авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |

«ИЗВЕСТИЯ ИНСТИТУТА НАСЛЕДИЯ БРОНИСЛАВА ПИЛСУДСКОГО № 13 Южно-Сахалинск 2009 1 ...»

-- [ Страница 2 ] --

На эмигрантских дорогах Европы и Америки они могли встречаться с Максимом Горьким8 и другими известными деятелями российской социал-демократии. Мемуарная литература хранит немало любо пытных сведений на сей счет. Вот что писал, к примеру, Владимир Поссе, редактор ряда печатных изданий легального марксизма, друг М. Горького, соратник Плеханова9 и Ленина: «Иосиф Пилсудский… Добролюбов Николай Александрович (1836–1861) – публицист, поэт, редактор критико-библиографического отдела журнала «Современник». Автор статьи «Луч света в темном царстве», ставшей знаменем революционного студенчества.

Политический процесс вошел в историю как «Дело Александра Ульянова, или «Второе» 1 марта 1887 г.». По делу был привлечен также брат Бронислава – Юзеф (Зюк), или Осип Пилсудский по документам следствия, приговоренный к админи стративной ссылке в Сибирь на 5 лет. См. следующую ссылку.

Пилсудский Юзеф (1867–1935) – младший брат Бронислава, будущий рестав ратор польской государственности. Один из лидеров Польской соцпартии, во время Первой мировой войны командовал польским легионом, сражавшимся на стороне Австро-Венгрии против России. Маршал Польши (1920).

Горький Максим – псевд. Алексея Максимовича Пешкова (1868–1936). Драма тург, писатель и общественный деятель, еще при жизни названный «буревестни ком революции» и «великим пролетарским писателем». По некоторым данным, у Б. Пилсудского с Горьким были непродолжительные личные контакты (встреча, пе реписка).

Плеханов Георгий Валентинович (1856–1918) – теоретик и пропагандист марксиз ма, деятель российского и международного рабочего и социалистического движения.

чрезвычайно нервный, порывистый, резкий… Арестованный в конце 80-х годов, если не ошибаюсь, в связи с делом 1 марта 1887 г., он симулировал сумасшествие, добился перевода в психиатрическую больницу Николая Чудотворца, откуда бежал, а затем эмигрировал в Англию. Как-то раз мне пришлось обедать вместе с ним и други ми эмигрантами. Он сидел против меня, а рядом со мной Соскис.

Соскис долго и внимательно всматривался в Пилсудского, который надменно бросал взгляды по сторонам… лицо Соскиса осветилось лукавой улыбкой, и, наклонившись ко мне, он шепотом спросил: «Не боитесь ли вы, что Пилсудский вдруг вскочит и запоет петухом?».

Это было очень метко. Впоследствии при встречах с Пилсудским у меня постоянно поднималось тревожное чувство: «вот-вот закричит кукареку»… С Пилсудским, бывшим тогда одним из лидеров Поль ской социалистической партии («ПСП»), у меня сначала установи лись хорошие отношения. Он навещал меня в Борнемаусе один и вместе с женой. Но хорошие отношения продолжались не долго. За говорили мы как-то о грядущей русской революции и отношениях между русскими и польскими революционерами.

– Русским революционерам, – сказал Пилсудский, – придется отдать полякам ключи от русских крепостей в Польше, большего мы от них не требуем.

– Революция, – продолжал Пилсудский, – окончится полным кру шением и распадом Российской империи. Образуется целый ряд самостоятельных республик: польско-литовская, латышская, эстон ская, финляндская, грузинская, быть может, татарская. Все они за ключат между собой союз и затем железным кольцом сдавят и за душат Московию… Я прервал его и спокойным голосом сказал:

– Но вы забываете, товарищ, что у Московии есть старая и верная союзница.

– Кто же это? Германия?

– Нет, не Германия, а старушка история...

– История меняется, – возразил с досадой Пилсудский. – Буду щее принадлежит наиболее одаренным и культурным народам. Та ковы поляки. Сравните нашу шляхту с вашим дворянством, наших ксендзов с вашими попами.

– Так вы за шляхту и ксендзов! – воскликнул я. – Хорош социалист!»10.

Такими были реалии эмигрантских будней.

Для Бронислава Пилсудского пришло время возобновления прежних связей и установления новых… Из старых привязанностей наиболее волнующей была пере писка с Баневичами. Брат Казимир, обосновавшийся в Петербур ге, сообщил столичный адрес Хелены Баневич (ул. Конная, № 5).

В. А. Поссе. Пережитое и продуманное. М. – Л., 1933. С. 255–256.

Поссе Владимир Александрович (1864–1940) – общественный и политический деятель, публицист, близкий к социал-демократам. Издатель-редактор журналов «Новое слово» (печатались Г. В. Плеханов, В. И. Ленин-Ульянов, Ю. О. Мартов), «Жизнь» («Жизнь для всех»), где сблизился с М. Горьким. После ареста в 1901 г.

некоторое время жил в эмиграции;

Соскис Давид Владимирович (1866–1941) – сокурсник Б. Пилсудского по юри дическому факультету С.-Пб. университета, присяжный поверенный, социал революционер, автор политических брошюр (псевд. – Сатурин Д.). В 1890-х гг. эми грировал, жил в Лондоне.

В январе 1907 года Бронислав напишет ностальгическое письмо, оставшееся, впрочем, неотправленным (в нем только Зося, опять Зося…). Следующее письмо, уже без лирических отступлений, бу дет написано и отправлено Марии в апреле… В то время как Софья при помощи бабки занималась воспита нием подраставших дочерей, Мария была совершенно свободна от брачных обязательств. Когда в далекие 80-е годы неугомонная мать семейства поспешила в Питер, чтобы помешать встречам старшей дочери с Брониславом, судьба младшей Марии тоже была предо пределена. Выдав Софью замуж – пусть даже под Самарканд, она решает и участь Марии. Нашелся богатый жених средних лет, по томственный дворянин Волынской губернии – Ян (в русском вариан те – Иван Викентьевич) Жарновский. В столице империи он быстро поднимался по служебной лестнице и возглавил один из министер ских департаментов. Венчание состоялось, по всей вероятности, в 1889 году, а 14 мая 1890 г., по документам С.-Пб. католической приходской Св. Екатерины церкви11, у надворного советника Ивана Жарновского и его жены Марии, урожденной Баневич, родился сын Иван-Тадеуш-Богдан…12.

Через 17 лет, к моменту начала переписки Марии с Б. Пилсуд ским, супруги Жарновские жили порознь, хотя развода не оформ ляли. Мария находилась у матери, где собиралась вся семья – Зося с дочерьми, кузина Зенона Пиотровская, братья Леон и Юлий. Сын Марии доставлял немало хлопот, как всякий подросток (увлечение политикой, нерадивость в учебе…). Б. Пилсудский так представлял себе «ежедневную колготу семейной жизни» в их доме: «За обе дом суматоха, смех, веселье. Вечером вбегает Ясь и доминирует над всей компанией, уговаривает пойти на выступление Шаляпи на… Ясь натрепался и выбежал, а его место занял запыхавшийся Юлек… Леон появляется последним, говорит, что переезд в Томск не наступит и иронизирует по этому поводу… Но вот один, другой звонок, и появляются чуть ли не ежедневные гости-приятели, чтобы провести вечер в приятном, веселом обществе… и, наконец, Ма рися вынуждена петь. Общество умолкает, после короткой паузы по всей квартире плывет звучный и сильный голос – унося мысли каждого далеко от действительности в мир неясных желаний и не исполненных поступков. Зося и Зеня свои рукоделия на минутку отложили и на протяжении нескольких минут проживают целые годы. Мама с погожим выражением лица смотрит на свою люби мую доченьку, но только снова насупила брови, когда припомнила этого негодного Бронися, что совсем ни к селу полюбил Марисю.

Эльжбета (служанка в доме. – Г. Д.) давно приоткрыла двери в кух ню и, облокотившись на стену, любовалась «паненкой». А она… увлеченно, забыв обо всем и всех, пела, воображая, что стоит на сцене в роли Маргариты, Татьяны или другой героини, одетая в пре красные наряды, и перед ней тысячи слушателей, которые только ждут перерыва, чтобы осыпать ее овациями13. Закончен вечер, тихо Научный архив Государственного Эрмитажа (далее АЭ). Ф. 1. Оп. 13 л/с.

Д. 266. Л. 8.

Согласно метрической выписке восприемниками младенца были Станислав Игнатьевич Жеромский, член от гос. контролера в Совете по железным дорогам, и потомственная дворянка Елена, она же Хелена Баневич.

Обе сестры Баневич, как и их кузина Евгения Зеноновна Пиотровская (Зеня), были музыкальны, обладали хорошими голосами, брали уроки музыки и пения. Пио тровская училась в Петербургской консерватории.

в квартире на Конной, кажется только, что взволнованный воздух еще дрожит, тихие отголоски пения еще живут в дальних уголках… В это самое время в другой стране среди высоких гор, убеленных снегом, в мансарде деревянного дома ходит одиноко по маленькой комнатке тот, который не может оторвать своих мыслей от описан ного момента…»14.

В мае 1907 года «капиталистка Мария Жарновская из Петер бурга», как писала газета «Czas»15, приехала в Краков, где в то время проживал Б. Пилсудский. 17 мая состоялась встреча, поло жившая начало их роману. Лето они провели в поездках по Австро Венгрии;

во время отдыха в Карлсбаде Бронислав познакомился с ее 17-летним сыном, навестившим мать. Осенью Мария отправи лась в Петербург, где семейные дела требовали ее присутствия, и вернулась в Закопане лишь в январе 1908 года. Б. Пилсудский имел искреннее желание видеть ее своей «обвенчанной женой», однако «дама сердца» не спешила порывать с прошлым. Муж Ма рии, человек с положением и весьма состоятельный, не настаивал на разводе, поддерживая ее материально. Ко всему прочему, ге неральный контролер департамента железнодорожной отчетности И. И. Жарновский был любителем изящных искусств и состоял председателем Польского культурного сообщества покровителей музыки в Петербурге. Вращаясь в артистических кругах, среди луч ших музыкальных дарований имперской столицы, Мария мечтала о собственной певческой карьере. Она брала уроки пения и пробова ла давать камерные концерты в Галиции. Б. Пилсудский занимал ся поисками нужных для нее нот и проч. и проч. … хотя собствен ные его заботы были более приземленными – поиски заработка, подходящего места работы... Несовпадение интересов и взглядов становилось все более очевидным. Мария часто отлучалась из-за поездок к сыну, который жил в Петербурге вместе с отцом. Б. Пил судский вновь и вновь вспоминал пророчество своей матери о том, что он не создан для счастья… В 1908 году Мария серьезно заболела. Поездки к лучшим вра чам Европы, оперативные вмешательства не дали положительного результата – в тяжелом состоянии Мария возвращается в Петер бург...

О судьбе ее сына стоит сказать особо. Б. Пилсудский близко к сердцу принимал все, что было с ним связано. Мария как-то со общила, что Ян с интересом выслушал рассказ о его жизни и со бирался написать письмо, на что Бронислав ответил, что будет рад переписке… Ян (Иван по метрике) Жарновский окончил классическую гимна зию при реформаторских церквях С.-Петербурга и в сентябре года уехал в Европу для продолжения образования. В университе тах Берлина и Мюнхена он слушал лекции известных профессоров по истории искусства, философии, литературе. Изучал римское им перское искусство, историю Венеции, эпоху Высокого Возрождения в Италии, Дюрера и время Рубенса и Рембрандта, нидерландскую и Письма Бронислава Пилсудского к Марии Жарновской // Известия Института наследия Бронислава Пилсудского. № 9. Южно-Сахалинск. 2005. С. 99–100.

Польская газета, выходившая в Кракове.

голландскую живопись, эпоху готики, историю немецкого искусства Средневековья, археологию (раскопки в Ассирии и Вавилоне, древ негреческое искусство, памятники Помпеи), эстетику прикладного и декоративного искусства, проблемы испанской живописи и худо жественное значение стиля в архитектуре, пейзажную живопись...

Каникулы проводил в доме отца, рядом с умирающей матерью. В августе 1912 года он был обвенчан в той же церкви, где и крещен, с девицей Яниной Александровной Павловской… Из автобиографии: «В Берлине я намерен был держать экза мен на степень доктора философии и готовить диссертацию о ху дожнике Пьетро Готтарде Гонзага, работавшем в России в начале XIX столетия;

но война 1914 года помешала осуществлению этих планов»16.

С началом военных действий он возвращается в Петербург и при протекции отца поступает на службу в императорский Эрмитаж. Из прошения от 15 декабря 1914 года на имя министра двора, генерал адъютанта, графа Фредерикса – от потомственного дворянина, сына тайного советника Ивана Ивановича (так в документе. – Г. Д.) Жарновского: «посвятив свою жизнь изучению истории искусств, я пробыл для этой цели в Берлинском и Мюнхенском университетах в течение 4-х лет и работал в музеях, библиотеках и архивах Ита лии, Германии, Парижа и Петрограда. Желая ныне употребить при обретенные знания на пользу родины и считая, что единственное учреждение, в котором я могу, с пользой для дела, применить свои познания, – является Императорский Эрмитаж, покорнейше прошу ввести меня в список кандидатов на классную должность…».

До 1918 года, когда он будет зачислен ассистентом, а затем и помощником хранителя Картинной галереи Эрмитажа, И. И. Жар новский значился лишь как «причисленный» и не получал жалова нья. Однако перечень выполненных им работ впечатляет: участие в составлении альбома к 1-й части подробного каталога;

редакция и корректура двух последних изданий краткого каталога;

сличение основной описи экспонатов 1854 года с описями XVIII столетия.

Из автобиографии: «Со времен Революции я вновь принимал более близкое участие как в текущих делах Эрмитажа (дежурство, участие в эвакуации, поездках в Москву для осмотра Эрмитажно го имущества17), так и в вопросах организационных – участие в ра ботах комиссии по охране памятников и музейному делу, работав шей в Институте истории искусств… в котором был заслушан мой доклад о Музее нового искусства, а также мною были составлены части доклада Д. А. Шмидта об Эрмитаже»18. Из печатных работ он называет статьи «Концерт Гварди» в Мюнхенской пинокотеке»

(журнал «Старые годы» за 1911 год) и «Последний венецианец», подготовленную для юбилейного издания журнала19. Одновремен но работает над монографией о Пьетро Гонзага;

готовит статьи о цикле картин Ванлоо, приобретенных Екатериной Великой для АЭ. Ф. 1. Оп. 13 л/ с. Д. 266. Л. 9.

Еще в годы Первой мировой войны сокровища Эрмитажа были отправлены в Москву, где они, в ходе революционных событий, остались без охраны и подверглись разграблению. Только вмешательство общественности и, в частности, М. Горького помогло вернуть все обратно.

АЭ. Ф. 1. Оп. 13 л/с. Д. 266. Л. 28.

Юбилейный номер журнала «Старые годы» не вышел из печати.

Эрмитажа, о бронзовых статуэтках итальянского Возрождения и Каталог новой скульптуры Эрмитажа… Он читает курс «народных» лекций о скульптуре Флоренции XV века, циклы лекций «Картины Эрмитажа»20, «Об итальянской скульптуре», из истории венецианской живописи и другие. В году его выбирают профессором Института истории искусств (по совместительству с основной работой в Эрмитаже)21.

Директор Эрмитажа граф Дмитрий Толстой22 1 марта 1917 г.

направляет его для участия в работе Союза деятелей искусства и обращается в Василеостровский районный Совет рабочих и солдатских депутатов «на предмет выдачи ассистенту хранителя Эрмитажа И. И. Жарновскому огнестрельного оружия, необходи мого ему при исполнении его служебных обязанностей по охране имущества Республики».

В июне 1918 г. ему выдается мандат за подписью графа Д. Тол стого и председателя исполкома Совета р. и с. д. – об оказании «необходимого содействия гр-ну Жарновскому, командированно му в Москву для осмотра состояния имущества Эрмитажа». Он непременный участник как эвакуации музейных ценностей (1915– 1917 гг.), так и их реэвакуации (1920–1922 гг.). Ему пришлось пере жить все кошмары революционного Петрограда, когда его семью, с новорожденной дочкой, дважды выбрасывали из жилья, несмотря на заступничество наркома просвещения А. В. Луначарского23.

Революция приносит ветер перемен в одно из самых консерва тивных учреждений, каким являлся императорский Эрмитаж. Воз никает Совет Эрмитажа, призванный осуществить долгожданную музейную автономию. Жарновский избирается секретарем Совета и вместе с ведущим специалистом по западноевропейскому искус ству и знатоком эрмитажных коллекций Д. А. Шмидтом24 вынаши вает идею реформирования Эрмитажа. Когда создается Польская ликвидационная комиссия по передаче культурных ценностей, его делегируют для защиты интересов Эрмитажа.

Сохранилась серия рисунков, выполненных академиком живо писи Э. К. Липгартом25 в ходе заседаний Совета. На одном из тех прекрасных рисунков изображен и Иван Иванович Жарновский.

Конспект лекций хранится в Научном архиве Государственного Эрмитажа.

Наряду с И. И. Жарновским профессорами института были избраны О. Ф.

Вальдгауэр, И. А. Орбели, П. Б. Струве, В. П. Зубов и др. Институт истории искусств был основан в 1912 г. (Исаакиевская пл., 5). Его основателем и директором был граф Валентин Платонович Зубов (1884–1969).

Толстой Дмитрий Иванович, граф (1860–1941). Окончил юридический факуль тет С.-Пб. ун-та в 1883 г. Церемониймейстер Высочайшего Двора (с 1899), товарищ управляющего Русским музеем имп. Александра III (с 1901), директор Эрмитажа (1909–1918), председатель Совета Эрмитажа. В 1918 г. эмигрировал во Францию.

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) – деятель революционного дви жения ( с 1895), нарком просвещения (1917–1929). Литературный критик, драматург.

Шмидт Джеймс Альфредович (1876–1933) – историк искусства. Окончил Лейп цигский ун-т в 1899 г. Сотрудник Эрмитажа с 1899-го по 1930 г., и.о. заведующего Картинной галереей (1923–1930), член Совета Эрмитажа. Преподавал в ЛГУ и Ин ституте истории искусств.

Липгарт Эрнест Карлович (1847–1943) – художник, историк искусства, акаде мик живописи, действ. член Императорской Академии художеств. В 1863–1886 гг.

жил в Италии и Париже, занимаясь живописью под руководством Ленбаха, Лефев ра, Буланже. Сотрудник Эрмитажа (1906 – 1929), член Совета Эрмитажа и заведую щий Картинной галереей (1909–1919).

М. Б. Пиотровский26, ныне директор Государственного Эрмитажа, так оценил деятельность сотрудников Эрмитажа революционных лет: «Меня поражает и восхищает та спокойная серьезность, с которой Совет Эрмитажа определял музейную политику, решая экспертные проблемы и легко переходя от них к долговременной стратегии развития музея… я с еще большим почтением, чем пре жде, смотрю на лица членов С.Э., запечатленных в рисунках их коллег»27.

В 1918 г., когда заведующим Картинной галереей Эрмитажа ста новится А. Н. Бенуа28, в состав Эрмитажа начали поступать лучшие экспонаты из собраний Строгановых, Юсуповых, Шереметевых, Шаховских, из пригородных царских дворцов29.

Илл. 1. Иван Иванович Жарновский, помощник хранителя Картинной галереи.

Рисовал старший хранитель Эрнест Карлович Липгарт Петроград, 14 октября 1918 г.

Пиотровский Михаил Борисович (род. 1944) – историк-востоковед, чл.-корр.

РАН (1997), директор Эрмитажа (с 1990).

Журналы заседаний Совета Эрмитажа. 1917–1919. СПб. 2001. С. 5 – 6.

Бенуа Александр Николаевич (1870–1960) – художник и театральный декора тор, один из основоположников «Мира искусства», художественный руководитель дягилевских «Русских сезонов» в Париже. Работал в Эрмитаже заведующим Кар тинной галереей (1919–1926), член Совета Эрмитажа. В 1926 г. эмигрировал, жил во Франции.

Из национализированных картинных собраний в Эрмитаж поступили полот на французских живописцев XVII – XIX вв. – Ватто, Грёза, Буше, Давида, Герена, Прюдона;

портреты Ван Дейка;

картины художников итальянской школы, полотна раннего итальянского Возрождения. Сотрудники Картинной галереи Эрмитажа, и в их числе И. И. Жарновский, проделали колоссальную работу по описанию, систе матизации этих картин и определению их художественной ценности. Кроме того, неустанного надзора и обследования с их стороны требовали художественные кол лекции дворцов Павловска, Царского Села, Гатчины, Петергофа, Ораниенбаума.

Годы, полные лишений, предельного напряжения душевных и физических сил, отразились на состоянии здоровья И. И. Жарнов ского30. В августе 1924 г. он выезжает за границу, работает в музе ях Германии и Франции и принимает решение о невозвращении. В официальных бумагах дирекция Эрмитажа называла Жарновско го «незаменимым работником», да и в кругу коллег авторитет его был высок. А. Н. Бенуа в своих воспоминаниях называл «Ивана Ивановича» лучшим экспертом живописных шедевров импера торского Эрмитажа.

Илл. 2. Могила И. И. Жарновского на кладбище Монморенси в предместье Парижа.

Фото М. Севела В Париже Жарновский устраивается на работу в Польскую би блиотеку, которая была связана с Польской Академией искусств.

Его отношения с бывшими друзьями и коллегами по Петербургу Петрограду не прерывались, о чем свидетельствуют, в частности, В личном деле И. И. Жарновского сохранился «билет», освобождавший от при зыва на военную службу в связи с медицинским диагнозом – «одержимый» (к чему, очевидно, следует относиться с известным скептицизмом).

письма и дневники выдающегося художника Константина Сомо ва31, жившего с 1920-х годов в Париже. Были вечеринки с Алек сандром Бенуа и Жарновским (для них он так и остался навсегда «Иван Иванычем»), совместные посещения театральных постано вок, художественных выставок и вернисажей в бывшей русской столице, а затем и в Париже 20–30-х годов минувшего столетия.

Из дневника К. А. Сомова, 31 марта 1938 г.: «К Жарновским (Иван Иванович и его жена Евгения Александровна. – Так в источнике, Г. Д.) …Говорили об английской выставке. Он для меня купил фото с раннего Гейнсборо – “Mr and mrs Ardrew” как с картины, чрезвычайно похожей на мои… отзыв лестный – картина хороша, и особенно пейзаж…»32.

Умер Ян Жарновский в 1950 году и похоронен на польском клад бище в Монморенси, где покоится прах Бронислава Пилсудского.

Мария Жарновская, урожденная Баневич, умерла в Петербурге в мае 1911 года, похоронена на кладбище Росса в Вильне.

G. I. Dudarets Ivan Tadeusz Bogdan Zharnowski («Ivan Ivanovich») (Summary) The article was written after documents of the State Hermitage Scientific Archive in Sanct-Peterburg and materials from Polish archives, partly published in «Izvestiya Instituta Naslediya Bronislawa Pilsudskogo».

Given journal publication is dedicated to inhabitant of Peterburg and Pole by birth Jan Zharnowski (1890 – 1950), which was known within Russian cultural history as a research worker at the Emperor’s Hermitage, «Ivan Ivanovich».

Сомов Константин Андреевич (1869–1935) – выпускник Академии художеств в С.-Пб., ученик И. Е. Репина. Один из основоположников объединения «Мир ис кусства». Портретист, иллюстратор, пейзажист, театральный художник. Отец худож ника Сомов Андрей Иванович (1830–1909) работал старшим хранителем Картинной галереи в Эрмитаже в 1886–1909 гг.

К. А. Сомов. Письма. Дневники. Суждения современников. М., 1979. С. 428, 594.

В. Д. Косарев* «ИЗНАЧАЛЬНЫЕ»: РАННИЙ ЭТНОГЕНЕЗ НА ЯПОНСКИХ ОСТРОВАХ (по древнейшим письменным памятникам) «Изначальными» в «Нихонсёки» именуется население Японско го архипелага, которое «цивилизуют» древние японцы. Высказыва ние, приписанное Дзимму, мифологическому первоправителю Япо нии, гласит: «Нынешний удел этого места – мрак и дикость, сердца людей еще не умудрены. Они селятся в гнездах, в пещерах, и обы чаи их длятся без перемен... И надобно в самом деле расчистить леса в горах и возвести дворец, тогда я взгляну на драгоценный пост и успокою Изначальных» (Н., Св. III)1.

Это же определение вложено в уста первого достоверного пра вителя Ямато Судзина: «Вот, мои царственные предки, все госу дари [прежних времен], [наследуя один другому], разливали свет в государевых пределах. Разве делал это каждый из них для себя?

Верно, делалось для того, чтобы пасти людей и богов, управлять Поднебесной. И вот, далеко идущие деяния в мире начав, они все дальше распространяли добродетель. Теперь я принял великое на значение, и я буду милостив к Изначальным [народу]» (Н., Св. V).

Проблема «сдвига времен»

Действительная историческая загадка Японии состоит не в том, какие этносы и какие расовые типы сформировали японскую нацию.

Подлинная тайна в другом: совершенно непонятно, откуда взялась та основа, которую разные авторы называют то племенем, то груп пой племен, то народом ямато. Ямато – принятое в историографии название «государствообразующего» этноса, возобладавшего на Японском архипелаге, покорившего, а затем ассимилировавшего множество других. Но едва ли таким был первоначальный этноним той группы населения, которая распространяла свое влияние на о-ва Кюсю, Сикоку и Хонсю, как описано в «Кодзики» и «Нихонги».

Итак, мы не знаем, как назывался сей народ времен Дзимму, но известно, как отмечает Л. М. Ермакова, что «на территории самой Японии одновременно находилось в то время несколько групп пле мен, разнящихся по типу хозяйственной деятельности, обрядовой практике, набору духов предков и божеств, по языку, по исходной точке, откуда они переместились в Японию, а также по степени дав ности пребывания на Японских островах»2.

Обычно выделяют три культурных и, возможно, протоэтнических центра, т. е. ареалы наиболее влиятельных групп населения, кото рые далее вступили в борьбу друг с другом и с другими локальными или этническими группами за территории и доминирование на ар хипелаге. Это, по описаниям в «Кодзики» и «Нихонги» еще с эпохи богов, Идзумо (запад южного Хонсю), Химука (юго-восток Кюсю) и Ямато (южная часть в центре Хонсю). Предполагается, что осталь ные земли заселяли «варвары», которых еще называют «неяпон *Косарев Валерий Дмитриевич – кандидат исторических наук, журналист, жи вет в Кишиневе (Республика Молдова).

скими племенами». Но значит ли это, что в Идзумо, Химука и Ямато жили «японские племена» с одним языком, общими верованиями, сходным общественно-хозяйственным укладом?

Существуют миграционистские концепции, связывающие япон цев с алтайской лингвистической группой, выводящие их из Кореи, привлекающие к японскому этногенезу тунгусо-маньчжур, «нома дические» тюркские группы, переселенцев с юга, включая Южный Китай, Юго-Восточную Азию, филиппино-индонезийский регион и даже Океанию. Но гипотезы об этих влияниях по большей части умозрительны и шатки, а сами влияния выглядят достаточно позд ними, т. е. суперстратами.

Между тем принципиально важный момент – сложение субстра та, без чего этническая история Японии похожа на учебник, из кото рого вырваны страницы введения и первой главы. По поводу «вве дения» мое предположение таково: истоки японцев следует искать в эпохе и культуре дзёмон, и есть уже ряд данных, позволяющих связать последующую культуру, яёи, с развитием предыдущей – хотя и под влиянием извне, но на местной основе.

Начать же следует с той исключительной сложности, какую представляет выявление исторической хронологии, так как ранние записи Японии радикально удревняют историю страны и сильно мо дернизируют картины прошлого. Так, если события, приписанные ко времени «первоправителя» Дзимму, имели место, то не ранее III – IV вв. н. э., но не в 600-х гг. до н. э., как утверждается в «Кодзи ки» и «Нихонги». По мере приближения записей к современным для их составителей векам гигантский разрыв во времени следовало устранить. Решение этой задачи привело к невообразимой путани це, появлению ряда персонажей, которых исследователи считают вымышленными, к несоответствиям с хрониками Китая и Кореи, к противоречиям между «Кодзики» и «Нихонги» и к частым «забега ниям вперед»;

очень похоже, что хронисты сами запутались.

Как отмечал виднейший российский и советский японист Н. И.

Конрад, отличие древнейших японских источников «Кодзики» и «Нихонги» от китайских записей, дающих ранние данные о Японии, «заключается прежде всего в том, что… китайские памятники из лагают те сведения о Японии, которые накопились за ближайший к составлению самого памятника период и в этом смысле они более или менее “современны” сообщаемым ими сведениям». И, значит, внушают больше доверия, будучи более достоверными. «Японские же хроники в этом смысле “современны” только самым последним частям своего повествования;

если брать широко – VI – VII векам...

Это подтверждается тем, что с VI столетия начинается наиболее достоверная хронология: с 527 г. даты, даваемые «Кодзики» и «Ни хонги», начинают совпадать как между собою, так и с корейскими историографическими трудами», тогда как «повествование о более ранних временах является сводом и обработкой ряда мифов и ска заний, возникших в разное и неопределенное время»3. Описание истории, имеющее более или менее реалистический характер, на чинается лишь при десятом преемнике, государе Судзине (Мимаки ири-бико), воцарение которого отнесено к 85 г. н. э. Однако в I веке на Японских островах еще не только единого государства не было, но и государства вообще4.

Понять это помогают упомянутые китайские источники, которые охватывают эпоху с рубежа н. э. до V в. Это «Цянь-Хань-шу» (Исто рия первой династии Хань), «Хоу-Хань-шу» (История второй дина стии Хань), «Вэй-чжи» (История царства Вэй) и «Сун-шу» (История Сунского царства). Они впервые описывают страну Во, обозначен ную достаточно точно, чтобы понять, что это Японские острова, благодаря чему есть ряд конкретных данных по древнейшей Япо нии. Наиболее подробны записи в «Вэй-чжи», относящиеся к III в.

Их можно условно разделить на этногеографическую часть и часть, содержащую хронологическую последовательность событий.

То, что названо в «Вэй-чжи» Во, а в переводах Японией, «нахо дится в море, на островах. Некоторые отделены, другие смежны».

Эта страна (или страны, они еще названы уделами) лежит на юго востоке от китайских пределов, области Дайфан, среди Большого (Японского) моря, по гористым островам. К ней ведет путь вдоль морского берега. Плывя морем, мимо Ханьго (Южной Кореи) «то на юг, то на восток», достигают Дуйма (о-в Цусима). Далее упо минаются Молу, Иду, Нуго (Рабское владение), Бумиго, Тоумаго и, наконец, Нюй-ван-го, Страна правителя-женщины (или Йематай).

Перечислено 21 «владение», в том числе Нуго. Здесь Нюй-ван-го заканчивается, на юге лежит страна Гоуну[го], где государь – муж чина Бимигун Хусу;

она не подвластна государю-женщине. Есть информация о вражде Нюй-ван-го с Гоуну[го]. Упомянуто, в со ставе или подчинении Йематай, «крупнейшее владение» Даво (в японском чтении Ямато). Здесь есть «великий предводитель» для надзора за вассальными владениями, которые «страшатся его»;

он постоянно пребывает во владении Иду[го]. Видимо, Иду раньше было независимым, ибо сказано: «В этом владении имеется госу дарь, который становится как бы губернатором»5. Отмечу: кроме созвучия Иду[го] названию страны Идзумо (в древности Идумо), есть параллель такой характеристики с известной аллегорией об «уступке страны», за которой в «Кодзики» и «Нихонги» скрывается подчинение правителями Ямато страны Идзумо (К., Св. I, гл. 25, – 29;

Н. Св. II;

Комм., прим. 42)6.

Еще говорится, что на восток от страны государя-женщины «че рез море на 1000 с лишком ли» лежит владение японского племени (Во-чжун). И как будто вырисовываются основные части будущей Японии: о-в Кюсю, где правит Бимиху (Пимико/Химико – япони зированное имя);

Идзумо, где правитель «становится как бы гу бернатором»;

Во-чжун – «восточные земли», может быть, Кинаи.

Приходится гадать о месте Гоуну[го], «где государь – мужчина», но надо учесть, что китайские дипломаты и мореплаватели той поры не могли безошибочно описывать географию Восточной Пасифики.

В «Вэй-чжи» упомянуты еще «страна карликов, помещающаяся на юг от Во-чжун», «страны нагих, чернозубых, на юго-восток от них»;

это могут быть острова южнее Японского архипелага.

По изложению событий похоже, что про Во в Китае известно не очень давно. Весьма неопределенно пишется, что «от древности и поныне их послы являлись в Срединное царство», что в старину (в ханьское время) «более ста владений было представлено являв шимися ко двору» (явное заимствование из предыдущей хроники – «Цянь-Хань-шу»), а ныне «30 владений имеют сообщения через послов-переводчиков» (примерно столько «стран» перечислено в тексте). Первая конкретная дата относится к правлению Мин-ди ди настии Вэй – 238 г.: Бимиху, направив послов во владение Дайфан, установила дипломатические связи с Поднебесной, которые описа ны как вассальные. На следующий год она получает от императора золотую печать и титул Цзинь Вэй вован, т. е. правителя страны Во (во-ван), подчиненного государству Вэй династии Цзинь (Цзинь Вэй)7.

Конечно, эти сведения тоже вызывают сомнения. Помимо того, что и китайские записи модернизируют ситуацию, они подгоняют ее под культурные и государственные шаблоны тогдашнего Китая;

существенно и то, что в китайских древних (и не очень древних) описаниях страны, находящиеся по соседству или в относительном отдалении, выдаются, часто без оснований, за вассалов и даже «пограничные владения» Поднебесной. Китай с древности навя зывал соседним странам свое покровительство, но нередко оно сводилось к эпизодическим подношениям даров с изъявлениями почтения и подчинения. Такие отношения, случалось, были выгод ными для правителей племен и ранних государств, стремившихся утвердить свою власть, – в обмен на ритуальное подчинение они получали от Поднебесной титулы, которые могли легитимизировать данную династию в глазах соперников. Так могло быть и со страной Во. Ее контакты с материком бесспорны, но на Японских островах нет никаких следов раннего китайского влияния, каковые должны были бы быть отчетливыми при вассальных отношениях с Китаем.

Первые века н. э. – время высокоразвитой китайской цивилиза ции, а Японские острова переживали переход от первобытности к общинно-родовому укладу. В китайском описании, при всей модер низации «страны Во», предстает картина враждующих племен ста дии варварства, часть которых объединила шаманка, правившая по коренной группой совместно с братом или супругом, – это типичная архаическая форма родоплеменной власти в доисторических землях Японии. В Нюй-ван-го правителей избирают, как при родовом строе.

Запись о «государстве Йематай» гласит: «В этой стране первона чально мужчину сделали государем;

он прожил 70 – 80 лет. Япония пришла в смятение, сражались друг с другом годами. Затем совмест но поставили одну девицу государем. Она звалась Бимиху, служила учению духов, могла вводить в заблуждение народ. Летами она была уже взрослая, мужа не имела. Был мужчина (мужчина – брат), он по могал управлять страною. С тех пор как она стала государем, мало было видевших ее. Ее обслуживали тысячи прислужниц. Был только один мужчина, он давал ей пить и есть, передавал ее слова, выходил [из дворца] и входил [в него]. Дворец, где она пребывала, с башнями и павильонами;

стены и палисады были строго устроены. Постоянно были вооруженные люди, несшие караул»8.

По современным данным, объединение гипотетического Ямато Ва происходило в конце эпохи яёи – начале эпохи кофун, после 300 г., и завершилось к началу VIII в.9. Это в общем совпадает с более ранними предположениями, в частности, Н. И. Конрада. Ви димо, в этот период можно говорить о создании государства, растя нувшемся на несколько столетий. Следовательно, до IV в. не могло быть ни Восточного похода Дзимму с основанием государства, ни правления Судзина с его широкими государственными начинания ми, ни подвигов Ямато-такэру, ни «корейской кампании» Дзингу.

Казалось бы, есть основания отождествлять Пимико с Дзингу – женой государя Тюая и матерью-регентом малолетнего наследника Одзина, управлявшей Ямато после смерти Тюая. Оба правления совпадают: время китайского императора Мин-ди, при котором опи сано правление Пимико, – 227 – 239 гг., Дзингу – 201 – 269 гг. (по офиц. хрон.), некоторые события и совершаемые деяния тоже сход ны. К тому же в «Кодзики» сказано: «Эта государыня… часто быва ла одержима божеством», а в «Нихонги» сообщается, что, овдовев, она «сама жрицей стала» (К., Св. II, с. 80;

Н., Св. IX). Но большин ство исследователей убеждено, что сведения о Пимико, записан ные при императоре Мин-ди, были «задним числом» почерпнуты у китайцев в VII – VIII вв. и при составлении хроник японские авторы приписали их Дзингу, личности, возможно, вымышленной. В целом, за вычетом частных сходств, правление Пимико весьма отличается от регентства Дзингу.

По поводу «сдвига времен» отметим еще: Судзин, его внук Кэй ко, сын Кэйко Ямато-такэру повторяют то, что вроде бы давно и триумфально завершил первоправитель Дзимму, – опять ведут за воевательные походы на восток Хонсю, подчиняют Идзумо, втор гаются на Кюсю, воюют с кумасо и прочими «дикарями». Все не раз повторяется и при более поздних правителях, когда западные («южные») и северные («восточные») варвары вновь и вновь «окон чательно» усмиряются (или «полностью» истребляются), чтобы раз за разом снова «прийти в возмущение», как бы восстав из мерт вых.

Обращаясь к малоизвестной и запутанной эпохе, надо учесть по меньшей мере два фактора. Первый: сколь бы сочинители ни «отсылали» события в прошлое, на самом деле они могли опи сывать лишь то, что начиналось в IV–V вв. н. э. или еще позже. И второй: создатели «Кодзики» и «Нихонги» жили во времена, ког да только внедрялась во всеобщее употребление письменность и создавались основы литературы, однако «изначальность» страны уже была забытой древностью. Поэтому наука имеет, в дополнение к скудным археологическим данным, лишь предания и мифы, за фиксированные древними историками под диктовку сказителей, но и те, и другие руководствовались не стремлением сохранить или восстановить истину, а необходимостью обосновать и распростра нить вполне определенные идеи. Ибо тогда (и не только тогда), как выразился А. Н. Мещеряков, «…контроль над прошлым приравни вался… к контролю над настоящим, а значит, и над будущим»10.

Повествовательная ткань «Кодзики» и «Нихонги» прихотливо про шита нитями преданий о старине и делах предков и синхронных им сведений этнографического толка. Но добротность (достоверность) «ткани» более чем сомнительна, часто не понять даже, чт идет от исторического знания, чт списано с современности, а чт перепи сано «под себя» из китайских и корейских сочинений.

Свод «Кодзики» появился в 712 г., анналы «Нихонги» – спустя восемь лет, в 720-м. «Фудоки» – местные историко-географические описания – составлялись примерно в то же время. Два фундамен тальных труда начинают описание с «эпохи богов». Принято делить записи на мифологический, квазиисторический этапы и период, изо бражение которого с оговорками признается за историческое. Но когда именно кончается квазиистория и начинается история – один из самых проблемных вопросов. Хронисты «заглядывают», помимо мифической «эпохи богов», и в раннеисторические времена, пред шествующие завоеванию юга Хонсю, описывают Восточный поход Дзимму, – эпоху, которая примерно соответствует правлению Пими ко. Но это еще больше мифология, чем история. Л. М. Ермакова и А. Н. Мещеряков, переводчики и комментаторы русских изданий «Кодзики» и «Нихонги», констатировав, что «наиболее общая цель создания… этих двух памятников, излагающих мифы о создании Японии и исторические предания о ее ранних правителях, в обоих случаях одна и та же – восстановление или, вернее, сотворение так называемой “правильной истории”», сочли нужным уточнить: «До се редины VI в. все датировки «Нихон сёки» носят легендарный харак тер и используются исследователями только как дань определенной традиции» (Н., Введение I), а также: «Достоверность сообщений «Ни хон сёки» может служить предметом для обсуждения только начиная приблизительно с середины VI в. До этого вся хронология носит по лулегендарный характер и может рассматриваться по преимуществу как материал для реконструкций исторического сознания начала VIII в.» (Н., Введение II). Будем помнить об этом и мы.

Объективными свидетелями зарождения Японии, вернее, этно исторических процессов на архипелаге, могли бы стать «изначаль ные» – тогдашние обитатели островов, если бы их кто-то описал более внятно, чем китайские хроники. Но при отсутствии письмен ных документов раннего периода все, что мы об этих людях знаем, – тоже плоды мифологического сознания и творчества составите лей, исполнявших государственный заказ, которые были знатоками мифологии, но смутно представляли реальное прошлое. Современ ные же научные данные свидетельствуют о том, что объединения Ва-Кюсю, Ва-Кинаи и союз Ямато складывались к концу эпохи яёи и в начале эпохи кофун, а японские хроники появились лишь в пери од Нара, когда этнорасовый состав, социальные отношения и даже экологическая ситуация на архипелаге стали совсем иными.

Ранние сведения о «неяпонских племенах»

Кто же были «изначальными» на Японских островах, как описы вают их древние источники, и что можно о них сказать?

Важные события, которые, видимо, имеют реальные соответ ствия, пусть более поздние и описанные превратно, начинаются перед Восточным походом Дзимму. По исторической традиции, принц Каму-Ямато-ипарэбико-поподэми-но сумэра-микото (Дзимму – его посмертное имя, означающее «Небесный воин»), был сыном царя Угая-фукиа-эдзу (или Хико-нагиса-такэ), правившего в стране Пимука (Н., Св. III). Это место отождествляют с провинцией Хюго (ныне преф. Миядзаки) на юго-востоке о-ва Кюсю, хотя есть подо зрения, что она лежала вне Японских о-вов или была мифологиче ской местностью.

Восточный поход начался, по «Нихонги», около 660 г. до н. э. (по испр. хр., более чем на 600 лет позже, в 294 г. н. э.). Мотивировка экспансии в «Кодзики» вполне правдоподобна и всецело авантю ристична: «Два божества-столпа, Камуяматоипарэбико-но микото и Итусэ-но микото, его единоутробный брат старший, поразмыслили и рекли: “Где бы нам лучше поместиться, чтобы мирно ведать де лами Поднебесной, их слушать и зреть? Отправимся-ка на восток”, – так рекли и, покинув Пимука, отбыли в Тукуси» (К., Св. II, с. 35).

Разговор идет об обычном захватническом плане, грабительском набеге. В «Нихонги» обоснование похода намного сложнее и, мож но сказать, сугубо патриотично. В возрасте 45 лет наследный принц Ипарэбико «собрал всех своих старших братьев и детей», т. е. со звал общинный сход и, предваряя обсуждение, сделал экскурс в прошлое с апелляцией к высшим и изначальным богам. Его доводы были таковы: предки – боги и правители – вывели мир из дикости, среди тьмы взрастили праведность, преумножали радость и свет.

Но «земли в отдаленной глуши еще не пользуются милостями госу даря. В каждом селе есть свой правитель, в каждой деревне – свой глава, и каждый по-своему межи делит, отчего происходят стычки и сталкиваются лезвия». Призвав в свидетели Сипотути-но води (видимо, жреца общины) и вспомнив священное имя «спустивше гося с Неба на Небесном Каменном Корабле Ниги-паяпи», – принц перешел к сути: «В восточной стороне есть прекрасная земля. Со всех четырех сторон ее окружают зеленые горы… Думается мне, что надобно распространить в той земле великие деяния госуда рей, чтобы Поднебесная полнилась [мудрой добродетелью]… Не отправиться ли туда и не основать ли там столицу?». Следует по яснить, что все риторические обороты здесь списаны из китайских классических сочинений.

Далее запись гласит: «Зимой, в день Каното-но тори 10-го ме сяца... государь повел своих сыновей и флот на восток». Долгое плавание включало заходы в бухты и высадки на сушу. Из древней области Пимука, т.е. с юго-востока Кюсю, где жили соплеменни ки Дзимму, флот двинулся вдоль восточного берега в Тукуси – на север Кюсю (Н., Св. III). Ладьи жались к берегу и избегали откры тых вод, поэтому был сделан огромный крюк: вместо того, чтобы сразу править к цели, обогнув о-в Сикоку с востока или при входе во Внутреннее море взять курс вдоль него на Ямато, флот прошел вдоль всего севера Кюсю на запад, и в самом узком месте, пере плыв через море к юго-западу Хонсю, повернул в обратном направ лении. По описаниям похоже, что восток и север Кюсю не только не принадлежали, но и не были хорошо знакомы завоевателям. Уже на полпути начинаются встречи с «изначальными», и каждого они спрашивают: «Ты кто?»… Ама. В проливе Паясупинато (если брать за основу версию «Нихонги», то это было еще до выхода во Внутреннее море между Кюсю, Сикоку и Хонсю) мореходы встретили вождя племени ама.

Это редкий случай, когда древний этноним сохранился до наших дней. «Был тогда один человек из племени рыбаков ама, он под плыл к ним на лодке. Государь позвал его к себе и спросил: “Ты кто?” – так спросил. Тот в ответ: “Твой подданный – Земное боже ство по имени Уду-пико. Ловил я рыбу в заливе Вада-но ура, про слышал, что дитя Небесных богов сюда изволило пожаловать, и вот, поспешил навстречу”. Еще спросил его государь: “Можешь ли ты послужить мне провожатым?” – “Послужу”, – отвечает тот». И племенной вождь ама стал лоцманом Дзимму (Н., Св. III).

По версии же «Кодзики», люди Дзимму встретили Уду-пико по сле того, как, покинув Кюсю, «восемь лет пребывали… во дворце Такасима в Киби» (уже на Хонсю). Тогда это будет западнее Кюсю, севернее Сикоку и близ о-ва Авадзи. «…Повстречался им в про ливе Паясупи человек – он плыл, сидя верхом на черепахе, ловил рыбу и размахивал крыльями». На вопрос: «Кто ты есть?» – он от ветил: «Я – земное божество» (К., Св. II, с. 35). На предложение вести флот по морю, «протянувши шест, он опустил его и подтянул их ладью, посему и был наречен Савонэтупико, Отрок Основания Шеста». По «Нихонги», «назначили его провожатым и имя особое дали – Сипи-нэту-пико. Это – первопредок атапи Ямато» (Н., Св.

III). В «Кодзики» он – «предок куни-но миятуко в Ямато» (К., Св. II, с. 36);

смысл, в общем, тот же. Таким образом, вождь «варваров»

ама причислен к «первопредкам» ямато, т. е. племя ама вошло в состав древних японцев.

Ама – люди, жизнь которых всецело связана с морем. Это был отдельный этнос: в «Хидзэн-фудоки» сказано, что их язык отли чался от языка «обычных людей»11. Как отмечает Л. М. Ермакова, «Вэй-чжи» связывает с племенем ама «людей Во», «которые любят нырять в воду за рыбой и ракушками»;

при этом они «украшают свои тела, чтобы отогнать крупных рыб и водоплавающих птиц»12.

Запись в «Вэй-чжи» такова: «На юг отсюда (от «страны государя женщины, Нюй-ван. – В. К.) находится страна Гоуну[го]...Мужчины, безразлично взрослые – большие, или юные – малые, все с тату ированным лицом и разрисованным телом… Обрезали волосы и разрисовывали тело, чтобы избегнуть вреда от цзяо-луна (род дра кона, морское чудовище) …Любят, нырнув, ловить рыб и устриц.

Разрисовка тела служила для отпугивания больших рыб и водных животных, потом постепенно стали считать ее украшением. Разри совка тела в разных владениях различается, то левая, то правая, то крупная, то мелкая. Почетные и низкие также имеют различия»13.

Итак, речь идет не о всех «людях Во», а о населении страны Гоу ну, не подвластном «государю-женщине». Если, по описанию «Вэй чжи», допустить, что Пимико правила на юге Кюсю, тогда страна Гоуну располагалась где-то на архипелаге Рюкю. Такое тоже воз можно: по историческим данным, в древности ама или родственные им племена расселялись весьма широко. И не только к югу, вклю чая побережье Кореи и Южного Китая, но и к северу. По сей день на о-ве Садо, относящемся к префектуре Акита на севере Хонсю, женщины, ныряя в воду, добывают аваби, садзаэ (разновидности съедобных моллюсков) и различные водоросли, идущие в пищу.

В современном понимании, ама – не этнос, а профессия ныряль щиц за жемчугом. Таково значение этого слова и в японском языке.

Однако ама, которые и ныне живут на юге Японии, в частности, в преф. Кумамото на Кюсю, в преф. Миэ (о-в Тоба) и Фукусима на Хонсю и в др. местах, занимаются не столько поиском жемчужниц, сколько промыслом разных даров моря, в том числе моллюска ава би («морское ушко»), который фигурирует еще в древних легендах.

И в конце XX в. отмечалась жизнь ама замкнутыми общинами в мелких деревнях вдали от японской цивилизации. О том, что ама – не корпорация профессионалов, обычная в Японии, а этнографи ческая группа, говорит весь их образ жизни – социальный уклад, особый статус женщин, своеобразие экономики. Живя у моря, они не занимаются сетевым рыболовством, типичным для японцев, а добывают основную часть пищи из морских глубин, погружаясь в воду на десятки метров.

О древности занятий ама свидетельствуют палеоантропологи ческие данные: в Японии обнаружены серии ископаемых костей, включая черепа, с характерными изменениями, происходящими из-за частых погружений в воду. Окаменелости с такими же изме нениями находят и в других частях света;

так, они характерны для древних греков, промышлявших поисками сокровищ на затонувших кораблях. Ныряльщики за моллюсками известны во многих регио нах, но у ама погружением в воду занимаются только женщины, а мужчины лишь помогают им, сидя в лодках или находясь на берегу. Женщины ама, в отличие от японок древних и современ ных, занимают высокое положение в традиционном обществе, им присущи независимость, социальная активность и оптимизм.

Первые упоминания об ама восходят к «эпохе богов». В одном японском предании некая принцесса встретила в деревне Кудзаки (юг Хонсю) ныряльщицу Обэн. Принцесса искала подарок для бо гини Аматэрасу, и Обэн предложила ей моллюск «морское ушко».

Деликатес понравился богам, и жители Кудзаки получили право его поставок великому храму Исэ, посвященному богине Аматэрасу, а ныряльщица Обэн была обожествлена14.

Считается, что социально-экономическая модель ама уникальна и нигде в мире больше не отмечена. Но в книге «Homo Delphinus»

автор, Жак Майоль15, цитирует неназванного японского исследо вателя: «Неверно считать, что способность к погружению присуща лишь этнической группе, физически более приспособленной к это му роду деятельности, потому что любая дочь японского крестьяни на способна делать это, и большая часть ныряльщиц происходит из внутренних областей страны». Ж. Майоль уверяет, что глубоковод ным нырянием занимались издревле все племена, жившие у моря;

он привел, кроме данных древней истории, много этнографических сведений, например, упоминает индейцев Огненной Земли, где женщины, которые «были ответственны за пропитание общины… добывали моллюсков и ракообразных, ныряя за ними совершенно голыми в воду, температура которой не превышала пяти градусов».


Что касается японских ныряльщиков, то Ж. Майоль наблюдал и ныряльщиков-мужчин (саканатиуки), правда, живущих отдельно от ама и сочетающих искусство ныряния с ловлей рыбы сетями.

Таким образом, ама – лишь один из сохранившихся примеров этого образа жизни. Дело, которым в древности были заняты оба пола, со временем стало специализацией женщин;

«мужчины-ама посвящали себя подводной рыбной ловле вручную или с гарпуном, однако эта их деятельность практически исчезла», – пишет Ж. Май оль. Значимо и мнение японского ученого, которое привел автор:

видимо, племя ныряльщиков, которое было многочисленным и ши роко расселялось по островам, а затем еще и было насильно рас селено (см. ниже), войдя в состав японского этноса, обогатило его специфическими генами, которые помогают японкам внутренних областей страны становиться ама.

Возвратимся к квазиистории. В «Кодзики» комментаторы пишут об ама: «…Это племя занимает особое место в культуре раннего Ямато. Оно часто упоминается практически во всех ранних пись менных памятниках, причем его название записывается в разных иероглифических вариантах – со значением «дитя моря», «воин (муж) моря», «человек моря», «слуга белой воды», а также иерогли фом, по-китайски читающимся тан и обозначающим в Китае племя рыбаков-мореплавателей, живших на юге страны. Не исключено, что эти племена принадлежали к древней австронезийской группе, некогда населявшей юг Китая. С одной стороны, они занимались мореплаванием и рыболовством (возможно, поддерживая контак ты с южными племенами Китая), с другой – составили род амаката рибэ – рассказчиков, хранителей песен и сказаний. Первоначально они были локализованы на Кюсю, но впоследствии, как говорится в «Нихонги», по приказу императора Одзина, были расселены по мно гим местностям Японии. Их главными божествами были божества драконы, всякого рода морские боги – например, Вататууми-но ками (в соврем. произношении Ватацуми), а также тройное боже ство Сумиеси (Суминоэ). Странствуя по разным провинциям, про фессиональные рассказчики катарибэ, вышедшие из этого пле мени, способствовали становлению ритуально-мифологического культурного единства (К., Св. II, Комм., прим. 122).

Итак, ама составили профессиональную корпорацию, роль ко торой была весьма важна в дописьменный и раннеписьменный периоды. Придворный VIII в. О-но Ясумаро сообщает, что скази тель (или сказительница, – возможно, это была женщина) Хиэда но Арэ, под диктовку которого (которой) обширного цикла мифов и сказаний он составил «Кодзики», был (была) из цеха катарибэ.

Эти люди «осуществляли устную передачу сакральной информа ции, одновременно являясь, вероятно, исполнителями и некоторых других жреческих функций». Женщины рода Хиэда участвовали в синтоистских ритуалах, а предком рода была «одна из ярчайших представительниц шаманского комплекса синтоизма» богиня Амэ но Удзумэ – та, что устроила экстатическую пляску перед гротом, в который скрылась богиня солнца Аматэрасу» (К., Св. III, Преди словие, с. 164). Здесь мы еще раз видим связь «варваров» ама с «японскими племенами».

В «Нихонги» упомянута активная роль ама в более позднее вре мя, в правление Одзина (270–310 гг. оф. хрон.;

по испр. хрон., VI в.):

«Зимой 3-го года... в 11-м месяце среди людей племени [морских рыболовов] ама шести разных мест начались волнения и шум... и ама перестали подчиняться двору». Полководец Опо-пама-но суку нэ, усмирив ама, стал их управителем (Н., Св. XX). Видимо, тогда-то и было предпринято расселение ама.

Есть даже гипотеза, связывающая с ама великую японскую бо гиню Аматэрасу. В комментариях сказано: «Разные объяснения предлагались по поводу того, что храм главной богини пантеона Ямато оказался в провинции Исэ, делались разные предположе ния. В частности, известный японский мифолог Мацумаэ Такэси считает, что первоначально Аматэрасу была верховным божеством племени ама, рыбаков-мореходов, населявших береговую часть Исэ. По мнению Мацумаэ, она была выбрана идеологами Ямато как верховное божество именно потому, что не принадлежала к двум основным соперничающим кланам – Ямато и Идзумо. Впрочем, ги потеза эта вызывает сомнения у ряда других мифологов» (Н., Св. II, Комм., прим. 53).

Миятуко Уса. С этими персонажами Дзимму встречается на севере Кюсю. «Вот, двинулись они в путь и прибыли в Уса, что в Тукуси. Там в то время жили предки миятуко Уса. Звали их Усату пико и Усату-пимэ». По комментарию, «Усату-пико и Усату-пимэ – буквально Юноша из Уса и Дева из Уса. Это отголосок системы, именуемой в современных исторических трудах хико-химэ, (др.-яп.

пико-пимэ), то есть системы правления местностью, при которой во главе стоят двое супругов или брат и сестра, при этом женщина, одержимая духом божества, изрекает его волю, а мужчина занима ется непосредственным управлением» (Н., Св. III;

Комм., прим. 10).

Пико (хико) значит «юноша», а пимэ (химэ) – «девушка». Перед нами та же система правления, что описана применительно к Пими ко китайцами. Во-первых, эта странная пара – то ли супруги, то ли брат с сестрой, которые, тем не менее, могли состоять в супруже стве, открытом или тайном. Ведь и Пимико слыла девственницей, а после ее смерти правителем страны стала ее «побочная дочь», и это при том, что к вождю-шаманке имел доступ лишь один муж чина, который был ее братом. И как тут не вспомнить прецедент с изначальной парой великих небесных богов Идзанаги и Идзана ми: будучи сиблингами, они сочетались браком и породили множе ство островов и божеств. Во-вторых, соправительница – шаманка, впадающая в транс и одержимая видениями местных божеств.

В-третьих, соправитель правит племенем или родовой общиной не просто с санкции божеств, а получая их распоряжения через жрицу медиума. Думается, и имя Пимико (Химико) происходит от того же слова пимэ/химэ – «дева».

Этот обычай, не раз отмеченный в древнеяпонских записях, был присущ как «варварам», так и предкам японцев и долго со хранялся в Ямато. Свидетельства тому есть не только в мифологии (сиблинги-супруги Идзанаги и Идзанами), но и в реальной истории.

Это вопрос отдельного рассмотрения, но приведу один пример: по розыскам Д. А. Суровеня, десятый правитель Судзин (Мимаки-ири бико) своей главной женой сделал женщину по имени Мимаки-химэ – родную сестру16. Прямых указаний на это нет, но Д. А. Суровень установил, что правитель Кайка (отец Судзина) женился на своей мачехе Икагасикимэ-но микото, и детьми от их брака стали сын Мимакиирибико-инивэ-но микото и дочь Миматупимэ-но микото. Ее и взял в жены Судзин (См.: К., Св. II, с. 51, 55).

Продолжим обзор «изначальных». Миятуко – не этнос и не на звание племени. Буквальный перевод слова – «раб двора», т. е.

правителя Ямато. Ему мог предшествовать конкретный топоним либо, в общем смысле, слово-заместитель – куни-но. Термин куни но миятуко означал местную знать, подчиненную (или выдаваемую за подчиненную) центральной власти. Так называли старейшин уде лов или селений-общин, а позже – родов-корпораций. Куни-но мия туко были главами местных управ (земель – куни). Такой наместник прежде был туземным вождем общины, локальной родовой группы.

После реформ Тайка эту форму власти упразднили, но в ряде мест куни-но миятуко, теперь уже утверждаемые центром, сохранили свою власть и, что важно, – верховные жреческие функции в культе локального божества (К., Св. II, Комм., прим. 8). Значит, миятуко данной провинции, созданной на завоеванной территории (куни-но миятуко, в нашем случае Уса-но миятуко) прежде были и жрецами, что тоже заставляет думать, что они происходили из «неяпонских племен». Далее: это был тип знати, который сформировался не при дворе, а на периферии. А так как говорится о «предках миятуко», живущих на еще не подконтрольной племени Дзимму земле, то, скорее всего, это аборигены. Их этноним остался неизвестным, но поскольку топонимы, этнонимы и антропонимы (и теонимы) тогда совпадали, можно заключить, что брат и сестра (и/или муж и жена) Усату-пико и Усату-пимэ в местности Уса в Тукуси руководили по системе «хико-химэ» племенем уса.

При изучении источников легко убедиться, что этот пример, ти пичный в древнейших записях, не просто позволяет что-то понять в составе «изначальных» и в связях с ними «японских» племен, но и обретает характер, так сказать, «модельного». Модельного в де монстрации не только традиционно парного (хико-химэ) управления на островах, но и в плане естественной эволюции такой системы в раннегосударственную структуру Ямато.

Цутикумо. Когда Дзимму высадился на побережье в местности Нанива (где ныне г. Осака), в записях появляются «супротивники»

– цутикумо (цутигумо, тутигумо) во главе с вождем Нагасунэ-бико (или Томо-бико). Завоеватели хотели пробиться через гору Икома во внутреннюю часть страны, но «Нагасунэ-бико… кликнул всех своих воинов, устроил засаду на склоне Кусавэ-но сака и затеял сражение». Сопротивление оказалось столь серьезным, что Небес ный Воин отступил. Люди племени цутикумо «полагались на свои бравые мечи и ко двору не являлись»;

«видом они были – туловище короткое, а руки-ноги длинные…». Эта особенность телосложения людей племени цутикумо – «земляных пауков», «обитателей зем лянок» – не раз подчеркивается (Н., Св. III;

Комм., прим. 12).

Авторы хроники стремятся представить их «дикарями», жи вущими, как звери или насекомые, в норах, а с другой стороны, «варвары» сооружали оборонительные укрепления, «полагались на свои бравые мечи» и успешно противостояли вооруженным по современному для эпохи раннего металла воинам. Цутикумо не пу стили дружину Дзимму вглубь страны и, похоже, преследовали его флот;


завоевателям пришлось обогнуть п-ов Кии и зайти с запада в тыл, столкнувшись здесь еще и с кудзу (см. ниже).

Для уточнения ареала цутикумо важен такой факт: в «Бунго фудоки» и «Хидзэн-фудоки» (описаниях одноименных провинций на Кюсю), кроме упоминаний кумасо и хаято, обильны записи имен но о цутикумо, а других локальных именований «варваров» (кудзу, нисимоно, саэки и т. д. – см. ниже) нет.

Кумасо и хаято. Во время стычек с цутигумо, сорвавших «блиц криг» ямато, на сцене появляются кумасо (кума/кумэ) – этнос, как предполагается, австронезийского происхождения, «неяпонский народ», обитавший на юге архипелага, на Кюсю, отчасти на Сико ку и, возможно, на архипелаге Рюкю. Переводчик и комментатор фудоки К. А. Попов пишет: «Строго говоря, изначально это был то поним: kuma по-яп. “медведь”, so – “местность”. Позднее два сло ва слились, а регион, где жили кумасо, стали называть Кумасоку ни, “страна кумасо”». Я не нашел в японском словаре слова so со смыслом «местность», и, кажется, при такой интерпретации топо ним Kumasokuni выглядит странным, ведь kuni и означает «мест ность», «страна». Представляется более вероятной приведенная К. А. Поповым трактовка английского исследователя и переводчи ка17: «W. G. Aston в комментариях к анналам писал, что было два племени – Кума и Со, и предполагал, что племя Кума на о-ве Кюсю было родственно корейскому племени Кома, обитавшему в Когурё, т. к. оба слова (яп. kuma и корейск. kom) означают “медведь“»18.

Но в таком случае правомерно предположить, что кумасо – этнос не австронезийский, а восточноазиатский, может быть, тунгусо маньчжурской группы.

Воины кумэ входили в войско Дзимму, значит, он, затеяв Вос точный поход, повелевал не только своим племенем, но и кумасо, жившими на юге Кюсю. Но не исключено, что составители записей и тут погрешили против истины, изобразив более позднюю ситуа цию. По «Кодзики» и «Нихонги», кумэ верны «Небесному воину» и состоят в его войске, а позже не раз упоминаются походы госуда рей Ямато на кумасо, усмирение их восстаний и даже поражения от них на Кюсю. Кумасо изображаются то типичными дикарями, жив шими, как цутигумо и кудзу, в землянках, то именуются «великими кумэ» (опо-кумэ, оо-кумэ). В записи, подводящей итоги Восточного похода, сказано: «…Мити-но оми-но микото, дальний предок рода Опо-но, привел людей Опо-кумэ…» (Н., Св. III).

Кумасо (иногда – кумабито) как этнос и страна часто встреча ются в ранних записях, включая фудоки о-ва Кюсю, где упомянуты карательные экспедиции лидеров Ямато – Кэйко, Тюая и Дзингу.

Но затем упоминания о них исчезают. Есть предположение, что после покорения кумасо их уже не называли по местности: хотя в легендах встречается Кумасо-но куни, народ в записях VI–VIII вв.

уже называется хаято. К. А. Попов писал, что «хаято (хаябито) при надлежали, видимо, к неяпонскому племени, жившему на юге о-ва Кюсю в Сацума, Осуми и Хюга. Хаято многократно упоминаются в “Кодзики”, “Нихонги” и в “Манъёсю”… фигурируют как один из от рядов царской охраны... упоминаются как ночная стража»19. Итак, возможно, более поздние кумасо назывались хаято. Но мне ка жется, что это были два этноса, может быть, даже разных расовых типов. При этом очень похоже, что у хаято было много общего с племенем ама.

В комментариях «Нихонги» сказано: «Хаято (др.-яп. паяпито) – племя, жившее на юге Кюсю и, видимо, отличавшееся по языку, облику и культуре от племени Ямато. Ряд исследователей тради ционно связывают это племя с австронезийским потоком пересе ленцев, но есть и противники этой теории» (Н., Св. II, Комм., прим.

28). Весьма спорно и другое: если хаято – это те же кумасо, то как совместить австронезийское происхождение первых с тотемом медведя у вторых? Попутно обращу внимание на важную деталь, связанную с этим тотемом. Этноним «кумасо» показывает, как дав но был распространен на Японском архипелаге и за его пределами культ медведя, как далеко он был «продвинут» на юг уже в древ ности. Это в корне противоречит известным утверждениям, будто айны заимствовали медвежий религиозный комплекс у нивхов.

Эмиси. После того, как цутигумо были разгромлены «великими воинами Кумэ», в хрониках впервые появляется термин «эмиси».

Сюжет не оставляет сомнений в позднем его оформлении. Радуясь победе над цутикумо, которых они истребили самым вероломным образом, заманив на пир, воины Кумэ пропели: «Хоть говорят люди, / Что один [воин] эмиси / Равен ста, / Но они [сдались] без сопро тивления!». Скорее всего, эта поговорка родилась много позже, в эпоху борьбы с аборигенами на севере Хонсю, когда, собственно, и составлялись анналы.

Эбису-эмиси нуждаются в отдельном исследовании, но здесь от метим, что со времен раннего Ямато этот термин имел два значе ния. В широком смысле под эбису понимались все «неяпонские»

племена, как «западные» (южные), обитавшие на Кюсю и Сикоку, так и «восточные» (северные) варвары, в частности те, с которы ми ямато встретились при завоевании Хонсю. В узком же смысле, появившемся, возможно, позже, эбису (эмиси, а затем эдзо) – на селение, противостоявшее императорской власти в Северной Япо нии. Тем не менее надо выделить то общее, что, по определению, свойственно всем эбису – и в широком, и в узком смысле. Первый иероглиф, которым писалось само слово ebisu (emishi, ezo), озна чал креветку (шримса), и буквальный смысл был: «креветочный», «волосатый» варвар, чему соответствует китайский эквивалент мао-жэнь (mo-rn), которому, в свою очередь, отвечает японизи рованная форма mo-jin – «мохнатый народ». Вообще же варваров по-китайски называли и-жень (i-rn), японизированный эквивалент – i-jin. В «Суншу» – описании Японии, синхронном времени Юря ку (V в. оф. хр.), при характеристике «восточных земель» упоми наются «волосатые люди». И если словом «эбису-эмиси» древние японцы называли всех «варваров» на островах, в том числе южных, то получается, что все они были предками айнов или, по крайней мере, айноидами. Но описания эмиси противоречивы. Так, прави тель Кэйко называет эмиси самыми сильными «среди восточных дикарей» (Н., Св. VII), т. е. явно конкретизирует, а не обобщает, как было обычным (или как полагают исследователи).

Кудзу. Продвигаясь вперед, воины Дзимму «встретили человека, у которого был хвост, – он вышел, раздвигая скалы. Спрашивает у него государь: “Ты из каких будешь?”. Тот в ответ: “Твой слуга – от рок из числа раздвигающих скалы” – так сказал. Это первопредок рода Кунису в Ёсино». Кунису (kunisu, соврем. яп. kuzu) – племя, жив шее недалеко от места, где Дзимму основал «столицу» (ставку), но за крутыми горами. Из записи явствует: то, что «хвостатые люди»

основали род в японского народе, даже в VIII в. считалось нор мальным.

Как сказано в комментарии, «полагают, что кудзу – одно из пле мен, населявших Японские острова до пришествия племени тэнно.

Можно строить лишь догадки о том, к какой этнической группе от носилось это племя. Далее… о них говорится как о собирателях:

“Обычно они питаются горными плодами, а также любят лакомить ся вареными лягушками”» (Н., Св. III;

Комм., прим. 17). Собира тельство кудзу может объяснять «хвост», который привиделся при шельцам, – это похоже на деталь одежды у людей, скитающихся по влажным лесам, нечто вроде кожаной юбки, удлиненной сзади и подобранной спереди, чтобы не мешала ходьбе.

В «Нихонги» о кудзу говорится еще, что «земля их находится на юго-востоке от столицы, отделена от нее горами, живут они в окрестностях реки Ёсино-капа, скалы и горные кручи там обрыви сты, долины глубоки, тропки узкие и крутые. Нельзя сказать, что это далеко от столицы, но с самого начала ко двору государя они являлись редко. Однако впоследствии стали приходить часто и подносили дань со своей земли. Эта дань включает в себя каш таны, грибы и форель». Видимо, несмотря на опасную близость к покорителям, это племя сумело надолго сохранить независимость, скрываясь в горах. В этой связи характерно, что запись в Св. X по вторяет данные, о которых сообщается в Св. III.

Хотя часть этих туземцев встретила завоевателей мирно (по крайней мере, так пишется), войско Э-сики из селения Ипарэ и по «восьми десятков храбрецов» из двух других горных селений ока зали сопротивление: «Места, где находились воины врага, были прекрасно укреплены. Дороги оказались перекрыты, и пройти не было никакой возможности». В конце концов кудзу перебили воины кумасо с помощью женской дружины Дзимму (Н., Св. III). «Люди племени кузу из Ёсино» упоминаются уже как подданные Ямато при правителе Одзине, т. е. в VI в. (К., Св. II, с. 92).

Саэки. Их называют также сахэги (сапэки/сапэги). В «Нихонги»

есть запись о них, относящаяся к правлению Кэйко (по оф. хрон., 71–130 гг., по испр. хрон. это V – начало VI в.). Саэки жили на Хонсю между равниной Канто и страной Хокурику. Различались «горные саэки» и «равнинные саэки». В «Харима-фудоки» сказано, что они жили в горах этой провинции: «Это потомки тех восточных эмиси, которых усмирил и пленил Ямато-такэру. Они расселились разбро санно по провинциям: Харима, Аки, Ава, Сануки и Иё»20. Напомним, что Ямато-такэру-но микото был сыном государя Кэйко.

Ава и Иё – места на Сикоку;

возможно, саэки были свезены на этот остров, о котором крайне мало данных не только в «Кодзики»

и «Нихонги», но и в более поздних документах. На Сикоку правите ли Ямато ссылали неугодных лиц, но эта практика привязана к бо лее поздним временам;

правление Кэйко и подвиги Ямато-такэру следует отнести к середине I тыс. н. э., так что создается довольно неопределенная ситуация. Однако Сикоку тоже должны были из начально заселять «неяпонские племена», и в их числе могли быть саэки, поскольку морская преграда между ним и Хонсю невелика и легко преодолима через естественный мост – о-в Авадзи.

В «Нихонги» описано буйное поведение «тамошних эмиси», слу живших при храме Атута в уезде Аюти страны Вопари. Они скан далили, входили в храм без положенного ритуала и, видимо, пьян ствовали, так как шумели днем и ночью и даже рубили деревья на священной горе Миморо. За это по распоряжению верховной жрицы Ямато-пимэ-но микото их переселили в удаленные земли. В допол нительном тексте составители анналов поясняют, что это – «предки нынешних Сапэки-бэ», расселенных по пяти провинциям;

следует перечисление тех же местностей, но вместо Иё фигурирует Исэ. Вре мя совпадает – здесь описаны походы Ямато-такэру. В коммента рии приведены данные о дальнейшей истории племени: «Саэки-бэ – род-корпорация, имя которого, сапэ, восходит к понятию сапэгами, “заграждающие боги”. По-видимому, одно из покорившихся двору племен было использовано для охраны границ от внешних врагов»

(Н., Св. VII;

Комм., прим. 72). Мне представляется, что понятие сапэ гами (сапэ – сокр. от сапэки/саэки и гами/ками, означающее «бог»

и «вождь») более древнее, чем новая функция, которую исполняли покорившиеся варвары, и может объяснять определение «супро тивники» (боги-заградители), которым «японское племя» называло «варваров», в т. ч. саэков (см. ниже). Но здесь важно, что и «племя варваров» саэки тоже стало японским родом.

Нисимоно. О них есть только краткие упоминания, причем они порой путаются с кудзу. Эти «варвары» и «супротивники» были, ви димо, рано истреблены или покорены и ассимилированы. В «Хитати фудоки» есть запись о женщине Абураокимэ – главе «неяпонского рода», возможно, яма-но нисимоно (горных нисимоно). Тогда слово nishimono означало «разбойник», в современном японском языке nisemono – «шарлатан». К. А. Попов приводит мнение японского исследователя Ю. Иноуэ о том, что возможна ошибка в записи ие роглифами и имелся в виду не «разбойник» (ямано нисимоно), а ямацуми, «божество гор», ибо далее говорится о сохранившейся могиле этой героини21.

Адзума и адзуми. Хитати – провинция, описанная в соответ ствующей фудоки, была выделена из страны Адзумa-но куни по сле ее покорения. «Адзума», др.-яп. «адума» означает «восток», Адзумa-но куни – «восточные земли»;

они лежали к востоку от Ямато;

ранний рубеж проходил по местности Сагама (ныне преф.

Канагава), по другим данным – по земле Суруга или еще западнее.

В «Хитати-фудоки» сказано: «…Яматотакэру проводил каратель ную экспедицию против варваров эмиси [что живут в] Адзума»;

и еще: «…В древности, когда правил царь Мимаки, он послал Хина расу – отца наместника провинции Ниибари – на подавление бес чинствующих разбойников эбису в Адзума»22.

По данным, которые приводит John Teehan, некий народ Aduma hito издревле населял северо-восточный регион Японии к югу от границ современных преф. Ниигата, Нагано и Айти региона Тюбу (южнее Тохоку);

севернее жили Emisi или Ezo. Туземцы в Хокури ку, на юге Тюбу и в Канто упоминаются как tori-no saezuru Aduma hito («восточные люди птичьих песен» или «люди востока, поющие по-птичьи»), которые «говорили на древнеяпонском с чужеземным акцентом»23. Проведенная автором линия на юге совпадает с рубе жом Адзума-но куни, определенном в других источниках.

Итак, если в регионе Нара и на п-ове Кии (страна Ки-но куни) мы встречаем цутикумо, кудзу, нисимоно, саэков, которых в общем называют эмиси, то к северо-востоку жили адзума/адума. Но по нятие «восточных земель», как позже и понятие «Эдзо», по мере расширения «внутренних владений» Ямато отодвигалось в туман ную даль неизвестности, куда уходили и аборигены, уцелевшие от «умиротворений».

По данным, которые приводит Wikipedia, к сожалению, без ссы лок, Azumi – народ в древней Японии, который якобы жил на севере Кюсю, а его языком был австронезийский, «малайской ветви». В каком соотношении находятся Azuma и Azumi, мне неведомо, но оба названия фигурируют в географии Киная и Канто.

Хита-хина. Топоним Хитати (в VIII в. это была провинция – административно-территориальная единица, какие учреждались на покоренных землях, «куни») некоторые исследователи выводят из древнего названия Хитаками (Пидаками). Есть утверждения о том, что hita (также hina) было более древним обозначением эмиси/ эбису;

тогда Hitakami-no kuni – Страна эбису, точнее – Страна вож дей (или богов, то есть и вождей – kami) эбису. Похоже также, что Хитаками в значительной мере совпадает с Адзума-но куни. Сам топоним сохранялся довольно долго. В «Нихонги» под 97 г. н. э. (по испр. хрон. это первая половина или середина VI в.) приводится из вестие: «Весной 25-го года… Такэуси-но сукунэ вернулся из восточ ных земель и доложил: “Среди поселений в восточной стороне есть страна Пидаками-но куни. И мужчины и женщины в этой стране за вязывают волосы в прическу в виде молотка, тела украшают узо ром, и все весьма воинственны. Их всех называют эмиси. Страна их плодородна и велика. Надо на них напасть”» (Н., Св. VII).

Яцукахаги. Я обнаружил лишь одно упоминание о них. Запись в «Хитати-фудоки» по уезду Убараки гласит: «Старики рассказывают:

в древние времена жили горные саэки и равнинные саэки, называе мые кудзу (по-местному – цутикумо или яцукахаги). Они повсеместно рыли в земле пещеры и жили обычно в них». Комментарий таков: «В этом абзаце использовано четыре синонима для обозначения абори генов – не японцев. Саэки/сахэги – “супротивники”, кудзу – “обитате ли берлог”, цутикумо – “земляные пауки”, яцукахаги – “длинноногие люди”, букв. “ноги длиной в восемь локтей”. Все это были прозвища, данные японцами аборигенам. Возможно, так в разных районах на зывали эбису (айнов), но возможно, эти прозвища относились к раз ным неяпонским племенам, истребленным японцами или ассимили ровавшимся с ними»24.

*** К сожалению, факт использования чуть не всей номенклатуры аборигенных этнонимов применительно к одной локальной группе внушает пессимизм и резко сужает достоверность исследования.

Приходится констатировать, что японцы при составлении «фудоки»

уже не имели ясного представления о стародавних «супротивни ках», коим когда-то принадлежала эта земля, так что в предани ях о них путались даже сказители того времени, когда праэтносы, скрывающиеся за сохранившимися этнонимами, давно исчезли или перемешались. Пока можно отметить, что саэки, кудзу и цутикумо жили в «норах», вырытых «пещерах» (т. е. в землянках);

цутику мо и яцукахаги – «длинноногие»;

саэки и цутигумо – «хвостатые»;

о саэки, как и о адзума, сказано, что они – «потомки эмиси» или «эмиси». Все как будто говорит об одном народе, который в разных местах назывался по-разному. Но это выглядит странно, ведь «пле мя ямато» после предполагаемого исхода из Пимуки (с юго-востока Кюсю) и к моменту столкновения с «дикарями» было невелико и должно было иметь единый язык (по крайней мере, общий язык общения, если состав завоевателей был полиэтничным) и, значит, называть каждую покоряемую группу вполне однозначно. Остает ся предположить, что прозвища, дававшиеся покорителями тузем цам разных мест, основывались на разных локальных аборигенных названиях или на их переводе, интерпретациях и неизбежных при этом искажениях (которые обычны не только для японского языка) – то есть в основе все-таки должна лежать какая-то объективная информация о сложном этноплеменном составе аборигенов.

Нас не должны смущать те места в записях, где «божественные воины» приводят японские названия мест, точно они существовали всегда, где местные «боги» (вожди) из числа «супротивников» и про чих «изначальных» появляются под японскими именами и титулами, а диалог пришельцев и аборигенов идет на древнеяпонском. Даже в поздних хрониках имена «варваров» приводятся в японизирован ной, часто не поддающейся идентификации форме, что объяснимо особенностями японского письма – расшифровать звучание древних иероглифов и их сочетаний подчас невозможно, а записи слоговыми знаками тоже искажают иноземные слова до неузнаваемости25. Но там, где события излагаются более реалистично, обнаруживается, что «неяпонские племена», естественно, и говорили не по-японски.

Так, при описании деяний десятого правителя Судзина сообщается, что ко двору явились переводчики разных племен (Н., Св. V).

Ранние сведения о «японских племенах»

Ямато. Нам не известно племенное (этническое) имя совре менников Дзимму, покорявших Кюсю и юг Хонсю;

видимо, заво евателей назвали «ямато» по месту, которое Дзимму захватил и где обосновался после Восточного похода, т. к. из записей следу ет, что топоним Ямато существовал задолго до агрессии Дзимму.

Впрочем, звалась ли так местность, где Дзимму обосновался, или так ее назвали по имени завоевателей – открытый вопрос. Едва ли знали это и сами составители «Кодзики», «Нихонги» и других ранних трудов. В общем и целом, нам неведомо, когда и где воз никло название «ямато». Остается привести места в источниках, где употреблено это слово, памятуя о том, что оно могло означать 1) местность;

2) племя-этнос;

3) страну-государство. Отметим так же, что буквальный смысл слова yamato – «путь в горы»;

по мнению некоторых авторов, это был проход в священную долину между бо жественными горами.

Самые ранние упоминания топонима «ямато» содержатся в «Кодзики». Первое (К., Св. I, гл. 5) таково: в перечне порожденных четой Идзанаги-Идзанами восьми островов (Японского архипелага) назван Оо-ямато-тоёакидзусима. Под ним можно понимать Хонсю, т. к. в «Нихонги» он назван яснее: Опо-яма-но сима или Оо-ямато но сима (Великий остров ямато;

Великого входа в гору остров). До него в «Кодзики» упомянуты Кюсю (Цукуси), Сикоку (Иё) и даже Ики, Цусима и Садо – мелкие «сателлиты» главных островов, но в «Нихонги» этот остров порожден первым. Второе упоминание свя зано с божеством Оо-намудзи, который решает переселиться из Идзумо в Ямато (К., Св. I, гл. 21), третье – с Окунинуси, потомком бога Сусаноо: к нему явилось божество и велело поклоняться себе на восточной горе Аогами-яма в Ямато, причем о явившемся ска зано: «Это бог, что пребывает на горе Миморо-яма» (К., Св. I, гл.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.