авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 17 |

«Есть две пословицы: «От работы будешь горбат, а не будешь богат» и еще: «От трудов праведных не наживешь палат каменных». Посло- вицы эти несправедливы, потому что лучше быть горбатым, чем ...»

-- [ Страница 8 ] --

– Что ж? И замерзнешь – не откажешься, – сказал Никита»

(29, 29).

Опасная ситуация, в которую они попали, заставляет обоих заду маться. Начиная с шестой главы автор постепенно переводит свое вни А. КАВАЦЦА мание на настроение персонажей и изменения хода их мыслей, которые происходят по мере того, как погодные условия ухудшаются. Именно в монологах героев на этом опасном этапе их пути проявляется осо бый талант Толстого изображать «внутреннюю речь» или «диалектику души»14, в чем он является бесспорным мастером уже с 50-х годов15.

Как же в синтаксическом плане представлен тот тип дискурса, ко торый так часто встречается в сочинениях первого периода, начиная с трилогии «Детство. Отрочество. Юность» и «Севастопольских рас сказов», а также в таких великих романах зрелого периода, как «Война и мир» и «Анна Каренина»?

Построение периодов в «Хозяине и работнике», как и в других рас сказах девяностых годов, перестает быть обширным и емким и, оста ваясь при этом богатым придаточными предложениями, становится более стройным и кратким. Было справедливо отмечено, что структура периодов и форма их предложений являются своеобразным средством, при помощи которого осуществляется художественный замысел произ ведения и выражается эстетический вкус великого русского писателя16.

Тот поток мыслей Василия Андреевича и Никиты, которому автор дает обширное пространство в VI–X главах, синтаксически легко узнаваем. Эти размышления выделяются кавычками и сфор мулированы в настоящем времени. Они имеют форму монолога или отдельных реплик. Однако комментарии к размышлениям героев, вводимые повествователем, не помещаются в кавычки и всегда вы ражаются в прошедшем времени, как в следующем отрывке: «“Что лежать-то, смерти дожидаться! Сесть верхом – да и марш, – вдруг пришло ему в голову. – Верхом лошадь не станет. Ему, – подумал он на Никиту, – все равно умирать. Какая его жизнь! Ему и жизни не жалко, а мне, слава богу, есть чем пожить...” И он, отвязав ло шадь, перекинул ей поводья на шею и хотел вскочить на нее, но шубы и сапоги были так тяжелы, что он сорвался. Тогда он встал на сани и хотел с саней сесть. Но сани покачнулись под его тяжестью, и он опять оборвался. Наконец в третий раз он подвинул лошадь к са ням и, осторожно став на край их, добился-таки того, что лег брюхом поперек спины лошади. Полежав так, он посунулся вперед раз, два и наконец перекинул ногу через спину лошади и уселся, упираясь ступнями ног на долевой ремень шлеи. Толчок пошатнувшихся саней разбудил Никиту, и он приподнялся, и Василию Андреичу показа лось, что он говорит что-то» (29, 35–36).

ВНУТРЕННЯЯ РЕЧь В РАССКАЗЕ ТОЛСТОГО «ХОЗЯИН И РАБОТНИК»

Отметим, что в этом отрывке преобладает авторская речь. Автор, выступая в качестве рассказчика, представляет в прошедшем времени реплику Брехунова (выраженную прямой речью в настоящем време ни), после которой тот оставляет несчастного Никиту одного в снеж ном буране без лошади. Слова Брехунова явно отличаются от голоса рассказчика и зримо узнаваемы, поскольку они выделены кавычками.

После тщетной попытки продолжить путешествие в одиночку и достичь Горячкина на Мухортом Василий Андреевич начинает раз мышлять о своей собственной жизни, чего он раньше никогда не делал.

Его мысли вскоре теряют материалистическое содержание, которое отличает их в первых шести главах. Чувствуя приближение смерти, он начинает критически оценивать свою жизнь. В этот момент уси ливается языковой прием, с помощью которого автор передает мысли Василия Андреевича и Никиты. Помимо прямой речи используется несобственно-прямая речь17, что не является новым приемом. Он часто встречается в больших романах Толстого18. Строение дискурса харак теризуется синтаксическими признаками, морфологическими призна ками и лексико-семантическими признаками.

В рассказе «Хозяин и работник» синтаксические признаки выра жены по-разному. Иногда несобственно-прямая речь вводится не гла голами говорения, а глаголами чувства, как в следующем предложении из седьмой главы: «Умирал он или засыпал – он не знал, но чувствовал себя одинаково готовым на то и на другое» (29, 37).

Часто данный конструкт вводится некоторыми глаголами, свя занными с семантическим полем «мышления», как в следующем от рывке: «“Царица Небесная, святителю отче Миколае, воздержания учителю”, – вспомнил он вчерашние молебны, и образ с черным ликом в золотой ризе, и свечи, которые он продавал к этому образу и которые тотчас приносили ему назад, и которые он, чуть обгоревшие, прятал в ящик. И он стал просить этого самого Николая-чудотворца, чтобы он спас его, обещал ему молебен и свечи. Но тут же он ясно, несомненно понял, что этот лик, риза, свечи, священник, молебны – все это было очень важно и нужно там, в церкви, но что здесь они ничего не могли сделать ему, что между этими свечами и молебнами и его бедственным теперешним положением нет и не может быть никакой связи» (29, 40).

В этом отрывке несобственно-прямая речь введена двумя глаго лами: «вспомнить» и «понять». Первый глагол («вспомнить») позво ляет Толстому употребить слова, не принадлежащие главному герою, А. КАВАЦЦА а позаимствованные из молитвословий, произнесенных накануне, что из вестно только Брехунову и находится вне поля зрения читателя. Второй глагол («понять») позволяет передать авторским голосом длинное раз мышление Василия Андреевича по поводу этого вчерашнего события.

Несобственно-прямая речь, помимо синтаксических особенностей, проявляется и в морфологических характеристиках, таких как резкое изменение глагольных времен в следующем пассаже: «Так пролежал Василий Андреич час, и другой, и третий, но он не видал, как прохо дило время. Сначала в воображении его носились впечатления метели, оглобель и лошади под дугой, трясущихся перед глазами, и вспомина лось о Никите, лежащем под ним;

потом стали примешиваться вос поминания о празднике, жене, становом, свечном ящике и опять о Ни ките, лежащем под этим ящиком;

потом стали представляться мужики, продающие и покупающие, и белые стены, и дома, крытые железом, под которыми лежал Никита;

потом все это смешалось, одно вошло в другое, и, как цвета радуги, соединяющиеся в один белый свет, все разные впечатления сошлись в одно ничто, и он заснул. Он спал долго, без снов, но перед рассветом опять появились сновидения. Представи лось ему, что стоит он будто у свечного ящика и Тихонова баба требует у него пятикопеечную свечу к празднику, и он хочет взять свечу и дать ей, но руки не поднимаются, а зажаты в карманах. Хочет он обойти ящик, и ноги не движутся, а калоши, новые, чищеные, приросли к ка менному полу, и их не поднимешь и из них не вынешь. И вдруг свечной ящик становится не свечным ящиком, а постелью, и Василий Андреич видит себя лежащим на брюхе на свечном ящике, то есть на своей по стели, в своем доме» (29, 43).

Отметим, что в первой части этого отрывка, в котором звучит го лос рассказчика, используются глаголы в прошедшем времени, а во второй, где постепенно проявляется голос Василия Андреевича, на чиная с момента, когда он погружается в сон, глаголы употребляются в настоящем времени. Смена глагольных времен не случайна, так как она очевидно подчинена необходимости отличать голос рассказчика от голоса персонажей;

кроме того, такая смена позволяет передать сонное состояние Брехунова.

В этом рассказе в несобственно-прямой речи используется также прием, который часто встречается в романе «Анна Каренина». Он за ключается в привлечении внимания читателя путем выделения курсивом одного или нескольких слов19. Речь идет о важнейшем по содержанию ВНУТРЕННЯЯ РЕЧь В РАССКАЗЕ ТОЛСТОГО «ХОЗЯИН И РАБОТНИК»

пассаже, потому что в нем синтезируются все внутренние изменения, которые произошли в Василии Андреевиче в предсмертные часы:

«И он Брехунов вспоминает про деньги, про лавку, дом, покупки, продажи и миллионы Мироновых;

ему трудно понять, зачем этот чело век, которого звали Василием Брехуновым, занимался всем тем, чем он занимался. “Что ж, ведь он не знал, в чем дело, – думает он про Ва силья Брехунова. – Не знал, так теперь знаю. Теперь уж без ошибки.

Теперь знаю”. И опять слышит он зов того, кто уже окликал его. “Иду, иду!” – радостно, умиленно говорит все существо его. И он чувствует, что он свободен, и ничто уж больше не держит его» (29, 44).

Знаменательно, как выделяет Толстой семантически емкие значе ния слов в этом тексте. Здесь автор курсивом выделяет фразу: «Теперь знаю». Этим утверждением Брехунов выражает своего рода покаяние и в то же время уверенность в смысле жизни, который он отчетливо понял только в момент смерти. С точки зрения структуры текста мы наблюда ем здесь, по сути, прямую речь, вплетенную в ткань несобственно-пря мой речи, введенной глаголом «вспоминать», который является элемен том перечисления действий Брехунова в сонном состоянии и употреблен в настоящем времени.

Из приведенных выше примеров видно особое стилистическое зна чение несобственно-прямой речи, ибо, как уже отмечалось, несобствен но-прямая речь дает возможность слияния двух различных словесных планов: речи персонажа и речи автора;

этот прием позволяет глубоко проникать во внутренний мир персонажей и описывать их самые со кровенные чувства, формируя таким образом «диалектику души».

Следовательно, прямая и несобственно-прямая речь по существу являются теми языковыми средствами, которые Толстой использу ет для выражения внутренней речи персонажей в рассказе «Хозяин и работник». Как мы сказали, речь идет о приемах, уже широко ис пользовавшихся великим русским писателем в его больших романах.

Это показывает, что с художественной точки зрения не существует разрыва между написанным до кризиса конца семидесятых годов и по сле него.

В исследовании первой и последней редакций «Хозяина и работ ника», проведенном Н. К. Гудзием, подтверждается существование стилистической преемственности с рассказами раннего периода20. По мнению советского ученого, чертой, которая объединяет «Хозяина и работника» с ранними произведениями Толстого, а затем и с романом А. КАВАЦЦА «Война мир», является обилие деталей, которое сближает его с нату ральной школой Гоголя. Та избыточность, которая в гораздо меньшей степени присутствует в «Анне Карениной» и в «народных рассказах», вновь отчетливо просматривается в девяностые годы. Однако богат ство деталей, которым отмечен реализм «Хозяина и работника», не приводит к многословию, но сочетается с достаточным лаконизмом.

В девяностые годы суть самых дорогих сердцу Толстого посланий, которые он стремится транслировать через свои литературные писания, имеет религиозный характер. Поэтому не случайно в структуре «Хо зяина и работника» существуют некоторые элементы, сближающие этот рассказ с притчей21. Прежде всего, название рассказа поддается двойному прочтению, буквальному и переносному, что подтверждается в заключении девятой главы, где становится понятным, что цель этого рассказа не только в том, чтобы описать отношения между Брехуновым (хозяином) и Никитой (слугой) в одном только материальном измере нии, но прежде всего в том, чтобы изучить взаимосвязи между Бре хуновым, рабом на этой земле, и Богом, небесным владыкой. Именно с этой целью Толстой рассказывает историю хозяина и работника, ко торые сбились с пути, направляясь в деревню Горячкино. В то же вре мя, следуя мыслям Брехунова и описывая его внутреннее преображе ние, автор рассказывает историю о человеке, который через акт любви, открывшейся ему в последнюю минуту жизни, спасает жизнь другого человека, осознав вдруг истинный смысл своего существования. Это позволяет ему ступить на путь истины и примириться в момент смерти с тем, кто является Хозяином жизни. Другой герой, работник Никита, наоборот, всегда смиренно и безропотно служил своему земному хозя ину. Чувствуя приближение конца жизни, он не испытывает никакого страха, сознает только необходимость попрощаться и просить проще ния у Брехунова за невольные обиды. В нем вера в Бога является при родным сознанием, позволяющим ему жить в гармонии со всем миром:

с природой и ближним.

Даже если согласиться с мнением М. А. Ранчина, что «Хозяин и работник» – «произведение притчевой природы»22, этот рассказ, по общей его структуре, нельзя признать настоящей притчей, такой, каки ми были «Три притчи»23 или посмертно изданные «Две различные вер сии истории улья с лубочной крышкой»24. Тема и сюжет этого расска за близки не только «народным рассказам», как отметил Гудзий25, но и трактату «Царство Божие внутри вас» и катехизису «Христианское ВНУТРЕННЯЯ РЕЧь В РАССКАЗЕ ТОЛСТОГО «ХОЗЯИН И РАБОТНИК»

учение». Поэтому не случайно рассказ «Хозяин и работник» в самом своем названии и в главах VII–X допускает двойную интерпретацию:

буквальную и евангельскую26. С точки зрения содержания и жанра он знаменует собой веху в литературных произведениях Толстого по следнего периода, созданных под воздействием Священного Писания, и в частности Нового Завета, из которого великий русский писатель позаимствовал притчевую форму.

Цит. по: То л с т о й Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1980. Т. 12. С. 473.

Там же.

См.: О п у л ь с к а я Л. Д. Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с 1892 по 1899 год. М., 1998. С. 128.

«Боже мой, как хорошо, бесценный Лев Николаевич! – писал Толстому Н. Н. Страхов. – В первый раз я читал, торопясь и отрываясь на несколько часов, и все-таки у меня осталась в памяти всякая черта. Василий Андреевич, Никита, Мухортый стали моими давнишними знакомыми. Как ясно, что Ва силий Андреевич под хмельком! Его страх, его спасение в любви удивительно!

Удивительно! А Мухортый ушел от него к Никите... целая драма, простей шая, яснейшая и потрясающая» (Цит. по: Гу с е в Н. Н. Летопись жизни и творчества Льва Николаевича Толстого, 1891–1910. М., 1960. С. 164).

См.: О п у л ь с к а я Л. Д. Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с 1892 по 1899 год. С. 134. Это признавалось и некоторыми кри тиками – современниками Толстого. См.: М е н ь ш и к о в М. О. Сбились с дороги: (По поводу рассказа «Хозяин и работник» гр. Л. Н. Толстого) // Критические очерки. СПб., 1899. С. 356–357. Некоторые признавали это, но с критическими оговорками: М и х а й л о в с к и й Н. К. «Хозяин и работник» гр. Л. Толстого // Русское богатство. 1895. № 3. С. 132–144.

Слова Толстого, записанные Чертковым. См.: ЛН. Т. 37–38. С. 525.

В и н о г р а д о в В. В. О языке художественной литературы, М., 1959. С. 137.

Д е м и д о в а М. П. Стилистическая функция и синтаксическое строение несобственно-прямой речи в романе Л. Н. Толстого «Анна Карени на» // Язык и стиль Л. Н. Толстого: Материалы XIII Толстовских чтений.

Тула, 1976. Вып. 1. С. 60–66.

Слова Толстого процитированы по Виноградову: В и н о г р а д о в В. В.

О языке Толстого (50–60-е годы)» // Избранные труды. Язык и стиль рус ских писателей от Гоголя до Ахматовой. М., 2003. С. 227.

А. КАВАЦЦА Там же.

До Маслова по этому поводу И. И. Ковтунова отметила: «В лирике большей частью прошедшее, настоящее и будущее время имеют абсолютное значение, определяясь по отношению к моменту речи;

в эпосе абсолютное значе ние большей частью имеет только прошедшее время авторского повествования (включая и экспрессивные формы прошедшего времени – praesens historicum, будущее со значением повторяемости или обычности действия в прошлом и т. п.), настоящее же и будущее время имеют относительное значение, опре деляясь по отношению к временному плану авторского повествования». См.:

К о в т у н о в а И. И. Несобственно прямая речь в языке русской литера туры конца XVIII – первой половины XIX в. М., 2010. С. 112–113.

М а с л о в Ю. С. Очерки по аспектологии. Л., 1984. С. 183.

На итальянский язык рассказ «Хозяин и работник» был переведен много раз. Впервые – в 1895 г.

Это выражение впервые используется Чернышевским. См.: О п у л ь с к а я Л. Д. Первая книга Льва Толстого. М., 1979. C. 479.

О признаках и особенностях толстовской внутренней речи см.: В и н о г р а д о в В. В. Избранные труды. Язык и стиль русских писателей от Гоголя до Ахматовой. С. 230–233.

См.: К а р п о в А. Н. Стилистические функции периодов в произ ведениях Льва Толстого // Ученые записки Рязанского гос. пед. ин-та. Т. 56.

Труды кафедры рус. языка. М., 1967. С. 88.

В литературе встречается и написание «несобственно прямая речь».

Современная орфографическая норма предписывает его дефисное написание.

См.: Д е м и д о в а М. П. Синтаксическое строение и стилистиче ская роль «внутренней» речи в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина» // Проблемы языка и стиля Л. Н. Толстого: Материалы XII Толстовских чте ний. Тула, 1975. Ч. 2. С. 111–115;

К р а с н я н с к и й В. В. Несобственно прямая речь в «Войне и мире» Л. Н. Толстого // Язык и стиль Л. Н. Тол стого: Материалы XIII Толстовских чтений. Тула, 1976. Вып. 1. С. 66– В качестве примера применения курсива приведу фрагмент из романа «Анна Каренина»:

«– Да, правда теперь, это другое дело;

но это теперь будет не всегда.

– Может быть, – отвечал Вронский.

– Ты говоришь, может быть, – продолжал Серпуховский, как будто угадав его мысли, – а я тебе говорю наверное. И для этого я хотел тебя видеть.

Ты поступил так, как должно было. Это я понимаю, но персеверировать ты не должен» (18, 328–329).

ВНУТРЕННЯЯ РЕЧь В РАССКАЗЕ ТОЛСТОГО «ХОЗЯИН И РАБОТНИК»

См.: Гу д з и й Н. К. Материалы для изучения стиля Л. Толстого.

«Хозяин и работник» в первоначальной и окончательной редакциях // Труды Орехово-Зуевского пед. ин-та. М., 1936. С. 52.

Уже в конце XIX века русская критика так характеризовала рассказ «Хозяин и работник»: «Это – чудесная притча для самых возвышенных про рочеств» (М е н ь ш и к о в М. О. Сбились с дороги: (По поводу рассказа «Хозяин и работник» гр. Л. Н. Толстого) // Критические очерки. СПб., 1899. С. 367).

См.: Р а н ч и н А. М. Чернобыльник: об одном символе в расска зе Толстого «Хозяин и работник» // Литературоведческий журнал. 2010.

№ 27. С. 106.

Одна из притч была написана в 1893 г., а остальные – в 1895 г. В этом же году они впервые были опубликованы в издании «Почин. Сборник Обще ства любителей российской словесности на 1895 год».

Рассказ «Две различные версии истории улья с лубочной крышкой»

(1900) впервые опубликован в «Посмертных художественных произведениях Л. Н. Толстого» (Берлин, 1912).

Гу д з и й Н. К. Указ. соч. С. 52.

Есть много евангельских притч на тему веры, в которых хозяин и работ ник выведены главными героями. Среди них – притчи о слуге сотника (Мф.

8, 5–13), о работниках в винограднике (Mф. 20, 1–16), о работниках ви ноградника, убийцах (Мф. 21, 28–43), о домоправителе (Мф. 24, 45–50) и притча о талантах (Мф. 25, 14–30).

А. Н. Полосина СТРАСТИ хРИСТОВы ПО ЕВАНГЕЛИЮ ОТ МАТФЕЯ В ТВОРЧЕСТВЕ ЛьВА ТОЛСТОГО Л ев Толстой признавался, что «Руссо и Евангелие – два са мые сильные и благотворные влияния» (75, 234–235) на его жизнь. Он любил Евангелие, следовал ему;

всякий раз после его чтения возрождался к новой жизни;

потратил десять лет на его изучение;

он анализировал, переводил, расшифровывал, соединял1 и комментировал Евангелие;

объяснял, как читать Евангелие и в чем его сущность2;

про чел Евангелие на старославянском, русском, древнееврейском, древне греческом, латинском, английском, немецком, французском, итальян ском, чешском, голландском и др. языках.

В личной библиотеке Толстого имеется около двадцати девяти из даний Ветхого и Нового Заветов. На многих остались следы его чте ния. Он цитировал Евангелие в своих произведениях, дневниках, пись мах и устных высказываниях. В Евангелии он больше всего любил На горную проповедь, которая стала основой его религиозно-философской системы. По его мнению, «слова Евангелия 5, 6, 7 глав Матфея так святы, так божественны, все от начала до конца, … что прибавлять к ним … какое-нибудь объяснение, толкование – есть кощунство»

(85, 52).

В статье рассматриваются точные, закавыченные, скрытые ци таты, реминисценции стихов из 26–28 глав Евангелия от Матфея, а также их трактовка в произведениях Толстого, его дневниках, пись мах и устных высказываниях.

Попыткой писателя вернуться к первоистокам христианства и соз дать свою версию Евангелия были такие произведения, как «Соедине ние и перевод четырех Евангелий», «Краткое изложение Евангелия», «Учение Христа, изложенное для детей», «Исследование догматиче ского богословия» и др.

СТРАСТИ ХРИСТОВЫ ПО ЕВАНГЕЛИЮ ОТ МАТФЕЯ В ТВОРЧЕСТВЕ ЛьВА ТОЛСТОГО События Страстной недели – один из наиболее распространен ных сюжетов в литературе, особенно в русской поэзии и прозе XIX– XX вв. («Ужаснися, бойся небо» В. Л. Пушкина, «Stabat mater»* В. А. Жуковского, «Голгофа» А. Н. Апухтина, «Под сению креста рыдающая мать» Ф. Сологуба, «Крестная смерть» В. Я. Брюсова, «Распятие» А. А. Ахматовой, «Распятие» М. И. Цветаевой, «Не умолимые слова…» О. Э. Мандельштама, «Студент» А. П. Чехова и др.) и в изобразительном искусстве (И. Н. Крамской, Н. Н. Ге, В. Д. Поленов и др.).

Заметим, что идея Толстого написать текст о страданиях Христа была вдохновлена картиной «Бичевание Христа римскими воинами»

французского художника Бугро3, воспроизведение которой прислал в Ясную Поляну В. Г. Чертков. Писателю она показалась «прекрас ной»: «Увидав ее, пришла мысль, – пишет он, – что вот то, что мы про должаем делать с Христом нашею жизнью. И страшно стало, и плакать захотелось» (85, 121). И он принялся писать текст к картине Бугро.

В небольшом эссе «Страдания Господа нашего Иисуса Христа»

(1884–1885) фрагмент «Иисуса, бив» из 26-го стиха 27-й главы Евангелия от Матфея («Тогда отпустил им Варавву, а Иисуса, бив (здесь и далее курсив мой. – А. П.), предал на распятие»), являет ся ключевым повторяющимся мотивом, который всякий раз выступает в новом контексте, в сочетании со стихами Нагорной проповеди (Мф.

5, 394;

5, 405), а также стихами Мф. 18, 226 и Мф. 19, 57. Кроме того, глагол «бить» используется реже, чем его синоним истязать.

Это дает основание утверждать, что автору был известен этот стих по Евангелию на французском языке, где глагол flageller переводится на русский как «истязать».

«Воины Пилата бьют Христа, и больно смотреть на страдания Его. Еще больнее думать, что страдания эти не кончаются. Мы так же, как и воины, и еще хуже, истязуем Его. Воины не знали, кто Он и откуда и что принес людям. Но мы знаем, кто Он, знаем, откуда Он, знаем, что Он принес нам спасение, и так же и еще злее истязуем его. Что ни день, что ни час, мы подбавляем страданиям Его, того, который пришел спасти нас. Все, что мы сделаем другому человеку, мы сделаем Ему. Когда мы отталкиваем от себя нищего и голодного, ког да мы пользуемся нуждой его, когда мы гордимся перед братом своим и отделяемся от него и презираем его, мы больнее воинов Пилата Стояла мать (лат.).

* А. Н. ПОЛОСИНА истязуем того Христа, который велел нам быть едиными с Ним.

Когда мы нарушаем закон супружеский и ввергаем в разврат создание божеское, женщину, и потом ее же считаем не за человека, а за тварь, мы больнее воинов Пилата истязуем Спасителя нашего, того, который сказал, что человек [да] не разъединяет того, что Бог соединил, и что да будет муж и жена плоть едина [Мф. 19, 5]. Когда мы насилуем людей и вымещаем на них злом за зло, когда мы мучаем людей и проли ваем кровь человеческую, разве мы не истязуем Господа нашего, того, который сказал нам – не противиться злому, отдавать рубаху тому, кто тянет с тебя кафтан [Мф. 5, 40], прощать брата своего не семь раз, а семь раз семьдесят? [Мф. 18, 22]. Не воины Пилата, а мы терзаем Христа, и до тех пор не перестанет Он страдать за нас, пока мы не ис полним заповеди Его – любить друг друга» (25, 114).

Толстой внес свой вклад в толкование страстей Христовых в «Со единении и переводе четырех Евангелий», обширном синтетическом изложении Евангелия, составленного из избранных стихов четырех Евангелий с параллельным их переводом. Это труд, в который включе ны греческие тексты, примечания, проверка и комментарии церковного перевода, к точности которого Толстой потерял доверие, а также общее изложение глав. Его источниками были: «Подробный сравнительный отбор четвероевангелия в хронологическом порядке» Василия Гречуле вича8, La Bible с вступлением и комментариями на французском языке Эдуарда Рейсса9, критически проверенный текст Евангелия на грече ском языке Грисбаха10 Novum Testamentum Graece (сохранился в ясно полянской библиотеке, вопреки мнению комментаторов Юбилейного издания собрания сочинений Толстого) и новейшее критическое изда ние Евангелия Тишендорфа11 (Novum Testamentum Graece. Recensuit inque usum academicum omni modo instruxit Constant de Tischendorf;

тоже имеется в библиотеке Толстого) (24, 975).

Кроме этого, он обращался к латинскому (Вульгата), к немецко му, французскому и английскому переводам;

проверял по словарям все переводы на разные языки греческих слов. То есть фактически проде лал текстологический анализ всех переводов Евангелия и работ о нем.

Особенно Толстого интересовали те места греческого перевода, кото рые, по его мнению, касались вопросов морали. Эти места Евангелий переводились с учетом общего смысла учения.

По свидетельству единомышленника Толстого Н. Н. Страхова, он «углубился в изучение евангельского текста, и многое объяснил в нем СТРАСТИ ХРИСТОВЫ ПО ЕВАНГЕЛИЮ ОТ МАТФЕЯ В ТВОРЧЕСТВЕ ЛьВА ТОЛСТОГО с поразительной простотой и тонкостью»12. Из дневника С. А. Тол стой видно, насколько это исследование повлияло на писателя: «Он стал изучать Евангелие, переводить его и комментировать. Работа эта продолжается второй год. … Но он стал счастлив душой. Он по знал (по его выражению) “свет”. Все миросозерцание осветилось этим светом… … Он стал тих, сосредоточен и молчалив»13.

Во вступлении к «Соединению и переводу четырех Евангелий»

Толстой пишет, что «попыток соединения Евангелий в одно было много, но те все, которые я знаю, – Arnolde14, de Vence15, Фаррара16, Рейса, Гречулевича, – все они берут исторические основы соединения, и все они безуспешны. Ни одно не лучше другого в смысле историче ском, и все одинаково неудовлетворительны в смысле учения. Я остав ляю совершенно в стороне историческое значение и соединяю только по смыслу учения. … Я избрал два самые новые свода составите лей, воспользовавшихся трудами всех предшественников: Гречулевича и Рейса. Но так как Рейс отделил от синоптиков Иоанна, то для меня был удобнее свод Гречулевича, и я его взял за основу своей работы, сличал его с Рейсом и отступал от обоих, когда смысл того требовал»

(24, 19).

В «Соединении и переводе четырех Евангелий» (1880–1881) цитируются избранные стихи 26-й и 27-й глав Евангелия от Матфея (повествующих о страстях Христовых) с параллельным толстовским переводом евангельских сцен. Например, 14-й стих 26-й главы («Тог да один из двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошел к перво священникам») в толстовском переводе звучит так: «И вот в то время пришел один из двенадцати, Иуда Искариот, к архиереям» (24, 681).

Здесь и по всему тексту трактата слово «первосвященник» заменено на слово «архиерей». «Тогда» Толстой передает как «и вот в то время», чтобы подчеркнуть связь со стихами 3–5, где речь идет о заговоре пер восвященников и книжников. Глава 28 Толстым рассматривается как не соответствующая его представлению о божеском и человеческом.

Он не верил в то, что «Христос воскрес в теле», но никогда не терял «веры, что Он воскреснет в своем учении» (63, 160), как пишет он в письме художнику H. H. Ге в связи с его работой над картиной «Рас пятие». Интересно заметить, что, по Толстому, период 1880-х – это «не период проповеди Христа, не период воскресения, а период рас пинания» (63, 160). Действительно, политическим фоном этого време ни были сплошные террористические акты, в 1881 г. был обнародован А. Н. ПОЛОСИНА манифест «О незыблемости самодержавия» (составлен К. П. Победо носцевым при участии М. Н. Каткова);

заметно выросла численность крестьянских волнений и т. д. Царствование Александра III шло под знаком контрреформ и под лозунгом «заморозить страну», мельчали государственные деятели.

В «Учении Христа, изложенном для детей» (1907–1908) – для детей десяти-тринадцати лет, учившихся в Ясной Поляне, – Тол стой пересказал доступным языком самые понятные места из четырех Евангелий, нужные им для нравственного руководства в жизни. В гла вах 42–52 этого изложения дана трактовка Евангелия от Матфея17.

В конце каждой главы приведены ссылки на новозаветные источники из Евангелия от Матфея и других евангелистов, а также вопросы для проверки усвоения прочитанного.

В «Исследовании догматического богословия» (1879–1884) сти хи Евангелия от Матфея даны преимущественно как цитаты в цитатах из текстов «Православно-догматического богословия» митрополита Макария18.

В «Круге чтения» (1904–1908) на день 15 июля цитируется за ключительный фрагмент стиха 39 из главы 26 Евангелия от Матфея:

«…не как Я хочу, но как Ты» (41, 503).

Как известно, тема насыщенной библейскими и евангельскими ци татами и аллюзиями притчи «Кающийся грешник» (1886) (25, 79– и 41, 37–39) – о человеке, просящемся в рай, – заимствована из ру кописи XVIII в. и восходит к старинной повести XVII в. под заглави ем «Притча о бражнике». Притча написана Толстым в стиле древнего памятника и наполнена не только духом Евангелия, но и симпатией к мужицкой смекалке, с которой грешник доказывает апостолу Петру, царю Давиду и Иоанну Богослову свое право попасть в рай.

Мотив стиха 75 главы 26 Евангелия от Матфея («И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И выйдя вон, плакал горько») – «трижды» – многократно повторяется в толстовской притче: триж ды подходит грешник к вратам царствия небесного, трижды слышит голос из-за двери, трижды просит пожалеть его, трижды оправдыва ется перед теми, кто стоял за дверьми царства небесного и т. д. Основа истории Давида и Урии заимствована из 2-й книги Царств (2 Цар.

11, 12–17;

11, 21;

11, 24;

11, 26). По Толстому, «христианское уче ние во всем его истинном значении» (37, 166) есть «учение о законе СТРАСТИ ХРИСТОВЫ ПО ЕВАНГЕЛИЮ ОТ МАТФЕЯ В ТВОРЧЕСТВЕ ЛьВА ТОЛСТОГО любви», оно «состоит в том, что сущность жизни человеческой … есть любовь» (там же). По его мнению, «истинное же значение учения … было скрыто от них [людей] сложными догматами и привлека тельными обрядами» (37, 165). Характерно, что Толстой обращает ся к евангельской концепции любви, восходящей к апостолу Иоанну Богослову, который, по преданию, «достигши глубокой старости, был весь поглощен одним чувством и всё одними и теми же словами выра жал его, говоря только одно: “Дети, любите друг друга”» (37, 60)19.

Концепция любви «ко всем людям, даже к ненавидящим нас», гораздо больше свойственная «душе человека, чем борьба с ближними и нена висть к ним» (37, 59), изложена в статье «Любите друг друга».

Поэтому кающийся грешник, в третий раз просившийся в Царство Небесное, услышав в ответ голос Иоанна Богослова, любимого уче ника Христа, сказал ему: «– Теперь нельзя не впустить меня: Петр и Давид впустят меня за то, что они знают слабость человеческую и милость Божию. А ты впустишь меня потому, что в тебе любви мно го. Не ты ли, Иоанн Богослов, написал в книге своей, что Бог есть любовь и что кто не любит, тот не знает Бога? Не ты ли при старости говорил людям одно слово: “Братья, любите друг друга!” Как же ты теперь возненавидишь и отгонишь меня? Или отрекись от того, что сказал ты сам, или полюби меня и впусти в Царство Небесное.

И отворились врата райские, и обнял Иоанн кающегося грешника и впустил его в царство небесное» (25, 81;

41, 39).

По Толстому, «понятие церкви, как собрания избранных, лучших, есть понятие нехристианское, гордое, ложное. Кто лучший, кто худ ший? Петр был лучшим до петуха, а разбойник – худшим до креста.

Разве мы не знаем в самих себе то ангела, то дьявола, которые пере мешиваются в нашей жизни так, что нет человека, который бы совсем изгнал из себя ангела, ни такого, у которого из-за ангела не выступал бы иногда дьявол. Как же нам, таким пестрым существам, составлять собрание избранных, праведных?» (43, 277). Это суждение приведе но в сборнике «На каждый день». «Петр был лучшим до петуха, а разбойник – худшим до креста» – это реминисценции стихов и 35 из главы 26 Евангелия от Матфея. В церкви как «собрании из бранных, лучших» Толстой был давно разочарован и воспринимал ее не как «собрание верующих со Христом во главе, а [как] мирское учреж дение» (54, 114). Во фрагменте «разве мы не знаем в самих себе то ангела, то дьявола» речь идет о феномене «текучести» человека, его А. Н. ПОЛОСИНА сложности, субъективности, диалектичности, изменчивости человече ской природы, который в данном случае рассматривается в евангель ском контексте.

Еще в 1880-e гг. одним из вопросов, занимавших Толстого, был вопрос об отношении к насилию: должен ли христианин покоряться не справедливости? Как добиться осуществления евангельского учения?

Должно ли заступаться за людей силою? По Толстому, христианин не должен отвечать на зло злом, то есть не должен противиться злу злом.

Он приходит к выводу, что должно бороться со злом проповедью. Об этом речь идет в письме к М. А. Энгельгарду от 20 декабря 1882 г.? – 20 января 1883 г.?, где дана трактовка стиха 51 главы 26 Евангелия от Матфея («И вот, один из бывших с Иисусом, простерши руку, извлек меч свой и, ударив раба первосвященникова, отсек ему ухо»).

Толстой пишет: «Нужна проповедь в народе, сближение с сектанта ми, воздействие на правительство и т. п. Чувство, подсказывающее это, – хорошее чувство, … но это самое чувство побудило Петра запастись ножом и отрубить ухо рабу. Представьте себе, что бы было, если бы Иисус не удержал их;

сделалась бы свалка, Иисусовы бы победили, и потом завоевали бы Иерусалим. Они бы порубили, и их бы порубили. Каково было бы христианское учение? Его бы не было, и нам бы не на что было упереться…» (63, 116–117).

В трактате «В чем моя вера?» (1884) Толстой пишет, что пять лет тому назад он «поверил в учение Христа» (23, 304) и жизнь его пере менилась: «Разбойник на кресте поверил в Христа и спасся. Неуже ли было бы дурно и для кого-нибудь вредно, если бы разбойник не умер на кресте, а сошел бы с него и рассказал людям, как он поверил в Христа. Я так же, как разбойник на кресте, поверил учению Хри ста и спасся.... Я так же, как разбойник к кресту, был пригвож ден какой-то силой к этой жизни страданий и зла. И как разбойника ожидал страшный мрак смерти после бессмысленных страданий и зла жизни, так и меня ожидало то же» (23, 305). Как видим, вышеприве денный фрагмент «разбойник на кресте поверил в Христа и спасся»

подтверждает, что душа Толстого была христианка20, что его вера в то, что «разбойник на кресте поверил в Христа и спасся» свидетель ствует о его глубочайшей связи с христианской традицией, которая в его творчестве никогда не прерывалась и имплицитно отражалась в его произведениях, даже если умозрительно он не принимает те или иные стороны христианского (православного) вероисповедания21. Фрагмент СТРАСТИ ХРИСТОВЫ ПО ЕВАНГЕЛИЮ ОТ МАТФЕЯ В ТВОРЧЕСТВЕ ЛьВА ТОЛСТОГО «пять лет назад я поверил в учение Христа» говорит о том, что если Толстой поверил в учение Христа, то он поверил и в его существование как исторической личности, то есть как в человекобога.

Попутно заметим, что тема раскаявшегося разбойника (Мф. 26, 38, 44), осознавшего свою грешность, одна из главных тем таких про изведений, как «Власть тьмы», «Фальшивый купон», «Божеское и человеческое», «Воскресение», «Хаджи-Мурат». Нераскаявшийся Хаджи-Мурат, несмотря на то что его образ создан с большой симпа тией, оставался для Толстого все-таки «разбойником».

В 1870-е гг. в искусстве начались попытки изображать Христа как историческое лицо22. Уже в «Анне Карениной» отражена тенденция от каза от изображения божеского в человеческом. Этому направлению в искусстве следуют художники И. Н. Крамской, Н. Н. Ге, В. Д. Поле нов и др., в литературе – Л. Н. Толстой. В «Анне Карениной» процити рованы стихи 2, 13, 17, 22, 24, 58, 62, 65 главы 27 Евангелия от Mатфея.

Анна, Вронский и Голенищев в мастерской художника Михайло ва. Сюжет его картины «Христос перед судом Пилата» очень близок к замыслу картины Крамского: «Хохот» («Осмеяние Христа»), о ко тором, вероятно, во время работы над портретом Толстого в 1873 г.

художник рассказывал ему. Уже в изображении «Христа в пустыне»

Крамской отходит от традиций «старых мастеров», которые изобража ли преимущественно «святых, мадонну и Христа как Бога». «– Вот, не угодно ли? – сказал он [Михайлов], … отходя к стороне и ука зывая на картину. – Это увещание Пилатом. Матфея глава XXVII, – сказал он, чувствуя, что губы его начинают трястись от волнения. Он отошел и стал позади» (19, 39) Анны, Вронского и Голенищева.

Михайлову понравилось мнение Голенищева о Пилате, как о «че ловеке добром, славном малом, но чиновнике до глубины души, кото рый не ведает, что творит», так как «он сам думал о фигуре Пилата то же, что сказал Голенищев» (19, 41). Одна из точек зрения на проблему историчности Христа выражена устами Голенищева, который полага ет, что «если Христос сведен на степень исторического лица, то лучше было бы Иванову и избрать другую историческую тему, свежую, не тронутую» (19, 43). «– Одно, что можно сказать, … – заметил Голенищев. … – Это то, что Он у вас человекобог, а не Богочело век. Впрочем, я знаю, что вы этого и хотели.

– Я не мог писать того Христа, которого у меня нет в душе, – ска зал Михайлов мрачно» (19, 42–43).

А. Н. ПОЛОСИНА Не исключено, что мнение Анны наиболее приближено к воспри ятию художника и, возможно, самого Толстого: «– Как удивительно выражение Христа! – сказала Анна. Из всего, что она видела, это вы ражение ей больше всего понравилось …. – Видно, что ему жалко Пилата.

Это было опять одно из того миллиона верных соображений, кото рые можно было найти в его картине и в фигуре Христа. Она сказала, что ему жалко Пилата. В выражении Христа должно быть и выра жение жалости, потому что в нем есть выражение любви, неземного спокойствия, готовности к смерти и сознания тщеты слов. Разумеется, есть выражение чиновника в Пилате и жалости в Христе. Так как один олицетворение плотской, другой духовной жизни. Все это и многое другое промелькнуло в мысли Михайлова» (19, 41).

В письмах Толстой часто цитировал тот или иной фрагмент 41-го сти ха 26-й главы Евангелия от Матфея, где сказано: «Бодрствуйте и моли тесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна». Так, в письме к брату С. H. Толстому и к тетке Т. А. Ергольской в марте 1861 г. из Брюсселя Толстой сообщает: «Здесь я … живу очень тихо, это уездный городок в сравнении с Лондоном, и здесь у меня знакомые Дундуковы, старик, старуха, две больные дочери и одна 15 лет, стало быть, ничего нет по части Гименея. Впрочем, по этой части уж очень пло ха надежда, так как последние зубы поломались. Но дух бодр» (60, 372).

Спустя много лет в письме к жене из Крыма в 1885 г. по дороге в Симеиз Толстой пишет: «Проехали по тем местам, казавшимся не приступными, где были неприятельские батареи, и странно: воспо минание войны даже соединяется с чувством бодрости и молодости.

… Еще думал по тому случаю, что Урусов, сидя в карете, все пого нял ямщика, а я полюбил, сидя на козлах, и ямщика, и лошадей, что как несчастны вы, люди богатые, которые не знают ни того, на чем едут, ни того, в чем живут, … ни что носят, ни что едят. Мужик и бедный все это знает, ценит и получает больше радостей. Видишь, что я духом бодр и добр» (83, 495).

И, наконец, еще один контекст. Учитель детей Толстого В. Ф. Ла зурский 5 июля 1894 г. отметил в дневнике: «Когда собирались у крыльца, подъехал Миша23 на своей Вяточке. Стали смеяться над этой нескладной лошадью.

– Это ублюдок верблюда и цыпленка, – сказал Лев Никола евич, – но она мне нравится: в ней плоть немощна, но дух бодр;

СТРАСТИ ХРИСТОВЫ ПО ЕВАНГЕЛИЮ ОТ МАТФЕЯ В ТВОРЧЕСТВЕ ЛьВА ТОЛСТОГО и, кроме того, в ней есть что-то человеческое. Это, наверное, заколдо ванный принц»24.

Таким образом, многократные и вариативные цитирования сти хов из глав 26–28 Евангелия от Матфея в произведениях, письмах, дневниках и устных высказываниях писателя, проникнутых тончайшим религиозным чувством, позволили проследить не только такие особен ности постижения писателем евангельской поэтики, как устойчивость, повторяемость евангельских тем и мотивов на протяжении длитель ного времени, но и наполнение древних текстов «новым понимани ем жизни, которое … и составляет ее прогресс перед прошлым»

(А. Н. Веселовский), а также убедиться в актуальности их включен ности в современный Толстому и нам контекст эпохи.

Имеется в виду «Соединение, перевод и исследование четырех Еванге лий» (1880–1881).

4 июля 1896 г. Толстой пишет одному из своих корреспондентов, С. И. Кобелеву: «Я нынче летом занялся тем, чтобы подчеркнуть в Еванге лиях то, что может быть разно перетолковано, и, читая из Евангелий одни эти понятные места, получил большую радость» (69, 115). А в дневнике 19 июля 1896 г., отмечая события за месяц, записал: «За это время еще написал пре дисловие к чтению Евангелия и отчеркнул Евангелия» (53, 99).

Бугро Вильям Адольф (1825–1905) – французский живописец, мастер академической живописи, крупнейший представитель салонного академизма, автор картин на исторические, мифологические, библейские и аллегорические сюжеты, стенных росписей и портретов. Его картина «Истязание Господа на шего Иисуса Христа» (1888) хранится в Музее изобразительных искусств в Ла-Рошели (Франция).

«А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф. 5, 39).

«И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду» (Мф. 5, 40).

«Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи раз, но до седмижды семи десяти раз» (Мф. 18, 22).

«И сказал: посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью» (Мф. 19, 5).

Гречулевич Василий Васильевич (епископ Виталий) (1822–1885) – духовный писатель, магистр богословия, экзегет. Автор книги «Сравнительное А. Н. ПОЛОСИНА обозрение четвероевангелия в хронологическом порядке, как пособие к изуче нию евангельской истории по самому Св. Писанию, без помощи учебника»

(СПб., 1849) и др.

Рейсс Эдуард (1844–1891) – протестантский богослов, профессор Страсбургского университета. Один из его главных трудов – «La Bible, tra duction nouvelle avec introductions et commentaires» (1875–1881).

Грисбах Иоганн Якоб (1745–1812) – немецкий протестантский бого слов.

Тишендорф Константин-фон (1815–1874) – немецкий ученый, про тестантский теолог и исследователь Библии.

Русский вестник. 1901. № 1. С. 142.

То л с т а я С. А. Дневники: В 2 т. М., 1978. Т. 1. С. 508.

Арнольд Мэтью (1822–1888) – английский философ, поэт, литератор, едва ли не самый влиятельный викторианский критик второй трети XIX в., профессор Оксфордского университета. По взглядам очень близок Толстому, один из первых его ценителей в Англии.

В Юбилейном издании собр. соч. Толстого эта персоналия не была идентифицирована. Аббат де Ванс (наст. имя Анри Франсуа д’Орш де Ванс (Henri-Franois d’Orches de Vence);

1676?–1749) – французский коммен татор Библии. Был гувернером юных лотарингских принцев (де Гизов), за тем настоятелем кафедральной церкви в Нанси. Под наблюдением де Ванса издавалась Библия отца де Карьера в Нанси, к которой он добавил шесть томов исследований и диссертаций о Ветхом Завете, два тома комментариев к псалмам. Они придали большую значимость этому изданию, и вскоре его стали называть Ванской Библией (la Sainte Bible de Vence). Она вышла из печати в Нанси в 1738–1743 гг. в 22 томах. Затем переиздавалась много раз в Париже, в 1837 г. вышла в 27 томах.

Фаррар Фредерик Вильям (1831–1903) – англиканский богослов, экзегет, филолог и писатель викторианской эпохи. Был проповедником при университетской церкви в Кембридже, затем капелланом при дворе короле вы Виктории. Автор книг «Жизнь Иисуса Христа» (рус. пер.: СПб., 1887) и «Жизнь и труды Святого Апостола Павла» (рус. пер.: СПб., 1901).

Мф. 26, 3–5;

14–28 (37, 138);

Мф. 26, 3–5 (37, 138);

Мф. 26, 30–46 (37, 141);

Мф. 26, 47–58;

69–75 (37, 142);

Мф. 26, 59–68 (37, 143);

Мф. 26, 59–68 (37, 143);

Мф. 27, 15–23, 24–31, 39–44, 46– (37, 147).

Мф. 26, 63, 65, 66 (23, 167);

Мф. 28, 20 (23, 168);

Мф. 26, 28 (23, 187);

Мф. 27, 11, 37 (23, 194);

Мф. 26, 26–28 (23, 203);

Мф. 28, 18 (23, СТРАСТИ ХРИСТОВЫ ПО ЕВАНГЕЛИЮ ОТ МАТФЕЯ В ТВОРЧЕСТВЕ ЛьВА ТОЛСТОГО 204);

Мф. 28, 19 (23, 203);

Мф. 28, 18–9 (23, 211);

Мф. 28, 18–19 (23, 211);

Мф. 28, 20 (23, 212);

Мф. 28, 20 (23, 212);

Мф. 28, 18–20 (23, 251);

Мф. 28, 20 (23, 265);

Мф. 28, 19 (23, 299).

Существует другой вариант этого фрагмента в «Круге чтения»: «Не ты ли при старости говорил людям одно слово “Братья, любите друг друга”»

(41, 39).

«…Ведь душа обыкновенно становится христианкой, а не рождается ею» (Те р т у л л и а н. О свидетельстве души. http://aleteia.narod.ru/tertul/ test.htm).

См. об этом: Е с а у л о в И. А. Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск, 1995. С. 268–269;

Е с а у л о в И. А. По этика Л. Н. Толстого и православная культура: дискуссионные вопросы // Лев Толстой и мировая культура: Материалы второго международного тол стовского конгресса. М., 2006. С. 21–31.

См.: ЛН. Т. 37–38. II. С. 257.

М. Л. Толстой, сын Л. Н. Толстого.

Л а з у р с к и й В. Ф. Дневник // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1978. Т. 2. С. 63.

И. Меджибовская ЛИТЕРАТУРНыЙ ПОРТРЕТ ТЕРРОРИСТА У ТОЛСТОГО 1904–1909* К роме последних незаконченных художественных набросков «Иеромонаха Илиодора» и «Павла Кудряша», Толстой мно госторонне рассмотрел тему терроризма и революционного насилия в романе «Воскресение» и двух повестях: «Фальшивый купон» и «Бо жеское и человеческое». Особенно в «Воскресении» и второй из пове стей Толстой мастерски воспроизводит альянсы и разногласия в рево люционном движении, вовлеченном с конца 1880-х годов в ожесточен ные споры о тактике и стратегии борьбы – будь то террор, пропаганда или строительство партийных организаций1. Как мы уже определили, Толстого с самого начала интересовал вопрос о том, могут ли политиче ское насилие в общем и террор в частности содействовать преследова нию духовных целей. Пытаясь понять еще неясную, но насущную для себя цель сопровождения невинно осужденной Катюши Масловой по этапу ее следования на каторгу в Сибирь, Нехлюдов получает допол нительную возможность удовлетворить свое духовное любопытство, наблюдая ассамблеи часто и помногу спорящих политических пере сыльных, следующих по тому же транзиту.

На первый взгляд кажется, что, как и в ранней пьесе «Нигилист», Толстой склонен к шаржированному изображению наиболее фанатич но настроенных радикалов. Иногда Толстой настолько увлекается па родированием и едкой насмешкой над фанатиками движения, что на протяжении долгих многостраничных описаний вовсе забывает зафик сировать реакцию Нехлюдова на некоторые революционные крайно сти. Возьмем истории Неверова и Петлина, персонажей с недвусмыс ленными фамилиями. Почти как в водевильном эпизоде, мы впервые слышим о Неверове, когда Петлин приносит новость о самоубийстве Окончание. Начало см.: Ясн. сб.: 2010. С. 184–210. Статья печатается * в авторской редакции.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПОРТРЕТ ТЕРРОРИСТА У ТОЛСТОГО 1904– легендарного атеиста, который повесился на самодельной петле в соб ственной камере. Толстой складывает жизнеописание Неверова сквозь тонкий флер насмешки, позволяя озлобленному, харкающему кровью и смертельно больному чахоткой Крыльцову рассказать нам о значе нии Неверовых в истории движения. Крыльцов был арестован почти по ошибке, предоставив вексель сокурснику по его просьбе, а тот ис пользовал появившиеся средства для покупки динамита и устройства взрывов. Крыльцов изменился в одну ночь, наблюдая предрассветные терзания двух приговоренных к казни и, как и он, неповинных в наси лии, задержанных за распростанение прокламаций, а потом пытавших ся бежать из-под конвоя двух заключенных: молодого, мужественно державшегося поляка Лозинского и почти мальчика, не желающего умирать и бьющегося в истерике семнадцатилетнего еврейского юно шу Розовского, которого почти силой втащили на эшафот. Из умерен но сочувствующего революции этот жуткий эпизод расправы сделал Крыльцова по выходе из тюрьмы активистом группы, призванной терроризировать правительство. Смертный приговор при новом аресте после выдачи его провокатором был заменен пожизненной каторгой.

История Крыльцова – типичная история жертвы по случайной ассо циации обстоятельств, чей эффект на его личное и довольно хорошо пе реносимое им вначале несчастье усугубляется картиной бессмысленно жестокого насилия, террора сверху, которое толкает его к активному участию в терроризме снизу. Толстой делает этот механизм расхожим почти при каждом объяснении радикализации хорошей, неиспорченной молодежи. Власть насаждает дух разрушения в невиннейших людях;


как объясняет Нехлюдову находящийся в том же этапном прогоне по хожий на пророка Моисея старообрядец, это самая коварная проделка Антихриста. Позволяя запертым на замок и вынужденным к безделию здоровым еще людям ежеминутно наблюдать картины насилия прави тельства против насилия революционеров, заключение превращает их в ватагу чахоточных демонов. Таков и Крыльцов. Сатира Толстого не однобока, а насмешка не без горечи. Смотря на Крыльцова глазами Нехлюдова, Толстой показывает нам несчастного, безвременно загу бленного человека, с прекрасными и добрыми глазами. Но оставляя Крыльцова в окружении товарищей по партии, Толстой заставляет его проводить часы безделия в выдумывании смехотворных прожектов убиения врагов;

отхаркиваясь кровью, Крыльцов произносит одну ти раду злее и бессмысленнее другой, сожалея только о падении теории И. МЕДЖИБОВСКАЯ и качества революционного насилия после ухода декабристов, потом Герцена, а теперь и пресловутого Неверова с политической сцены (32, 408).

Более зловещи портреты партийного тирана, авторитарного Но водворова, и его послушной тени, Кондратьева. Новодворов ввязался в революционные дела, чтобы безраздельно командовать и править в организации;

что же касается Кондратьева, он ударился в марксизм по причине более тривиальной, чем положение невольного свидетеля жестокости палачей и казни товарищей. Мальчика Кондратьева, сына фабричного рабочего, больно ударило то, что показалось ему потом ярким выражением социальной несправедливости. Обида на то, что он был обделен при раздаче владельцем фабрики рождественских по дарков детям рабочих (его подарок был хуже полученного хозяйским сыном), глубоко запала ему в душу и продолжала расти, вызвав в свое время желание читать Маркса, а потом служить сильному человеку типа Новодворова. Делясь с нами несложной, трафаретной психологи ей подобных типажей, Толстой доказывает нам не столько и не только свое согласие с художественной позицией Достоевского при создании им в «Бесах» (1872) карикатурных маньяков, нравственных ничто жеств, оказавшихся во власти расхожих, обанкротившихся в их руках идей, тенденции, продолжившейся и в «Петербурге» Андрея Белого (1916). Толстой столь беспощаден к «плохим» революционерам, ско рее, потому, что он все еще надеется найти хороших, потому что рево люция для него все еще не снята с осей вечности и нравственных коор динат. Поэтому глазами Нехлюдова он любуется на чистоту Симонсо на, ставшего платоническим женихом Катюши, который действительно являет собой редкий дар «служения уже существующему живому» (32, 370). Предававшийся еще юношей разврату, Симонсон решил в один день выполнять функцию одного из «мировых фагоцитов», назначе ние которых «состояло в помощи слабым, больным частям организма»

(32, 370), ничего не разрушать и решать все нравственные вопросы серьезно и самостоятельно. Через Нехлюдова, несмотря на ходульно подобранную ему фамилию, Толстой выражает также свою огромную и несколько неловкую в своей обильности симпатию к выходцу из про стых крестьян Набатову, обладавшему «прекрасным пищеварением (32, 392), всегда бодрому, деятельному, готовому помочь всем нуж дающимся и веселому. Эти комплименты Толстой отвешивает Набато ву без доли иронии, доказывая превосходство Набатова над хилыми, ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПОРТРЕТ ТЕРРОРИСТА У ТОЛСТОГО 1904– натужно правильными или наивно подражающими, вечно рассуждаю щими о чем-то революционерами из привилегированных, ремесленных или разночинных классов. Как и Симонсон, Набатов немногословен и дал себе зарок не разрушать ничего живого, а строить и улучшать все сущее. Именно благодаря Набатову можно с уверенностью пред положить, какой именно революции хочется в конце века Толстому:

«Революция, в его представлении, не должна была изменить основные формы жизни народа – в этом он не сходился с Новодворовым и по следователем Новодворова Маркелом Кондратьевым, – революция, по его мнению, не должна была ломать всего здания, а должна была только иначе распределить внутренние помещения этого прекрасного, прочного, огромного, горячо-любимого им старого здания» (32, 393).

Но почему все-таки революция должна начинаться с вытравления мирового зла из тюремных камер, из этого очага насилия, а не с мирного набата о непротивлении злу насилием, не с равно данной каждому воз можности пользования землей, не с кооперативного мирного труда – вот вопросы, которые пока безуспешно пытается решить Нехлюдов, выслушивая политзаключенных. Сквозь недоумения Нехлюдова скво зит недовольство самого Толстого. Хотя в обстоятельствах заключения очень важно иметь бескорыстную помощь таких прекрасных людей, как Симонсон, Набатов, и двух женщин-заступниц, опекающих всех товарищей – навечно опечаленной разлукой со своими детьми Ранце вой и красивой и чистой Марией Павловной, Толстой бы предпочел, чтобы этот «островок» чистоты и бескорыстия «среди моря» (32, 396) унижений и страданий был перенесен из тюремных стен и расширился, распространившись во всех пределах жизни. Толстого, скорее, ужасает отношение Марии к себе как к «товарищу-мужчине» (32, 367), кото рое подталкивает ее к неверному и трагическому, на взгляд Толстого, поступку ложной жертвенности. Она берет на себя вину за выстрел, выпущенный по жандармам, пришедшим арестовывать участников их подпольной редакции, и идет в тюрьму вместо виновного. Толстому ее решение кажется неверным по нескольким причинам. В своем тонком пересказе ее решения он разоблачает нотки все того же спортивного задора, в желании все брать на себя он видит ложь праздной гордости, но более всего он против поддержки Марией самого факта выстрела, самого факта насилия. Подписавшись под ним, она оправдала его, не противилась ему и тем самым способствовала дальнейшему распро странению насилия.

И. МЕДЖИБОВСКАЯ Каким же способом остановить распространение насилия? Каким же способом распространять добро? К концу века Толстой ответил на эти вопросы комплексно, не только с точки зрения своих нравственно религиозных или политических убеждений, но также и художественно эстетически. Толстовская поэтика после 1880 года привлекала к себе в свое время самое пристальное внимание символистов, модернистов и теоретиков модерна;

в последние десятилетия она привлекает все более пристальное внимание современных исследователей. Их мнения широко разнятся. С точки зрения данного автора, Толстой был очень далек от того, чтобы догматически «внедрять» в художественное, био графическое, мемуарно-историческое, философско-публицистическое и антологическое творчество как продукты своего религиозного созер цания и переживаний, так и фундаментальные принципы своего нрав ственно-политического и эстетического мышления типа «разумения», «разумного сознания», «непротивления», «заражения», «неделания», «опрощения» и пр. Приступая к созданию каждой новой работы лю бого жанра и направления, Толстой каждый раз находил новые ху дожественные, экспрессивные, композиционные, коммуникативные, стилистические и многие другие новаторские решения при создании уникальных работ своего «позднего» периода.

Рассмотрим, как тема ложной жертвенности, которая особенно удручает Толстого, если исходит от поступающейся своим призвани ем женщины, подробно развивается им на материале персонажа Кати Турчаниновой из повести «Фальшивый купон». Этот персонаж слиш ком красивой, пышущей здоровьем и вольным духом земли Войска Донского, но подавшейся в революцию полусостоявшейся террористки (она стреляет в упор, но промахивается) служит Толстому художе ственной основой выражения «средств борьбы». Толстой показывает, что, прибегая к револьверу как к последнему средству, Катя лишает себя и всех связанных с нею и зависимых от того, совершит или не совершит она насильственный поступок, людей настоящих средств вы бора: «Ей приятно было, что она нравится, а на деле может показать, как она презирает то, что так ценится другими женщинами. В своих взглядах на средства борьбы с существующим порядком она шла даль ше большинства своих товарищей и своего друга Тюрина и допуска ла, что в борьбе хороши и могут быть употребляемы все средства, до убийства включительно. А между тем, эта самая революционерка Катя Турчанинова была в душе очень добрая и самоотверженная женщина, ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПОРТРЕТ ТЕРРОРИСТА У ТОЛСТОГО 1904– всегда непосредственно предпочитавшая чужую выгоду, удовольствие, благосостояние своей выгоде, удовольствию, благосостоянию и всегда радовавшаяся возможности сделать кому-нибудь – ребенку, старику, животному – приятное» (36, 30).

При построении этого и прочих эпизодов повести, известной своей новаторской техникой «сцепления» и этим вдохновившей ранние ра боты формалистов, в частности Бориса Эйхенбаума, Толстой все же добивается не только искомого способа представить множество пер сонажей, связанных сюжетно, на первый взгляд, случайностью про хождения через их руки или руки людей, с которыми они соприкаса ются прямо или опосредованно, подделанного гимназистами в первой главе фальшивого купона. Купон тут же приобретает символическое значение, как и его переход от человека к человеку, от группы людей к другой. Циркуляция купона не просто сцепляет «случайные» эпизо ды в жизни каждого и многих, придавая им сюжетную оформленность и единообразующий смысл, он также захватывает в свои сферы, то объединяя, то отделяя заражающие как по цепочке импульсные силы зла и добра. Таким образом, перед нами развертывается как сюжет но-продиктованное, «реалистическое» действие судебно-детектив ного типа, так и динамическое действо, полное одновременно живо го искусства, символической глубины, драматического напряжения и документально-исторической точности. В первой части повести верх одерживает зло. После убийства Марии Семеновны не выдержавший силы ее кроткого взгляда и предупреждающего шепота не губить свою душу, в самых последних строчках первой части изможденный силой зла в себе Степан Пелагеюшкин «лег в канаву и пролежал в ней оста ток ночи, весь день и следующую ночь» (36, 33).


Толстой включает Катин эпизод в предпоследние две главы первой части, XXI–XXII, прямо предшествующие эпизоду убийства Ма рии Семеновны. Таким образом, описание покушения Кати на мини стра, держащего под стражей в доме заключения ее товарища Тюрина, с которым она и вся их боевая группа намеревались насильно добиться освобождения судимых за убийство жестокого управителя крестьян, предваряет символизм дна канавы, самого дня каменного мешка, в ко торые захватывает людей насилие. Более того, в описание покушения на министра Толстой включает легко узнаваемые детали засуличев ского дела, какими они могли стать известны ему дополнительно из текстов речей Кони на суде, из набросков его мемуаров или из устных И. МЕДЖИБОВСКАЯ бесед2. Читатель, хорошо знакомый с делом Засулич и с описаниями ее покушения на Трепова, сразу узнавал его в глубоко шаржированных, почти гротескных штрихах комедии, разыгрывающейся в приемной министра в XXII главе толстовской повести. Как только министр при близился с «ласково-похотливым огоньком в глазах», смененным на серьезно-учтивое «Что вам угодно?» к выделенной им из толпы про сителей красивой незнакомке, она, «не отвечая, быстро вынула из-под пелеринки руку с револьвером и, уставив его в грудь министра, выстре лила, но промахнулась. Министр хотел схватить ее руку, она отшатну лась и выстрелила другой раз. Министр бросился бежать. Ее схватили.

Она дрожала и не могла говорить. И вдруг расхохоталась истерически.

Министр не был даже ранен» (36, 31). Взятая в дом заключения по подозрению в заговоре, по поводу которого, несмотря на очевидную ложность этой выдумки, тут же была создана правительственная ко миссия, Катя так и не оправилась от истерики. На этой жуткой ноте Толстой навсегда покидает находящуюся в одиночке и бьющуюся о стены камеры в последних строчках главы Катю. Конец этот жуток не только сам по себе, ужас, по крайней мере, учетверяется постепен но благодаря, во-первых, особому, заметно усиливающемуся лакониз му Толстого, тому факту, что Катино покушение предваряет убийство Марии Степановны и «канаву», дно насилия в последней главе первой части, во-вторых. Далее и в-третьих, находя явные переклички с делом Засулич и замечая контраст в описании внешности хилой, малорослой и заторможенной Засулич и красивой, яркой, здоровой Кати, читатель не находит у Толстого ни суда над покушавшейся, где либо она, либо ее защита могут во всеуслышание провозгласить ее самопожертвенное геройство, ни речей, ни триумфального освобождения, ни даже ми лосердного описания ее суровых, но полных благородства тюремных буден, коль скоро переклички с делом Засулич все же заканчиваются.

Для иллюстрации же чудовищного эффекта четвертого момента при ведем цитату конца главы: «А Турчанинова между тем сидела в доме Предварительного Заключения и иногда спокойно перестукивалась с товарищами и читала книги, которые ей давали, иногда же вдруг впадала в отчаяние и бешенство, билась о стены, визжала и хохота ла» (36, 32). Дойдя до конца второй части повести, в ходе которой все символические фальшивомонетчики, атеисты, наушники, пре ступники большие и малые, активисты, капиталисты и пр. начинают новую жизнь и продолжают ее в новой, очищенной сфере действия ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПОРТРЕТ ТЕРРОРИСТА У ТОЛСТОГО 1904– «выкупленного» добром купона после самопокаяния в самом начале второй части и начинающего жить по совести Степана, читатель не вольно идет вспять, вновь прослеживая, все ли человеческие нити, раз общенные злом в первой части, собраны автором во второй. Оказы вается, что все, кроме царя, Кати и министра. Гениальный художник, сумевший собрать воедино на страницах короткой повести и объеди нить сюжетно на нескольких уровнях настоящий людской микрокос мос, сознательно поставил вне регулируемой действиями самих людей сферы добра и зла носителей крайних форм насилия, двух полярных друг другу терроров. Через эпизодический персонаж Кати Толстой до водит использование средств искусства до всяких пределов допустимо го, чтобы отвести террору подобающее ему место в его художественном и духовном космосе. Революция, опирающаяся на насилие, есть не только форма самонадеянного и опасного спорта, противоречащего самому естеству практикующего и вредящего его благородным целям, но также и необходимое звено, которое соединяет все формы челове ческих злодеяний и дает купону его первоначально преступный обо рот: жадность, мошенничество, двурушничество, духовное лицемерие, лень, комфортная жизнь на ответственном посту власти, убийства с целью ограбления, революция и контрреволюция.

Повешение Анатолия Светлогуба, одного из центральных пер сонажей повести «Божеское и человеческое», напечатанной Толстым в томе втором «Круга чтения» на ноябрь, «прекрасного юноши» типа Валериана Осинского из намного более ранней, двадцатилетней по сроку давности переписки со Страховым, является наиболее глубокой в художественном смысле аллегорией революционной жертвенности, созданной Толстым, которая продолжает и переосмысливает технику и символику купона из предыдущей повести. Помещенная в первых главах повести, сцена вывода во двор тюрьмы прижимающего к груди книгу евангелия и ведомого на казнь невинного юноши, каким он ка жется наблюдающему за происходящим из зарешеченного окна своей камеры старику-старообрядцу, влечет за собой многосложные и глубо ко взаимосвязанные искания почти всех персонажей. Улыбка на лице юноши перед лицом смерти кажется старообрядцу доказательством его кротости и веры в непротивление (42, 209). Даже палач Светлогу ба отказывается от участия в дальнейших казнях, правда, уже после повешения, но вопрос Светлогуба у подножия виселицы о том, поче му он убивает незнакомых ему людей, к которым он не испытывает И. МЕДЖИБОВСКАЯ никаких чувств и никакой ненависти, толкает его после этого послед него убийства не к просветлению, а к пьянству, мелкому воровству и верной смерти в тюрьме.

Светлогуб – первый из галереи толстовских литературных рево люционеров, чей внутренний мир представлен перед читателем. По скольку внутренние монологи и размышления Светлогуба о решении своей участи в камере после суда даны в начальных главах и предше ствуют сцене его вывода во двор тюрьмы на казнь и самой казни, чи татель уже знает, что Светлогуб атеист, что интенсивная мыслительная деятельность его после суда и до казни, все эмоциональные надломы и подъемы его настроения связаны, в первую очередь, с надеждой, что апелляция, поданная его матерью на имя властей, возымеет силу. Без различный бюрократ перечеркивает прошение, и Светлогуб пытается читать библию, чтобы как-то облегчить свое состояние, но верить ему не дано. Он приноравливает более утешительные стихи евангелия под свое настроение, но не отказывается от атеистических убеждений. По этому вопрос его палачу, зачем он убивает невинных, представляется притворным по отношению к собственному участию в насилии. Ведь до ареста сам Светлогуб был готов убить или помогал убивать незнакомых ему людей, к которым он не испытывал никакой личной вражды. Из слов рассказчика в третьем лице мы уже знаем, что враждебность кре стьян обескураживает ранние попытки хождения в народ, предприня тые Светлогубом под влиянием более одаренного идеалиста-товарища, что он принимает террор взамен простого распространения листовок и что, в конце концов, он прячет у себя динамит в надежде умереть известным (42, 199–200). При сносных условиях содержания будни тюремной жизни с ее скукой и пауками и ничто другое, с подачи рас сказчика, толкают Светлогуба к чтению евангелия, единственно дозво ленной к чтению книги, которую и бросает ему тюремщик.

Находя в Светлогубе, юноше с изнеженной, доброй, но и само любивой душой, слабое присутствие духовной силы, читатель, знако мый с предыдущей повестью, начинает подозревать, что в литератур ном смысле Светлогуб может выполнять функцию купона: он кажется либо святым, либо испорченным в зависимости от состояния духовной сферы, где находится либо он сам, либо где расходятся уже посмерт ные легенды и мифы о нем. Поэтому его полуискренний вопрос палачу столь жесток, что убивает, но не поднимает того. Ввиду того что палач заражен Светлогубом, но не во спасение, и сходит со сцены вслед за ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПОРТРЕТ ТЕРРОРИСТА У ТОЛСТОГО 1904– самим Светлогубом, мы вынуждены сосредоточиться на оппозиции во круг Светлогуба между старообрядцем и Игнатием Меженецким, тер рористом-подстрекателем, ввязавшим Светлогуба в динамитный заго вор. Эта оппозиция и является духовной и драматической пружиной повести, на решении которой зиждется вопрос не столько о том, что такое Светлогуб, сколько вопрос самого спасения жизни. При первой встрече в одной из тюрем общего содержания, куда, наконец, попадает Меженецкий, старообрядец допытывается у него о порядке той веры, которая так озарила лицо ведомого на убиение юноши-агнца. Меже нецкий охотно излагает ему доктрину террористической партии своей и Светлогуба: «Веру нашу... Ну, садитесь, сказал Меженецкий, по жимая плечами. – Вера наша вот в чем. Верим мы в то, что есть люди, которые забрали силу и мучают и обманывают народ и что надо не жалеть себя, бороться с этими людьми, чтобы избавить от них народ, который они эксплуатируют, – по привычке сказал Меженецкий, – мучают, –поправился он. – И вот их-то надо уничтожить. Они уби вают, и их надо убивать до тех пор, пока они не опомнятся» (курсив мой. – И. М.;

42, 215).

Старообрядец не верит в правду этого классически просто изложен ного принципа «око за око и зуб за зуб» в современном его звучании и в правду того, что власть в руках у тех, кто может забрать себе силу.

Дилемма «обладания силой» и «нахождения в силе» в зависимости от решения вопроса о насилии находится в центре продолжающегося в по вести конфликта. Доктрина о необходимости отобрать силу насилием поначалу «спасает» Меженецкого, оказывающегося запертым на семь лет в одиночной камере. Она помогает ему отбиваться от нашествия де монов, навещающих его в галлюцинациях, она помогает ему выдержать и все другие тяготы и страдания, подвигнув его на замыслы новых взры вов для победы его дела, после чего он станет президентом республики.

Миражи этих мечтаний относятся к сонму жуткой готики террора, пред видимой Толстым. В своих мечтах, которым Толстой дал особую волю в черновых вариантах повести, Меженецкий устанавливает взрывчатые устройства замедленного действия в соборах для приведения их в дей ствие во время богослужения, бросает бомбы с пролетающих аэроста тов или превращает сами летающие аппараты в начиненные динамитом бомбы. В окончательном варианте Толстой удовлетворяет маниакальные аппетиты Меженецкого к мести огромным по силе взрывом, стирающим в порошок царскую семью, после чего он и становится президентом.

И. МЕДЖИБОВСКАЯ Старообрядец навещает Меженецкого вновь, когда их пути пере крещиваются в новой тюрьме семь лет спустя, и опять Меженецкий отмахивается, как от сумасшедшего бреда, от проповеди старика оста новить насилие. За семь лет пребывания Меженецкого в одиночке (1879–1886 по хронологии повести) многое изменилось в революци онном движении, например происшедший расцвет эсерства и подъем организованного марксизма. Толстой отображает эти исторические изменения абсолютно адекватно времени, когда они действительно происходили, и блестяще суммирует в нескольких репликах главные дилеммы нарождающейся русской революции. В пересыльном пун кте тюрьмы, где теперь содержится Меженецкий, появляются новые персонажи – беспринципная, на его взгляд, молодежь под предводи тельством циничного врача, по имени Роман, осуждает, как вредную помеху успеху дела, уже успевшую войти в поговорку растрату лучших сил и энергии, которую практиковало поколение Меженецкого. На все доводы Меженецкого Роман презрительно отвечает доктринами эко номического марксизма о превращении критической массы населения в пролетариат и добавляет: «Прочтите Каутского» (42, 221). Отча явшись после посещения старообрядца найти в массе народа должный материал, поскольку старообрядец все же «лучший из них» (42, 224), Меженецкий произносит в уме как приговор своему поколению пре зрительные реплики Романа и так же безуспешно спорит с ними: «Они говорят, что все то, что делали мы, что делали Халтурин, Кибальчич, Перовская, что все это было не нужно, даже вредно, что все это вы звало реакцию Александра III, что благодаря им народ убежден, что вся революционная деятельность идет от помещиков, убивших царя за то, что он отнял у них крепостных. Какой вздор! Какое непонимание и какая дерзость думать так!” думал он, продолжая ходить по коридо ру» (там же).

В последней главе эфемерные мечты о победе покидают ветерана, и, не поддержанный иной верой или альтернативой иной деятельно сти, чувствуя, что революция, как он ее понимает, уступила Каутскому и экономическому марксизму, Меженецкий кончает с собой, символи чески подвязав веревку к решетке отдушины (перерезать себе вены ему не хватает смелости). При всей простоте изложения и видимом пренебрежении к политическому достоинству Меженецкого, повесть содержит в себе дополнительные планы для интерпретации. Возвра щая нас к мотиву отдушины, в сцене обнаружения бездыханного ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПОРТРЕТ ТЕРРОРИСТА У ТОЛСТОГО 1904– тела Меженецкого к нему бросаются пытающиеся его спасти, в том числе и доктор медицины Роман, но террориста невозможно оживить «обычными приемами для оживления» (42, 227), к которым прибегает Роман. Какие же средства предлагает Толстой? Путь старообрядца, отвергнутый Меженецким, один из них. Оба умирают почти одновре менно, и их тела кладут бок о бок в тюремном морге. Первый умирает своей смертью, от старости, до конца проповедуя ненасилие, но не от душевной дряхлости, как второй, до конца проповедующий убийство и в конце концов сам себя убивающий. Но сам факт их встречи после смерти возвращает нас к теме силы и насилия, божеского и человече ского, находящейся в заглавии повести. Поэтому даже в несколько са тирических своих моментах повесть раскрывает трагическую подопле ку сложности выбора своего пути, сочлененность и взаимосвязь всех и каждого в историческом моменте и сверх него.

Продолжая символику отдушины, разберем в этих целях имя, дан ное Толстым своему агиографическому террористу Светлогубу. Губы, излучающие свет, конечно умышленная отсылка к Иоанну Златоу сту. Уста, глаголящие правду о причастии, и синие губы задушенного агнца, как и себя удушившего Меженецкого, отправившего агнца на верную смерть, а потом лишившего себя, отверженного, жизни, соз дают критическое скопление ассоциаций с многозначным намеком, но без возможности однозначной разгадки. В этом и намерение Толстого вызвать в читателе как можно больше ассоциаций, подсказанных этим именем со смыслом. Синегуб – довольно распространенная фамилия, как и Лизогуб, широко известный исторический прототип, скорее, Ме женецкого, но не Светлогуба, один из самых стойких народовольцев, повешенный в Одессе в 1879 году. Толстой, упоминавший о Лизогубе, наряду с Осинским и Перовской, с уважением в своем предисловии к статье Черткова 1904 года, в повести того же года, отказывается как от «Лизогуба», так и от «Синегуба», в первую очередь, дабы не под стрекать цензуру, которая могла запретить выведение государственно го преступника в герои. Но более важной причиной смены фамилии все же является для Толстого малая религиозно-эстетическая потенция этих подсказывающих нелестные дословные сравнения имена. Толсто му важно показать «второй план» террористической борьбы, ее смысл и место в религиозном переустройстве. Первоначальным планом по вести и началом замысла у Толстого была встреча в тюрьме револю ционера и старообрядца (54, 541). Он ее осуществил на двукратно И. МЕДЖИБОВСКАЯ повторенной ими при жизни и в третий раз, после смерти, встрече Ме женецкого и старообрядца, и только в третий раз Толстой показывает нам возможность сосуществования двух планов бытия. Светлогуб оли цетворяет трагическую попытку осуществления обоих планов в едином человеке.

При ближайшем рассмотрении Светлогуб может считаться род ственным Златоусту совсем не благодаря особому таланту красноречия или самоотверженному страданию за правду (Златоуст славился сво ей заботой о бедных, о справедливой жизни в обществе, за что и был отстранен от обязанностей Епископа Константинопольского и удален в ссылку). Светлогуб «свят» только как жертва бесчувственного наси лия и воспринимаем как таковой глазами свидетеля, страждущего веры в ненасильственную жизнь и видящего истинную веру там, где есть только нарциссизм Светлогуба, наслаждающегося своей жертвенно стью, после осознания им того, что изменить приговор уже невозмож но. Повесть является лучшей иллюстрацией особой стратегии исполь зования Толстым риторических средств при изображении террористов, особенно по сравнению с самими писателями-террористами. При об ращении к революционно-агиографической мемуаристике Степняка Кравчинского, в его портретах геройской деятельности и смерти Осин ского и Лизогуба мы обнаружим сходства с приподнято-религиозным восприятием Светлогуба у Толстого в сцене, когда выводимый на казнь и вскарабкивающийся на повозку Светлогуб представляется старооб рядцу юношей «с светлыми очами и вьющимися кудрями», который, «улыбаясь, взошел на колесницу» (42, 209). Клише и шаблоны вос приятия жертвенного геройства не высмеиваются Толстым, а скорее выдаются за трагическую неизбежность, как попадание в рабство ру тинного мученичества, поскольку ритуальность революционной игры в «кто кого» настолько велика, что в отличие от сугубо духовного поис ка лишает участников этого действа возможности по-настоящему рас крыть истинный потенциал своего поведения.

Анализ толстовских правок и вариантов подтверждает предполо жение о том, что при окончательной отделке образа Светлогуба Тол стой ищет те художественные средства, которые бы позволили ему создать психологически сложную и вместе с тем предсказуемую мо дель поведения революционера за решеткой3. Вначале Толстой стре мится добиться как эффекта приподнято-торжественного настроя, так и одновременного возникновения у читателя ощущения похожести ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПОРТРЕТ ТЕРРОРИСТА У ТОЛСТОГО 1904– всего прочитанного на уже не единожды читанное, и, наконец, ког да читатель вспоминает известные ему из мемуарной литературы или журнально-газетной хроники подобные же описания противоборства революционера и тюремщика, Толстой добавляет в уже почти закон ченные контуры последние, беспощадные и разоблачительные штри хи4. Например, ситуация перевозки Светлогуба из тюрьмы к месту казни сама по себе создает канон мученичества и мотив подражания восхождению на Голгофу. Несмотря на все усилия при чтении Еванге лия, Светлогуб не сумел поверить и вместе с тем прихватил его в свой последний путь. Предлагая нам описание этого последнего этапа через восприятие Светлогуба, заразившего своей ложной экстазой сначала старообрядца, а потом палача, Толстой вначале подыгрывает своему ге рою. Так, тюремная колымага называется несколько раз «колесницей».

По мере ее продвижения в этом двойном ее ракурсе по сонным еще улицам, которые понемногу заполняются группками сочувствующих и случайных прохожих, жалеющих и насмехающихся зевак, испуган ных кумушек, оборванных мальчишек, один из которых неожиданно отвечает Светлогубу доброй улыбкой – ситуация сходства с Голгофой нарастает. Мы и знаем и не знаем, чего ожидать. В предвкушении ско рой развязки мы также невольно начинаем подыгрывать Светлогубу, чтобы не нарушить его «спокойно-торжественного настроения» (42, 210) и тогда, когда, перебарывая подступившую при виде виселицы тошноту, он повторяет про себя чужими словами клятву всех стойких революционеров: «Я умру, но истина не умрет» (42, 211), и тогда, ког да, через усилие отказываясь целовать подносимый ему священником крест, он повторяет про себя уже слова Христа «не знают, что творят»



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.