авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 17 |

«Есть две пословицы: «От работы будешь горбат, а не будешь богат» и еще: «От трудов праведных не наживешь палат каменных». Посло- вицы эти несправедливы, потому что лучше быть горбатым, чем ...»

-- [ Страница 4 ] --

ее действии, когда то, что сказано после, роняет отблеск на сказанное до, и оно начинает приобретать если не прямо противоположный, так уж во всяком случае измененный смысл. Пока писатель говорит, что «был одним из деятелей того времени», что «написал… сочинение, приобретшее ему великую славу», даже явное самоумаление («сидел в одном из блиндажей Севастополя») воспринимается стилистически почти нейтрально. Понимание авторской иронии и самоиронии начи нается тогда, когда он переходит к подробностям, объясняя, что «стре ляли солдаты с бастионов» именно «из ружей», что «перевязывали на перевязочном пункте» именно «перевязками» и что «хоронили на кладбище» именно «в землю», что и без дополнительных объяснений, естественно, каждому понятно. Тогда уже только в ироничном смыс ле воспринимаются не только фразы «совершив эти подвиги», «пожал лавры своих подвигов», «вознаграждать истинные заслуги», но и все, что было сказано перед этим.

В незавершенной повести «Мать» (1891), написанной уже после духовного перелома, отразилось отчетливо сформировавшееся негатив ное толстовское отношение как к этой войне, так и к воинской службе вообще. Главный герой повести, судя по краткой и даже схематичной картине его службы, данной Толстым, пережил патриотический подъ ем: «В самый разгар войны он вышел из министерства, в котором слу жил, и поступил в полк юнкером». Однако по возвращении относился уже «к военной службе, особенно гвардейской, с презрением и не хотел оставаться в ней в мирное время» (29, 255). Он вместе с братом сво им был «в Севастополе… только для того, чтобы не быть дома, когда люди гибнут там» (29, 256–257), но, вернувшись, «про свое севасто польское похождение… не хочет, не любит говорить» (29, 258).

Приблизительно то же находим в статьях и трактатах, с той только разницей, что в них нет необходимости вуалировать мысли, свое от ношение к войне (и к Крымской в частности, и к войне вообще) ху дожественными средствами, и поэтому можно высказаться напрямую.

«ЧЕЛОВЕК СТОИТ НА ПЕРВОМ ПЛАНЕ»

В статьях только один фрагмент, связанный с Крымом, относит ся к раннему периоду, ко времени увлечения Толстого педагогической деятельностью. В статье «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы. Статья 2-я» (1861–1862) он говорит об опытах «преподава ния истории с настоящего времени», и, как он считал, опытах «чрез вычайно удачных». Говоря детям о современном мире и современной истории, писатель «рассказывал историю Крымской кампании», что вызвало бурю эмоций, выраженных в реплике одного из учеников, приведенной в статье: «Погоди же ты, – проговорил Петька, потрясая кулаками: – дай я выросту, я же им задам!» «Попался бы нам теперь Шевардинский редут или Малахов курган, – комментирует это вы сказывание Толстой, – мы бы его отбили» (8, 100, 102). Нетрудно заметить в цитируемом тексте не только патриотические настроения учеников, но и самого писателя.

Эти настроения спустя пятнадцать лет (!) все еще поддерживаются в нем анализом эпохи Александра II, проделанным в незавершенном отрывке «О царствовании императора Александра II-го» (1877), где Крымская война противопоставляется текущей Русско-турецкой войне вовсе не в пользу последней (см.: 17, 361).

Но уже иные настроения владели Толстым при написании трак тата «Христианство и патриотизм» (1893–1894). «Подчиняясь на строению газет, приятель мой говорил, что, если будет война (он был старый военный), он пойдет на службу и будет воевать с Францией.

Тогда revanche французам казалась нужной патриотическим русским за Севастополь» (39, 54), – в этих словах звучит спокойное неприятие и revanche, и патриотических настроений, тем более что вызваны они газетными статьями, то есть, по Толстому, специально созданы, неестественны.

В других статьях и трактатах имеется больше рассуждений о войне вообще, а если заходит речь о Крымской войне, то говорится о влиянии ее на людей, она рассматривается как катализатор человеческих отно шений. Прямых ее оценок нет. Но этого и не надо: авторская позиция здесь ясна и без детальной расшифровки.

Так, в работе «На каждый день» (1907–1910) Толстой писал: «Не раз видел я под Севастополем, когда во время перемирия сходились солдаты русские и французские, как они, не понимая слов друг друга, все-таки дружески, братски улыбались, делая знаки и похлопывая друг друга по плечу или брюху. Насколько люди эти были выше тех людей, В. В. КУРьЯНОВА которые устраивали войны и внушали людям, что они не братья, не одинаковые люди, а враги, потому что члены разных народов» (43, 141). Эта мысль казалась Толстому столь значительной, что он слово в слово повторил ее в книге «Путь жизни» (1910) (45, 193).

Эта уже поздняя мысль Толстого иллюстрируется многими его произведениями, созданными значительно ранее. В статье «Для чего люди одурманиваются?» (1890) читаем: «Желая заставить других лю дей сделать поступок, противный их совести, нарочно одурманивают их, организуют одурманивание людей, чтобы лишить их совести. На войне солдат напаивают пьяными всегда, когда приходится драться в рукопашную. Все французские солдаты на севастопольских штур мах бывали напоены пьяными» (27, 273). В вариантах к той же статье имеется краткое замечание об отношении французского главнокоман дующего Пелисье к раненым солдатам своей армии: «Вижу я побоище Севастополя, ползающих раненых, которых Пелисье не дает убирать, чтоб нагнать страх. Это ужасно» (27, 547–548).

Воспоминания о Крымской войне в статье «Carthago delenda est»

(1898) порождают обличительные тирады и в отношении тех молодых людей, которые не задумываются о своем будущем положении, кото рые рвутся на армейскую службу, и тех, кто готов бросить этих людей на смерть, жестоко наказать за отказ участвовать в дозволенном убий стве. Воспоминания о севастопольских сражениях, «где полк приходил на бастион, на котором уже было выбито два полка, и стоял там до тех пор, пока и этот новый полк был весь уничтожен», рождает сочувствие с оттенком негодования, направленное на человека, решившегося на военную службу и не думающего о том (или думающего об этом ис ключительно в возвышенно-романтическом духе), что он неминуемо попадет в горнило военных действий, а там окажется «в таком поло жении, в котором он … будет как приговоренный к смерти почти наверное убит или изувечен», или «заболеет и умрет от нездоровых ус ловий военной службы», или, «получив оскорбление, … не выдер жит, скажет грубость начальнику, нарушит дисциплину и подвергнется наказанию худшему, чем то, которому он подвергался бы, отказавшись от военной службы» (39, 202).

Но наиболее в этом отношении показательным и наиболее откро венным по мысли и чувствам, несомненно, является «Предисловие к книге А. И. Ершова “Севастопольские воспоминания артиллерийского офицера”» (1889), изначально проникнутое неприятием войны, пони «ЧЕЛОВЕК СТОИТ НА ПЕРВОМ ПЛАНЕ»

манием ошибочности (граничащей с преступлением) выбора человеком воинского пути в качестве единственного пути жизни. Это предисловие тем ценнее, что написано ветераном Крымской войны, до сих пор пере живающим ее моральные последствия. Толстой рисует судьбу вчерашне го мальчика, а сегодня боевого офицера, которая так походит на судьбу Володи Козельцова, однако и отличается от судьбы героя «Севастополь ских рассказов», поскольку описана она уже в другое время и другим по сути человеком. Этого человека уже не проймешь романтическими устремлениями (которым он и в середине 1850-х не очень поддавался), он видит (или, по крайней мере, старается видеть) все без героическо го флера, а поэтому и картина выходит иной. Он очень хорошо помнит свое собственное состояние на той войне и свою духовную эволюцию, которую фиксировал в дневнике, отчего она не могла быть забыта, и по этому с новых позиций вся жизнь в осажденном Севастополе выглядит сущим адом, который тогда, в пылу молодости и сражений, остался до конца не замеченным. Для Толстого очень важно подчеркнуть всю эту разницу между жизнью и смертью, которую почему-то настойчиво не хотят замечать люди, и поэтому он пишет: «Начальник не отрицает того, что он (главный герой, молодой человек. – В. К.) – тот самый юноша, которого все любят и которого нельзя не любить, жизнь которого для него важнее всего на свете, он не отрицает этого, но спокойно говорит:

“Идите, и пусть вас убьют”». А юноша «идет в то место, где убивают», и «стоит пробыть на бастионах полчаса, чтобы увидать, что это, в сущно сти, еще ужаснее, невыносимее, чем он ожидал». «И вот шлепнуло что то», и человек, который только что «сиял радостью, цвел бодростью», «падает в испражнения других людей (здесь и далее курсив мой. – В. К.). … Это ужасно, но не надо смотреть, не надо думать. Но нельзя не думать. То был он, а сейчас буду я. Как же это? Зачем это?»

(27, 521). А итог прост и страшен: «В продолжение семи месяцев я бо ялся и мучился, скрывая от всех свое мучение. Подвига, т. е. поступ ка, которым бы я мог не то что гордиться, но хоть такого, который бы приятно вспомнить, не было никакого. Все подвиги сводились к тому, что я был пушечным мясом, … но я был участником общего дела.

… Но в чем оно? Погубили десятки тысяч людей. … Севасто поль … отдан, и флот потоплен, и ключи от Иерусалимского храма остались у кого были, и Россия уменьшилась» (27, 522).

Но самым чудовищным является не столько процесс развраще ния человека братоубийственной бойней – закономерный итог всей В. В. КУРьЯНОВА Крымской войны, – сколько живучесть непонимания того, что убий ство есть преступление, невзирая на то, карается оно законом или нет.

Толстой закономерно итожит свое предисловие встречей с «юношей из юнкерского училища», сознание которого настолько замутнено офици альной военной школой, что он без всякого сомнения соглашается с по зицией генерала Скобелева, которому, по словам самого юноши, «в Геок Тепе … надо было перерезать население», но «солдаты не хотели, и он напоил их». «Вот где ужас войны! – восклицает писатель. – Какие миллионы работников Красного Креста залечат те раны, которые ки шат в этом слове – произведении целого воспитания!» (27, 524–525).

Во всем этом предисловии чрезвычайно заметна манера «Сева стопольских рассказов», и прежде всего внешне: все эти риторические вопросы и восклицания, взволнованность повествования и подчеркну тая натуралистичность картин. Но оно – и это прекрасно видно! – уже плод зрелого творческого сознания, которое не дает сбиваться на очерковость, а выстраивает весь материал в одно художественно яркое, броское полотно с логической точкой-приговором в конце – проявле нием духовной позиции автора.

Отголоски Крымской войны слышны в редакциях и вариантах романа «Воскресение» (1889–1899), где главный герой (тогда еще Юшкин, а не Нехлюдов), побывав у тетушек, уезжал «в стрелковый батальон Императорской фамилии (это было в начале Севастополь ской войны)» (33, 3;

см. также: 33, 41), и в «Воспоминаниях» (1903– 1905) (см.: 34, 359 и 385).

Но если в описанных произведениях Крым являлся в творчестве Толстого исключительно в виде арены Крымской войны, то другая (может быть, не очень большая) часть произведений писателя (а также их вариантов и редакций) оказывается уже непосредственно связана с Крымом как с «географическим местом».

«Переходным» (от Крымской войны непосредственно к Крыму) в этой череде произведений следует считать «Начало фантастическо го рассказа» (1856) – незавершенное произведение, где автор впер вые пытался воссоздать крымские реалии не в ходе повествования об ином, как это было в «Севастопольских рассказах», а ради точности воспроизведения реальной географической картины. В этом рассказе главный герой, майор Вереин, побывав на полковом празднике у ко мандира гусарского полка и немало выпив спиртного («Крымское вино и портер заменились шампанским. Адъютант спорил, что он выпьет «ЧЕЛОВЕК СТОИТ НА ПЕРВОМ ПЛАНЕ»

больше всех. Вереин стал пить с ним и выпил пропасть». – 5, 188), возвращался в свою часть: «Mайор Вереин ехал ночью один верхом по дороге, ведущей от Бельбекской мельницы к Инкерманской позиции», «впереди по дороге, по которой ехал майор, часто загорались на чер ном небе красноватые молнии и слышался гул выстрелов в Севастопо ле» (5, 185). Размышления о собственной жизни в период Крымской кампании привели его к мысли «выйти в отставку и жениться», и «все время, свободное от службы в Крыму, он сидел один у себя в палатке, с мрачнейшей физиономией курил трубку, смотрел в одно место и ри совал себе одну за другою картины семейного счастья» (5, 187–188).

Поэтому понятно, что пьяного майора дорога привела не на позиции своей части, а к аллее его собственной усадьбы, к дому его родового имения, где майора Вереина ожидала жена (при этом возвращавший ся с попойки майор женат не был!), которая как ни в чем не бывало заговорила с ним о дожде, о детях, и он ничему этому не удивлялся.

И это все, что имеется в данной рукописи. Следует только доба вить, что фразу: «Он посмотрел кругом, месяц совсем уже выплыл, но его перерезала тонкая черная тучка. Темная полоса тучи так же резко отделялась от горизонта», – сопровождают слова, написанные наи скось по тексту рукописи: «Картина Крымская» (5, 189), что, видимо, Толстому необходимо было подчеркнуть.

В этом незавершенном художественном отрывке, в отличие от других произведений Толстого, затрагивающих Крымскую войну, угол зрения смещен с военных действий в сторону мелких, но существенных для отдельного человека деталей личной жизни. Отчего смыслом на полняется не только действие, направленность устремлений героев, но и обстановка, которая их окружает, в том числе и «географические»

детали.

Первым полным отходом от «военного» восприятия Крыма нужно считать «Юность» (1855–1856, 1857), где уже во второй (первой за конченной) редакции повести, во второй главе («Наше семейство»), читаем: «Планы эти были удивительно привлекательны, хотя часто переменялись и противоречили один другому. То это была поездка со всем семейством в Италию, то в Крым, то переезд в Петербург и т. п.»

(1 (19), 388), – слова, которые в окончательной редакции преврати лись во фразу с еще более конкретным упоминанием Крыма: «То план состоял в том, чтобы нас оставить в Москве в университете, а самому с Любочкой ехать на два года в Италию, то в том, чтоб купить именье В. В. КУРьЯНОВА в Крыму, на южном берегу, и ездить туда каждое лето, то в том, чтобы переехать в Петербург со всем семейством, и т. п.» (1 (1), 159–160) Такое восприятие Крыма было в тот момент для Толстого абсолютно нетрадиционным, но уже прокладывало мостик к новому его восприя тию – как становящемуся популярным курорту.

А в «Анне Карениной» есть фраза, которая очень точно отража ет значение Крыма в сознании людей 1870-х годов. Речь идет о на значенных губернских выборах, на которые прибывали дворяне «кто из Крыма, кто из Петербурга, кто из-за границы» (19, 225). В этом перечислении Крым упомянут как уже вполне популярное место от дыха, с теплым климатом, роскошной природой, целебным воздухом и ласковым морем.

Поэтому героям другого произведения Толстого – не опублико ванной при жизни писателя и до конца им не отредактированной по вести «Дьявол» (1889–1890, 1909) – советуют «ехать в Крым. Кли мат акушер там прекрасный (жена главного героя беременна. – В. К.), и в самый виноградный сезон вы попадете» (27, 509). Весь сюжет повести связан с душевными муками главного героя Евгения Иртене ва, который, несмотря на любовь к жене Лизе, не может избавиться от плотского влечения к крестьянке Степаниде, с которой у него до женитьбы был роман. Муки душевной борьбы приводят его к само убийству.

В связи с этим в повести чрезвычайно любопытна роль Южного берега Крыма, где герой переживает период душевного выздоровления.

Во-первых, «было столько новых впечатлений, что все прежнее стер лось … совсем из его воспоминания», во-вторых, «в Крыму они встретили прежних знакомых и особенно сблизились с ними;

кроме того, сделали новые знакомства», в-третьих, «жизнь в Крыму для Ев гения была постоянным праздником и, кроме того, еще была поучитель на и полезна для него» (27, 510), поскольку «они сблизились там с быв шим губернским предводителем их же губернии, с умным, либеральным человеком, который полюбил Евгения и образовывал его и привлек на свою сторону». И наконец, «в конце августа Лиза родила прекрасную, здоровую девочку, и родила неожиданно очень легко» (27, 510–511).

Понятно, что после этого Евгений вернулся домой «совершенно свободный от прежних ужасов, … совсем новым и счастливым че ловеком», «о мучениях соблазна и борьбы он забыл и думать и с тру дом мог восстановить их в своем воображении. Это представлялось ему «ЧЕЛОВЕК СТОИТ НА ПЕРВОМ ПЛАНЕ»

чем-то вроде припадка сумасшествия, которому он подвергся». Тем более что теперь, «кроме занятия хозяйством», он был захвачен обще ственной деятельностью, «в его душе, благодаря сближению с Думчи ным (бывший предводитель), возник новый интерес земский, отчасти честолюбивый, отчасти сознания долга. В октябре должно было быть экстренное собрание, в котором его должны были выбрать» (27, 511).

Все вышеприведенное дает возможность увидеть впервые наблю дающийся у Толстого и, по-моему, вообще единственный во всем его художественном и художественно-публицистическом творчестве слу чай отношения к Крыму как к курортному краю. Эти мотивы пере сечения курортного Крыма и плотской любви станут очень явными у другого русского писателя, большого поклонника творчества Толсто го, М. П. Арцыбашева (повести «Миллионы» и «Старая история», написанные в 1912 г., и др.).

Любопытно, что 18 марта 1885 года Л. Н. Толстой писал С. А. Толстой из Симеиза: «Вчера … после обеда взял лошадь верховую и поехал в Ялту, за 20 верст. Нет следов той Ялты, которую я знал, – великолепие необыкновенное и разврат цивилизации» (83, 501). То есть писатель рассматривал курортный Южный берег Крыма уже как раз в арцыбашевском духе, как место разврата. Так почему же в 1889 году та же Ялта была представлена в повести «Дьявол» совсем в другом виде?

В письмах жене этого же периода находим и другие характеристи ки Южного берега (Симеиз): «Здесь хорошо тем, что кроме теплоты и красоты, – богато, нет нищих. Заработок большой. Вот где или во обще на юге надо начинать жить тем, которые захотят жить хорошо.

… Уединенно, прекрасно, величественно и ничего нет сделанного людьми;

и я вспомнил Москву, и твои хлопоты, и все занятия и увесе ления Москвы. Не верится, чтоб могли люди так губить свою жизнь»

(83, 497–498). То есть совершенно определенно Толстой, несмотря ни на что, в этот свой приезд в Крым сформировал мнение, что если где-то и возможно начинать новую жизнь, то Крым, несомненно, является од ним из таких мест. В этой толстовской фразе есть и еще один очевидный смысл: каким бы местом разврата ни был черноморский юг России – самый большой разврат творится в ее центре. Отсюда и исцеляющая душу и тело атмосфера Крыма, зафиксированная в повести «Дьявол».

Помимо вышеуказанных, у Толстого встречаем и другие упомина ния Крыма.

В. В. КУРьЯНОВА Так, при «погружении» в российскую историю в «Войне и мире»

(1863–1869) – причем прежде всего в редакциях и вариантах ро мана, – а также в набросках романа из времен Петра I (1870, 1873, 1879) Крым рассматривается писателем совсем в ином ключе.

В окончательной редакции «Войны и мира» остается упоминание о «крымском имении» Пьера Безухова (10, 104), а в первом печатном варианте третьего тома – сокращенные в дальнейшем слова о воспо минаниях Николая Андреевича Болконского, которыми он делился с Тихоном в ночь перед ударом, сведшим его в могилу: «Княжна Марья … ночью на цыпочках сошла вниз и, подойдя к двери в цветочную, в которой в эту ночь ночевал ее отец, прислушалась к его голосу. Он измученным, усталым голосом говорил что-то с Тихоном. Он говорил что-то про Крым, про теплые ночи, про императрицу. Ему видно хотелось поговорить» (11, 425).

Эта фраза старшего Болконского выросла из более детального и распространенного сообщения, которое находим в черновых редак циях. Она встречается в разных видах, но более полный вариант та ков: «А я все хожу, не спится, – сказал старик …. – Так-то я не спал раз в Крыму. Там – теплые ночи. Все думалось. Императрица присылала за мной …. Я получил назначение» (14, 78). Та на стойчивость, с которой Толстой переносил эти слова из одной рукописи в другую (14, 229, 326), указывает, что они были не случайны и важ ны для писателя. Почему он убрал их из окончательного варианта, остается загадкой.

С этим связана еще одна фраза старшего Болконского, имеющаяся в черновых рукописях. Князь Андрей знакомит его с Пьером, после чего старик тепло приветствует графа и говорит: «…молодец твой при ятель. Я его полюбил. Разжигает меня. Другой и умные речи гово рит, а слушать не хочется, а он все врет, а так и подмывает с ним спо рить, с ним и старину вспомнил, как с его отцом в Крыму были» (13, 618). Причем вариантами слова Крым в этой черновой рукописи были Измаил и Турция, однако остался именно Крым.

Этот вариант, так сказать, бранного Крыма в черновиках и вари антах «Войны и мира» соседствует с Крымом вполне гражданским.

И это не только тот Крым, где находится имение графа Безухова (8 (25). Кн. 1, 366), но также и Крым, куда после помолвки с На ташей отправляется служить князь Андрей, что проговаривается не однократно в разных вариантах, однако значительного развития этот «ЧЕЛОВЕК СТОИТ НА ПЕРВОМ ПЛАНЕ»

сюжетный ход не получил и в окончательный вариант романа не попал (см.: 13, 607, 674, 679, 688 и 824).

В набросках к роману из эпохи Петра I Крым упоминается только в связи с Крымскими походами Василия Голицына (см.: 17, 156, 184, 192, 625 и 647). Столь же «случайно» упоминание Крыма в «Анне Карениной» (1873–1877), где Стива Облонский «находил превос ходным» «белое крымское вино» (18, 169). И вполне малозначащи ми можно считать слова автора в «Хаджи-Мурате» (1896–1904) о М. С. Воронцове, который «тратил большую часть своих средств на устройство дворца и сада на южном берегу Крыма» (35, 40), или воспоминания старца Федора Кузьмича (Александра I, по Л. Н. Тол стому) в «Посмертных записках старца Федора Кузмича, умершего 20 января 1864 года в Сибири, близ Томска, на заимке купца Хромо ва» (1905) о «поездке бабушки в Крым» (36, 74) и «о заговоре во 2-й армии», о котором ему «говорил … граф Витт еще до крымской поездки» (36, 63), или упоминание Толстым Севастополя в ряду дру гих городов России в «Обращении к русским людям. К правительству, революционерам и народу» (1905–1906) – в тираде о невозможности в настоящее время поддерживать ни правительство, ни революционе ров (36, 311). Это просто сведения, необходимые для повествования.

Как видно из этого далеко не полного по объему своему проанали зированного материала, Крым оказал на творчество и духовную эво люцию Толстого не сразу выявляемое, но очень существенное влияние.

Отношение Толстого к Крыму не похоже на отношение других русских писателей, его предшественников и современников, поскольку только человек был единственно интересен ему, а природные, этногра фические и религиозные приметы края мало его волновали.

Первые крымские ассоциации появляются в произведениях Тол стого еще до приезда его на Крымскую землю, а после «Севастополь ских рассказов» в художническом сознании и мировосприятии писате ля Крым прочно связывается с Крымской войной, что нашло отраже ние в комедии «Свободная любовь», романе «Декабристы», повести «Мать», статьях «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы.

Статья 2-я», «О царствовании императора Александра II-го», «Для чего люди одурманиваются?», «Carthago delenda est», трактате «Хри стианство и патриотизм», книгах «На каждый день» и «Путь жизни».

А наиболее показательным в проявлении этого толстовского взгля да является «Предисловие к книге А. И. Ершова “Севастопольские В. В. КУРьЯНОВА воспоминания артиллерийского офицера”», изначально проникну тое неприятием войны. Следуя логике художественного мировидения и своей духовной позиции, писатель выстраивает весь материал в одно художественно-яркое полотно с логической точкой-приговором в конце.

Другая часть его произведений непосредственно связана с Крымом как с «географическим местом». Это проявилось уже в незавершен ном «Начале фантастического рассказа», а первым полным отходом от «военного» восприятия Крыма нужно считать «Юность», где, как по том и в «Анне Карениной», Крым упомянут как уже вполне популяр ное место отдыха, с теплым климатом, роскошной природой, целебным воздухом и ласковым морем. Поэтому героям поздней повести Толсто го «Дьявол» советуют ехать в Крым. И главный ее герой, находясь на Южном берегу и ощущая на себе исцеляющую силу Крымской земли, переживает период душевного выздоровления.

При погружении писателя в российскую историю в «Войне и мире», «Хаджи-Мурате», «Посмертных записках старца Федора Кузьмича», а также в набросках романа из времен Петра I Крым рас сматривается и как земля, связанная с Россией, историей ее военной славы, и просто как административная часть Российской империи. Но этот взгляд для русской литературы второй половины XIX века вполне традиционен и разве что довершает общее представление об отношении Толстого к Крыму.

Л ю с ы й А. П. Крымский текст в русской литературе. СПб.: Але тейя, 2003.

Наиболее значительными несомненно следует считать следующие ра боты: Н а д и н с к и й П. Н. Л. Н. Толстой в Крыму. Симферополь:

Крымиздат, 1948;

О п у л ь с к и й А. И. Л. Н. Толстой в Крыму: Лит. краеведческий очерк. Симферополь, 1960;

В у л ь Р. М. Лев Толстой на Крымской земле // Д е г т я р е в П. А., В у л ь Р. М. У лите ратурной карты Крыма: Литературно-краеведческие очерки. Симферополь:

Крым, 1965;

В ы г о н М. И. Крымские страницы жизни и творчества Л. Н. Толстого. Симферополь: Таврия, 1978;

В е н ю к о в а С. В. Герои Севастополя. Страницы творческой биографии Л. Н. Толстого: Пособие для учащихся. М.: Просвещение, 1979;

В е н ю к о в а С. В. Севастополь в жизни и творчестве Льва Толстого. Севастополь, 2000;

К у н ц е в с к а я Г. Н. «Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Сева «ЧЕЛОВЕК СТОИТ НА ПЕРВОМ ПЛАНЕ»

стополя, которой героем был русский народ». Л. Н. Толстой (1828–1910) // К у н ц е в с к а я Г. Н. Благословенная Таврида: Крым глазами великих русских писателей. Симферополь: Таврия, 2008. С. 118–193;

К у р ь я н о в С. О., Л е в и ц к а я З. Г., Л о с е в Д. А. Литературная слава Крыма // Крым от древности до наших дней / Под ред. Э. Б. Пе тровой. Симферополь: ИД «ЧерноморПРЕСС»;

ИД «Коктебель», (о Л. Н. Толстом см. с. 391–393);

Б у р б а Д. В., Д р а г у н о в А. В.

Крымские дороги графа Льва Толстого – офицера, писателя, мыслителя, че ловека / Под ред. С. О. Курьянова, В. В. Курьяновой;

Вступ. ст. В. В. Ку рьяновой. Симферополь: Бизнес-информ, 2011.

Подробно об этом см. статью: К у р ь я н о в а В. В. О принципах отбора материалов к изучению проблемы влияния Крыма на духовную эволю цию и творчество Л. Н. Толстого (Художественные произведения, трактаты и статьи) // Вестник Крымских литературных чтений: Сб. науч. статей и ма териалов: Вып. 7. Симферополь: Крымский Архив, 2011. С. 290–301.

См., напр.: Тр и ф о н о в а ( К у р ь я н о в а ) В. В. Крым в творче ской биографии Л. Н. Толстого // Ученые записки Таврического националь ного университета. Т. 17 (56). № 1. Филологические науки. Симферополь:

ТНУ им. В. И. Вернадского, 2004. С. 213–217;

К у р ь я н о в а В. В.

Очерковость как способ выражения духовной и литературной позиции Л. Н. Толстого в «Севастопольских рассказах». Статья первая: Духовная позиция // Вопросы русской литературы: Межвуз. науч. сб. Вып. 18 (75).

Симферополь: Крымский Архив, 2010. С. 35–49.

С. А. Кибальник ОТЗВУКИ ВОЕННОЙ ПРОЗы ТОЛСТОГО В РОМАНЕ ГАЗДАНОВА «ВЕЧЕР У КЛЭР»

Л итературная критика русского зарубежья писала о романе Гайто Газданова «Вечер у Клэр» в основном как о произве дении, написанном под влиянием Марселя Пруста1. Это мнение имеет своих сторонников и среди исследователей2. Между тем в действи тельности роман написан скорее в традициях автобиографической про зы Л. Н. Толстого3. Посредством детального анализа текста это уже было доказано в одной из моих работ4. Что касается заключительных страниц «Вечера у Клэр», на которых герой-рассказчик рассказыва ет о своем участии в Гражданской войне, то существенные интертек стуальные связи их с военной прозой Толстого до настоящего времени проходили мимо внимания исследователей. Между тем они довольно значительны.

Как было отмечено еще современниками Толстого, его «Севасто польские рассказы» и ранняя военная проза представляли собой пре жде всего «очерки разнообразных солдатских типов (и отчасти офи церских)»5. Одна из главных тем этих произведений, как определяет ее Л. Д. Опульская, – это «что такое смертельная опасность и воинская доблесть, как переживается страх быть убитым и в чем заключается храбрость, побеждающая, уничтожающая этот страх»6.

Вот как, например, эта тема ставится в рассказе «Набег» (1852).

В самом начале его о храбрости разговаривают между собой герой-рас сказчик и капитан Хлопов: «Храбрый? храбрый? – повторил капитан с видом человека, которому в первый раз представляется подобный во прос. – Храбрый тот, который ведет себя как следует, – сказал он, подумав немного. Я вспомнил, что Платон определяет храбрость знанием того, чего нужно и чего не нужно бояться, и, несмотря на общность и неясность выражения в определении капитана, я подумал, что основная мысль обоих не так различна, как могло бы показаться, и что даже определение капитана вернее определения греческого фило ОТЗВУКИ ВОЕННОЙ ПРОЗЫ ТОЛСТОГО В РОМАНЕ ГАЗДАНОВА «ВЕЧЕР У КЛЭР»

софа, потому что, если бы он мог выражаться так же, как Платон, он, верно, сказал бы, что храбр тот, кто боится только того, чего следует бояться, а не того, чего не нужно бояться» (3, 16–17). Мысль эта иллюстрируется в дальнейшем несколькими примерами и проверяется самим сюжетом рассказа.

Мы узнаем о «неслужащем каком-то, из испанцев, кажется», кото рый «все, бывало, впереди ездит;

где перестрелка, там и он», и которо го «таки ухлопали». На реплику героя-рассказчика о нем: «Так, стало быть, храбрый», – капитан отзывается: «Нет, это не значит храбрый, что суется туда, где его не спрашивают» (3, 16). В рассказе и пове ствуется о таком же, только уже русском герое, «хорошеньком прапор щике», который, несмотря на запреты капитана, все же «бросается на ура» и получает в результате этого смертельное ранение. Ему противо поставлен сам капитан Хлопов: «В фигуре капитана было очень мало воинственного;

но зато в ней было столько истины и простоты, что она необыкновенно поразила меня. “Вот кто истинно храбр”, – сказалось мне невольно. Он был точно таким же, каким я всегда видал его…»

(3, 37). «Мораль» рассказа сформулирована в нем и прямо, словами «старого солдата»: «Ничего не боится: как же этак можно! – прибавил он, пристально глядя на раненого. – Глуп еще – вот и поплатился. – А ты разве боишься? – спросил я. – А то нет!» (3, 38).

Герой «Рубки леса» капитан Болхов прямо признается: «Я не могу переносить опасности... просто, я не храбр», – и объясняет свое пре бывание на Кавказе невозможностью вернуться в Россию (3, 55). Как бы в противоположность «Набегу» – и вслед за некоторыми другими произведениями Толстого, например «Севастопольскими рассказами»

и той же «Рубкой леса», – военные сцены «Вечера у Клэр» начинают ся с изображения случаев «самой ужасной трусости», которую никак не может понять герой-рассказчик7. При этом Газданов, безусловно, опирается на «Севастопольские рассказы» и «Войну и мир»: Володя Козельцов «в настоящую минуту был жесточайшим трусом, хотя шесть месяцев тому назад он далеко не был им» (4, 68;

здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, курсив мой. – С. К.), на Жеркова внезапно находит «непреодолимый страх» (9, 227), а всем существом Николая Ростова владело «одно нераздельное чувство страха за свою молодую, счастливую жизнь» (9, 231).

Только представив в беглом абрисе целую когорту редкостных трусов, Газданов переходит к рассказу об «иных» людях: полковнике С. А. КИБАЛьНИК Рихтере, поручике Осипове, солдате Филиппенко, об «одном из са мых смелых людей», каких он «когда-либо видел» (I, 132), – Данько, и наконец, об исключительном храбреце Аркадии Славине. При этом у Газданова отнюдь не проявляется закономерность, почти строго со блюдаемая у Толстого: офицеры фразерствуют, а солдаты без лишних слов выполняют свой долг. В «Вечере у Клэр» и трусы, и храбрецы встречаются как среди солдат, так и среди офицеров. Как и некоторые другие трансформации Газдановым мотивов Толстого, эта представля ет собой скорее всего сознательную полемическую их интерпретацию.

Рассказав о «бронепоездных негодяях», герой-рассказчик Газ данова вспоминает и о «самом удивительном человеке», которого он видел на войне, «внешнее отличие которого заключалось в его непо бедимой лени, – Копчике» (I, 140). Обрадовавшись тому, что вслед ствие ранения наводчика, он мог больше не подавать снаряды, Копчик «утешает» наводчика тем, что кровь у него «очень красная», а сердце «крепкое» (I, 141). Это напоминает финальный эпизод рассказа Тол стого «Набег»: «Приехавший доктор принял от фельдшера бинты, зонд и другую принадлежность и, засучивая рукава, с ободрительной улыбкой подошел к раненому. – Что, видно, и вам сделали дырочку на целом месте, – сказал он шутливо-небрежным тоном, – покажите-ка.

Прапорщик повиновался;

но в выражении, с которым он взглянул на веселого доктора, были удивление и упрек, которых не заметил этот последний» (3, 39). И толстовский прапорщик, и газдановский навод чик вскоре после этого умирают. Однако если во взгляде первого из них были «удивление и упрек», то на лице второго – только «смер тельная тревога». Неуместность подобного «утешения» у Газданова выражена имплицитно, через менее определенную деталь, подчерки вающую тяжелое состояние раненого: «наводчик с усилием посмотрел на Копчика» (I, 141).

Даже примечания к «Набегу», в которых Толстой писал о значе нии некоторых слов «на кавказском наречии», например: «Маштак на кавказском наречии значит небольшая лошадь» (3, 19), – могли по двигнуть Газданова на аналогичные ремарки в «Вечере у Клэр». При чем одна из таких ремарок почти совпадает с толстовским примечанием.

Ср. у Газданова: «…в глубине оврага, который на кавказско-русском языке называется балкой, тек ручей, в котором водились форели»

(I, 83–84), и у Толстого: «Балка на кавказском наречии значит овраг, ущелье» (3, 19). Пояснительная ремарка, у Толстого оформленная как ОТЗВУКИ ВОЕННОЙ ПРОЗЫ ТОЛСТОГО В РОМАНЕ ГАЗДАНОВА «ВЕЧЕР У КЛЭР»

подстрочное примечание, у Газданова введена в художественную вязь самого текста. Она остается у него единственным пояснением языко вого характера к кавказскому эпизоду «Вечера у Клэр», что особенно бросается в глаза на фоне целого ряда подобных примечаний Толстого к «Набегу». Впрочем, и сам этот «кавказский» эпизод романа, в от личие от военных рассказов Толстого, действие которых происходит на Кавказе, занимает в «Вечере у Клэр» всего несколько страниц.

Парадоксальность приступов трусости даже у нетрусливых лю дей запечатлена Толстым также, например, в рассказе «Севастополь в мае»: «Но Калугин был не штабс-капитан Михайлов, он был само любив и одарен деревянными нервами, то, что называют храбр, одним словом. … Другая бомба поднялась перед ним и, казалось, летела прямо на него. Ему вдруг сделалось страшно: он рысью пробежал ша гов пять и упал на землю. Когда же бомба лопнула, и далеко от него, ему стало ужасно досадно на себя, и он встал, оглядываясь, не видал ли кто-нибудь его падения, но никого не было. Уже раз проникнув в душу, страх не скоро уступает место другому чувству;

он, который всегда хвастался, что никогда не нагибается, ускоренными шагами и чуть-чуть не ползком пошел по траншее. … …Калугин ре шительно понять не мог, как он два раза позволил себя одолеть такой непростительной слабости;

он сердился на себя, и ему хоте лось опасности, чтобы снова испытать себя» (4, 39, 40, 41).

Изображение случаев «самой ужасной трусости» в «Вечере у Клэр» пронизано памятью об этих образах Толстого: «Я не понимал, как может плакать от страха двадцатипятилетний солдат, который во время сильного обстрела и после того, как в бронированную площадку, где мы тогда находились, попало три шестидюймовых снаряда, иско веркавших ее железные стены и ранивших несколько человек, – пол зал по полу, рыдал, кричал пронзительным голосом: ой, Боже ж мой, ой, мамочка! – и хватал за ноги других, сохранивших спокойствие»

(I, 128).

В рассказе Толстого «Севастополь в августе 1855 года» на вопрос Володи Козельцова о Мельникове солдаты отвечают ему: «– А такой у нас, ваше благородие, глупый солдатик есть. Он ничего как есть не боится, и теперь все на дворе ходит. Вы его извольте посмотреть: он и из себя-то на ведмедя похож. – Он заговор знает, – сказал мед лительный голос Васина из другого угла. Мельников вошел в блин даж. Это был толстый (что чрезвычайная редкость между солдатами), С. А. КИБАЛьНИК рыжий, красный мужчина, с огромным выпуклым лбом и выпуклыми ясно-голубыми глазами. – Что, ты не боишься бомб? – спросил его Володя. – Чего бояться бомбов-то! – отвечал Мельников, пожи маясь и почесываясь, – меня из бомбы не убьют, я знаю. – Так ты бы захотел тут жить? – А известно, захотел бы. Тут весело! – сказал он, вдруг расхохотавшись» (4, 107).

Отзвуки разговоров толстовского Мельникова, возможно, звучат и в словах Филиппенко, не понимавшего «ни нервного возбужде ния, владевшего людьми, ни их страха»: «Ты не боишься, Филип пенко? – спрашивал его командир. – А чего бояться? – удивленно говорил Филиппенко. – Боязно ночью на кладбище, вот то боязно.

А днем не боязно» (I, 132). Некоторыми чертами Мельникова отмечен и газдановский Данько: «Он был веселый, бесконечно добрый и бес конечно отчаянный человек. – Данько, ты поехал бы на северный по люс? – спрашивал я. – А там интересно? – Очень интересно и много белых медведей. – А, ни, – сказал он, – я медведей боюсь. – Почему же ты их боишься? Они тебя к высшей мере не приговорят. – А они уку сят, – ответил Данько и засмеялся» (I, 134);

«– Как же ты, Данько, не испугался? – спрашивали его уже после того, как он был переодет и накормлен и сидел у печи теплушки, куря папиросу из табака Стам боли. – Кто не испугался? – ответил Данько. – О, я очень испугал ся» (I, 133;

ср. также аналогичный диалог в «Набеге»: «– А ты разве боишься? – спросил я. – А то нет!» – 3, 38).

В то же время газдановский Данько, «большой любитель посме яться и хороший товарищ» (I, 132), отчаянно храбрый, находчивый и изобретательный, невредимо разгуливающий под обстрелом как буд то он тоже «знает заговор», представляет собой, разумеется, полную противоположность бессмысленно храброму и не совсем психически нормальному Мельникову. Зато в этом последнем отношении Мельни ков, быть может, является отчасти прообразом газдановского Копчика.

Возможно, есть в «Вечере у Клэр» и образы, навеянные лично стью самого Толстого. Так, деталь, относящаяся к его собственному участию в военных действиях: «Когда он наводил пушку, неприятель ская граната разбила лафет этой пушки, разорвавшись у его ног.

К счастью, Льву Николаевичу она не причинила никакого вреда»8, – возможно, была использована Газдановым при изображении полков ника Рихтера: «…командир бронепоезда “Дым” лежал, я помню, на крыше площадки, между двумя рядами гаек, которыми были свинчены ОТЗВУКИ ВОЕННОЙ ПРОЗЫ ТОЛСТОГО В РОМАНЕ ГАЗДАНОВА «ВЕЧЕР У КЛЭР»

отдельные части брони. Неприятельский снаряд, с визгом скользнув по железу, сорвал все скрепы, бывшие слева от полковника;

он даже не обернулся» (I, 131).

По-видимому, в решении самого Газданова пойти на войну не по следнюю роль играл пример Толстого. Во всяком случае, герой-рас сказчик «Вечера у Клэр» объясняет свое решение не какими-либо по литическими соображениями («Я поступал в белую армию потому, что находился на ее территории, потому что так было принято;

и если бы в те времена Кисловодск был занят красными войсками, я поступил бы, наверное, в красную армию»), а тем, что «хотел знать, что такое война, это было все тем же стремлением к новому и неизвестному»

(I, 116–117), то есть тем же, что приводит к такому решению всяко го начинающего писателя. В другой раз на вопрос дяди: «А почему, собственно, ты идешь на войну?» – герой-рассказчик реагирует сле дующим образом: «Я не знал, что ему ответить, замялся и наконец не уверенно сказал: – Я думаю, что это все-таки мой долг» (I, 118).

И это объяснение в какой-то степени корреспондирует – вполне за кономерно отличаясь гораздо большей расплывчатостью – с мотиви ровкой, которую выдвигает герой «Севастополя в августе 1855 года»:

«…как-то совестно жить в Петербурге, когда тут умирают за оте чество» (4, 71).

Газданов вполне следует Толстому и в оценке войны как явления противоестественного: «И самые простые солдаты, единственные, которые оставались в этой обстановке прежними Ивановыми и Си доровыми, созерцателями и бездельниками, – эти люди сильнее, чем все другие, страдали от неправильности и неестественности про исходящего и скорее, чем другие, погибали» (I, 148). Однако у него эта противоестественность лишена руссоистского подтекста, который обычно ощущается у Толстого: «Природа дышала красотой и силой.

… Все недоброе в сердце человека должно бы, кажется, исчезнуть в прикосновении с природой – этим непосредственнейшим выражени ем красоты и добра» (3, 29).

Образ Аркадия Славина, о котором герой-рассказчик отзывает ся так: «…все, что он делал, было исключительно и необыкновенно»

(I, 144), – так же как и образ деда героя-рассказчика, написан с яв ной ориентацией на повесть Толстого «Хаджи-Мурат». Проявления героями необыкновенного мужества или жестокости в самых кро вавых обстоятельствах изображаются в этой повести неоднократно:

С. А. КИБАЛьНИК «Я подбежал к палатке. Умма-Хан лежал ничком в луже крови, а Абу нунцал бился с мюридами. Половина лица у него была отрублена и висела. Он захватил ее одной рукой, а другой рубил кинжалом всех, кто подходил к нему» (35, 52), «Рядом с Гамзатом шел Асельдер, его любимый мюрид, – тот самый, который отрубил голову ханше»

(35, 57). Доблесть, проявляемая в «Вечере у Клэр» Аркадием Сла виным, напоминает отчаянную храбрость мюридов Хаджи-Мурата:

«В бою с пехотой Махно, когда на площадке бронепоезда из четырнад цати человек команды остались только двое – остальные были убиты или ранены, – Аркадий, с искривленной контузией челюстью, насту пая на труп первого номера, которому оторвало голову – и безглавое тело его еще корчилось, и пальцы его уже не человеческих, отдельных рук еще царапали пол, – Аркадий, пачкая свой френч в человеческих мозгах, долго стрелял один из пушки в сплошную массу махновских солдат, карабкавшихся на насыпь» (I, 144).

В Славине герой-рассказчик даже подмечает «что-то азиатское»:

«Его храбрость была не похожа на обычную храбрость: и все поступки Аркадия отличались точностью, невероятной быстротой и уверен ностью;

и, казалось, сознание своего неизмеримого превосходства над другими не покидало его никогда. Движения его во время опасно сти были быстры, как движения японского фокусника или акробата:

в нем вообще было что-то азиатское, часть того таинственного ду шевного могущества, которым обладают люди желтой расы и которое непостижимо для белых» (I, 144–145). Аналогичные быстроту и точ ность Толстой подмечает в Хаджи-Мурате: «Но не успел Арслан-Хан выстрелить, как Хаджи-Мурат, несмотря на свою хромоту, как кош ка, быстро бросился с крыльца к Арслан-Хану» (35, 94);

«Хаджи Мурат бил без промаха, точно так же редко выпускал выстрел даром Гамзало» (35, 116). Некоторыми своими чертами – «Вместе с тем Ар кадий был тяжел и широк» (I, 145) – Славин напоминает сына Хад жи-Мурата Юсуфа: «Широкие, несмотря на молодость, плечи, очень широкий юношеский таз и тонкий, длинный стан, длинные сильные руки и сила, гибкость, ловкость во всех движениях всегда радовали отца, и он всегда любовался сыном» (35, 106).

Другие проявления его характера – «Офицеры не могли простить ему тех презрительных усмешек, какими он сопровождал их неудач ные распоряжения во время боя» (I, 145) – связывают его с самим Хаджи-Муратом. В обращении последнего с окружающими то и дело ОТЗВУКИ ВОЕННОЙ ПРОЗЫ ТОЛСТОГО В РОМАНЕ ГАЗДАНОВА «ВЕЧЕР У КЛЭР»

проглядывает «презрение»: «презрительно оглядывая присутствую щих» (35, 46);

«Во все время разговора Хаджи-Мурат сидел, зало жив руку за рукоять кинжала, и чуть-чуть презрительно улыбался»

(35, 84);

«Хаджи-Мурат сбоку взглянул презрительно на маленького толстого человечка в штатском и без оружия» (35, 101);

«человек этот не только был предан Шамилю, но испытывал непреодолимое отвра щение, презрение, гадливость и ненависть ко всем русским» (35, 55);

«или, противно религиозному закону и чувству отвращения и пре зрения к русским, покориться им» (35, 81);

«К Ивану Матвеевичу Хаджи-Мурат с первого знакомства с ним почувствовал отвращение и презрение» (35, 84).

В Славине подчеркивается его красивый голос и умение петь:

«…ночью мы просыпались оттого, что слышали раскаты его сильного баритона;

он всегда пел, возвращаясь. Он вообще пел очень хорошо;

он по-настоящему знал, что такое музыка. С побледневшим лицом, с голо вой, склоненной на грудь, он просиживал в купе долгие минуты совер шенно неподвижно;

и потом вдруг глубокий грудной звук наполнял вагон;

и через секунду я не видел больше ни стен вагона с развешенными по ним винтовками, ни книг, ни ламп, ни моих товарищей – точно их никогда и не было, и все, что я знал до сих пор, было страшной ошибкой, и ничего не существовало, кроме этого голоса и белого лица Аркадия со смеющи мися глазами, хотя он всегда пел только печальные песни» (I, 145).

Эта черта связывает его с мюридом Хаджи-Мурата Ханефи: «Ханефи знал много горских песен и хорошо пел их. Хаджи-Мурат, в угождение Бутлеру, призывал Ханефи и приказывал ему петь, называя те песни, которые он считал хорошими. Голос у Ханефи был высокий тенор, и пел он необыкновенно отчетливо и выразительно. Одна из песен особенно нравилась Хаджи-Мурату и поразила Бутлера своим торжественно грустным напевом» (35, 91). Что касается «смеющихся глаз» Аркадия Славина, то эта деталь, использованная в «Вечере у Клэр» неоднократ но (например: «Открывая глаза, я видел невысокую худую женщину с большим красным ртом и смеющимися глазами». – I, 150), – тоже толстовская. Ср., например, в «Анне Карениной»: «– Пускай делают, как им, вам то есть, угодно, – сказал он, смеясь только глазами» (18, 7);

«И глаза его смеялись при чтении доклада» (18, 18);

и в «Воскресе нии»: «Генерал не переставая улыбался глазами…» (32, 301).

Военные сцены «Вечера у Клэр» содержат галерею офицеров и солдат, которые не образуют каких-либо четких типов. У Газданова С. А. КИБАЛьНИК есть лишь некоторые намеки на классификацию: трусы, смельчаки, не годяи... Зато у Толстого существует четкая типология: «В России есть три преобладающие типа солдат, под которые подходят солдаты всех войск: кавказских, армейских, гвардейских, пехотных, кавалерийских, артиллерийских и т. д. Главные эти типы, со многими подразделени ями и соединениями, следующие: 1) Покорных. 2) Начальствующих и 3) Отчаянных. Покорные подразделяются на а) покорных хладно кровных, b) покорных хлопотливых. Начальствующие подразделяют ся на а) начальствующих суровых и b) начальствующих политичных.

Отчаянные подразделяются на а) отчаянных забавников и b) отчаян ных развратных» (3, 43).

Возможно, этот несколько рассудочный подход Толстого предо пределил то, что дальнейшее изображение отношений между героем рассказчиком «Вечера у Клэр» и солдатами бронепоезда «Дым» стро ится уже как метатекст не его военной прозы, а «Записок из Мертвого дома» Достоевского. Отталкивание именно от них оказывается для Газданова тем более органичным, что «Записки…» представляют со бой классический литературный текст на тему об отношениях дворяни на (образованного человека) с народом, а в последующих военных эпи зодах «Вечера у Клэр» речь идет не столько о войне, сколько именно о взаимоотношениях между героем-рассказчиком и солдатами.

Взаимосвязь эта ясно ощущается, например, в эпизоде расспро сов Соседова Иваном, приятелем Данько: «– Что такое Млечный Путь? – Почему это вас вдруг заинтересовало? – А меня солдаты спрашивают: Иван, что там в небе, как молоко? Я говорю: Млечный Путь. А что такое Млечный Путь, не знаю. – Я объяснил ему, как мог. На следующий день он опять подошел ко мне: – А скажите мне, пожалуйста, чему равняется длина окружности? – Она определяется специальными математическими терминами, – говорил я. – Не знаю, будут ли они вам понятны. – И я привел ему формулу длины окруж ности. – Ага, – подтвердил он с довольным видом. – А я вас нарочно пытал, думал, может, не знаете. Я раньше спросил у вольноопределя ющегося Свирского, а потом записал и пришел вас пытать» (I, 134).

В «Записках…» этот мотив9 проходит через отношения Горянчико ва с Петровым: «– Я вот хотел вас про Наполеона спросить. Он ведь родня тому, что в двенадцатом году был? (Петров был из кантонистов и грамотный.) – Родня. – Какой же он, говорят, президент? Спра шивал он всегда скоро, отрывисто, как будто ему надо было как можно ОТЗВУКИ ВОЕННОЙ ПРОЗЫ ТОЛСТОГО В РОМАНЕ ГАЗДАНОВА «ВЕЧЕР У КЛЭР»


поскорее об чем-то узнать. Точно он справку наводил по какому то очень важному делу, не терпящему ни малейшего отлагательства.

Я объяснил, какой он президент, и прибавил, что, может быть, скоро и императором будет. – Это как? Объяснил я, по возможности, и это.

Петров внимательно слушал, совершенно понимая и скоро соображая, даже наклонив в мою сторону ухо. – Гм. А вот я хотел вас, Александр Петрович, спросить: правда ли, говорят, есть такие обезьяны, у кото рых руки до пяток, а величиной с самого высокого человека? – Да, есть такие. – Какие же это? Я объяснил, сколько знал, и это. – А где же они живут? – В жарких землях. На острове Суматре есть. – Это в Америке, что ли? Как это говорят, будто там люди вниз головой хо дят? – Не вниз головой. Это вы про антиподов спрашиваете. Я объ яснил, что такое Америка и, по возможности, что такое антиподы. Он слушал так же внимательно, как будто нарочно прибежал для одних ан типодов … – Ну, прощайте. Благодарствуйте. И Петров исчезал, и в сущности никогда почти мы не говорили иначе, как в этом роде»10.

В отличие от персонажа «Записок…», у Газданова Иван не просто спра шивает, а как будто экзаменует Соседова, желая убедиться в том, что тот действительно знающий человек. Впрочем, это отличие вполне есте ственно, учитывая юный возраст героя-рассказчика «Вечера у Клэр».

У Достоевского эти два мотива – расспросы и сознание социо культурной пропасти, отделяющей Горянчикова от других каторжан, – тесно взаимосвязаны: «Мне кажется, он вообще считал меня каким то ребенком, чуть не младенцем, не понимающим самых простых вещей на свете. Если, например, я сам с ним об чем-нибудь загова ривал, кроме науки и книжек, то он, правда, мне отвечал, но как будто только из учтивости, ограничиваясь самыми короткими ответами»11.

Основным внутренним сюжетом «Записок…», как известно, являет ся постепенное осознание Горянчиковым того, что, даже оказавшись в одинаковых условиях с простым людом, он не перестает быть для них «чужим». Лишь со временем Горянчиков осознает всю меру от чуждения между ним как дворянином и другими арестантами, причем знаменательно, что это происходит после разговора с тем же Петро вым: «Я понял, что меня никогда не примут в товарищество, будь я разарестант, хоть на веки вечные, хоть особого отделения. Но осо бенно остался мне в памяти вид Петрова в эту минуту. В его вопро се: “Какой же вы нам товарищ?” – слышалась такая неподдельная наивность, такое простодушное недоумение»12.

С. А. КИБАЛьНИК У Газданова за расспросами следует эпизод, в котором герою-рас сказчику, несмотря на все его старания, не удается купить в деревне свинью, в то время как Иван покупает ее «в первой же избе – той самой», где герою-рассказчику сказали, что свиньи нет. «И всегда бывало так, что там, где мне приходилось иметь дело с крестьяна ми, – подытоживает герой-рассказчик, – у меня ничего не выходило;

они даже плохо понимали меня, так как я не умел говорить языком простонародья, хотя искренне этого хотел» (I, 136). Осознание своего особенного положения среди солдат происходит у героя-рассказчика также с отчетливой ориентацией на Горянчикова: «Я проводил свое время с солдатами, но они относились ко мне с известной осторож ностью, потому что я не понимал очень многих и чрезвычайно, по их мнению, простых вещей, – и в то же время они думали, что у меня есть какие-то знания, им, в свою очередь, недоступные. Я не знал слов, которые они употребляли, они смеялись надо мной за то, что я гово рил “идти за водой”: за водой пойдешь, не вернешься, – насмешливо замечали они. Кроме того, я не умел разговаривать с крестьянами и вообще в их глазах был каким-то русским иностранцем» (I, 135)13.

В изображении отношений героя-рассказчика «Вечера у Клэр»

с солдатами имеет место явная стилизация под «Записки…». И если Достоевский подчеркивает восприятие Петровым Горянчикова как «ребенка» и глубокое отчуждение между дворянами и остальными обитателями острога, то Газданов обращает внимание на непонимание между Соседовым и солдатами, крестьянами, обусловленное в том числе и его незнанием народной речи. В «Вечере у Клэр» Соседов и солдаты бронепоезда не только не «товарищи» – они даже не совсем соотечественники. То, что социокультурные различия между людьми значительнее национальных, впоследствии будет не раз показано в ро мане «Ночные дороги».

Описание связей солдат и офицеров с бронепоездными «служан ками», отказывавшимися «спать» с ними «задаром» (I, 141, 142), и приходящими женщинами, «по типу своему» «больше всего» похо дившими «на проституток, но проституток с воспоминаниями» (I, 150), явственно напоминает изображение Достоевским отношений катор жан с проститутками, обслуживавшими обитателей острога. Однако в «Записках…» подчеркивается нечистоплотность и некрасивость этих женщин в соединении с игривостью и выразительностью речи:

«– Я засиделась? Да давеча сорока на коле дольше, чем я у них, ОТЗВУКИ ВОЕННОЙ ПРОЗЫ ТОЛСТОГО В РОМАНЕ ГАЗДАНОВА «ВЕЧЕР У КЛЭР»

посидела, – отвечала весело девица. Это была наигрязнейшая девица в мире. Она-то и была Чекунда. С ней вместе пришла Двугрошовая.

Эта уже была вне всякого описания»14. В «Вечере у Клэр» акцентиру ются хорошее понимание конъюктуры бронепоездными «служанками»

(«быстро поняли себе цену и заважничали») и открытые декларации продажности («Я теперь задаром ни с кем не сплю. Дайте мне кольцо с вашей руки, я с вами спать буду»). А когда очередь доходит до джан койских «офицерских мессалин», то подчеркивается их «страшная ду шевная нищета» (I, 141–142, 149–150)15.

Таким образом, в мирных сценах бронепоездной жизни Газданов конструирует свое художественное высказывание, отталкиваясь от классической книги Достоевского о народе и переосмысляя ее. Обра щаясь собственно к войне, он создает своего рода метатекст военной прозы Толстого. Газдановский образ человека на войне создается при помощи неатрибутированных аллюзий и цитат из нее как трансформа ция аналогичного образа, созданного Толстым.

См., например, раздел «Современники о Газданове» в изд.: Га з д а н о в Г. И. Собр. соч.: В 5 т. М., 2009. Т. 5. C. 374–378, 382–384.

Ц х о ф р е б о в Н. Д. Марсель Пруст и Гайто Газданов // Русское зарубежье: приглашение к диалогу: Сб. науч. трудов / Отв. ред. Л. В. Сы роватко. Калининград, 2004. Т. 2. С. 65–75;

L i v a k, L e o n i d. How It Was Done in Paris. The University of Wisconsin Press, 2003 (сh. “Flirting with Proust: Gaito Gazdanov’s Vecher u Kler”).

Ч а г и н А. И. Пути и лица: О русской литературе XX века. М., 2008. С. 354–355 (раздел «Гайто Газданов: творчество на перекрестке тра диций»).

К и б а л ь н и к С. А. Гайто Газданов, Марсель Пруст и Лев Тол стой // Западный сборник: В честь 80-летия П. Р. Заборова. СПб., 2011.

Письмо Н. А. Некрасова к И. С. Тургеневу от 18 августа 1855 г.

Цит. по: Н е к р а с о в Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 15 т. СПб., 1998.

Т. 14. Кн. 1. С. 215.

О п у л ь с к а я Л. Творческий путь Л. Н. Толстого // То л с т о й Л. Н. Собр. соч.: В 12 т. М., 1984. Т. 1. С. 8.

Га з д а н о в Г. И. Собр. соч.: В 5 т. М., 2009. Т. 1. С. 128. Далее цитаты из Гайто Газданова приводятся по этому изданию с указанием в скоб ках номера тома римской цифрой и страницы – арабскими.

С. А. КИБАЛьНИК Б и р ю к о в П. И. Биография Льва Николаевича Толстого. М.;

Пг., 1923. Т. 1. С. 99.

Отзвук этого мотива «Записок…» в «Призраке Александра Воль фа» Газданова был отмечен В. А. Боярским («Ночные дороги» Газданова и «Записки из Мертвого дома» Ф. М. Достоевского. Опыт сопоставитель ного анализа // Исследовано в России [Электронный журнал]. 2001. № 26.

С. 273–281. URL: http://zhurnal.are.relarn.ru/articles/2001/0026.pdf;

дата обращения: 10.10.2008). Ощущается он и во многих других произведе ниях Газданова, в частности в «Пробуждении» (Пьер – Анна) и в «Пили гримах» (Фред – Рожэ).

Д о с т о е в с к и й Ф. М. Записки из Мертвого дома // Д о с т о е в с к и й Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972. Т. 4. С. 83–84.

Там же. С. 86.

Там же. С. 207.

Впоследствии эта тема «Записок из Мертвого дома» снова отозвалась у Газданова в «Ночных дорогах» в изображении «отчуждения» героя-рас сказчика от его парижского окружения.

Д о с т о е в с к и й Ф. М. Записки из Мертвого дома. С. 30.

Изображение проституток, снова связанное интертекстуально с «За писками из Мертвого дома», имеет место также и в «Ночных дорогах» Газ данова.

И. И. Сизова НАЧАЛьНыЙ ЭТАП В ФОРМИРОВАНИИ ЗАМыСЛА РОМАНА Л. Н. ТОЛСТОГО «ДЕКАБРИСТы» (1870-е гг.) В о второй половине 1870-х годов Л. Н. Толстой вновь обра тился к роману о декабристах, над которым активно работал в 1861–1862 гг. (ранние подступы – 1856, 1860 гг.), когда были на писаны две редакции первой и второй глав1. Главным героем избира ется в то время декабрист Петр Иванович Лабазов, возвращающийся с семейством из Сибири после амнистии 1856 года. Декабрист – эн тузиаст, мистик, христианин, «примеряющий свой строгий и несколько идеальный взгляд к новой России». Так формулирует автор концепцию задуманного исторического полотна в письме к А. И. Герцену от (26) марта 1861 года (60, 374). Жанр исторического романа явился удобной формой для контрастного противопоставления двух эпох: про шлого (семья героя-декабриста, где главенствует мать Наталья Нико лаевна) и настоящего (московское дворянское общество 1850-х годов, с его золотой молодежью и важными старичками, которые увлечены сплетнями и салонными беседами о либерализме и политических но востях).

Работа Толстого над романом о декабристах, относящаяся ко вто рой половине семидесятых годов, представлена двадцатью двумя со хранившимися рукописями2, четыре из которых – конспективные записи и планы3. Все автографы не датированы;

тринадцатый имеет авторскую помету «6 мая» (1878). Большинство из них не озаглавле ны, за исключением пятого – «Борисовка», одиннадцатого и двенад цатого – «Пути жизни», двадцать пятого – «1818 год. Пролог».


Заглавие «Декабристы» появляется в 1884 году. Для публикации в юбилейном сборнике в честь Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым (Литературного фонда) Толстой отбирает две И. И. СИЗОВА главы 1861–1862 годов и три рукописи 1878 года, девятнадцатую, двадцать третью и двадцать четвертую. Летом 1884 года рукописи 1878 года были переписаны для сдачи в набор А. М. Кузминским.

Ранний этап работы над романом «Декабристы» в семидесятые годы отражают восьмая, девятая и четвертая рукописи: два начала и конспект. Нередко в литературе о Толстом эти автографы относят к неосуществленному замыслу романа о переселении крестьян и рас сматривают автономно от незавершенного романа о декабристах.

К крестьянско-переселенческой проблематике в разное время прояв ляют интерес такие исследователи, как В. А. Дружкина, Л. А. Гессен, А. К. Ломунова, А. И. Шифман4. В науке сложилось и другое направ ление. Его основные представители – Н. И. Азарова, Л. Г. Фризман и М. В. Строганов – обращаются в своих трудах, главным образом, к своеобразию декабристкой линии произведения5.

Целостный подход в реконструкции истории замысла и текста ро мана применяет в 1936 году М. А. Цявловский, автор комментария к «Декабристам» в Юбилейном издании (17, 469–585). Он обосно ванно связывает ранние автографы с романом о декабристах, рассма тривая четвертую рукопись как конспект, восьмую и девятую рукопи си – как начала декабристского романа, написанные на тему переселе ния (17, 474–475).

Нельзя не согласиться и с точкой зрения Н. Н. Гусева, высказан ной в печати в 1960 году: замысел романа о переселении охарактери зован им как предыстория романа о декабристах, от которой остались один план и два не получивших продолжения начала. Как полагает Гусев, роман о переселенцах Толстой начинает как самостоятельное произведение, но в процессе работы над «Декабристами» тема пере селения была включена в этот роман6.

Дополним наших предшественников. Новый подступ к замыслу романа о декабристах в семидесятые годы определяет новые повороты в теме и композиции произведения. Теперь это переселение крестьян, трудовая крестьянская жизнь, судебная тяжба между крестьянами и помещиком за землю и декабристы. Так складывается роман в 1874– 1875 и в 1877–1878 годах. Сначала зарождается переселенческая ли ния (зима 1874–1875, март 1877), затем в центр выдвигается тема трудовой крестьянской жизни (май – октябрь 1877);

позднее с ними сливаются тема судебной тяжбы между крестьянами и помещиком за землю и тема декабристов (ноябрь 1877-го – 1878). Проблема взаи НАЧАЛьНЫЙ ЭТАП В ФОРМИРОВАНИИ ЗАМЫСЛА РОМАНА «ДЕКАБРИСТЫ»

моотношений героя-дворянина с народом становится главным связую щим фактором. Новый ракурс она принимает в сюжете с исчезнувшим лицом (декабрь 1878 – январь 1879). Свое влияние на проблемати ку произведения оказали и религиозно-философские искания писа теля, подготовлявшие обращение к работе над «Исповедью» в конце 1879 года.

В научной литературе о декабристском романе нет специальных трудов, посвященных текстологической проблеме датирования этапов работы Толстого над произведением в семидесятые годы. Исключение составляют статьи Цявловского и Гусева7.

Нуждаются в уточнении хронологические рамки создания Толстым восьмого, девятого и четвертого автографов. Прямых датирующих признаков нет: в автографах, как известно, отсутствует авторская дата.

На третьем и четвертом листах девятого – черновики писем Толстого на французском языке, также им не датированные.

По мысли Цявловского, в декабре 1877-го – начале января 1878 года в замысле романа из эпохи Николая I происходит передви жение времени действия с 1828–1829 годов на 1825-й. Так «всплы вает» старый замысел «Декабристов». К этому времени Цявловский относит четвертый автограф, «конспект нескольких глав романа» (17, 474, 534). Декабрем 1877 года датирует автограф восьмой (17, 535).

В последних числах декабря 1877 года Толстой ездил в Москву за гувернером, а также за материалами по истории царствования Нико лая I. Опираясь на этот биографический факт, Цявловский датирует девятый автограф, «занятый черновиками письма о гувернере к де тям Толстого», и сами черновики писем декабрем 1877-го – январем 1878 года (17, 474–475, 535).

Датировку Цявловского повторяют В. А. Жданов, Э. Е. Зай деншнур и Е. С. Серебровская при составлении «Описания рукописей художественных произведений Л. Н. Толстого»8.

К октябрю 1877 года смещает хронологические границы Гусев.

«От этого периода работы, который условно можно назвать “преды сторией” романа о декабристах, – отмечает он, – остались один план и два не получивших продолжения начала романа. В плане намечено описание того, как несколько семей крестьян центральной полосы в течение двух лет готовятся к переселению. … Из двух начал ро мана о переселенцах первое сохранилось неполностью, второе же опи сывает мирскую сходку, на которой решается вопрос, дозволять или не И. И. СИЗОВА дозволять шести переселяющимся крестьянским семействам оставить родное село»9.

Новые подробности в датировании восьмого и девятого автографов появляются в 1961 году. Т. Н. Волкова, не занимаясь историей текста «Декабристов», публикует черновики писем Толстого на третьем и чет вертом листах девятого автографа и устанавливает время их написания, 1875 год, и адресатов писателя10.

Для уточнения хронологических границ создания четвертого авто графа нами привлекаются, в частности, сведения из хранящегося в ОР ГМТ дневника яснополянского крестьянина Д. Д. Козлова. Благода рим Государственный музей Л. Н. Толстого за предоставление этого и других неопубликованных документов, необходимых в исследовании относящейся к семидесятым годам истории текста романа «Декабри сты».

«Теперь, очень недавно, я задумал новую поэтическую работу, ко торая сильно радует, волнует меня и которая наверно будет написана, если Бог даст жизни и здоровья, и для которой мне нужна моя из вестность», – извещает Толстой Н. Н. Страхова 16 февраля 1875 года (62, 142).

Зима 1874–1875 годов выдалась напряженным периодом в жизни писателя: он часто болел, руководил школами, занимался педагогикой, работал над корректурами «Анны Карениной» и «Новой азбуки».

Много времени отнимали занятия со старшими детьми – Сергеем, Та тьяной и Ильей. В середине января 1875 года опасно занемог младший сын Николай, скончавшийся 20 февраля.

«Я странно, страшно возбужденно живу нынешнюю зиму. Во первых, я все время хвораю простудой – зубная боль, лихорадочное состояние – и сижу дома. Потом у меня практическая деятельность:

руководство 70 школами, которые открылись в нашем уезде и идут удивительно. Потом – педагогические работы. … Потом – стар шие дети, которых надо учить самому, так как гувернера все еще не нашел. Печатание романа, корректуры его и Азбуки, срочные, и теперь еще вместе – семейное горе и новый план. Семейное горе это – страш ная мозговая болезнь грудного 9-ти месячного ребенка. Вот 4-я неде ля, что он переходит все фазы этой безнадежной болезни», – отмечено в письме к Страхову от 16 февраля (62, 142).

НАЧАЛьНЫЙ ЭТАП В ФОРМИРОВАНИИ ЗАМЫСЛА РОМАНА «ДЕКАБРИСТЫ»

«Сюжет нового писанья» явился для Толстого, видимо, неожидан ным творческим событием. 22 февраля 1875 г. оно охарактеризовано в письме к А. А. Фету так: «С одной стороны, школьные дела, с дру гой – странное дело – сюжет нового писанья, овладевший мною имен но в самое тяжелое время болезни ребенка» (62, 149).

«Работы же у меня эту зиму было и есть очень много – роман, но вая азбука, которая теперь печатается, другие еще работы и особенное дело, практическое, которое я веду в нашем уезде и результаты кото рого очень хороши», – написано в начале марта 1875 года П. Д. Го лохвастову (62, 154).

Среди «других работ», о которых сказано в письме к Голохва стову, – вероятно, «новое поэтическое» произведение, о котором со общается Страхову 16 февраля и Фету 22 февраля 1875 года. Два его начала развивают тему переселения крестьян. Фрагмент Первого начала11 сохранился на листе писчей бумаги;

заполнена одна страни ца. Автор проставляет нумерацию: в правом верхнем углу листа сто ит цифра 2. Здесь описаны сборы в дорогу и переселенческий обоз (12 телег) нескольких семей «выходцев» на новые места (Дементия Фоканова и др.), которые не пошли бы с родных мест, если бы не было «обиды».

Образ Дементия Фоканова представляет собой близкий писателю тип крестьянина. О нем сначала говорится: «старик с 3-мя сынами, девкой и внучатами». Позже добавляется определение «богатый». Од нако богатая семья вряд ли отправилась бы на переселение. Поэтому фраза «Фокановский был первый двор на селе, да стал падать» под вергается переработке. Возникает вариант, от которого автор также от казывается: «Фокановский был годов 6 назад» не «первый», а «силь ный двор на селе, да стал падать».

Толстой обдумывает также состав отъезжающих крестьян, вводит сведения об их имуществе. Предложение: «Три телеги [полны добра] стояли на дворе, полные добром, и все выносили из избы и укладыва ли под кожи и кибитки», заменяется подробным описанием: в обозе стало уже «12 телег. У Никифора 2, у Козлова – 1, у Севастьяна – 2, у Дмитрия – 1, у Гаврюхи – 1 и у Фокановых – 5» (17, 266–267).

Второе начало12 открывает крестьянская сходка в селе Никольском на Зуше (мир решает вопрос о том, выпускать или не выпускать на новые земли шесть крестьянских семей). Рукопись представляет собой два полулиста писчей бумаги;

текст занимает четыре полные страницы И. И. СИЗОВА и три четверти пятой. Всех крестьян, кроме сборщика Никифора и Дементия Фоканова, вынуждает к переселению бедность.

Намечается в автографе и тема рекрутства. Мужики предпола гают, что старик Дементий собирается на новые места, чтобы спасти стоящих на «очереди» трех сыновей;

если они уйдут, осенью заберут в солдаты сыновей других крестьян. К теме рекрутства писатель воз вратится в дальнейшем13.

О вдохновенной работе Толстого над текстом свидетельствует незна чительность правки в ходе письма. Позднее выполненные изменения так же немногочисленны. Так, вписанное предложение: «Это было вечером, в весенний Егорий», – вводит сведения о времени крестьянской сходки.

Егорий-ленива-соха, или Егорий вешний, приходился на 23 апреля. На каленность спора между крестьянами о выходе шести семей становится очевидной после внесенного дополнения: старики уже третий раз судили о том, как их выпустить. Появившаяся фраза «Дмитрий тоже уходил на новые земли» объясняет причины, по которым Дмитрий Макарычев перебил Тита в споре с мужиками. В характеристике бывшего сборщика Никифора вычеркивается отрицательная черта этого «грамотного и об ходительного» мужика – «хитрость». По-видимому, Толстой смещает в положительную сторону намечаемый образ этого крестьянина.

На третьем и четвертом листах автографа Второго начала сохра нились не датированные Толстым черновики его писем на француз ском языке. 27 июля 1874 года писатель обратился к А. А. Толстой с просьбой найти в Швейцарии, «в самом гнезде педагогов», и в Ан глии гувернера и гувернантку для старших детей (62, 101). Переезжать в Москву из Ясной Поляны для воспитания Сергея, Татьяны и Ильи и тем самым «испортить всю свою жизнь и их тоже» Толстой не хотел «до последней возможности» (62, 100–101).

Александра Андреевна связалась со швейцарским педагогом Мак симилианом Перро, который энергично занялся поиском преподавате ля и гувернантки и стал переписываться непосредственно с Толстым.

В письме от 13 (25) января 1875 года Перро рекомендовал Толсто му уроженца Невшателя Эдуарда Клерка. Возникло недоразумение в связи с объемом знаний Клерка и размером вознаграждения, пред лагаемого Толстым: от тысячи двухсот до тысячи шестисот рублей в год. Клерк честно признался Толстому в письме, что немного забыл математику и греческий язык. 13 (25) марта 1875 года Перро известил Толстого, что Клерк предпочел устроиться где-то в Эльзасе.

НАЧАЛьНЫЙ ЭТАП В ФОРМИРОВАНИИ ЗАМЫСЛА РОМАНА «ДЕКАБРИСТЫ»

Черновики писем Толстого к М. Перро – на листе третьем Вто рого начала, после художественного текста;

на обороте третьего листа;

на лицевой и оборотной стороне четвертого листа. На полях оборота четвертого листа набросан черновик письма к Э. Клерку.

На основании датировки имеющихся в архиве Толстого писем М. Перро черновики писем Толстого к нему датируются концом фев раля – началом марта 1875 года, черновик письма Толстого к Э. Клер ку – февралем 1875 года. Письма Э. Клерка к Толстому не сохрани лись14.

В отличие от художественного текста, написанного коричневыми чернилами, на третьем листе автографа Второго начала черновик пись ма к Перро выполнен темными чернилами и немного накладывается на художественный текст, что говорит о том, что над текстами произве дения и письма Толстой работал не одновременно. Сначала он написал художественный текст, затем набросал черновик письма к Перро.

Вероятно (если основываться на косвенных, без сообщения точной даты, свидетельствах самого автора), в январе 1875 года могли быть созданы два начала о крестьянском переселении.

16 февраля Страхову: «Теперь, очень недавно, я задумал новую поэтическую работу» (62, 142).

И 22 февраля Фету: «сюжет нового писанья, овладевший мною именно в самое тяжелое время болезни ребенка» (62, 149).

Зима 1874–1875 годов – крайний хронологический предел ра боты Толстого над двумя началами «нового писанья» на тему пере селения, что устанавливается письмами Толстого за февраль – март 1875 года: от 16 февраля к Страхову, от 22 февраля к Фету и начала марта к Голохвастову. Толстой указывает именно этот период и харак теризует задуманное как «план» (Страхову) или как «сюжет» (Фету).

12 ноября 1876 года Толстой писал Страхову, что ему хочется по скорее закончить работу над «Анной Карениной» и приступить к но вому. Однако желаемое осуществлено не было – мешали нездоровье, уныние и отчаяние в своих силах: «Я думал, что возьмусь за работу, окончу давящую меня работу – окончание романа – и возьмусь за новое;

и вдруг вместо этого всего до сих пор ничего не сделал. Сплю духовно и не могу проснуться. Нездоровится, уныние. Отчаяние в сво их силах. … Думать даже, и к тому нет энергии» (62, 290).

Завершение «Анны Карениной» затянулось до второй половины апреля 1877 года15. Но стремление поскорее закончить надоевший И. И. СИЗОВА роман и начать что-то новое не оставляло Толстого и нашло отражение в его эпистолярии с января по апрель 1877 года16.

Возвращение к переселенческой теме происходит, видимо, в конце апреля 1877 года. Толстой мог обдумывать тогда творческую концеп цию, жанровую форму, типы героев. 2 марта 1877 года он говорит об этом с женой. Писатель намеревается создать широкое эпическое по лотно, равное по масштабу романам «Война и мир» («мысль народ ная») и «Анна Каренина» («мысль семейная»). Основой творческой концепции определяется им крестьянское переселение как «мысль рус ского народа в смысле силы завладевающей». Крестьяне переселяют ся на юг Сибири, юго-восток России (река Белая, Ташкент).

Так передает замысел Толстого Софья Андреевна в дневниковой заметке от 3 марта 1877 года («Мои записи разные для справок»):

«Вчера Л. Н. подошел к столу, указал на тетрадь своего писанья и сказал: “Ах, скорей, скорей бы кончить этот роман (т. е. “Анну Ка ренину”) и начать новое. Мне теперь так ясна моя мысль. Чтоб про изведение было хорошо, надо любить в нем главную, основную мысль.

Так в “Анне Карениной” я люблю мысль семейную, в “Войне и мире” любил мысль народную, вследствие войны 12-го года;

а теперь мне так ясно, что в новом произведении я буду любить мысль русского народа в смысле силы завладевающей”. И сила эта у Льва Николаевича пред ставляется в виде постоянного переселения русских на новые места на юге Сибири, на новых землях к юго-востоку России, на реке Белой, в Ташкенте и т. д.» Важным уточнением заканчивает Софья Андреевна свое краткое описание этого замысла:

«И вот мысль будущего произведения, как поняла ее я, а кругом этой мысли группируются факты, типы, еще не ясные даже ему само му»18.

Толстой в это время дневника не вел;

свидетельств автора о работе над произведением на тему крестьянского переселения в его сохранив шихся письмах данного периода и в записной книжке 1868–1879 го дов нет.

8 мая 1877 года краткими заметками в записной книжке, в которых главное место занимает народ и его трудовая жизнь, Толстой открывает новую страницу в своем художественном творчестве:

НАЧАЛьНЫЙ ЭТАП В ФОРМИРОВАНИИ ЗАМЫСЛА РОМАНА «ДЕКАБРИСТЫ»

«К следующему после Анны Карениной. Мужики. Ладят сохи, бороны покупают. Загнуть. Пашут. Первая пахота, сыро. Жеребята, махая хвостами, на тонких ногах бегают за сохами.

Выросла трава. Поехали в ночное. Бабы за травой. Цыплята.

Умерла наседка, горе. Запустил пахоту, проросла. С травой не рас скораживается. – Телки, ягнята» (48, 179).

Одновременно в заметках записной книжки от мая – июня 1877 года формируются типы героев-дворян.

«Человек герой, верующий, что всё во власти его». Характеристи ка его – «Ein jeder macht sich sein Recht19. Прогресс бесконечный»

(48, 180) – отсылает к рассуждениям об общественном прогрессе, естественном и общественном (договорном) праве в трудах энцикло педистов, к примеру Ж.-Ж. Руссо в трактате «Об общественном до говоре, или Принципы политического права» (1762).

К дворянской проблематике относятся и три последующие записи Толстого. Первая, предшествующая дате 28 мая: «Два брата. Один – старший. Умен, мил, добр… другой менее блестящ, но лучше» (48, 180). Вторая и третья, после даты 2 июня, развивают любовную тему:

«Герой. Как женщина, так на твердых губах у него и у нее сла дость, надежда, игра, робость, и конец – юбки, безобразие, мокрота, мерзость, стыд. … Принес червяков светящихся в кармане. Она заглянула – “прелесть”. Ты прелесть! В руки, в лицо» (48, 181).

Фактом творчества намеченные в записной книжке типы героев, зарисовки природы все же не становятся. Подоснова тому – конфликт с редакцией «Русского вестника» о печатании последней части «семей ного» романа, хлопоты о выходе его отдельного издания, подготовка исправленного текста «Анны Карениной» для печати в типографии Ф. Ф. Риса20.

Негативно влияла на Толстого начавшаяся 12 апреля 1877 года Русско-турецкая война. Он тяжело переживал неудачи российской ар мии, что препятствовало художественной деятельности.

«Весной этого 1877 года, – вспоминает Софья Андреевна в «Моей жизни», – была объявлена Турецкая война, манифестом от 12 апреля, и когда она была уже во всем разгаре, я помню, как Лев Николаевич рассказывал, возвращаясь от обедни, летом, что мужики чрезвычайно интересуются ходом этой войны и, обступая его, расспрашивают о ней.

Сам Лев Николаевич огорчался неуспехами наших военных действий, и помню, что хотел писать письмо Государю. Его так волновала война, И. И. СИЗОВА что он говорил: “не могу ничего работать, не могу писать, пока война:

так же, как когда пожар где-нибудь – ничего нельзя делать”. … Одно время он даже собирался на эту войну и очень меня этим волно вал»21.

Надвигался тяжелый духовный кризис, глубоко затронувший Толстого-художника. Прежние роды и типы художественного творче ства – времен «Войны и мира» и «Анны Карениной» – представля ются писателю бессмысленными, ненужными и ложными;

зарождает ся пересмотр взглядов на цели и назначение искусства. «Мучительно и унизительно жить в совершенной праздности и противно утешать себя тем, что я берегу себя и жду какого-то вдохновения. Все это по шло и ничтожно. … Пожалуйста, не утешайте меня, и в особен ности тем, что я писатель. Этим я уже слишком давно и лучше вас себя утешаю;



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.