авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 11 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального ...»

-- [ Страница 3 ] --

1) Деталь деталь устройство монито, дисплей, деталей корабля – корабля лазерная камера, корабля устройство – индикатор, датчик, виды экран, динамик, микрофон, синтезатор, пульт управления, механизм, клапан, часть манипулятор, корабля навигац. прибор, двигатель 2) деталь бак, люк, мостик, корабля – часть шпангоут, корпус, корабля – виды пластиковый лист борт, трюм, помеще корабль – каюта, корабль помещение ний помещение – двигательный отсек, корабля виды кают-компания завод, мастерская лаборатория, диспетчерская, учрежд учреждение – учрежд обсерватория, здание ений здание – виды ение управление, информаторий, станция, космовокзал мест – склад, ангар, мест сооружение – мест сооружение полигон, виды аэродром категор виток ий движение – движен рейс движен рейс - вид ие ия наука – конструктор специал специальнос специальност наука ьностей ть ь – вид НАУЧНАЯ КАРТИНА МИРА И ПЕРЕВОД Е.А. Нотина Институт иностранных языков Российского университета дружбы народов Москва, Россия Вопрос о статусе научной картины мира (НКМ) характеризуется довольно большими сложностями. Научная картина мира – многозначное понятие. В определении НМК выделяется несколько направлений: раздел философского знания;

специфическая составная часть, компонента научного мировоззрения;

форма систематизации научного знания;

исследовательская программа. [6, с.150]. Вслед за О.А. Корниловым, научной картиной мира «мы будем именовать всю совокупность научных знаний о мире, выработанную всеми частными науками на данном этапе развития человеческого общества… НМК – это отражение коллективного знания о мире, который включает и природу, и общество, и человека как общественное существо… НМК эволюционирует по мере познания мира. Иными словами, научная картина мира – это инвариант научного знания о мире на каждом конкретном этапе развития человеческого общества, результат отражения пространственно-временного континуума коллективным научным сознанием. НМК можно считать парадигмой миропонимания. Смена парадигм означает коренное изменение представлений о мире, т.е.

научную революцию» [2, с.9-11, с.112].

Научное знание о мире непрерывно развивается: в результате появляется новое знание и традиционные термины наполняются новым содержанием. Вместе с тем, важно понимать, что НКМ универсальна для всех языковых сообществ. Научные знания объективны, не зависят от специфики языка и менталитета, традиций, морально этических норм, культуры в целом того или иного народа.

При условии существования научной традиции в том или ином языковом социуме язык науки обязательно имеет национальное языковое оформление. При ее отсутствии содержательный инвариант оформляется в языковую оболочку того языка, на котором осуществляются приоритетные разработки в той или иной области знания или языка-посредника. Национальное языковое оформление НКМ может быть полным, фрагментарным или отсутствовать вообще, в зависимости от того, когда и на каком языке осуществлялось первичное накопление знаний в данной области, на каком языке изначально формулировались базовые понятия, сложились ли на этом языке собственная научная школа и научные традиции.

Специфика языковой картины любого языка раскрывается как на фоне языковых картин других языков, так и на фоне общего для всех инварианта научного знания.

Конечно, знание и первоначальная форма его фиксации неотделимы друг от друга, поскольку изначально оформление инварианта происходило с помощью национального языка, поэтому разделение содержательного инварианта научного знания и языковой формы его выражения в определенной степени условно. Вместе с тем, нельзя не отметить, что научная картина мира получает в каждом национальном языке свою национальную форму выражения, иначе говоря, национальная научная картина мира – это национальное оформление единой, общей для всех научной картины мира.

Научные знания о мире закреплены в языке науки.

Ядром языка каждой науки является совокупность обозначений понятий и категорий, которыми оперирует данная наука – терминология. С определенной степенью допущения можно утверждать, что научная картина мира зафиксирована в терминологиях частных наук, изучающих мир или отдельные его составляющие под разными углами зрения. Терминологии, в свою очередь, структурируются путем выделения терминосистем данной науки и отнесения их к определенной категории понятий, которые представляют собой организующие специальную терминологическую лексику семантические группы.

Язык науки (или какой-либо ее отрасли) может представлять собой симбиоз нескольких национальных языков: языка, на котором происходило формирование основ этой науки и языка той или иной нации (например, греческий, латинский языки в медицине).

Научная картина мира и представляющий ее особый язык науки определяются, с одной стороны, конкретными объектами изучения, а с другой – типом научного мышления, совокупностью научных методов и специализированных приемов для соответствующих наук. Специфика каждой научной сферы предопределяет свою картину мира, диктует особый отбор языковых средств.

В образующемся научном знании те или иные научные идеи, направления, течения часто переплетаются с другими современными им идеями, направлениями, течениями, дают жизнь новым традициям. В процессе создания научных ценностей участвуют независимо друг от друга ученые и исследователи, говорящие на разных языках, живущие в разных странах, и, как правило, именно публикации знакомят их друг с другом, превращая в единое научное сообщество. Однако для реализации научного общения необходимо, чтобы ученые владели не только научной картиной мира, но и общим языковым кодом.

«Диалог культур может осуществляться либо напрямую, если один из участников межкультурного общения способен мыслить категориями другой культуры, либо через перевод»

[1, с.11].

Перевод научных текстов предполагает знание «культуры науки» в стране языка не только отправителя, но и получателя перевода. Для этого переводчик должен обладать необходимыми экстралингвистическими (энциклопедическими, фоновыми) знаниями. Вопрос о соотношении фоновых и языковых знаний переводчика научных текстов имеет первостепенное значение для успешного достижения цели коммуникации, поскольку в условиях опосредованного общения существенную роль играет как владение исходным языком (ИЯ) и языком перевода (ПЯ), так и степень осведомленности переводчика в конкретной предметной области, а также знание имеющейся в этой области системы соответствий.

При этом необходимо учитывать, что «в классификации исходных текстов на основе прагматического фактора научные тексты рассматриваются как тексты, предназначенные для обладателей определенных фоновых (экстралингвистических, энциклопедических) знаний, общность которых является необходимым условием адекватного восприятия сообщения как при внутриязыковой, так и при межъязыковой коммуникации» [4, с. 25].

Развитие мировой лингвистической науки на современном этапе в немалой степени базируется на когнитивно-дискурсивной парадигме, в центре внимания которой находится выявление роли языка в построении языковых и концептуальных картин мира. Когнитивное направление лингвистических исследований позволяет решить более широкий круг проблем функционирования языка, связанного с разными областями ментального знания человека, его картиной мира. Когнитология рассматривает язык в двух его измерениях: 1) язык существует как средство доступа ко всем когнитивным процессам человека, 2) сам язык изучается как когнитивный процесс, осуществляемый в коммуникации.

Концептуальную систему научного текста определенной тематики составляют концепты, связанные с этой сферой человеческой деятельности. Концепты являются теми единицами, с помощью которых каждый индивидуум создает свое представление о мире. Е.С. Кубрякова трактует концепт как “термин, служащий объяснению ментальных или психических ресурсов нашего сознания и той информационной структуры, которая отражает знание и опыт человека… Концепты – это разносубстратные единицы оперативного сознания, какими являются представления, образы, понятия”. (3, с.90). В своей совокупности все такие концепты объединяются в единую систему, называемую “концептуальной системой” или “концептуальной моделью мира” [5].

Концептуальная информация существует в сознании человека в вербальном и невербальном виде. Но концепты всегда имеют языковое выражение, поэтому анализ языковых явлений помогает более глубоко проникнуть в концептуальную систему, формирующую логическую структуру текста.

Выделение концептов и их связей позволяет рассматривать процесс коммуникации как взаимодействие концептуальных систем адресанта и адресатата. «В процессе перевода происходит сопоставление концептуальных картин мира первичного отправителя информации (автора) и первичного получателя информации – переводчика. Для достижения эффективной коммуникации необходимо, чтобы степень совпадения концептуальных систем отправителя информации и переводчика была как можно более высокой»

[4, с. 24].

Концептуальная система автора, получая вербальное выражение, участвует в порождении текста. Аналогичный процесс наблюдается при порождении текста переводчиком, однако в этом случае процесс коммуникации имеет усложненный характер: переводчик, являясь первичным получателем и вторичным отправителем информации, должен вербализировать ее в рамках концептуальной системы той лигвосоциокультурной общности, на язык которой он переводит, иначе говоря, переводчик, получая концептуальную информацию на исходном языке, должен представить ее в рамках концептуальной системы языка перевода.

Содержание научного текста во многом определяется тем, какую информацию способны извлечь из него коммуниканты, основываясь на своих лингво-когнитивных знаниях с учетом условий акта коммуникации.

Сложность и специфика перевода научных текстов обусловливает также необходимость изучения их типологических особенностей, трудностей передачи различных жанрово-стилевых разновидностей.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ 1. Быкова И.А. Коммуникативное сознание, имплицитный смысл и перевод. «Вестник» РУДН. Серия «Вопросы образования: языки и специальность» М., Изд-во РУДН, 2004. №1. C. 11.

2. Корнилов О.А. Языковые картины мира как производные национальных менталитетов. – 3-е изд. испр. М.: КДУ, 2011.

3. Кубрякова Е.С., Демьянков В.З., Панкрац Ю.Г., Лузина Л.Г.

Краткий словарь когнитивных терминов./ Под ред.

Е.С.Кубряковой.М.: Изд-во МГУ, 1996. 245с.

4. Нотина Е.А. Фоновые знания переводчика в аспекте когнитивно-дискурсивной парадигмы лингвистических знаний// Вестник РУДН Сер. «Вопросы образования:

языки и специальность». М., Изд-во РУДН, 2004, №1. С.

23-30.

5. Серебренников Б.А., Кубрякова Е.С., Постовалова В.И. и др. Роль человеческого фактора в языке: Язык и картина мира. М.: Наука, 1988. 216с.

6. Шмаков В.С. Структура исторического знания и картина мира. Новосибирск, 1990.

СТРУКТУРНАЯ СХЕМА ПРОСТОГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ «КТО ЕСТЬ ПОКТЫТ ЧЕМ» КАК СПОСОБ ВЕРБАЛИЗАЦИИ КОНЦЕПТА «ПОКРЫТИЕ» В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ И.А. ГОНЧАРОВА Ю.В. Родионова Елецкий государственный университет им. И.А. Бунина Елец, Россия В статье рассматривается структурная схема «кто есть покрыт чем» как синтаксическое средство репрезентации концепта «покрытие» в русском языке. Цель данного исследования – определить компонентный состав элементов, входящих в анализируемую структурную схему.

Эмпирическую базу научного исследования представляют материалы художественных произведений И.А. Гончарова «Обрыв», «Обломов», «Обыкновенная история». Анализ перечисленных выше произведений позволил выявить предложений-высказываний, имеющих сему ‘покрытие’, однако только 4,6 % из них строятся по структурной схеме «кто есть покрыт чем».

Структурная схема «кто есть покрыт чем» является производной от центральной структурной схемы «кто покрывает что чем» и характеризуется низкой продуктивностью речевой реализации. Анализируемая структурная схема «кто есть покрыт чем» возникла в процессе пассивизацции структурной схемы простого предложения «кто покрывает что чем» и в результате этого представляет пассивное действие-покрытие.

Исследуемая структурная схема «кто есть покрыт чем» включает в свой состав 4 составляющих, компонента:

субъектив, связку (копула), предикатив, объектив.

Структурообразующий компонент структурной схемы простого предложения «кто есть покрыт чем» представлен краткими страдательными причастиями: обит (2), одет (18), надет (4), завален (1), навален (1), закрыт (3), разложен (3), накрыт (1), покрыт (4), завернут (1), выкрашен (1), уложено (1), обут (1), накинута (1). В количественном отношении нами было выявлено 14 кратких страдательных причастий.

Краткие страдательные причастия заключают в своей семантике состояние как результат действия-покрытия, кроме этого они еще представляют результат осуществленного действия. Состояние как результат действия-покрытия направлено на объекты (предметы), которые имеют разную форму, определяющую способ покрытия предмета, который в свою очередь предопределяет функционирование в высказывании того или иного глагола.

Проанализировав значения глаголов, которые послужили образованию рассматриваемых кратких причастий, приходим к выводу, что их можно подразделить на следующие группы:

Собственно покрытия. В представленной 1.

группе причастия характеризуют состояние, которое характеризуется тем, что происходит вдоль, сплошь или по всей поверхности объекта:

Обит от обить. Прибивая, покрыть сплошь чем-н.

(Там стояло бюро красного дерева, два дивана, которые были обиты шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами («Обломов»));

Завален от завалить. Засыпать сверху, покрыть. (Но глубоко и тяжело завален клад дрянью, наносным сором («Обломов»));

Навален от навалить. Наложить поверх, сверху. (Ты бы перебрала вон, что там в углу навалено, да лишнее бы вынесла на кухню («Обломов»));

Закрыт от закрыть. Покрыть, накрыть, прикрыть. (К вечеру весь город знал, что Райский провел утро наедине с Полиной Карповной, что не только шторы были опущены, даже ставни были закрыты, что он объяснился в любви, умолял о поцелуе, плакал - и теперь страдает муками любви («Обрыв»));

Разложен от разложить. Положить по разным местам, в определенном порядке. (Накануне отъезда, в комнате у Райского, развешано и разложено было платье, белье, обувь и другие вещи, а стол загроможден был портфелями, рисунками, тетрадями, которые он готовился взять с собой («Обрыв»));

Накрыт от накрыть. Закрыть чем-н. сверху. (А дома уж накрыт стол, и кушанье такое вкусное, подано чисто («Обломов»));

Покрыт от покрыть. Положить, наложить сверху на кого-что-н. (Она посмотрела на измятые, шитые подушки, на беспорядок, на окна, которые были покрыты пылью, на письменный стол, перебрала несколько покрытых пылью бумаг, пошевелила перо в сухой чернильнице и с изумлением поглядела на него («Обломов»));

Выкрашен от красить. Покрывать или пропитывать краской, красящим составом. (Полы были выкрашены, натерты воском и устланы клеенками;

печи обложены пестрыми старинными, тоже взятыми из большого дома, изразцами («Обрыв»));

Уложен от уложить. Положить в определенном порядке. (Стену занимал большой шкаф с платьями – и все в порядке, все чисто прибрано, уложено, завешано («Обрыв»));

Накинут от накинуть. Бросить, быстрым движением поместить что-н. поверх кого – чего-н., накинуть (На плечи небрежно накинута была атласная, обложенная белым пухом мантилья, едва державшаяся слабым узлом шелкового шнурка («Обрыв»));

Краткие причастия со значением одевания. Эти 2.

глаголы представляют ситуацию покрытия агенсом предметами одежды и обуви:

Одет от одеть. Покрыть кого-н. какой-н. одеждой, покрывалом. (Почет, деньги! особенно деньги! Зачем они?

Ведь я сыт, одет («Обыкновенная история»));

Надет от надеть. Покрыть тело или часть тела какой н. одеждой. (Верно, Андрей рассказал, что на мне были вчера надеты чулки разные или рубашка наизнанку! («Обломов»));

Обут от обуть. Надеть обувь. (Он одет, обут, ест вкусно, спит спокойно, знает свою латынь: чего еще ему больше? («Обрыв»)).

Причастия со значением кругового покрытия 3.

объекта. Причастия, относящиеся к данной группе, обозначают состояние как результат действия-покрытия, которое происходит по кругу, по спирали, со всех сторон.

Эта группа представлена единичным случаем употребления:

Завернут от завернуть. Покрыть со всех сторон, помещая внутрь, упаковывая. (Не видела она себя в этом сне, где была она завернута в газы и блонды на два часа и потом в будничные тряпки на всю жизнь («Обломов»)).

Вторым конститутивно значимым компонентом структурной схемы «кто есть покрыт чем» выступает субъектив. «Субъектив предложения – синтаксически независимый субстанциальный компонент субъектно предикативной структуры, обозначающий носителя предикативного признака» [2, с.123]. Субъектив в рассматриваемых нами структурных схемах простого предложения представлен двумя группами словоформ:

а) Прономенальными, местоименными лексемами, которые представлены лично-указательными местоимениями. Особенностью субъектов такого типа является то, что они не прямо называют субъект, лицо, участвующее в действии-покрытии, а лишь указывают на него, обозначая участника ситуации. Например: Как ты кокетливо одета сегодня! («Обрыв»);

Обе они одеты каждая сообразно достоинству своего сана и должностей («Обломов»);

Я тоже был одет в ватном платье («Обломов»).

б) Индивидными именами собственными, которые конкретно называют производителя действия-покрытия, обозначая его по имени, фамилии, имени и отчеству: Минут через десять Штольц был одет, брит, причесан, а Обломов… («Обломов»);

Уже сели за стол, когда пришел Николай Васильевич, который был одет в коротенький сюртук, с безукоризненно завязанным галстуком, обритый, сияющий белизной жилета, моложавым видом и красивыми, душистыми сединами («Обрыв»);

Райский был одет в домашнее серенькое пальто, сидел с ногами на диване («Обрыв»).

В позиции логического субъекта могут функционировать номинанты природных явлений, которые в силу своей онтологической природы не могут осуществлять целенаправленных контролируемых действий, представляя собой средство покрытия, а не агенс. Подобные субъекты мало частотны, в материалах нашей картотеки они составляют 4,3%. Например: Она посмотрела на измятые, шитые подушки, на беспорядок, на окна, которые были покрыты пылью, на письменный стол, перебрала несколько покрытых пылью бумаг, пошевелила перо в сухой чернильнице и с изумлением поглядела на него («Обломов»);

Небо покрыто было не тучами, а каким-то паром («Обрыв»).

Кроме этого, субъект может быть эллиптирован, но о производителе состояния как результате действия-покрытия становится известно из ситуации или из контекста.

Например: Был одет пестро… («Обрыв»);

При письме приложена была записка, сколько четвертей хлеба снято, умолочено, сколько ссыпано в магазины, сколько назначено в продажу («Обломов»);

Да и рубашка наизнанку надета?

(«Обломов»);

На указательном пальце правой руки надет был большой массивный перстень с каким-то камнем («Обломов»).

Третьим компонентом структурной схемы «кто есть покрыт чем» выступает объектив, который представляет собой материал или средство покрытия и вербализован существительным в форме творительного падежа.

Проанализировав материалы нашей картотеки, считаем возможным выделить следующие группы объектов:

а) Материал, из которого сделан объект (31,4%).

Например: Райский последовал за ним в маленькую залу, где стояли простые стулья, которые были обиты кожей, такое же канапе и ломберный столик под зеркалом («Обрыв»);

Там стояло бюро красного дерева, два дивана, которые были обиты шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами («Обломов»).

б) Природные объекты, то есть объекты не созданные человеком, а сотворенные природой (14,2%). Например: Она посмотрела на измятые, шитые подушки, на беспорядок, на окна, которые были покрыты пылью, на письменный стол, перебрала несколько покрытых пылью бумаг, пошевелила перо в сухой чернильнице и с изумлением поглядела на него («Обломов»);

Небо покрыто было не тучами, а каким-то паром («Обрыв»).

Кроме этого, частотны случаи (46,4%), когда объектив репрезентирован именами существительными в форме именительного падежа со значением предметов одежды:

Обломов сидит с книгой или пишет в домашнем пальто;

на шее надета легкая косынка;

воротнички рубашки выпущены на галстук и блестят, как снег («Обломов»);

Райский был одет в домашнее серенькое пальто, сидел с ногами на диване («Обрыв»);

Верно, Андрей рассказал, что на мне были вчера надеты чулки разные или рубашка наизнанку!

(«Обломов»).

Четвертым конститутивным компонентом структурной схемы «кто есть покрыт чем» является связка (копула). Связка не имеет самостоятельного значения, она лишь служит связующим звеном между субъективом и предикативом. Кроме этого копула выражает отвлеченное грамматическое значение и указывает на время, лицо и наклонение. В материалах нашей выборки связка не употребляется в форме настоящего и будущего времени, а лишь встречается в форме прошедшего времени (56% нашей выборки). Например: Потом диван, ковер на полу, круглый стол перед диваном, другой маленький письменный у окна, который был покрыт клеенкой, на котором, однако же, не было признаков письма, небольшое старинное зеркало и простой шкаф с платьями («Обрыв»);

Он был причесан и одет безукоризненно, ослеплял свежестью лица, белья, перчаток и фрака («Обломов»);

Полы были выкрашены, натерты воском и устланы клеенками;

печи обложены пестрыми старинными, тоже взятыми из большого дома, изразцами («Обрыв»).

Кроме этого связка может быть материально не выраженной (44% нашей выборки): Пойдем домой, ты легко одета («Обрыв»);

Платье её было влажно, нос и щеки постоянно озябшие, волосы всклокочены и покрыты беспорядочно смятым бумажным платком («Обрыв»);

Почет, деньги! особенно деньги! Зачем они? Ведь я сыт, одет: на это станет («Обыкновенная история»).

Таким образом, структурная схема «кто есть покрыт чем» является четырехкомпонентной, включая в свой состав:

предикатив, объективированный кратким страдательным причастием;

субъектив, репрезентированный промоменальными и индивидными лексемами;

объектив вербализованный словоформами со значением материала и природных объектов;

связку или копулу, которая служит связующим звено между субъективом и предикативом.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ 1. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Словарь русского языка. М., 1999.

2. Словарь лингвистических терминов. М., 1983.

ИСТОЧНИКИ 1. Гончаров И.А. Обрыв: Роман. М.: Дрофа: Вече, 2002. 800 с.

2. Гончаров И.А. Обыкновенная история: роман./Вступ.

Статья В. Розонова. М.: Худож. Лит. 1980. 334 с.

3. Гончаров И.А. Избранные сочинения/Редкол.: Г.

Беленький, П. Николаев;

Сост., подгот. Текста, вступ.

Статья, примеч. Л. Гейро. М.: Худож. Лит., 1990. 575 с.

СПОСОБЫ И ПРИЕМЫ НОМИНАЦИИ В АМЕРИКАНСКОМ СТУДЕНЧЕСКОМ СЛЕНГЕ Е.В. Рубанова, К.Н. Ковалева УО «Могилевский государственный университет им.А.Кулешова»

Могилев, Беларусь Сегодня сленг все больше завоевывает внимание лингвистов, которые, пытаясь ответить на вопрос, почему люди используют в своей речи сленг, когда для коммуникации достаточно средств литературного языка, выдвигают различные версии. Считается, что сленг по новому называет старое. Так, С. Флекснер отмечает: «Each generation … seems to need some new words to describe the same old things» («Каждое поколение нуждается в новых словах для обозначения старых понятий») [2, с.7]. Подобная мысль звучит у И.В. Арнольд, дающей следующую характеристику сленгизмам: «expressive, mostly ironical words serving to create fresh names for some things that are frequent topics of discourse»

[5, с.285]. Сленг также дает свои, отличные от стандарта, наименования новым предметам и явлениям. Зачастую сленгизм передает мысль точнее, ярче, индивидуальнее.

Сленг убедителен и экспрессивен, лаконичен и эмоционален.

Он избегает формальностей, многосложности, в нем нет длинных, «скучных» слов. Э. Партридж указывает на восемнадцать основных причин использования сленга. Среди них, кроме вышеперечисленных, отмечается употребление сленгизмов ради шутки, веселья, озорства, ради маскировки и секретности. К сленгу прибегают, чтобы доказать свою индивидуальность, непохожесть, отличие от других, чтобы привлечь внимание, шокировать [3, с.16]. Дж. Грин подчеркивает способность сленга обогатить коммуникацию, придавая ей (как кулинарному блюду) особый вкус, благодаря специальным ингредиентам («it is hugely enriching, the spice in the greater linguistic dish, enhancing quotidian ingredients with its brash new flavours») [1, с.5].

Многие исследователи отмечают мимолетность сленгизмов, их быстрое появление и столь же быстрое исчезновение. То, что звучит ярко и индивидуально для одного поколения, не является таковым для другого. Поэтому многие сленгизмы через какое-то время выходят из употребления и забываются. Для сленга характерна синонимия» с.80]. Синонимы «подвижная [6, концентрируются вокруг центров аттракции – наиболее значимых для носителей сленга понятий. Синонимы по мере употребления часто стираются, теряя свою экспрессивную окраску, и уступают место новым. Этот процесс объясняет скоротечность жизни многих сленгизмов. Но, как отмечает А.Д. Швейцер, скоротечность языковых процессов в сленге в то же время делает его естественной экспериментальной лабораторией для наблюдения над функционированием языка в социальном контексте [13, с.172].

Среди основных функций сленга большинство исследователей называет функцию идентификации, указание на социальную принадлежность, род занятий, уровень образования и т.д.: «Slang also includes forms of language through which speakers identify with or function within social sub-group» («Сленг также включает языковые формы, с помощью которых говорящие соотносят себя и взаимодействуют в рамках социальных подгрупп») [1, с.3].

Сленг одновременно выполняет как объединяющую функцию (объединяет носителей в единый коллектив), так и разделяющую функцию (выделяет данный языковой коллектив среди других и противопоставляет его им). Язык в сленге превращается в средство социальной символики. С этими функциями непосредственно связана функция престижа. Как отмечает А.Д. Швейцер, понятие социального престижа отражает установки коллектива в отношении языка и лежащую в их основе ценностную ориентацию [13, с.34].

Но престиж сленга с точки зрения его носителей необязательно совпадает с его престижем с точки зрения носителей литературного языка.

В чем же особенности сленга и его отличия от стандарта?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо помнить, что выявить особенности сленга, исходя из его формальных и грамматических признаков, практически невозможно, так как в целом сленг действует в соответствии с грамматическими и синтаксическими правилами литературного языка. Сленг представляет вторичную языковую систему. Вторичность сленга проявляется в трех аспектах: функциональном, структурном и понятийном [10]. И первичная, и вторичная системы возникают в результате стремления людей к общению. Но если первичная система (литературный язык) возникает как «язык для всех», то сленг – это «язык не для всех». Анализ сленга, как верно отмечает М.М.Маковский, неразрывно связан с понятием языковой нормы, «на фоне которой наиболее рельефно выступают его сущностные характеристики» [11, с.14].

Разделяя первичную и вторичную языковые системы, ученые соответственно признают существование нормы первого и второго уровня. Как отмечают авторы монографии «Нестандартная лексика английского языка», с точки зрения современной лингвистики, нелитературный язык так же логичен и избирателен, как и литературный язык и является нормой. Для нормы второго уровня характерна совокупность изменений в традиционных способах отбора и своеобразное социально-стилистическое варьирование языковых явлений, не принятых всем обществом на определенном этапе его развития как правильных и образцовых.

Способы номинации в субстандарте (фонетический, морфологический, семантический, синтаксический, заимствование) исследовались рядом лингвистов. Утверждая, что субстандарт использует те же способы номинации, что и язык в целом, и развивается по законам общенародного языка, исследователи субстандарта отмечают и его отличительные черты. Среди них называют преломление общеязыковых моделей в субстандарте через призму специфических формальных и содержательных особенностей [9, с.18]. Различия способов номинации в литературной и некодифицированной языковых подсистемах видят в их различных пропорциях и сочетаниях [7, с.33], в избирательности словообразовательных средств и моделей словопроизводства. Некоторые способы номинации считают преимущественно сленговыми, например, контаминацию, использование специфичных суффиксов [12, с.58].

Высказывается мысль и о том, что словопроизводство в системе субстандарта гораздо шире, чем в литературном языке [8, с.40].

Среди существующих способов номинации в сленге одно из ведущих мест ученые отводят семантической деривации и, в частности, метафоре. В американском студенческом сленге [4] встречаются различные виды метафорического переноса, например:

животное/растение – человек, обладающий сходными признаками (beast ‘to be very strong and to have muscular build’, bear ‘a hairy, beefy gay male’, lobster ‘a very sunburnt person’, cabbage ‘a brain-dead person’);

животное/растение, вызывающее отрицательные эмоции человек, вызывающий – отрицательные эмоции (maggot ‘a despicable devious person’, pig ‘a police officer’, onion ‘a derogatory term for a police officer’;

животное/растение – предмет, обладающий схожими внешними признаками (lettuce ‘money’, melon ‘head’);

вещество – вещество/предмет со схожими свойствами, качествами (axle grease ‘stiff pomade, hair spray or gel’, ice ‘diamond’, jelly ‘a tranquilizer’);

еда – человек/предмет со схожими признаками (mint ‘attractive, usually a male’, jellies ‘plastic sandals that are cheap and of rubber') и др.

В американском студенческом сленге используется перенос имен собственных (Jane ‘any female’, Betty ‘attractive woman’) и количественных названий (forty ‘40 ounce bottle of alcohol’).

Значительную роль в образовании лексики сленга играет семантическая транспозиция, которая основывается как на смежности объектов, так и на их сходстве, а также на расширении и сужении значений. Использование многозначных слов представителями молодежной субкультуры делает их речь эмоциональной и яркой.

В целом основные способы номинации в американском студенческом сленге совпадают с принятыми в литературном языке способами. Так, для образования сленгизмов используются постпозитивные аффиксы характерные для создания единиц (суффиксы), литературного языка (ЛЯ) (-er, -y, -ie) и присущие только сленгу (-o, -a, -r(e)y, -st, -head, -alance, -aroo): Jillaroo ‘a female station hand’, junkst ‘cheap alcohol’, foolio ‘a joker or a looser’, blowyalance ‘something or someone that is really bad’, dumbo ‘a person with a low intelligence level’). Характерные для ЛЯ суффиксы могут присоединяться к сленговым основам: caner (от can (марихуана)) ‘a person who indulges in excessive bouts of drug or alcohol use’, munchies (от munch (жевать)) ‘hunger – often used to refer to the hunger one experiences after smoking marijuana’. Наиболее продуктивной аффиксальной моделью является: V + -er N. Для американского студенческого сленга характерен постпозитивный полуаффикс -head. Чаще всего этот полуаффикс несёт в себе значение лица, например: airhead ‘stupid person’, lunch head ‘alcoholic’, meat head ‘guys who are buff with no brains’.

В ряде проанализированных лексических единиц, образованных аффиксальным способом, имеет место и переосмысление, например: chicken-head (куриная голова) ‘a term meaning cocaine addict’;

airhead (воздух в голове) ‘stupid person’;

feedies (еда) – ‘money’.

Аббревиация или сокращение является одним из наиболее активных способов словотворчества в рассматриваемой подсистеме. Этот способ отражает тенденцию к рационализации языка, экономии языковых усилий. Широко используются лексические слоговые сокращения. В основном зафиксированные сокращенные слова можно разделить на два подтипа: конечные (cig ‘a cigarette’, pro ‘short for professional’) и начальные (bama (от Alabama) ‘someone who is not hip or cool’;

lord (от scumlord) ‘a scumbag or dirty person that everyone looks down upon’) сокращения. Наиболее распространены слоговые сокращения, образуемые при финальном усечении.

При усечении возможны некоторые орфографические и фонетические изменения, например, в словах bra (от bro (brother)), cuz (от cousin), jock (от jokey), peep (от people).

Следует отметить, что процесс сокращения в американском студенческом сленге может сопровождаться суффиксацией:

afro (afr- + -o) (от African) ‘a large hairstyle’;

philly (Phill- + -y) ‘slang word referring to the city of Philadelphia’;

footy (foot- + y) ‘the name of football’.

В некоторых случаях имеет место начальное слоговое усечение, осложненное редупликацией, например: boo-boo (boob) ‘a mistake or error’, po-po ‘a police officer’, переосмыслением: Kevork (от Jack Kevorkian – американский врач, популяризатор эвтаназии) ‘to kill’.

Одним из самых распространенных способов словообразования является словосложение. Сложные слова представлены:

1) собственно сложными словами (чистое сложение):

chow hall ‘a place to get food, usually a cafeteria’, boy toy ‘male whom a female has sexual relation with but doesn’t care about while he cares for her’, drama queen ‘a name given to someone who is overly dramatic or excessively overanalyzes everything’;

2) сложно-производными словами: all nighter ‘a period, when you study all night without sleeping’, no brainer ‘something that is easy and requires very little thinking’;

3) сложно-сокращенными словами, один из компонентов которых – сокращение: eco warrior (от ecological + warrior) ‘an ecological activist’, interweb (от internet + web) ‘a replacement word used for internet, sometimes used by those unfamiliar with it’, loony-bin (от lunatic + bin) ‘mental institution’, c joint (от cocaine + joint) ‘a term used for a place where cocaine is sold’.

Словосложение может сопровождаться аффиксацией, сокращением, фонетической мимикрией, а также переосмыслением деривационных основ: hose beast (от hose (колготки, чулки) + beast (животное)) ‘an undesirable female, either by her appearance or personality’, big dog (от big (большой) + dog (собака)) ‘important person’, numb skull (от numb (глупый) + skull (череп, человек)) ‘one who is not very smart’, pocket rocket (от pocket (карман) + rocket (ракета)) ‘small car with lots of power’.

К менее продуктивным способам словообразования можно отнести: фонетическую мимикрию (eejit ‘an idiot’, eyetie ‘an Italian’;

jeepers creepers ‘another word for Jesus Christ’, dawg (от dog) ‘another name for someone you are friends with’, jabone (от giambone ‘комик, изображающий афроамериканца’) ‘racist name for a Black person’), сращения (faggarette (от fag + cigarette) ‘a cigarette’), звукоподражание (bling-blings ‘expensive jewelry’, buzz ‘call on the telephone’).

В американском студенческом сленге «прижились»

заимствования из других языков, например: booze (от Ger.

Bausen – to drink) ‘alcohol’, bozo (от Sp. Bozal – stupid) ‘idiot’, cheeba (от Mex., Sp.) ‘another term for marijuana’, jumbuck (от Austral. jombok) ‘sheep’, kief (от Arabic – kaif) ‘poor quality of drugs’, loot (от Hindustani – lut (plunder)) ‘money’, Pal Java (from Skt. Yavadvipa «Island of Barley», from yava «barley» + dvipa «island») ‘coffee’, kinderkid (от Ger. kindergarten (детский сад) + kid (ребенок)) ‘someone who pretends to be someone they’re not’.

В ряде случаев заимствованные слова приобретают новое значение, т.е. происходит переосмысление первоначального значения слова: bimbo ‘dumb woman’ (от Italian bambino (baby)), nark (от Rom. nak – nose) ‘used negatively to characterize an individual as an informer usually for the police’, pimp (от Fr. Pimpreneau – a scoundrel (негодяй)) ‘a man with many significant figures’, pogey (от Fr. poche – a pocket) ‘welfare;

money received from the government to low income families’.

Таким образом, из вышеприведенных примеров и наблюдений следует, что помимо традиционных способов, выступающих в «чистом» виде, в американском студенческом сленге отмечается синтез нескольких способов и приемов номинации. Наиболее ярко в этом плане действуют семантические преобразования, которые могут сопутствовать морфологическим преобразованиями и ассимиляции заимствований в американском студенческом сленге.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ 1. Green J. Cassell’s Dictionary of Slang. London: Cassell and Co, 2002. 1316 p.

2. Preface // Dictionary of American Slang / сompiled and еd. by H. Wentworth and S.B. Flexner. New York: Tomas Y. Crowell Publishers, 1975. Р. 6 – 15.

3. The Encyclopedia Americana. – International Edition. USA, 2002. Vol. 25. Р.15 – 17.

4. Xin-An Lu. A Concise Collection of College Students’ Slang.

Lincoln, NE: iUniverse, Inc. 126 p.

5. Арнольд И.В. Лексикология современного английского языка: Пособие для студентов англ. отд-ний пед. ин-тов.

М.-Л.: Просвещение, 1966. 346 с.

6. Беляева Т.М. Нестандартная лексика английского языка. Л.:

Изд-во ЛГУ, 1985. 136 с.

7. Береговская Э.М. Молодежный сленг: формирование и функционирование // Вопросы языкознания. 1996. – № 3. С.

32 – 42.

8. Грачев М.А. Русское арго. Н.Новгород: НГЛУ им. Н.А.

Добролюбова, 1997. 246 с.

9. Казаева Н.Н. Английская субколлоквиальная лексика:

автореф. дис. … канд. фил. наук: 10.02.04;

Одес. гос. ун-т им. И.И. Мечникова. Одесса, 1983. 19 с.

10. Лукашанец Е.Г. О вторичности социолекта как языковой системы // Язык и социум : тез. докл. IV Междунар. науч.

конф., Минск, 1-2 декабря 2000 г.: В 2 ч. / РИВШ БГУ;

редкол. : Л.Н. Чумак (отв. ред.) [и др.]. Мн., 2001. Ч. 1. С.

103 – 107.

11. Маковский М.М. Английские социальные диалекты:

(Онтология, структура, этимология). М. : Высш. шк., 1982.

135 с.

12. Миллер А.А. Основные пути формирования лексики сленга // Иностранные языки: сб. ст. аспирантов и соискателей / Казах. Гос. ун-т. Алма-Ата, 1971. Вып. 6 – С. 45 – 59.

13. Швейцер А.Д. Социальная дифференциация английского языка в США. М.: Наука, 1983. 216 с.

КЛАССИФИКАЦИЯ ЧЛЕНОВ ПАДЕЖНОЙ ПАРАДИГМЫ КАК ПРОБЛЕМА ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ М.А. Рыбаков, Е.В. Сафонова Филологический факультет, Институт иностранных языков Российского университета дружбы народов Москва, Россия Ф. де Соссюр в «Курсе общей лингвистики» (1916) объявляет порядок следования членов ассоциативного ряда свободным и утверждает, что все члены ряда являются равноправными элементами: «Число падежей является строго определенным, но порядок их следования не фиксирован и та или другая группировка их зависит исключительно от произвола автора грамматики;

в сознании говорящих именительный падеж – вовсе не первый падеж склонения;

члены парадигмы могут возникать в том или ином порядке чисто случайно» [8, с.24].

Противоположную точку зрения обосновал Р.

Якобсон в статье «К общему учению о падеже» (1936). Р.

Якобсон делает вывод, что члены грамматической категории противопоставлены друг другу при помощи системы оппозиций, основанной на некоторых дифференциальных признаках. Кстати, надо заметить, что системный подход к категориям существовал уже в античной грамматике.

Принятую в традиционной школьной грамматике последовательность падежей установил Аполлоний Дискол в произведении «О падежах»: Именительный – Родительный – Дательный – Винительный – Звательный. При этом данный порядок он считает естественным, а родительный падеж, происходящим от именительного и порождающим все последующие [6, с.226].

Вопрос о систематизации значений в рамках категории и последовательной классификации возник позднее. В. Вундт в работе «Логика. Изучение принципов познания и методов научного исследования» (1894) выделил два класса падежей: 1) падежи внутренней детерминации и 2) падежи внешней детерминации. Из восьми падежей санскрита к первому классу В. Вундт отнёс падежи, допускающие, по его мнению, исключительно логико грамматическую трактовку (падежи с чисто понятийными значениями): номинатив, аккузатив и генетив, ко второму, локализирующему, классу – падежи с наглядными значениями: датив, локатив, аблатив и инструменталис.

Область внешней детерминации семантически делится В.

Вундтом на пространственную, временную и условную.

Особое место отведено вокативу [1, с.217–218]. Падежи первого класса В. Вундт считает необходимыми в психологическом и универсально-логическом смысле.

Критикуя концепцию В. Вундта, К. Бюлер указывает, что она возникла «под диктовку родного языка» и приемлема только при условии, если нулевая позиция занята глаголом, который управляет комплексом, в котором есть вакантные места для падежей внутренней детерминации [1, с.222–228].

К. Бюлер считает, что классификация В. Вундта применима только к номинативно-аккузативным языкам, наряду с которыми возможно иное: «в языке может быть особый класс слов для обозначения событий (событийные слова, не являющиеся глаголами) и отсутствовать падежи субъекта и объекта. Поэтому теорию Вундта следует подвергнуть ревизии» [1, с.227]. Далее К. Бюлер отмечает, что «действие [курсив К. Бюлера] (животного или человека) – это модель мышления, под которую нужно подвести репрезентируемое положение вещей, чтобы понять пару падежей, о которой идёт речь. Если имеется назывное слово, имплицирующее эту схему мышления, например, глагол, то оно коннотирует два вакантных места, в которых размещаются номинатив и аккузатив (или датив)» [1, с.229]. Развивая эту мысль, К.

Бюлер пишет: «так называемые падежи внутренней детерминации в наших языках подчинены мыслительной модели действия. Анализ безличных предложений покажет, что для изображения события можно сконструировать предложения и при помощи другой модели мышления»

[1,с.229].

Обращение к проблеме классификации падежей понадобилось К. Бюлеру, чтобы проиллюстрировать фундаментальное понятие его теории – понятие символического поля языка, в рамках которого язык формирует определённые модели мышления и описания ситуаций. Понятие символического поля языка, обращение К. Бюлера к кантовской идее о «схематизме концептов понимания», интерес к познанию постоянных моментов в чередовании внешних и внутренних условий восприятия, трактовка действия не просто как частеречной грамматической категории, а как модели мышления – всё позволяет отнести К. Бюлера к числу предшественников современной когнитивной науки.

В сравнительно-историческом языкознании описание падежей начиналось с исторического сравнения грамматической формы имён существительных в родственных языках и реконструкции падежных окончаний праязыка, а грамматическое значение падежа рассматривалось как внутриязыковое, морфолого синтаксическое либо как внязыковое, межпредметное. Ф.Ф.

Фортунатов, характеризуя падежную систему общеиндоевропейского языка, выделяет у винительного падежа грамматическое значение (предмет мысли в его отношении к глаголу) и неграмматическое значение (пункт, который достигается движением), у родительного падежа – грамматическое значение (предмет мысли в его отношении к существительному) и неграмматическое (отношение части и целого), а у других падежей только неграмматические значения [10, с.317-318].

Такая же идея была положена польским лингвистом Е.

Куриловичем в основу классификации падежей, который выделил грамматические (синтаксические) и конкретные (семантические) [2, с.198]. «Конкретные падежи занимают в системе падежей подчинённое положение, – пишет Е.

Курилович. – Скелет системы образуют грамматические падежи, представляющие синтаксические функции» [2, с.194]. Тройка грамматических падежей (номинатив, аккузатив и генетив) составляют основу индоевропейской падежной системы [2, с.196]. Инструменталь, датив, аблатив и локатив занимают нижний ярус иерархии.

В общей теории грамматики и лингвистической типологии к синтаксическим относят именительный (падеж подлежащего), винительный (падеж прямого дополнения), дательный (падеж косвенного дополнения), родительный (падеж определения), эргативный (носителя действия), обликвус (косвенный падеж дополнения и определения), звательный (падеж обращения).

И.А. Мельчук отмечает, что «граница между семантическими и синтаксическими и падежами является достаточно зыбкой» и некоторый падеж в одних контекстах может быть чисто синтаксическим, а в других выражать некоторый смысл [5, с.327].

К семантическим падежам относятся, например, компаратив (сравнительный), комитатив (совместный), инструменталис (орудийный), а также различные локативные (местные) падежи.

В качестве корреляций, организующих падежную систему языка, Р. Якобсон выделил падежи отношения (винительный и дательный), падежи объёма (родительные и местные), периферийные падежи (творительный, дательный и местные) и падежи оформления (родительный II – чаю и местный II – на пруду). Хотя общее значение всей категории падежа в целом прямо в статье не формулируется, его можно найти в следующем утверждении: «Чем больше корреляционных признаков заключено в падеже, тем многообразнее ограничение и снижение, которому подвергается значимость обозначаемого предмета в данном высказывании, и тем большую сложность приобретает его остальное содержание» [12, с.168]. Данная цитата даёт основания полагать, что «значимость обозначаемого предмета в данном высказывании» как раз и составляет общее значение категории падежа в целом, а указанные Р.

Якобсоном морфологические корреляции составляют её семантическую структуру.

Л. Ельмслев предложил для классификации падежей три измерения: 1) направление, 2) близость, 3) субъективность / объективность, на основе которых рассчитал теоретический максимум в 216 падежей [13].

И.М. Тронский исследует вопрос о структуре грамматической категории падежа в связи с реконструкцией грамматического строя индоевропейского праязыкового состояния. Учёный обращает внимание на многослойность системы флективных категорий и возможность постановки проблемы восстановления основных этапов её развития и поддерживает гипотезу Б. Дельбрюка о синкретизме падежных значений, проистекающем от превышения количества падежных значений в сравнении с количеством падежных форм. Так, старославянский родительный складывается из двух индоевропейских падежей – родительного и отложительного;

латинский аблатив сочетает отложительный, орудийный и местный [9, с.51]. И.М.

Тронский полагает, что традиционная реконструкция общеиндоевропейской системы как восьмипадежной должна оставаться в силе [9, с.72] и в развитие идей Р.О. Якобсона о трёхмерной структуре категории падежа строит собственную модель индоевропейской падежной системы.

На примере русского предложения «Друг отца на рассвете написал из Москвы карандашом письмо брату»

И.М. Тронский показывает семантические оппозиции семи индоевропейских падежей по трём признакам:

экзоцентричности, объектности и соучастия. Звательный падеж заранее исключается из рассмотрения как форма обращения, не включённая в синтаксическую структуру предложения, а в рамках родительного падежа выделяются субъектное и объектное значения, спроецированные как точки задней грани параллелепипеда, соответствующие номинативу и аккузативу, при этом сам падеж в целом рассматривается как ребро фигуры.

Экзоцентрическими являются генитив, аблатив и локатив. Эти падежи обозначают участников ситуации, затронутых действием не полностью, а, кроме того, выходящих за его пределы.

«В отличие от субъекта, источника действия, который от действия в языке отделён в силу двучленного строения предложения, объект в индоевропейских языках составляет единое целое с действием, его неотчуждаемую, но бездеятельную принадлежность» [9, с.75].

По признаку объектности (отсутствия движения) выделяются аккузатив, датив, локатив, родительный объекта.

Соответственно инструменталис, служащий для обозначения дополнительного действователя, орудие или второстепенного участника, и аблатив как знак исходной точки движения, а также родительный субъекта находятся на противоположной стороне от объектных падежей.

Кроме того, инструменталис противостоит номинативу по признаку соучастия. В таком же отношении находится и датив к аккузативу, обозначая дополнительный объект, чаще всего адресата или заинтересованного свидетеля действия. На передней грани падежи соучастия образуют «вторую» линию субъектно-объектных падежей, этим они противостоят линии местных падежей: аблатива и локатива, но в тоже время объединяются с ними в четвёрку падежей соучастия (сопутствующих обстоятельств).

Сравнение индоевропейских языков показывает, что семантически сливаться могут падежи, находящиеся на противоположных вершинах ребра. Так, в новохеттском совместились локатив и датив, в балто-славянских – аблатив и генитив, в греческом – локатив, датив и инструменталис, а латинском – локатив, аблатив и инструменталис [9, с.76].


И.М. Тронский признаёт возможным предположение, что в раннем индоевропейском состоянии падежей было больше восьми [9, с.77], а древнейшим слоем склонения считает номинатив, аккузатив и генитив единственного числа [9, с.80], что типологически изоморфно семитской падежной системе.

С.Д. Кацнельсон продолжал традицию логико грамматического (понятийного) анализа категорий языка и отмечал, что «во всех падежных языках падежи осуществляют субъектно-объектные и обстоятельственные функции», а также функции именного предиката и аппозиции, именного атрибута, модально-экспрессивные функции и звательную функцию (3, с.41). Учёный противопоставляет падежи с позиционными (субъектно объектными) функциями, которые отличаются своим формально-синтаксическим характером, и падежи с обстоятельственными функциями, семантически более прозрачными [3, с.44], справедливо указывая, что «где отсутствуют позиционные падежи, там, на наш взгляд, нет оснований говорить о падежной системе» [3, с.46].

Важным является тезис С.Д. Кацнельсона о том, что «падежи, выражающие позиционные функции, профилируют падежную систему и придают парадигме падежей определённую «значимостную структуру», внутреннюю упорядоченность» [3, с. 46]. Взгляды учёного являются также ярким примером семиотического подхода к объяснению падежа. Падеж предстаёт как двусторонний грамматический знак, а парадигма падежа – как семантическая структура.

С.Д. Кацнельсон считал падеж яркой характеристикой языков синтетического строя: «Парадигматические нагромождения и компликации, вносимые синтетической морфологией в строй языка, особенно наглядно проявляются в морфологической категории падежа. Ближайшим образом падежи выступают в виде серий словоформ существительных. Формальная структура падежей может принять очень сложные формы в зависимости от количества падежей, их формально-деривационных связей и других причин» [3, с. 39].

В работе [11, с.119] выделены две группы падежей: 1) субъектно-объектные и атрибутивные;

2) пространственные.

В истории отечественного языкознания коммуникативно-семантические функции падежей были впервые выявлены и соотнесены друг с другом в трудах А.Ф.

Лосева, который установил следующие функции русских падежных форм.

Именительный падеж есть демонстрация субъекта, который не соотнесён ни с какими другими объектами и говорит только об активной смысловой значимости субъекта [4, с.231]. Это нулевое отношение субъекта к объекту.

Винительный падеж – это падеж максимально пассивный [4, с.232]. А.Ф. Лосев приводит различные примеры выражения формой винительного различных степеней активности и делает вывод о категориальной дифференциации самой грамматической категории падежа.

Сравнивая грамматический и семантический подходы к падежу, А.Ф. Лосев делает вывод о взаимодополнительности этих двух подходов: «то, что обычно называется формально-грамматическим подходом – есть фиксация более общей коммуникативной значимости падежа;

а то, что мы в нашем очерке называем семантической трактовкой, относится только к более конкретной коммуникативной значимости падежа» [4, с.236].

Предложный падеж – это падеж опосредованно потенциального объекта.

Дательный падеж – падеж непосредственно потенциального объекта [4, с.237].

Родительный падеж выражает собою активность объекта, но по преимуществу, не по его субстанции, а пока только по его родовой общности.

Творительный падеж обозначает наиболее активный объект [4, с.242].

Тем самым А.Ф. Лосев выстраивает семантическую последовательность падежей в русском языке: именительный (падеж субъекта) – винительный – предложный – дательный – родительный – творительный (падежи объекта в разной степени активности). Падеж и как субстанция, и как выражение зависимости его объекта от другого «может быть в разной степени самостоятелен и активен». Самостоятельно активная субстанция выражается именительным, предложным и творительным падежами. Потенциально активная субстанция выражается дательным и предложным падежами. Пассивная субстанция выражается винительным падежом [4, с.246].

Системный анализ категории падежа приобретает всё большую популярность в современных типологических исследованиях. Так, например, в работе [7] функции падежей рассматриваются во взаимосвязи со структурой данной категории в сопоставляемых языках. Такой подход позволяет значительно глубже показать как специфику отдельных языков, так и типологические закономерности в грамматике.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ 1. Бюлер К. Теория языка. Репрезентативная функция языка.

М.: Прогресс, 1993.

2. Курилович Е. Проблема классификации падежей // Очерки по лингвистике. М.: УРСС, 2000.

3. Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л.:

Наука, 1972.

4. Лосев А.Ф. Введение в общую теорию языковых моделей.

М.: МГПИ, 1968.

5. Мельчук И.А. Курс общей морфологии. Т. ІІ. М. – Вена:

Языки русской культуры, Венский славистический альманах, 1998.

6. Оленич Р.М. Александрийская грамматическая школа // История лингвистических учений. Древний мир. Л.: Наука, 1980.

7. Сафонова Е.В. Падежные валентности арабского и русского глагола. Диссертация на соискание учёной степени к.ф.н., специальность 10.02.20. Москва: РУДН, 2008.

8. Соссюр Ф. де Курс общей лингвистики // Лингвистика ХХ века: система и структура языка. Ч. I / Сост. Е.А. Красина.

М.: Изд-во РУДН, 2004.

9. Тронский И.М. Общеиндоевропейское языковое состояние.

Л.: Наука, 1967.

10. Фортунатов Ф.Ф. Сравнительная морфология индоевропейских языков // Избранные труды. Т. ІІ. М.:

Учпедгиз, 1957.

11. Шор Р.О., Чемоданов Н.С. Введение в языковедение. М.:

Учпедгиз, 1945.

12. Якобсон Р. К общему учению о падеже // Избранные работы. М.: Прогресс, 1985.

13. Hjelmslev L. La catgorie des cas. Etude de grammaire gnrale. Premire partie. [Acta Jutlandica VІІ, 1] Aarhus, 1935.

КОНСТИТУИРОВАНИЕ СМЫСЛА ВЫСКАЗЫВАНИЯ:

ПРОЦЕСС И ОПЕРАТОРЫ Н.А. Трофимова Национальный исследовательский университет Высшей Школы Экономики Санкт-Петербург, Россия Одной из удивительнейших особенностей естественного языка является его способность конечными средствами в каждой новой ситуации выражать новые содержания, т.е. по сути, ограниченными средствами выражать неограниченное количество смыслов. Этот факт объясняет принципиальную возможность множества интерпретаций одной и той же языковой формы. Но фактом является и то, что говорящий обычно имеет в виду только одну из таких возможностей и предполагает, практически никогда не ошибаясь, что адресат в состоянии ее правильно распознать. Следовательно, замечательное свойство языка состоит в том, что он способен в комбинациях своих форм эксплицировать не только фиксированные значения языковых единиц, но и скрытую от непосредственного наблюдения часть мыслительной деятельности человека – задуманные говорящим смыслы, о природе которых адресат может судить лишь косвенно и которые он восстанавливает, основываясь на своей языковой и прагматической компетенции, часто дополняя или трансформируя их в соответствии с сиюминутным состоянием своего индивидуального сознания. Это важное априорное предположение легло в основу поставленной автором настоящей статьи задачи обосновать гипотезу о динамическом характере конституирования смысла языкового выражения, основным положением которой является утверждение, что смысл не является условием успешной коммуникации, он является ее творческим результатом, порождается, конституируется партнерами в процессе успешной коммуникации.

Представление о многомерности смысла языкового знака является общепризнаным и не подлежит оспариванию.

Опираясь на мнение ученых-«революционеров» (В.Д.

Адмони [3, с. 229-255], А.В. Бондарко [1, с. 13-14], В.Н.

Телия [2, с. 40-41] и др.) и отталкиваясь от них, мы постулируем следующее: смысл знака (высказывания) – величина вариативная, конституируемая в каждом конкретном случае употребления знака в соответствии с актуальным языковым и внеязыковым контекстом. Сущность процесса смыслопорождения состоит в способности как любого компонента высказывания, так и всего высказывания в целом к непрерывному изменению и развертыванию смысла, который представляется нам в форме не имеющего определенных очертаний многомерного универсума, элементы которого находятся в постоянном движении, меняют свой объем и конфигурацию, обволакивают в виде летучей среды линейно развертывающееся высказывание, будучи индуцированы его языковым материалом. В ходе этого процесса каждый элемент обнаруживает в себе новые перспективы и смысловые слои, возникающие лишь в условиях соположения и сплавления с другими элементами.

В результате создается некое многомерное смысловое пространство, где каждый возможный единичный смысл есть одно измерение этого универсума. Такая непрерывная изменчивость смысла делает высказывание в каждый момент его бытования уникальным и неповторимым.

Сформулированная посылка позволила выдвинуть положение о возможности моделирования этой смысловой «плазмы», вычленения ее «летучих» компонентов, общих и частных, явных и подразумеваемых, растворяющихся друг в друге и проявляющих себя только в сплавлениях и фузии со всеми другими компонентами. Элементы смысла высказывания мы представляем в виде слоев, накладывающихся друг на друга, сменяющих друг друга под влиянием разнородных и разноплановых факторов, порождающих бесконечное множество смысловых потенций.

Первый, наименее глубокий, «поверхностный» слой смыслов составляют те потенции, которые непосредственно закодированы в языковом знаке, они актуализируются без всяких дополнительных условий. Другие слои смыслов – это те потенции, которые могут быть актуализированы при дополнительных условиях, соответствующих особенностям субъективной действительности в момент общения.


Идея многомерности феномена смысл развивается в исследовании в приложении к экспрессивным речевым актам – классу речевых действий, которые отличаются тем, что в них их исполнитель выражает внутренние состояния определенного типа. Мотивом избрания экспрессивов в качестве эмпирической основы для решения поставленной задачи является их особая социальная значимость в процессе межличностной коммуникации, настоятельно требующая подведения под их здание лингвистической основы, фундамента, который обеспечил бы безошибочное межъязыковое общение.

Определение рамок класса экспрессивных речевых действий не находит единодушия среди исследователей.

Не останавливаясь на обзоре всех путей и перепутий истории разработки проблемы экспрессивов, просто констатируем, что мы понимаем этот класс широко как класс речевых актов, функцией которых является не только выражение говорящим разнообразных психических состояний (чувств, эмоций, мнений), но и оказание эмоционального воздействия на адресата. Анализ не ограничивается поэтому рассмотрением «классических»

экспрессивов – ритуальных, этикетных речевых актов, которые определены как одна из двух подгрупп экспрессивов и названы социативными речевыми актами. Во вторую подгруппу включаются высказывания, перлокутивный эффект которых заключается в оказании эмоционального воздействия на собеседника, это речевые акты, связанные с эмоциональным аспектом оценки, в исследовании они названы инфлуктивами от латинского слова influxus.

Эти речевые акты осуществляются с различными целями, в различных условиях, опираются на различные канонические речевые и категориальные ситуации. Но мы считаем, что выявление общей для всех них, универсальной модели порождения смысла даст возможность ее экстраполяции на речевые акты других классов.

В результате анализа семантической структуры большого количества высказываний, реализующих указанные речевые акты, был выявлен упорядоченный некоторым образом набор компонентов, каждый из которых имеет свою структуру и особенности реализации, зависящие от прагматической ситуации.

Назовем их в простой и схематичной последовательности, отвлекаясь от их характеристики и не учитывая упорядоченности и взаимодействия компонентов.

Пропозиция – элементарный смысл высказывания, его своеобразный фундамент. Пропозиция формулирует определенное положение дел в возможном мире. Различное пропозициональное содержание реализуется в различных синтаксических структурах и имеет особенности лексического наполнения, то есть мы говорим о тривиальном факте лексико-грамматической оформленности высказывания.

Содержание пропозиции регулируется определенными языковыми правилами, каждый из элементов сопряжен с другими, но при этом смысловая целостность высказывания не только не сводится к простой сумме слов, она обладает системной новизной по отношению к составляющим ее лексемам. Интересны, например, случаи, когда инвективная лексика используется в качестве ласкательных слов в общении близких, влюбленных в интимных ситуациях Интенция: Всякий речевой акт производится говорящим с определенным намерением воздействовать на слушающего в желательном направлении. Существенной частью смысла высказывания, дополняющей его пропозициональное содержание, является, таким образом, более или менее сложный интенциональный комплекс, включающий в себя информацию обо всех интенциональных состояниях сознания говорящего, прямо или косвенно, эксплицитно или имплицитно закодированных в языковой структуре. Этот комплекс мы и имеем в виду, когда говорим об интенциональном компоненте смысла высказывания.

В категории косвенных высказываний эта интенциональная иерархия еще более сложна:

подразумеваемая – основная – интенция, выводимая путем некоторых умозаключений, накладывается на другую, буквально выраженную, включаются во взаимодействие нюансы скрытого смысла.

Единство пропозиции и интенции – диада смыслов, всегда выступающих вместе, образующих своего рода фундамент целостного смысла высказывания, его базис, на который надстраивается следующий обязательный компонент, который мы называем психическим состоянием. Этот компонент есть суть экспрессивных речевых актов, которые, как уже было сказано, выражают внутренние, психические состояния в широком понимании.

Он, в свою очередь, имеет сложносоставной характер и делится на оценочную, эмотивную и реляционную составляющие.

Оценка присутствует как компонент смысла в экспрессивных высказываниях всегда, но имеет особенности в разных подклассах: ритуальные речевые акты всегда имеют знак оценки «+» и рассчитаны на положительную эмоциональную реакцию, а индивидуальные оценки в инфлуктивных речевых актах предполагают перлокутивный эффект как со знаком «+» (Guten Morgen, du Schne!), так и со знаком «-» (Du Bldmann!).

Выражение оценки, особенно Эмоции:

индивидуальной, как правило, является эмоциональным.

Отправители и получатели экспрессивных высказываний, выступая в качестве «персонажей иллокутивной игры», оказываются в первую очередь носителями эмоций, возникающих, если оценка касается их интересов. Чем сильнее эти интересы затронуты, тем более действенна оценка и тем больше речевой акт влияет на эмоциональное состояние адресата.

Эмоции являются имманентной сущностью человека, имеющего волю, желание. Они представляют собой неявное в смысле – неманифестируемые, скрытые компоненты смысла, о которых слушающий может делать лишь некоторые предположения, исходя из стереотипных установок о том, что чувствуют или как ведут себя люди в определенных обстоятельствах.

Одним из таких скрытых компонентов является эмотивное отношение говорящего к адресату – реляционный компонент психического состояния, который необходимо присутствует в любом экспрессивном высказывании. Оно не-нейтрально: комплимент или оскорбление, похвала или порицание, соболезнование или благодарность, извинение или пожелание, поздравление – во всех речевых актах говорящий руководствуется наличием или отсутствием почтения, уважения к адресату, теплым, интимным отношением к нему либо полным или частичным его неприятием: говорящий показывает партнерам, какую позицию по отношению к ним он занимает и как он намерен с ними общаться.

Пропозиционально-интенциональный и эмотивный блоки целостного смысла «прослаивает» модальный смысл, который, с одной стороны, модифицирует логическое содержание высказывания (объективная и ситуативная модальности), с другой стороны, является частью эмотивной части модели смысла «надстроечной», (субъективная модальность).

Окказиональные смыслы: Говоря о многомерности смысла, нельзя забывать и такой его аспект, как ситуативный, окказиональный смысл, создаваемый отдельными элементами высказывания, присоединяющими в дискурсе уникальные смысловые компоненты, отсутствующие у этих элементов в изолированном виде. Такие смыслы называют коннотативными – имеющими место при выражении субъектом своего отношения к предмету речи, или неинтенциональными, возникающими помимо воли автора уже в процессе восприятия высказывания. Небольшой пример для иллюстрации появления неинтенционального смысла:

Использование менее стереотипных форм высказывания при соболезновании чревато опасностью оскорбить чувства адресата. Например, высказывание соболезнования Ich bin erschttert, dass Ihr Sohn in so jungen Jahren sterben musste может быть воспринято адресатом не как сочувствие по поводу самого факта смерти, а по поводу возраста умершего. Перлокутивным эффектом в таком случае будет не утешение, а раздражение или даже обида.

Уникальные смыслы: Отдельные экспрессивы имеют смыслы, не экстраполируемые на другие высказывания класса. Например, похвала, данная за некое одобряемое действие, предполагает повышение самооценки адресата, его ободрение и побуждение к дальнейшим усилиям, повышение его мотивации на продолжение той или иной деятельности:

Ist schon schn, wenn ordentlich sauber gemacht wird – похвала за хорошую уборку в комнате, побуждающая адресата стараться и впредь поддерживать чистоту.

Инвективы включают как компонент смысла перлокуцию – эффект появления чувства оскорбленности адресата, если он не наступает по тем или иным причинам, то речевое действие оскорбление терпит прагматическую неудачу.

Все называнные компоненты целостного смысла высказывания – пропозиция, интенция, оценка, эмоции, отношение говорящего к адресату, окказиональные и уникальные смыслы – обрамляет прагматическая компетенция, определяющая выбор языковых форм, соответствующих ситуации общения. Она характеризуется осведомленностью говорящего о положении дел в целом – об участниках и их ролях в обозначаемом событии, о презумптивных сведениях слушающего, о его социально ролевом статусе и т.д. и т.п. Благодаря прагматической компетенции говорящего умению определить (его уместность/неуместность знака в тех или иных условиях общения) комплимент не превращается в грубую лесть, порицание не превращается в оскорбление, и наоборот, знание правил речевого общения позволяет говорящему использовать извинение как сарказм. Отсутствие у говорящего прагматической компетенции приводит к прагматическим неудачам: неправильная оценка ситуации приводит к неправильному выбору стратегии речевого акта, что может вызвать неадекватную реакцию (в том числе возникновение или усугубление конфликта).

Таков состав компонентов смысла высказывания в схематическом его отображении. Теперь вопрос о расположении смысловых компонентов в рамках высказывания. Анализ формирования смысла экспрессивов показал сходства и различия подгрупп этого класса в отношении контура их смыслового континуума, определяемого доминированием в нем того или иного элементарного смысла. При этом определяющая позиция одного из смысловых компонентов ни в коем случае не означает элиминирование, непредставленность других. Все элементы смысловой модели всегда «просвечивают» в ней, образуя многосоставную иерархическую совокупность. В зависимости от разных обстоятельств, те или иные из элементов выступают на передний план, являясь решающей силой интеграции смысла в данный момент, в то время как другие отодвигаются, проглядывая лишь в более или менее отдаленной перспективе.

Анализ показал, что в социативных, этикетных речевых актах доминирующими элементами смысла являются интенциональный и реляционный смыслы. Первый всегда вербализован и исключительно важен, именно эксплицитно-перформативная выраженность интенции сигнализирует готовность говорящего к контактоподдержанию, его принадлежность к социализированным членам общества. Отношение говорящего к партнеру – второй доминирующий элемент – максимально уважительно, это отличает социативы от всех других речевых актов. При отсутствии уважения извинение, благодарность, пожелание, поздравление, приветствие просто не произносятся, в этом случае происходит нарушение этикета, которое свидетельствует либо о намеренном выходе за рамки общественных норм (создается новая грань смысла), либо о недостаточной прагматической компетенции говорящего.

Экспликация пропозиционального смысла не играет существенной роли при произнесении ритуальных высказываний, поскольку их суть состоит в оказании почтения собеседнику, для этого, в общем, важен не столько повод, сколько сам факт совершения речевого «поглаживания».

Оценочный смысл спрятан в глубинных слоях и не выводится в вербализованную часть, хотя всегда совершенно четко предполагается говорящим и распознается адресатом.

Выражение эмоционального смысла в социативах сдерживается рамками ритуала, поскольку его открытое выражение выводит речевое действие за границу конвенционального, того, «как принято» и позиционирует его в сферу восторженного поздравления, радостного пожелания или искреннего раскаяния.

Иначе выглядит узор смысловой мозаики речевых актов эмоционального воздействия – инфлуктивов.

Пропозициональный смысл в них всегда эксплицирован – он включает выражение оценки, что является целью и сутью инфлуктивов. Но, несмотря на эксплицитность, пропозициональный смысл не доминирует, а играет вспомогательную роль, являясь лишь материалом для выражения эмотивного смысла. Только в порицании констатация несоответствующего ожиданиям положения дел важна и является действенным элементом глобального смысла.

Интенциональный смысл в инфлуктивах практически всегда выражен имплицитно, по разным причинам: в комплиментах – потому что конвенциями межличностного общения порицается чересчур прямолинейная положительная оценка, она рассматривается как нежелательное навязывание близких отношений;

в инвективах – потому что агрессивное намерение не принято декларировать, оно должно быть скрыто для адресата и т.д.

Но имплицированность интенциональной составляющей не обязательно означает ее несущественность. В речевых актах похвалы и порицания, а также в инвективах интенциональный смысл находится в доминантной позиции, для говорящего важна «прозрачность» коммуникативного намерения, его идентификация собеседником, эмоциональная реакция последнего. Только в комплиментах интенциональный смысл подавляется эмотивным и уходит на второстепенную позицию.

Оценочный смысл в инфлуктивных речевых актах безоговорочно доминирует, оценка используется в них как тонкий инструмент или мощное оружие для достижения цели оказания эмоционального воздействия.

Эмоциональный смысл входит в инфлуктивах в состав детерминант при конституировании единого смысла и включает выражение самых разных эмоциональных состояний – от самой высокой положительной оценки в комплименте до эмоционального катарсиса в инвективе.

Правда, в похвале и порицании эмоциональный смысл строго дозирован, поскольку сильный всплеск эмоций грозит опасностью перевоплощения этих речевых актов в неискренний комплимент или инвективу.

Наконец, последний, реляционный элементарный смысл, он тоже находится в числе доминант в инфлуктивах:

произнося речевой акт, говорящий выражает либо свое уважение к адресату, поклонение ему, либо указывает на очевидность своего неуважения к нему, презрения, даже ненависти (в инвективе).

Позицию окказиональных смыслов невозможно определить и исчислить в связи с их уникальностью, непредсказуемостью, зависимой от многообразных возможностей констелляции порождающих их операторов.

Второй вопрос, который логичен при таком рассмотрении, касается того, как эксплицируется смысл высказывания, коль скоро он нетождественен языковому предложению? Для этой цели язык развил определенную систему средств – операторов порождения и модификации смысла, под которыми мы понимаем все те элементы языковой системы, которые служат актуализации того или иного компонента смысла высказывания. Знание этих «кодовых ключей» открывает адресату путь для понимания интенции говорящего и адекватной интерпретации всех актуализированных в речевом акте элементарных смыслов.

Все многообразие маркеров смысла мы классифицируем на основании критерия функциональной доминантности оператора при формировании определенного смыслового слоя, в соответствии с которым выделяются следующие группы:

– операторы порождения пропозиционального смысла (программы семантической согласованности, лексической сочетаемости, синтаксического управления компонентов высказывания), – операторы порождения интенционального смысла (перформативные глаголы и перформативные формулы, коммуникативные типы предложения, речевые стратегии косвенного выражения интенции) и его модальной модификации (модальные глаголы, частицы и слова), – операторы порождения эмотивного смысла (эмоционально-оценочная лексика, междометия, обращения, специальные синтаксические структуры, эмфатический порядок слов).

Все языковые средства выражения элементарных смыслов различаются по степени интенсивности выражаемых эмоций и квалификаций. Важно заметить, что операторы всегда действуют в совокупности, их собственные возможности при порождении элементарных смыслов ограничены. Только одновременное функционирование «пучка» операторов способно создать необходимую конфигурацию смысловых компонентов.

Очень существенна категория косвенных высказываний при выражении отдельных элементарных смыслов, завуалированное выражение основного коммуникативного намерения или изменение референтной отнесенности позволяет выразить еще целую гамму окказиональных смыслов, отсутствующих в высказывании в изолированном виде или превращающиеся в недискретные, явные и, следовательно, не всегда приемлемые при прямом способе выражения.

Определение конечного количества операторов порождения и модификации смысла не предполагает ограничение и регламентирование их роли в процессе формирования смысла, фиксирование степени их значимости. Очевидно, что каким бы незначительным, случайным и «внешним» ни казался какой-либо языковой элемент сам по себе, его взаимодействие с другими элементами именно в данном речевом фрагменте может иметь существенные последствия, заставляющие признать в этом элементе одного из (бесчисленных) «истинных героев»

(по выражению Р. Якобсона) разыгрывающегося в нашем сознании смыслового действия.

В самом общем виде итог изложенных в данной статье размышлений сводится к подтверждению справедливости идеи о многосоставной динамичной (конституируемой) сущности феномена смысл, актуализация различных потенций которого определяется прагматической ситуацией и специальными языковыми средствами, находящимися в распоряжении говорящего и слушающего. Высказывания, реализующие экспрессивные речевые акты, являются ярким доказательством валидности такой трактовки, позволяющей раскрыть возможности языковых единиц при реализации любых замыслов говорящего в актах речи, оттенить нюансы человеческой мысли. Новый, нетрадиционный взгляд на смысл языкового выражения значительно расширяет рамки лингвистики, которая на современном этапе развития занимается не только изучением языковых значений и структур, но и ментальной основой для их создания и функционирования. С другой стороны, рассмотрение смысла под таким углом зрения делает его – смысл – объектом лингвистической науки, поскольку именно порождение и восстановление смысла является целью речевой и мыслительной деятельности человека.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ 1. Бондарко А.В. Грамматическое значение и смысл. Л.:

Наука, 1978. 175 с.

2. Телия В.Н. Телия В.Н. Экспрессивность как проявление субъективного фактора в языке и ее прагматическая ориентация // Человеческий фактор в языке. Языковые механизмы экспрессивности. М.: Наука, 1991. С.14-56.

3. Admoni W. Der deutsche Sprachbau. Л.: Просвещение, 1966.

284 с.

СОЮЗЫ С ВРЕМЕННЫМ ЗНАЧЕНИЕМ В СТРУКТУРЕ СЛОЖНОГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ В НЕМЕЦКОМ ЯЗЫКЕ Л.Н. Фролова Институт иностранных языков Российского университета дружбы народов Москва, Россия Временное значение имеют союзы придаточных предложений времени (подчинительные союзы), а также союзы-наречия, соединяющие части сложносочиненного предложения (сочинительные союзы). И те, и другие специализированы на выражении относительных временных значений.

Союзы расширяют и дифференцируют отношения одновременности-разновременности. Все союзы можно подразделить на союзы одновременности и разновременности. С помощью подчинительных союзов als, wenn, wie, sooft, solange можно выразить «одновременность»

действия, этим же значением обладают соединительные союзы dabei, zugleich, und.

«Разновременность» действия можно выразить при помощи подчинительных союзов als, kaum, dass, nachdem, bis, ehe, bevor, sobald и сочинительных союзов и наречий dann, darauf, endlich, nachher.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.