась хоть немного похожей на себя;

наступила осень;

и я, после коро тенькой передышки, вновь берусь за работу;

без всякого удовольствия и с превеликой ленью… Очень хотелось бы получить от Вас хоть несколько слов, хоть на маленькой открытке;

главное – как себя чувствуете? Как провели лето? Не мучила ли жара? Кто гостил у Вас из близких? Не утомили ли? Как дела с изданиями и издательствами? – Желаю вам всего, все го самого доброго и светлого – сил, покоя, радостей!

Сердечно Ваша АЭ.

РГАЛИ. Ф. 226. Оп. 1, ед. хр. 251, л. 1.

См.: Э ф р о н А. С. «А душа не тонет…»: Письма, 1942–1975.

Воспоминания. М., 1996.

Б у л г а к о в В. Ф. О Толстом: Воспоминания и рассказы. Тула, 1964.

Федерольф Ада Александровна (1901–1996) – близкая подруга А. С. Эфрон, автор воспоминаний «Рядом с Алей». В 1948 г. она познако милась с Ариадной в ГУЛАГе, в Рязанской тюрьме;

в 1949–1955 гг. вместе с ней отбывала ссылку в Туруханске. В 1955 г. была реабилитирована.

С 1958 г. жила с А. С. Эфрон в Тарусе. После смерти Ариадны Сергеевны разбирала ее архив, который передала в РГАЛИ.

ПИСьМА А. С. ЭФРОН К В. Ф. БУЛГАКОВУ Ниже приведен сонет «Пан» французского поэта Стефана Малларме (1842–1898).

Толстой цитирует этот сонет в статье «Что такое искусство?» и пишет, что «стихотворение это – не исключение по непонятности. Я читал несколь ко стихотворений Малларме. Все они так же лишены всякого смысла» (30, 100–101).

Романюк (Булгакова) Татьяна Валентиновна (1921–2003) – старшая дочь В. Ф. Булгакова.

Внутренняя тюрьма в здании советских спецслужб на Лубянской пло щади в Москве.

Комиссия по литературному наследию Марины Цветаевой была соз дана литературоведом В. Н. Орловым при содействии А. С. Эфрон в кон це 1961 г. В ее первый состав входили К. Г. Паустовский, И. Г. Эренбург, А. Н. Макаров, А. С. Эфрон, А. А. Саакянц, чуть позже – М. И. Алигер.

После смерти в 1967 г. И. Г. Эренбурга и А. Н. Макарова, а в 1968 г. – К. Г. Паустовского неоднократно обсуждался вопрос об обновлении соста ва комиссии, однако заново она была сформирована только в марте 1973 г.

В «Литературной газете» за 27 июня 1964 г. В. Н. Орлов сообщил, что в большой серии «Библиотеки поэта» готовится к печати том стихов М. И. Цветаевой.

Тирсо де Молина (наст. имя и фам. Габриэль Тельес;

1579–1648) – испанский драматург, доктор богословия, монах;

его перу принадлежит более четырехсот стихотворных пьес.

А. С. Эфрон закончила перевод пьесы Т. де Молина «Стыдливый во дворце».

Шевлягина (Цветаева) Валерия Ивановна (1883–1966), дочь И. В. Цветаева от первой жены В. Д. Иловайской.

Художественные коллекции, предметы старины, библиотека и архив Русского культурно-исторического музея в Праге, переданные В. Ф. Бул гаковым Советскому Союзу в 1948 г., были распределены в крупнейшие му зеи Москвы и Ленинграда;

фонды библиотеки и рукописного отдела РКИМ (материалы деятелей культуры и писателей русского зарубежья, в том числе и М. И. Цветаевой), поступившие в составе Русского зарубежного истори ческого архива в Праге, были переданы в Центральный государственный ар хив Октябрьской революции (ныне Государственный архив Российской Фе дерации) и ЦГАЛИ (ныне Российский государственный архив литературы и искусства). В РГАЛИ поступили не только документы, но и портреты рус ских ученых, писателей, артистов.

ЛАТВИЙСКАЯ ВЕТВь РОДА ТОЛСТых КОЛЛЕКЦИЯ Е. Е. ДОЛБЭ Публикация, вступительная статья и примечания И. В. Пешехонова Т рудно сказать, когда у бывшего заместителя председателя «Латв сельхозтехники», ныне покойного Евгения Евгеньевича Долбэ (1926–2011) возникла идея собирать материалы по истории семьи своей су пруги. Может быть, зародилась она в его подсознании еще в далеком 1946 г., когда молодой латыш Женя Долбэ сочетался законным браком с Таней Во лодичевой, правнучкой Марии Николаевны Толстой, родной сестры великого писателя.

Потомки М. Н. Толстой не так многочисленны, как у ее брата Л. Н. Толстого. От брака с графом В. П. Толстым (1813–1865) у нее было два мальчика и две девочки. Самая старшая из дочерей, Варвара Валерья новна (1850–1922), сочеталась браком с Н. М. Нагорновым, от которого имела семь детей. Одна из их дочерей, Анна Николаевна, в замужестве Воло дичева (1881–1967), является матерью Татьяны Ивановны (р. 1925), жены Е. Е. Долбэ.

Сам же Евгений Долбэ родился в 1926 г. на Украине в семье латышского коммуниста. В 1940 г. он впервые попал в Латвию, на свою историческую родину, но уже на следующий год Долбэ были эвакуированы в Узбекистан.

Там Евгений сначала учился на механизатора, а затем, в 1943 г., был направ лен в Москву в Тимирязевскую сельхозакадемию. Здесь-то и познакомились студенты Евгений Долбэ и Татьяна Володичева, сын латышского коммуни ста и правнучка графини Толстой. В 1945 г. они приехали по распределению в Латвию, где вскоре поженились и остались жить.

Е. Е. Долбэ сделал успешную профессиональную карьеру: начал ее в 1950 г. старшим механиком Приекульской МТС, а в 1986 г. вышел на пенсию с должности заместителя председателя «Латвсельхозтехники» Латвийской ССР.

Как писал в своих мемуарах сам Долбэ, «после выхода на пенсию на ступило время, когда ты можешь заняться тем, чем тебе хочется… надо было ЛАТВИЙСКАЯ ВЕТВь РОДА ТОЛСТЫХ. КОЛЛЕКЦИЯ Е. Е. ДОЛБЭ привести в порядок собранные и сложенные до лучших времен в коробки кол лекции почтовых марок, конвертов, почтовых штемпелей, монет, бон, пивных и винных этикеток, лотерейных билетов, медалей и значков. Все это надо было разобрать, систематизировать и оформить…» Как видим, интересы у бывшего хозяйственника были самые разнообразные, но мы заострим наше внимание на той части коллекции, которая посвящена толстовской тематике.

В среде коллекционеров существует такой термин, как аналогофилия, он означает сбор разнородных, но близких по теме предметов. Именно такая аналогофилическая коллекция Е. Е. Долбэ, связанная со Львом Толстым и его близкими, в конце 2011 г. была передана Татьяной Ивановной в дар Пирогов скому отделу Музея-усадьбы Л. Н. Толстого «Ясная Поляна».

Почему именно Пироговскому отделу? Во-первых, в селе Пирогово (40 км южнее Ясной Поляны) находилось имение М. Н. Толстой и до сих пор сохранился ее дом, где, собственно, и располагается музейный отдел. Во вторых, Пироговский отдел, согласно замыслам руководства музея, позицио нирует себя как международная творческая мастерская и активно налаживает связи с национальными регионами РФ и ближним зарубежьем. Так, в 2010 г.

совместно с Правительством Республики Дагестан в Пирогове был установ лен памятный камень, посвященный герою последней повести Л. Н. Толстого «Хаджи-Мурат», ведь именно здесь великому писателю пришла идея созда ния этого произведения. Пироговский отдел в сотрудничестве с Министер ством образования Республики Казахстан готовится в 2012 г. провести твор ческий конкурс для казахских школьников, посвященный 150-летию поездки Л. Н. Толстого в г. Уральск (Казахстан). И вот теперь – еще одна связующая культурно-историческая нить, на этот раз с Латвией.

Что же представляет собой аналогофилическая коллекция Долбэ, посвя щенная толстовской тематике? Условно ее можно разделить на четыре части.

1. Материалы по истории семьи М. Н. Толстой и ее потомков. Сюда вхо дят 30 папок с машинописными и рукописными текстами, генеалогическими та блицами, письмами, вырезками из газет и журналов и т. д. Значительная часть материалов, касающаяся событий периода конца XIX – начала XX в., имеет компилятивный характер. Зато более поздние материалы могут представлять значительный интерес для исследователей жизни и творчества Толстого.

2. Подборка фотографий (более 200) семьи М. Н. Толстой и ее потом ков. Фотоматериалы конца XIX – начала XX в.

3. Собрание произведений, состоящее из 12 книг, изданных при жизни Толстого, 24 дореволюционных и 8 зарубежных дореволюционных изданий трудов Толстого.

ПУБЛИКАЦИЯ, ВСТУПИТЕЛьНАЯ СТАТьЯ И ПРИМЕЧАНИЯ И. В. ПЕШЕХОНОВА 4. Филокартическая коллекция, включающая более 300 открыток XIX– XX вв., в основном с изображениями Толстого и памятных мест, связанных с великим писателем.

На филокартической части коллекции хочется остановиться подробнее.

Более трети коллекции составляют открытки XIX–XX вв., отпечатанные в России, Австро-Венгрии, Германии, Франции, Швеции, Швейцарии, Эстонии и Латвии. Ряд старых открыток не имеет иллюстративной привязки к толстовской тематике, но интересен своей текстовой частью, характеризую щей особенности человеческих взаимоотношений в дореволюционной России.

А некоторые из них в эпистолярном плане напрямую связаны с семьей Тол стого и его последователями.

В настоящее время идет первичная обработка коллекции Е. Е. Долбэ в Пироговском отделе Музея-усадьбы Л. Н. Толстого «Ясная Поляна». Со трудники музея выражают огромную благодарность Татьяне Ивановне Долбэ и ее многочисленной семье за этот бесценный дар, а также за искреннее раду шие и оказанное гостеприимство. Мы очень надеемся, что культурные связи Музея-усадьбы Л. Н. Толстого «Ясная Поляна» с Латвией будут крепнуть и развиваться, а замечательное семейство Долбэ станет частым гостем в Пи роговских имениях графов Толстых.

Даты восстановлены по почтовому штампу.

[дата нрзб.] С. А. Толстая-есенина – Софье Андреевне Толстой Милая бабушка, поздравляю тебя с праздником и благодарю за [письмо ?]. Твоя маленькая Соня.

ЛАТВИЙСКАЯ ВЕТВь РОДА ТОЛСТЫХ. КОЛЛЕКЦИЯ Е. Е. ДОЛБЭ [дата ?] – С. А. Толстой Дорогая тетя Соня. Поздравляю всех с праздником. Спасибо большое за присланную фотографию. Таню1 благодарю за фотографии с маленькой [нрзб.] доставила большое удовольствие. Твоя [нрзб.].

[20 декабря 1910] Сухуми, Аглая2 – Варваре Ивановне Пры говой Дорогая Варвара Ивановна. Поздравляю Вас с великим праздни ком Рождества Христова. Желаю от души всего хорошего. Спасибо, голубка, за письмо. Вчера у нас в сороковой день кончины нашего ве ликого светоча Льва Николаевича Толстого был вечер. Читали некото ПУБЛИКАЦИЯ, ВСТУПИТЕЛьНАЯ СТАТьЯ И ПРИМЕЧАНИЯ И. В. ПЕШЕХОНОВА рые его произведения, почтили вставанием память его, играли траур ные марши Бетховена и Шопена;

все время игры стояли. Читали (Три смерти и Не могу молчать). Решили увековечить память его, собирая деньги на санаторию легочным больным в Сухуми. Ваша Аглая.

[7 сентября. по ст. ст. 1914 г.] – Варваре Ивановне Прыго вой Милая Варвара Ивановна! Только что приехала в Львов и первое знакомство с Ильей Толстым4. Он до того похож на отца, что я даже поднялась ему навстречу, как знакомому, и только потом узнала, кто он. Работают они здесь по 48 ч. в сутки. Тут и питательный пункт и перевязочная. Еще не знаю, куда пошлют нас. Денисенко5.

ЛАТВИЙСКАЯ ВЕТВь РОДА ТОЛСТЫХ. КОЛЛЕКЦИЯ Е. Е. ДОЛБЭ [1916 ? г.] – Петру Ивановичу Бунину Привет из Нижнего Новгорода. На крыше парохода мы поедем до Царицына.

Таня – неустановленное лицо.

Аглая – неустановленное лицо.

Варвара Ивановна Прыгова – неустановленное лицо.

И. Л. Толстой – сын Л. Н. Толстого.

Денисенко – неустановленное лицо из семьи племянницы Толстого Елены Сергеевны Денисенко (1863–1942) и ее мужа Ивана Васильевича Денисенко (1851–1916).

Петр Иванович Бунин – неустановленное лицо.

И. К. Грызлова «МЕМОРИАЛ СВЯТОЙ ЕЛЕНы»

ЛАС КАЗА – ОСНОВНОЙ ИСТОЧНИК ОБРАЗА НАПОЛЕОНА В «ВОЙНЕ И МИРЕ»

П о свидетельству С. А. Толстой, имеющийся в списке книг яснополянской библиотеки труд графа Лас Каза1 «Мемо риал Святой Елены» «служил Толстому материалом для работы над “Войной и миром” более чем что-либо другое» (65, 5).

Личность Наполеона I интересовала Толстого с тех пор, как в 1857 г., во время путешествия в Европу, он в Кларане впервые про чел Лас Каза: «После обеда читал Lascases» (47, 128). Уже тогда он увидел ложность точки зрения Наполеона на роль личности в исто рии: «В своих записках Наполеон I совсем забыл, что Цари растут из народа, как он сам;

он ожидал переворотов в Европе от личностей, Владык» (47, 206). Толстой очень высоко оценил книгу Лас Каза и в позднейшем письме к А. И. Эртелю назвал ее «самым драгоцен ным материалом» (65, 5) для характеристики Наполеона I. Это изда ние имело большой успех среди публики и способствовало оживлению интереса к личности Наполеона и памяти о нем. Несомненно, она была широко использована Толстым при работе над образом Наполеона в «Войне и мире».

В период работы Толстой сам пытался переводить отдельные фрагменты из «Мемориала Святой Елены». На полях книги имеется его запись: «Перевести!». В письме к П. И. Бартеневу от 14 сентя бря 1868 г. он просит его обратиться к Н. М. Стромилову, чтобы тот перевел письма Бальмена2 – российского подданного, находившегося при Наполеоне на острове Святой Елены в качестве наблюдателя до 1820 г. Часть этих писем была переведена и опубликована в «Русском архиве» в номерах 4 и 5 за 1868 г. Толстой же вел речь о той части пи сем, что осталась неопубликованной и могла представлять интерес для характеристики Наполеона.

И. К. ГРЫЗЛОВА Книга «Мемориал Святой Елены» (Париж, 1852) – с многочис ленными пометами Толстого в виде подчеркиваний, зачеркиваний, за ключения в скобки абзацев или отдельных слов, загнутых или расправ ленных уголков страниц, записей на полях на русском и французском языках – имеется в его яснополянской библиотеке. Пометы Толстого выглядят, например, так: «перевести», «vаnit», «умно», «наивность гоголевского почтмейстера», «не может думать – действует», «выбро сить вон все, исключая» и т. д. Конечно, далеко не все пометы Тол стого можно истолковать должным образом. Однако нельзя забывать, что все материалы, отдельные упоминания, факты, данные Лас Казом в положительном тоне, то есть как восторженная и неумеренная по хвала полководческому гению Наполеона, у Толстого выглядят иначе, так как писатель пытался дать объективную оценку исторической лич ности. Есть маргиналии, которые отражают размышления писателя над поступками его героя. Немало записей невозможно прочитать, по скольку края страниц – возможно, из-за небрежности при реставра ции книги в 60-е годы прошлого века – обрезаны.

В книге Лас Каза после вступления книгоиздателя следует пре дисловие автора, который говорит о том, что «самые чрезвычайные обстоятельства держали его долгое время возле человека самого ис ключительного, какого только мог представить век». «Восхищение, – пишет Лас Каз, – заставило меня, не зная его, следовать за ним, лю бовь приковала меня к нему, как только я узнал его. … Как только император вернулся из Ватерлоо, я устроился возле его особы. Я был с ним в момент отречения и попросился разделить его судьбу»3.

Так Лас Каз оказался на о. Святой Елены в числе ограниченного числа лиц, сопровождавших императора. Английское правительство отказало большинству желавших следовать за Наполеоном в изгнание.

Вскоре его пересадили с одного английского корабля, «Белерофон», на другой, «Нортумберленд», имевший на своем борту необходи мое количество припасов для длительного путешествия. Кроме того, Наполеону было предложено сдать все серебро, драгоценности, все деньги. Объяснялось это возможностью случайного бегства императо ра по пути следования к месту изгнания.

Лаз Каз исполнял обязанности переводчика при составлении необ ходимых бумаг, в том числе и описи всего, что было изъято у Наполеона.

Здесь мне хотелось бы вспомнить момент, выделенный двумя по метами Толстого. Это фрагмент, напечатанный более мелким шрифтом, «МЕМОРИАЛ СВЯТОЙ ЕЛЕНЫ» ЛАС КАЗА...

чем весь текст. Он отделен слева и снизу большой скобкой, а в конце на полях стоит надпись «украл колье», которую писатель потом за черкнул волнистой чертой, возможно потому, что изменил свою оценку поступка Наполеона.

Речь идет о том, что Наполеон при реквизиции сумел утаить колье стоимостью 200 000 франков – подарок его падчерицы Гортензии, ко торый она сделала в Мальмезоне перед отъездом Наполеона в ссылку.

Находясь под постоянным наблюдением часовых, он не мог держать его при себе и передал тайком Лас Казу. Тот носил упакованное в пояс ко лье на себе в течение почти целого года, до конца своего пребывания на острове. Перед отъездом он долго искал случая вернуть вещь хозяину.

Это был большой риск – за ними наблюдала не одна пара глаз. Лас Каз выбрал момент и почти на глазах губернатора, с помощью своего сына, специально отставшего от него во время прогулки на шаг, передал колье англичанину, которому доверял. Всю свою жизнь Лас Каз был благо дарен этому человеку из числа врагов и был счастлив, что колье снова оказалось в руках Наполеона при столь сложных обстоятельствах.

Следующую помету Толстой оставил на странице, где речь идет о годах учебы Наполеона в военной школе в Париже. «Воспитанный сам в той же военной школе, но вышедший из нее годом раньше, чем Наполеон, – писал Лас Каз, – я мог потом, по возвращении из эми грации, поговорить о Наполеоне с нашими общими учителями. … Домерон, наш преподаватель литературы, говорил мне, что всегда по ражался своеобразным мышлением и богатством знаний Наполеона, он называл их “раскаленным в вулкане гранитом”. Единственный, кто в нем ошибался, был толстый и неприятный преподаватель немецкого языка. Юный Наполеон ничего не делал для изучения немецкого и тем внушал профессору самое глубокое презрение. Однажды, когда Напо леона снова не оказалось на месте, профессор поинтересовался, где он может быть, ему ответили, что он сдает экзамен по артиллерии. “Разве он знает что-нибудь?” – спросил удивленно профессор. “Как же, го сподин, это самый сильный математик в школе”, – ответили ему. “Ну а я всегда думал, как и все говорили, что математика подходит только глупцам”. “Было бы очень любопытно узнать, – сказал император, – если бы этот профессор прожил дольше, как бы он отнесся к своему прежнему убеждению”»4. Здесь стоит знак сноски и внизу на полях рукой Толстого по-французски надпись: «vanit»*.

Тщеславие (фр.).

* И. К. ГРЫЗЛОВА Памятник Э. де Лас Казу.

Скульптор Ж.-М. Бонасье (Bonnassieux). 1865 г. Лавур О большом тщеславии Наполеона свидетельствуют другие его вы сказывания, его мечты о несбывшемся будущем. В записи, помеченной 5 марта 1816 г., речь идет о его любимой идее, которая заключалась в том, что после того, как настал бы мир и покой на земле, он посвя тил бы свою жизнь очищению всех форм правления и, в частности, улучшению местного управления: император совершал бы постоянные поездки в провинции и посещал бы их без всякой спешки – не мчался бы во весь опор по провинциям, а временно жил в них. «“Наверняка я бы смог в каждом месте предотвращать мошенничество, наказывать за растраты, возводить здания, мосты, строить дороги, высушивать болота, обогащать почву и т. д. Если бы Небеса даровали мне несколь ко лишних лет, я бы, безусловно, сделал Париж столицей всего мира, а Францию – настоящей сказочной страной”. Император часто повто ряет эти последние слова – как много людей уже говорили это и будут говорить после него!» «МЕМОРИАЛ СВЯТОЙ ЕЛЕНЫ» ЛАС КАЗА...

О том же тщеславии и самоуверенности Наполеона говорит отры вок, отчеркнутый Толстым: «Когда я стал во главе всех дел как консул, мое собственное бескорыстие и строгость – одни могли изменить нра вы правительства и помешать процветанию страшного казнокрадства директории. У меня было много сил, чтобы победить те дурные на клонности первых лиц государства, которые обнаружились во время моего требовательного и безупречного правления. Мне надо было чаще поучать их. Если бы я хоть раз заметил ослушание, даже если бы меня ослушался мой брат, я, не колеблясь, прогнал бы его»6.

Немало страниц посвящено описанию часов досуга Наполеона на корабле. Он много читал, совершал длительные прогулки по палубе утром и вечером с кем-нибудь из своей свиты под неусыпным при смотром кого-нибудь из команды английского судна. В дневнике нет последовательности в записи исторических событий или житейских подробностей, связанных с Наполеоном. Автор не раз возвращался к одному и тому же моменту, дополнял его интересными фактами, по давая их так, как диктовал Бонапарт. Нередко Наполеон сам брался вести дневник или просил Лас Каза не упустить то, что он вспоминал неожиданно в какой-нибудь отвлеченной беседе, не касающейся теку щей темы дневника. Но Лас Каз не забывал ежедневно датировать свои записи с тех пор, как оказался возле Наполеона.

Очевидно, Толстого очень интересовало, как Наполеон работал во время путешествия на корабле, которое длилось сто семьдесят дней по океану и семьдесят дней по морю, и он отчеркнул на полях нижесле дующий фрагмент: «На корабле каждый вечер для него было боль шим удовольствием, прогуливаясь по палубе, возвращаться мысленно к утреннему труду. Император жаловался на забывчивость, приво димые сюжеты казались ему чужими. Он не мог подыскать нужного документа, названия, кроме определения главного действия – войны и Италии. Император перебирал в памяти события и не мог прийти к должному результату. Тогда, размышляя, он начинал ходить и с этого момента становился другим человеком. Принимался диктовать, и его речь приобретала яркие выражения, она лилась, как вода из источни ка, прежний сюжет или случай, продиктованный накануне, приобретал иной смысл, непохожий на то, что в него автор вкладывал раньше. Вто рой рассказ был настолько новым, что ничего нельзя было найти обще го с первым. Он был намного полнее, глубже, сложнее, совершенно вы теснял первоначальный вариант новыми деталями, названиями других И. К. ГРЫЗЛОВА мест, новыми поворотами, ведущими к неизвестным прежде эпизодам.

Император придавал значение мелочам, подробностям, о которых не упоминал раньше. И так – не два или три раза, а тринадцать-пятнад цать раз, делая рассказ глубже, интереснее, многограннее, оставляя не забываемое впечатление»7.

День за днем Лас Каз фиксировал все действия императора и все то, что происходило вокруг него. В свободное время Наполеон любил играть в шахматы, реже в карты, в «двадцать одно». Особенно Лас Каз отмечает два вечера. Один – 15 августа 1815 г., день рождения Наполеона. Сначала он играл в шахматы, потом в карты. В карты он выиграл шестнадцать раз. Кто-то из английских партнеров напомнил о дне рождения Наполеона, ставшем, возможно, причиной такого вы игрыша. В другой раз, описывая игру в шахматы, Лас Каз упомянул о том, что Наполеон развлекался тем, что выигрывал у тех, кто когда-то был очень сильным партнером, и, наоборот, проигрывал более слабым.

Он спрашивал, почему так получается, как разрешить это противоре чие, и, подмигивая глазом, старался показать, что здесь нет никакого подвоха, что дело вовсе не в великодушии того, кто на самом деле силь нее других. «В этот вечер, – писал Лас Каз, – он не играл в “двадцать одно”. Мы прекратили игру, чтобы поговорить о том, что пришлось не по вкусу Наполеону – сильному противнику в игре»8. Этот фрагмент выделен Толстым, и на полях написано: «Велик, занятия великого че ловека». В «Войне и мире» император сравнивает диспозицию войск перед боем с расположением фигур на шахматной доске. «Шахматы поставлены, игра начнется завтра» (11, 221) – слова Наполеона, ска занные накануне Бородина.

Яркие страницы в записях Лас Каза посвящены участию его героя в осаде Тулона. «В сентябре 1793 г. двадцатичетырехлетний Бонапарт был еще неизвестен миру, который вскоре будет заполнен его име нем. Он был подполковником артиллерии и менее недели находился в Париже, вернувшись с Корсики, где политические обстоятельства сложились так, что он потерпел неудачу в результате мятежного за говора Паоли. Англичане захватили Тулон. … Здесь его ожидала История, чтобы никогда больше не покидать его, здесь начиналось его бессмертие. Здесь он получил чин бригадного генерала. О нем впервые узнали в Париже»9. Об этом же идет речь в «Войне и мире».

Андрей Болконский, узнав от Билибина, что авангард армии На полеона перешел мост через Дунай и движется к Брюнну, вспомнил «МЕМОРИАЛ СВЯТОЙ ЕЛЕНЫ» ЛАС КАЗА...

о Тулоне: «Известие это было горестно и вместе с тем приятно кня зю Андрею. Как только он узнал, что русская армия находится в та ком безнадежном положении, ему пришло в голову, что именно ему то предназначено вывести русскую армию из этого положения, вот он, тот Тулон, который выведет его из рядов неизвестных офицеров и откроет первый путь к славе» (9, 198). Для князя Андрея в начале войны 1805 г. Бонапарт был примером смелости и упорства, с кото рыми тот шел к поставленной цели. Находясь в свите Багратиона во время Шенграбенского сражения, охваченный тщеславным порывом отличиться, он думает, слушая гром усилившейся канонады и чувствуя, как кровь начинает чаще приливать к его сердцу: «Началось! Вот оно!

… Но где же? Как выразится мой Тулон?» (9, 216–217). Но так было только в начале военной карьеры князя, потому что «история в ее драматических кульминациях 1805, особенно 1812 годов, воспри нималась Толстым, прежде всего, как испытание, когда ясно проступа ет нравственный стержень его героя, для которого безусловными при оритетами остаются духовное достоинство и поиски добра и правды на земле»10.

Наполеон на всю жизнь запомнил момент своего взлета к славе и однажды решился повторить его в виде игры, чтобы развлечь знако мую даму из Версаля. «Как-то, когда я был в звании, известном здесь как командующий артиллерией, – рассказывал он, – прогуливаясь, я приказал атаковать аванпост. Мы стали победителями, это правда, но в действительности не должно было быть реальных результатов. Атака не была настоящей, однако несколько человек осталось лежать на зем ле убитыми. Поэтому воспоминание об этом часто всплывает в моем сознании, и я себя упрекаю за это»11. Фрагмент дан в сокращении. Он обведен рукой Толстого, а на нижнем поле страницы имеется запись, отмеченная косым крестом: «Очень глупо. За это дают выговор».

Уже приведенные отрывки из «Мемориала Святой Елены» с мар гиналиями Толстого свидетельствуют о том, что, работая над воспоми наниями Лас Каза, писатель все больше утверждался в мысли, кото рую он потом выразил в «Войне и мире»: «Нет величия там, где нет простоты, добра и правды» (12, 165).

Этот вывод заключает в себе глубокий философский смысл, он применим к любой эпохе, к любому устройству общества. В данном случае он относится к Наполеону, образ которого выступает в романе ярко, выпукло, динамично и живет таким в сознании не одного поко И. К. ГРЫЗЛОВА ления потомков не только тех, кто был в стане его врагов, но и тех, для кого он оставался кумиром.

Граф Эммануэль Огюстен де Лас Каз (Las Cases;

1766–1842) – фран цузский картограф, конфидант Наполеона во время его ссылки на остров Свя той Елены, автор воспоминаний о нем. Обучался в военных школах Вандома и Парижа;

служил в морском флоте и принимал участие в боевых действиях в 1781–1782 гг. С началом Французской революции в 1789 г. эмигрировал и прожил некоторое время в Германии и Англии. Лас Каз и его сын сопрово ждали Наполеона в ссылку на остров Святой Елены. Там они усердно рабо тали в качестве секретарей Наполеона, записывая его мысли и воспоминания о военных кампаниях. Позднее эти записи и дневники Лас Каза легли в осно ву знаменитой книги «Mmorial de Sainte Hlne» (1822–1823). Откровен ное письмо, которое Лас Каз старался минуя коменданта острова доставить Люсьену Бонапарту, повлекло за собой удаление его сына в Европу в 1816 г.

Только после смерти Наполеона Лас Каз вернулся на родину.

Александр Антонович Бальмен состоял при Наполеоне I во время пре бывания последнего на острове Св. Елены в 1815–1821 гг.

L a s C a s e s, E m m a n u e l d e. Mmorial de Sainte-Hlne. Paris:

Gustave Barba, [1852]. Pt. 1. P. 4. Перевод И. К. Грызловой.

L a s C a s e s. Op. cit. Pt. 1. P. 17.

Л а с К а з Э. - О. Мемориал Святой Елены, или Воспоминания об императоре Наполеоне: В 2 кн. М., 2010. Кн. 2. С. 403.

L a s C a s e s. Op. cit.. Pt. 1. P. 21.

L a s C a s e s. Op. cit. Pt. 1. P. 30.

L a s C a s e s. Op. cit. Pt. 1. P. 15.

L a s C a s e s. Op. cit. Pt. 1. P. 18.

З в е р е в А. М., Ту н и м а н о в В. А. Лев Толстой. М., 2006.

С. 249.

L a s C a s e s. Op. cit. Pt. 1. P. 20.

ТОЛСТОВСКИЕ МЕСТА НА КАРТЕ РОССИИ Т. Р. Мазур ИСТОРИЯ ЗАБыТОГО МУЗЕЯ К 100-летию первого в России музея Л. Н. Толстого (По материалам петербургских архивов) С егодня очень немногие в Петербурге знают о существовании в городе музея Л. Н. Толстого – первого в России музея пи сателя. Созданный в начале ХХ века группой энтузиастов, преодо левая огромные трудности – нехватку средств, отсутствие постоян ного помещения, – музей работал двадцать лет, приобретая и храня уникальные материалы, связанные с жизнью и творчеством писателя1.

Еще в начале 1908 года многие общественные организации и по читатели таланта писателя задумывались о достойном праздновании будущего юбилея. Так, например, проходивший 23 августа 1908 года в Петербурге Всероссийский съезд представителей русской печати поддержал предложение писателей «ознаменовать 80-летие со дня рождения Л. Н. Толстого учреждением в Петербурге Музея имени великого русского писателя для чего открыть повсеместный сбор де нежных средств»2. Газеты «Речь» и «Слово» 30 июля опубликовали обращение двух художников: «Милостивый государь, господин ре дактор! Приближается 28 августа, день 80-летия великана русской литературы Л. Н. Толстого. … Лично нам кажется, что наиболее желательной формой такого ознаменования было бы присоединение русских художников к русским писателям для создания общими сила ми … Дома-музея имени Л. Н. Толстого. С этой целью, я, худож ник Мальцев, вношу для будущего музея свою картину “За жизнь”, а я, художник Денисов-Уральский, вношу свою скромную лепту в раз мере 25 руб. Вас же, милостивый государь, мы просим … призвать и других художников к совместному обсуждению затронутого нами во проса»3.

Решению «затронутого вопроса» во многом способствовала и юбилейная выставка, проходившая в Петербурге весной 1909 года.

ИСТОРИЯ ЗАБЫТОГО МУЗЕЯ Отмечая огромный успех выставки (она насчитывала более четырех тысяч экспонатов), члены Общества литературного музея, возникше го в Петербурге в 1908 году и позднее переименованного в Общество Толстовского музея, отмечали: «…именно эта выставка, собравшая воедино все то, что возможно было собрать в краткий срок, касаю щееся Льва Николаевича, дает наглядное представление о том, каким должен быть будущий музей». И далее: «…необходимо немедленно озаботиться в приискании помещения, куда было бы свезено сейчас же после выставки все имущество, принадлежащее музею, причем это ме сто должно обладать свойствами:

а) центральное в городе Петербурге;

б) доступность в течение всего года для обозрения предметов музея;

в) достаточной просторностью для производства непрерывных правильных работ в музее Л. Н. Толстого»4.

К сожалению, решить поставленные условия из-за нехватки средств (до получения в 1913 году субсидии от Городской думы в раз мере трех тысяч рублей Общество существовало только на небольшие пожертвования и членские взносы) было чрезвычайно сложно, от мно гих квартир в центре города приходилось отказываться. В частности, из-за высокой платы отказались от удобной квартиры на Невском проспекте, дом 102 (этот адрес некоторые исследователи ошибочно называют как адрес первого музея). В связи с этим, как отмечалось Ревизионной комиссией Общества 24 апреля 1910 года, «выбранные для музея … предметы и коллекции … сложены пока в шкафах и ящиках, хранятся в разных помещениях, а наиболее ценные из них для верности остаются у пожертвовавших их лиц»5.


Известие об уходе Толстого из Ясной Поляны поразило всех чле нов Общества. «В виду угрожающей болезни Толстого в субботу ше стого в 5 1/2 дня у Ковалевского экстренное заседание Толстовского комитета»6, – сообщалось в записке, адресованной членам Общества Толстовского музея.

И только смерть писателя поставила Совет перед необходимостью не откладывать вопрос об открытии музея, и в январе помещение на конец было найдено.

Через два месяца газета «Санкт-Петербургские ведомости» со общала: «На первой линии Васильевского острова, дом 24, в низ кой тесной квартире третьего этажа, открылся 27 марта музей име ни Л. Н. Толстого. Это лишь первый камень в Дом-музей имени Т. Р. МАЗУР Л. Н. Толстого, который скоро будет создан в соответствующих раз мерах. В три часа дня музей был открыт для публики, и небольшие комнатки сразу оказались переполненными»7. Как отмечалось в «От чете Совета Общества Толстовского музея» от первого мая 1911 года, «в настоящее время музей открыт ежедневно, кроме понедельника, от 11 часов до 5 часов. В летние месяцы, в зависимости от степени по сещаемости, число дней работы музея, вероятно, будет уменьшено.

Входная плата назначена для взрослых – 20 коп., для учащихся – 10 коп., для посетителей группами (учащиеся, рабочие и прочие) – 5 коп. с человека;

кроме того, музей получает 5 коп. за посетителя (за исключением групп) с арендаторов вешалки. Всего за 14 первых дней посещений в музее перебывало 755 человек. … Заведующим музеем приглашен П. И. Бирюков, который вре менно живет сейчас в Москве и приезжает ежемесячно на несколько дней в Петербург;

труд его в музее бесплатный, музеем оплачиваются только его расходы по приезду в Петербург. Для ближайшего ведения текущих дел приглашена помощница заведующего, с предоставлени ем ей комнаты в помещении музея и с жалованием 40 руб. в месяц.

Кроме того, в музее бесплатно работают три группы из действитель ных членов Общества и сотрудников для разработки и каталогизации поступающих в музей книг и периодических изданий и для дежурства в часы открытия музея»8.

Ревизионная комиссия в отчете за 1910–1911 гг. отмечала: «Прав да, Музей открылся далеко не в том виде, как это предполагалось первоначально;

он устроен пока во временном наемном помещении, вдали от центра города, в третьем этаже, причем и плата за квартиру, нанятую в неблагоприятное время года, должна быть признана сравни тельно высокою. С другой стороны, и самый Музей, по составу своих коллекций, далеко еще не полон;

недостает еще описи вещей и каталога имеющихся изданий, книг и газет. Но Совет сделал до сих пор все, что было возможно при данных обстоятельствах. При подробном осмотре Музея, члены Ревизионной Комиссии и имели случай убедить ся в том любовном отношении к делу, какое проявлено было во всех мелочах устройства Музея и распределения его коллекции. К вопросу о постоянном помещении для Музея, впредь до приобретения или со оружения с этой целью особого здания, Общество Толстовского Музея, по мнению Ревизионной Комиссии, должно было бы войти в соглашение с другими литературными и научными ИСТОРИЯ ЗАБЫТОГО МУЗЕЯ обществами и учреждениями Петербурга …, и таким обра зом, быть может, удалось бы общими средствами найти достаточно просторное и доступное по цене помещение, соответствующее зада чам Толстовского Общества. Одна из важных задач Музея – облегчение занятий лицам, работающим над изучением произведений и жизни Толстого, – является пока еще, к сожалению, неосуществи мой: при Музее имеется комната для занятий, но библиотека находится еще в зачаточном состоянии. Для пополнения библиотеки Музея не обходимо более живое и деятельное участие самой публики, русской и иностранной. … Для достижения этой цели следовало бы … придать возможно широкую гласность в России и за границей сведе ниям о фактическом состоянии Музея и его библиотеки. Вместе с тем, в видах обеспечения большей доступности Музея и его коллекции для публики, Ревизионная Комиссия выражает пожелание, чтобы входная плата с учащихся была отменена и чтобы не было особой платы за хранение платья»9.

Несмотря на проблемы по комплектованию коллекции, музей тем не менее постоянно пополнялся новыми материалами. Например, 22 апреля 1911 года от В. Г. Черткова было получено сто семнадцать фотографий, среди которых:

№ 109 «Толстой рвет цветы» – 5 экз.

№ 119 «Толстой верхом во ржи» – 5 экз.

Т. Р. МАЗУР № 298 «Толстой и Маковицкий» – 5 экз.

№ 976 «Л. Н. среди умалишенных» – 4 экз. и т. д. Поступали предложения и от простых жителей города. «Мило стивый государь Всеволод Измайлович, – писала директору музея Л. М. Эндаурова. – Обращаюсь к Вам с просьбой. Дело в том, что в продолжение многих лет я собирала из различных газет статьи и за метки о Л. Н. Толстом. Вырезки наклеены в большие тетради. Мне бы хотелось все это передать в музей имени Л. Н. Толстого. Как это устроить?» Довольно часто обращались в музей с предложениями безвозмезд ной помощи. Интересно в этом смысле письмо студента П. Кантора на имя М. А. Стаховича: «Милостивый государь Михаил Александрович!

Я обращаюсь к Вам, как к одному из преданнейших членов Общества Толстовского музея со следующим предложением: в Толстовском музее имеется богатейшая коллекция газетных вырезок, очень важных и цен ных для исследования творчества Льва Николаевича и для выяснения отношения общества к Л. Н. Но так как материал этот чрезвычайно велик и пользование им очень затруднено массою мелких заметок, из за которых нетрудно упустить статьи, и важные, то было бы, конечно, очень и очень желательно списать их, не давая только голые заглавия, а по возможности и содержание их, если таковое будет почему-либо необходимо и возможно;

этим было бы значительно облегчено пользо вание этими материалами, а во-вторых, ознакомило бы широкую массу с ними. Я беру на себя смелость предложить Вам безвозмездно свои силы, если только таковые потребуются, для этой работы, чем я смогу хоть немного помочь обществу возможно яснее выяснить облик доро гого Льва Николаевича»12.

Павел Иванович Бирюков (первый биограф Толстого) в докла де, прочитанном на первом общем собрании Московского отделения Общества Толстовского музея (отделение было открыто 12 декабря 1910 года), подробно описывая первую музейную экспозицию, разме стившуюся в четырех комнатах, еще раз подчеркивал необходимость совместной работы готовящегося к открытию Московского Толстов ского музея и уже существующего музея в Петербурге: «Для пра вильного развития нашего дела мы должны действовать заодно, по могая друг другу. Попытки конкуренции не должны быть допускаемы и должны устраняться при самом их возникновении. Петербургское общество Толстовского музея употребляет все свои силы на создание ИСТОРИЯ ЗАБЫТОГО МУЗЕЯ Всероссийского музея и временно хранит свои коллекции в Петербур ге. Оно не предрешает место, где может окончательно создаться все российский, и может быть, всемирный толстовский музей. Будет ли то Москва, или Ясная Поляна, или еще иное место, Петербургское общество перенесет туда свои сокровища. Так должно действовать и его Московское отделение»13.

Вскоре Бирюков был выбран заведующим Московским Толстов ским музеем, который, как известно, был открыт 28 декабря 1911 года, и его место в Петербурге занял Всеволод Измайлович Срезневский – известный ученый, заведующий рукописным отделом Академии наук, автор многочисленных научных работ, в том числе и о творчестве Толстого.

В 1912 году музей переехал по новому адресу: Васильевский остров, Большой проспект, дом 6/13. «Очень много сложной и ответственной работы выпало на долю заведующего музеем и его помощника. Благо даря энергии и любви к делу всех участвующих в работе, коллекции музея были в сравнительно короткое время размещены в надлежащем порядке, – отмечала Ревизионная комиссия. – Новое помещение бо лее просторно, в нем больше света, но по расположению комнат оно более приспособлено для жилья, чем для музея»14.

Для членов Общества становится традицией отмечать годовщину открытия музея. Так, 27 марта 1913 года Совет Общества пригласил всех в помещение Толстовского музея на общее собрание и предложил прослушать следующие сообщения: М. А. Стахович, «Вступительное слово»;

В. Я. Богучарский, «Толстовский музей. Историческая справ ка»;

А. М. Хирьяков, «Несколько черт в личности Л. Н. Толстого».

После собрания была прослушана речь Толстого, записанная на грам мофонную пластинку.

7 ноября 1912 года вышло подробное «Описание Толстовского му зея в Петербурге», составленное Всеволодом Измайловичем Срезнев ским совместно с Владимиром Николаевичем Тукалевским. В «Описа нии», в частности, было сказано: «Музей, по мере средств Общества и сил его членов и сотрудников, исполняет только три задачи: он со бирает и хранит то, что имеет прямое или косвенное отношение к Тол стому …;

он регистрирует по мере возможности все выходящие издания сочинений Толстого, а также то, что печатается в России и за границей о Толстом;

наконец, издает те рукописи, которые являются неоспоримыми документами для характеристики жизни и деятельности Т. Р. МАЗУР Толстого. Но не сбылись еще (да и когда сбудутся) мечты о том, что Дом-музей явится сосредоточением всего светлого, доброго, доступ ного народу сокровища народной и мировой мысли, чувства, науки и искусства, выполнением мечты самого Л. Н. создать “университет в лаптях”, т. е. сделать доступным рабочему народу высшее знание»15.

Авторы подробно рассказывают об экспозиции каждой комнаты:

«Толстовский музей в настоящее время занимает 6 комнат.


В первой комнате Музея собраны оригинальные произведения жи вописцев и скульпторов, изображающих Л. Н. Толстого, а также виды местностей, имеющих к нему близкое отношение. Почти все они вы полнены с натуры.

Вторая комната частью является продолжением первой, так как и в ней находится ряд оригинальных произведений художников, ча стью представляет нечто самостоятельное, заключая в себе подлинные рукописи Л. Н. … В этой же комнате … небольшой шкафчик с вещами, принадлежащими Л. Н.:

Блуза Л. Н., которую он носил, когда писал “Смерть Ивана Ильича”.

Сапоги, сшитые им и купленные М. А. Стаховичем. Дар музею последнего.

Фуфайка, знакомая всем по его портретам последних годов.

Скульптурный опыт Л. Н. – голова И. Я. Гинсбурга, им выле пленная.

Колода карт (36). Из них шестерка бубен сделана из куска кон верта и нарисована рукою Л. Н.

Две колоды карт, одна в кожаном футляре.

Кожаный кошелек.

Ручка для пера, которой писал Л. Н.

Билет за № 2300 на право велосипедной езды, выданный Л. Н. из Московской городской управы.

Чек Московского международного торгового банка за № 14 с ав тографом Л. Н. (дар музею П. А. Сергеенко).

Прошение Л. Н. на имя губернского предводителя дворянства Федора Алексеевича Свечина об увольнении от должности предводи теля дворянства Крапивенского уезда, от 16 декабря 1882 года (дар Н. А. Зиновьева).

Удостоверение личности, выданное Л. Н. М. А. Стаховичу, не имевшему паспорта во время совместного пешеходного путешествия Л. Н., М. А. Стаховича и Н. Н. Ге из Москвы в Тулу, в 1886 году.

ИСТОРИЯ ЗАБЫТОГО МУЗЕЯ Три книги с карандашными пометками Л. Н. (Дар П. И. Бирю кова).

Здесь же среди реликвий помещен золотой медальон с волосами Л. Н.

В третьей комнате собраны печатные издания сочинений Л. Н. Тол стого на русском и иностранных языках. По стенам расположены фо тографии, на которых изображается Л. Н. Толстой в различные годы своей жизни, а также фотографические снимки отдельных моментов похорон и могильного холма. … Четвертая комната Музея посвя щена воспоминаниям о днях ухода Л. Н. из Ясной Поляны, болезни его и кончины;

вся она заполнена октябрьскими и ноябрьскими номерами русских и заграничных газет 1910 года... … В пятой комнате собраны портреты Толстого, шкафы с книгами и статьями о Толстом, коллекция карикатур на него, витрина с нотами и плакатами, тем или другим связанными с именем Л. Н. Толстого.

… Вся эта коллекция любовно собрана В. М. Воиновым, одним из главных устроителей Толстовского музея … В шестой комнате расположены по стенам иллюстрации к сочине ниям Л. Н. Толстого, … а также значительный по своим размерам … отдел промышленного кустарного производства, в котором каж дый предмет тем или другим связан с именем Л. Н. … Всемирная известность Толстого побудила представителей отечественной и ино странной промышленности воспользоваться его именем для большей Т. Р. МАЗУР рекламы предметов, поступающих на рынок. И вот мы видим зеркало, папиросные коробки, пепельницы, резинки, перочинные ножи. … Целая коллекция оберток и коробок для конфет (интересны – юби лейные конфеты, а также – конфеты “Ясная Поляна” с видами Ясной Поляны) с портретами Л. Н., лубочными воспроизведениями с картин Репина, Пастернака и т. д. … Обращают на себя внимание: плакат “Толстовские баранки”, летучка торгового дома Ягельской (верхнее платье) под названием “Непротивление злу”, папиросная обертка для апельсинов с надписью “Пахарь” фирмы Пьетро Виллари из Месси ны, … а также обертка коробки для сардинок с изображение Тол стого и подписью “sardines l’huile Lon Tolstoi”»16.

Как писал Срезневский, «имя великого человека не только с кни гой, но и с предметами домашнего обихода проникало и распространя лось по России и по всему миру»17.

Всеволод Измайлович почти двадцать лет возглавлял Толстовский музей, совмещая эту нелегкую работу со службой в библиотеке Ака демии наук. Вся жизнь ученого была связана с Академией. Он при шел туда в 1883 году на должность младшего помощника библиотекаря первого отделения. Через год по представлению директора библиотеки был избран общим собранием Академии наук на должность старшего помощника библиотекаря первого отделения. Приход Срезневского в библиотеку совпал с периодом значительного изменения ее вну треннего устройства. В первом отделении библиотеки образовалось три отдела: в 1883 году – славянский, в 1893 году – журнальный и книжный отделы, а в 1899 году – рукописный. Этим-то отделом В. И. Срезневский руководил до 1931 года, и с ним, по сути, была связана вся его деятельность ученого: знаменитые поездки на север 1901–1903 гг. в поисках рукописей, научное описание уже имеющих ся в отделе рукописей, признанное учеными как выдающееся явление своего времени. Срезневский был известен как автор научных работ по истории русской литературы, он сыграл значительную роль в библио графировании работ Толстого. Кроме того, издавая «Известия Обще ства», Срезневский сделал музей центром научной работы по изуче нию жизни и творчества великого писателя.

Возвращаясь к истории Толстовского музея, надо сказать, что именно Срезневскому принадлежала инициатива присоединения музея к Академии наук после октябрьских событий 1917 года. Тогда практи чески все музеи города оказались в чрезвычайно тяжелом положении.

ИСТОРИЯ ЗАБЫТОГО МУЗЕЯ Это коснулось и Толстовского музея, несмотря на наличие «Охранного листа», выданного Художественной комиссией по охране памятников 3 сентября 1918 года, в котором, в частности, говорилось: «Музей … находится на учете и под охраной Правительства, … а по тому без особого на то разрешения … не может быть перемещаем и не подлежит никаким реквизиям (изъятию у собственника его иму щества с выплатой его стоимости. – Т. М.)»18.

Срезневский 10 апреля 1919 года был вынужден обратиться к общему Собранию: «Мысль о соединении деятельности Общества с Академией наук и ходатайстве перед нею о приеме музея под ее по кровительство возникла еще до войны. … В отношении материальном музей очутился в тяжелом положе нии. … Но самое главное … это наша боязнь за целость музея в связи с современным положением вещей, желание охранить его от всяких обычных теперь случайностей (курсив мой. – Т. М.)».

Собрание постановило: «…сдать музей на вечное хранение Академии с условием, чтобы он сохранил свою самостоятельность, остался до ступным публике и коллекции его не были отчуждены. Таким образом, все расходы и заботы о Музее принимает на себя библиотека Акаде мии наук»19.

Так в 1919 году прекратило деятельность Общество Толстовского музея, а сам музей вошел в состав библиотеки Академии наук «на веч ные времена».

К сожалению, это решение во многом осложнило отношения меж ду московским и петербургским музеями. Как позднее писал Срезнев ский, «толстовский музей был передан Академии наук в тяже лое время, в период трудных отношений с Москвой, когда московские члены общества не могли прибыть на ликвидационное заседание обще ства. Эта передача, как отказ от самостоятельности, встретила жесткое порицание с их стороны. Дело в том, что многие вклады музея пред ставляют основные камни Всероссийского Толстовского музея, мыс лившегося многими членами имеющим местонахождение в Москве»20.

Но музей продолжал оставаться в Петербурге и вновь переехал в но вое, более удобное помещение по адресу Васильевский остров, Тучкова набережная, дом 2а.

Несмотря на все трудности, музею удавалось все эти годы со хранять уникальную коллекцию, включавшую к этому времени более двух тысяч экспонатов. Научно-исследовательская и просветительская Т. Р. МАЗУР деятельность сотрудников была весьма разнообразна: научные заседа ния, лекции, изучение и описание экспонатов, выпуск научных сборни ков… Музей, как отмечал Срезневский, «всегда вел и сейчас ведет со вершенно самостоятельную научно-исследовательскую работу, … имеет подготовленный кадр научных специалистов»21. Развивались и связи с музеями других городов и стран. Так, оценивая научную ра боту одной из сотрудниц музея Н. И. Алмазовой, Срезневский писал:

«Ей удалось завязать отношения Толстовского музея с Японией, Ин дией и со специалистами-знатоками различных языков Азии, а так же с Грузией, Арменией и мелкими народностями Северного Кавказа и Востока СССР. По ее мысли предполагалось устроить в январе 1929 года выставку переводов произведений Толстого на языки Азии и национальных меньшинств СССР»22. Сохранились свидетельства о тесном сотрудничестве ленинградского музея Толстого с другими музеями писателя. Так, например, сохранился «Акт передачи из Тол стовского музея в Ленинграде в музей “Ясная Поляна” коляски, на которой уехал Л. Н. Толстой в 1910 г. окт. 28.»:

ИСТОРИЯ ЗАБЫТОГО МУЗЕЯ Акт Мы, нижеподписавшиеся представители Библиотеки А. Н. СССР, Зав.

Рукописным отделением В. И. Срезневский и Уч. секретарь Ф. А. Мартин сон, действующие на основании постановления президиума А. Н. от 5/IХ 1928 г., и представитель музея-усадьбы «Ясная Поляна» Н. Е. Фельтен, действующий по полномочию А. Л. Толстой, составили настоящий акт в том, что первые передали, а второй принял заключающуюся в двух ящиках и одном свертке коляску, на которой Л. Н. Толстой уехал из Ясной Поляны 28-го окт.

1910 года и которая с 1911 г. по сентябрь 1928 года хранилась в Толстовском музее Акад. Наук СССР, под № 760. На козлах, кузове и др. местах коля ски имеются печати Толстовского музея. Настоящий акт составлен в 3-х экз., из коих один передан Н. Е. Фельтену, а первые два оставлены в Библиотеке Акад. Наук (один в Рукописном Отделении, а другой в Секретариате Библи отеки)23.

В связи с приближающимся юбилеем Л. Н. Толстого была под готовлена «Программа работ сотрудников Толстовского музея … и план работ на 1928 год». По «линии музейной» сотрудниками была намечена серьезная научная и экспозиционная работа, в частности:

«1. Частичная реорганизация музея (расход в 50 р.) и работа 1 со трудника в течение 4 месяцев:

1) Прочистка музея (снять некоторые экспонаты).

2) Развеска экспонатов, хранящихся в задней комнате.

3) Приведение в порядок и обработка отдела “Посредник”.

4) Образование нового небольшого отдела “Толстой и цензура” (начало положено).

5) Образование (или правильнее: восстановление) небольшого от дела “История музея”.

6) Образование нового отдела “Толстой и его современные писате ли” (знач. часть материалов для этого отдела уже приготовлена. Пона добится расход в 100 р.: на плакаты и написание оценок).

7) Образование отдела (или стены) “Толстой и семья”.

8) Образование нового отдела из экспонатов, имеющихся в Му зее, – “Толстой и друзья”.

9) Систематизация сочинений Толстого.

10) Систематизация карикатур на Толстого.

11) Приведение в порядок книг иностранного отдела.

Т. Р. МАЗУР 12) Образование отдела “Толстой и церковь”.

2. Составление комментариев к экспонатам музея (потребуется расход в 50 р. и работа одного сотрудника в течение месяцев).

3. Составление инвентаря экспонатов (потребуется работа одного сотрудника в течение 6 месяцев).

На все работы по музею и библиотеке просим 200 руб. и 1 сотруд ника на 35 мес. или 3 сотр. на 1 год (без месяца). 50 руб. и 3 сотр. мы уже получили»24.

Как мы знаем, в конце 1920-х годов резко меняется отношение к учреждениям культуры. Первый Музейный съезд, проходивший в Москве в 1930 году, поставил перед музейными коллективами ос новную задачу: «Перестроить музейную работу на основе марксисткой диалектики». «Красная газета», выходившая в Ленинграде, 10 февра ля 1928 года сообщала читателям в статье «Экскурсионные неприят ности» о диспуте в Центральном доме просвещения: «Музей – храни лище вещей, а не культурно-просветительское учреждение. Этот упрек был поддержан всеми без исключения. Рабочий посетитель упорно хочет изучать эпоху, а не вещь. Музейные работники с неменьшим упорством подсовывают вещь вместо эпохи. … У наших старых музейных работников имеются огромные заслуги. … Но они до сих пор живут с устарелыми вкусами и навыками. И тем самым закрывают молодняку доступ в научный совет музея. Одному молодому, талант ливому работнику пришлось два года преодолевать упорное сопротив ление, прежде чем быть причисленным к научному совету. А теперь этот новый работник вздыбил целый отдел. … И когда будут ши роко открыты двери молодняку, выросшему в соках советской почвы, то, конечно, музей можно будет построить так, как нужно рядовому члену профсоюза»25.

Осенью 1929 года эту тему продолжила статья за подписью В. Гросса «Перестроить литературные музеи!». В ней, в частности, говорилось: «Литературный музей – одна из сложнейших проблем современного музееведенья. Недаром все четыре такие музея, имею щиеся у нас в Ленинграде, – Пушкинский дом, Некрасовский и Тол стовский музеи и, наконец, Пушкинская квартира – в равной степени неудовлетворительны. … Их ошибки вытекают до некоторой сте пени из специфичности самого музейного материала. … Портреты писателей, их книги, рукописи, иногда вещи – вот с чем приходится иметь дело литературному музею, … весь этот материал обладает ИСТОРИЯ ЗАБЫТОГО МУЗЕЯ одним весьма существенным недостатком. Он скучен и производит весьма слабый зрительный эффект. Если же к этому прибавить, что обычно литературные музеи устраивались и устраиваются не специ алистами музейного дела, а литературоведами, – неизбежность очень невысокого просветительного значения этих музеев станет легко объ яснимой. … Вещевой фетишизм, умиление перед потертым писа тельским стулом или стоптанными сапогами его прабабушки – вещь вообще сомнительного качества. А этим без конца грешат наши лите ратурные музеи. Восторг ученого исследователя перед подлинной ру кописью Пушкина или Игоря Северянина – более понятен. Но какое до всего этого дело массе?

… Литературные музеи нуждаются в серьезном лечении.

… Прежде всего, надо слить все три литмузея в один (о квартире Пушкина особая речь). А затем … надо произвести “маленькую” перестройку. … И прежде всего, надо отказаться от нелепого по каза “гениев” и их стоптанных туфель, … надо показать классовое лицо русской литературы»26.

Понимая реальную угрозу уничтожения музея, Срезневский в до кладе, адресованном общему собранию АН СССР в 1928 году, от мечал: «Толстовский музей при библиотеке АН правильно и беспрепятственно функционирует как особое, самостоятельное уч реждение». И далее: «Уверенность в сохранении Толстовского музея была дана Обществу высокоавторитетным словом Академии наук, вы раженным с определенностью в переданном Обществу постановлении общего собрания Академии. Это слово было подкреплено также за верениями покойного А. А. Шахматова и моими в том, что все дело дальнейшего существования Музея … можно и должно считать обеспеченным на “вечные времена”. … Изменение этого поло жения ныне было бы уклонением от крепости слова, данного высоким учреждением, и нарушением силы и значения заверений, данных не забвенной памяти А. А. Шахматовым. … Такого отношения к во просу, я глубоко уверен, не допустит Академия наук СССР»27.

Но, к сожалению, уверенности по поводу сохранения целостности коллекции у Срезневского и его коллег становилось все меньше.

И началась борьба за музей. Отмечая исключительное значение собранной коллекции, Срезневский писал: «Музей был первое в Рос сии учреждение, посвященное одному лицу – действительно, впрочем, первому. Инициаторы представляли себе, что Музей должен быть Т. Р. МАЗУР не только хранителем предметов, связанных с именем великого че ловека, но памятником “живым и деятельным”;

культурным центром …. Благодаря поддержке Академии наук, Музей не только мог существовать, но получил возможность развиваться и в значительной мере достиг того, что ставили себе целью его учредители. Музей стал богатейшим собранием предметов, посвященных Толстому, во многом более богатым, чем Московский музей, возникший, прибавим, после здешнего. В Музее проводится культурно-просветительная работа, устраиваются научные заседания, торжественные памятные вечера, ведется руководительство многочисленными экскурсиями (в иные ме сяцы больше 2000 человек)»28.

Срезневский неоднократно обращался в Комитет по рационали зации с необходимыми разъяснениями, пытался оспорить заключение юрисконсульта АН от ноября 1927 года: «Что же касается имеющих ся в заключении юрисконсульта и совершенно выходящих за пределы этого собственно юридического вопроса соображений о полной якобы нецелесообразности нынешнего положения Музея как особого учреж дения при библиотеке А. Н. и о рациональности присоединения его к Пушкинского Дому, то таковые, по моему мнению, не представля ются ни достаточно обоснованными, ни достаточно убедительными»29.

Отмечая, что все чаще раздаются голоса о слиянии Толстовского музея с Пушкинским Домом, Срезневский утверждал «полную нера циональность» такого соединения и подчеркивал, что «присоединение Музея Дому равносильно полному разрушению его основной идеи».

И далее: «Пушкинский Дом есть институт истории новой русской ли тературы. Толстовский музей – есть институт истории новой русской культуры, объединенной стержнем великого писателя. Таким образом, задачи обоих институтов расходятся»30.

Заканчивая очередное заявление, Срезневский делает единствен ный, как он считал, вывод: «Все изложенное выше вынуждает пове рить, что превращение Толстовского музея в самостоятельное акаде мическое учреждение было бы весьма рациональным. Оно сохранило бы высокое слово, данное Академией о “самостоятельности” Музея»31.

Всеволод Измайлович постоянно подчеркивал высокий научный по тенциал своего коллектива: «Толстовский музей всегда вел и сейчас ведет совершенно самостоятельную научно-исследовательскую работу, заявил себя целым рядом ценнейших научных изданий, имеет подго товленный кадр научных специалистов, который в случае получения ИСТОРИЯ ЗАБЫТОГО МУЗЕЯ Музеем самостоятельности может быть значительно расширен»32 (в то время штат сотрудников, помимо заведующего музеем, составлял пять должностных лиц, числившихся «сообразно положению» в библиотеке Академии наук).

Борьба за сохранение музея продолжалась. Готовясь к очередно му выступлению, Срезневский писал: «Говорят, Музей своей работой не подходит к библиотеке Академии наук, как, правда, не подходит и к другим учреждениям Академии. Это верно. Он соединился с би блиотекой потому, что в 1919 году только и можно было этим путем спасти его. … Если бы был он Шахматов жив теперь …, он указал бы, что Музей должен быть самостоятельным учреждением Академии.

Если комиссия не согласится со мною и найдет лучшим присоеди нить Музей к какому-нибудь другому учреждению, то должен сказать, что Музею грозит другая беда, перед которой, вероятно, нужно будет преклониться. … Мы можем защищать существование Толстов ского музея в Ленинграде только как неприкосновенное, не соединен ное с другими. Мы знаем, что Москве не нужен наш Музей, как целое;

нужна лишь часть его;

часть может понадобиться библиотеке, часть Пушкинскому Дому – и богатый, самобытный, прекрасный, первый в России Толстовский музей сойдет на нет (курсив мой. – Т. М.).

Так задача учредителей Толстовского музея создать культурный па мятник Толстому, “живой и деятельный” – повторим, – не бездушный монумент (но крепче и сильнее меди), разрушится в песок. Моя долгая служба Музею, моя с ним слитность позволяют мне высказать мысль, что благодаря своеобычной конструкции Музея, характерной работе его служащих и мемориальному характеру Музея особенно, он дол жен быть самостоятельным. Эта самостоятельность его одна сможет сделать то, что ничто не заставит Академию уклониться от данного ею слова»33.

В отношении Московского музея Срезневский оказался не прав.



Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.