авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |

«ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ «ТОМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» Ю.В. Петров ФИЛОСОФИЯ ...»

-- [ Страница 10 ] --

прямая противоположность идеи историцизма состояла в том, чтобы решительно отказать ся от истории как «наставницы жизни» – этом «избытке истории» – и представить связь истории с действительностью как раз наоборот: жизнь является наставницей истории, ибо «ценность для жизни является последним основанием»1. Ценность истории, её положение и статус в обществе определяются её полезностью для жиз ни. Историцизм Ницше состоит в том, что, в одном случае, он признает идентич ность прошлого: наша современная идентичность находится в прошлом и полно стью совпадает с ней. В другом же случае он отказывается от неё и видит назначе ние истории «на службе у жизни» в выходе за её пределы к новой идентичности.

Прежняя идентичность не может бесследно исчезнуть, но она сохраняется при ус ловии отказа от неё. «Действительно, – говорит Анкерсмит, – значительно более определяющим для новой идентичности является тот факт, что прошлое можно было забыть, нежели факт забвения сам по себе. Не забвение, а способность забы вать – вот что здесь важно. Мы должны понимать, что часть нашей идентичности, Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей. М., 1994. С. 229.

192 Часть III. Теоретические вопросы исторического познания той личности, которой мы являемся, составляет способность забывать (или не за бывать) об определенной части нашего прошлого»1. Другими словами, идентич ность или личностная определенность есть не только прошлое, присутствующее в нашем сознании, но также и то прошлое, которое подверглось «забвению» и не представлено в мышлении исторического субъекта.

При обсуждении «темы истории» встает вопрос о ее взаимосвязи с современ ностью. Разделение истории на «современную» и «несовременную» весьма относи тельно: «несовременную» или «прошлую» историю можно назвать современной при том условии, говорит выдающийся теоретик исторической науки Б. Кроче, ко гда факты, на которых строится история, живут в «душе историка», т.е. актуальны для современной жизни. Обязательное требование при постижении прошлого за ключается в значимости прошлого для настоящего или наличии «эффекта присут ствия». Историческое познание не есть пересказ того, что когда-то было;

свой об щественный резонанс труд историка получает при условии, что он помогает понять настоящее или современную действительность. «Современная история возникает непосредственно из жизни, оттуда же происходит и несовременная история, ибо очевидно, что лишь интерес к настоящему способен подвигнуть нас на исследова ние фактов минувшего;

они входят в нынешнюю жизнь и откликаются на нынеш ние, а не былые интересы»2.

История Пелопоннесской войны или войны с Митридатом станет современной и будет иметь значение для настоящей жизни, если осмысление прошлого как-то повлияет на культурное развитие, поставит перед историком проблему древнегре ческой цивилизации и поможет удовлетворить духовные потребности исследовате ля или просто интересующегося прошлой историей людей. Если историк занимает ся древней историей, то судьба древних греков необходимо присутствует в его ду ше, «волнует, влечет, мучает» – тогда он не будет сторонним наблюдателем Пело поннесской войны или войны с Митридатом. Единство истории и жизни, но от нюдь не хронологическая последовательность событий определяет логику истори ческого познания;

не всё прошедшее может стать предметом мысли настоящего, но только то, что непосредственно связано с жизнью, – история есть только то, что связывает жизнь и мысль в истории.

Общество как некий исторический субъект складывается из бесчисленного ко личества отдельных персонажей, преследующих свои собственные цели. На по верхности истории лежит необозримое количество событий. Поступки и деяния государей, толстосумов, безвестных героев из простонародья составляют histoire evenementielle – «событийную историю» («пыль повседневности» – Ф. Бродель);

за ней скрывается «социальная история» – история групп, классов и коллективных образований. Это своего рода «подводные течения» – история хозяйства и госу дарств, которые своим «медленным ритмом», «тихими изменениями» влияют на «дымящуюся историю» – импульсивное поведение, отражающее живые страсти, мечтания, иллюзии отдельных личностей. Наконец, за всем этим стоит неподвиж ная история, история людей в их взаимоотношениях с природой. Окружающая гео графическая среда, мало подверженная «быстрым водам» событийной истории, не является безучастным свидетелем судеб людей;

в конечном счете она входит со ставной частью в исторический процесс и влияет на направление и течение жизни3.

Переплетение различных уровней истории, когда можно наблюдать в едином историческом процессе временные уровни географического, социального и инди видуального порядка и «разделение человека на несколько персонажей» (Ф. Бро Анкерсмит Ф.Р. Возвышенный исторический опыт. С. 455.

Кроче Б. Теория и история историографии. М., 1998. С. 9.

См.: Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II: В 3 ч. Ч. 1:

Роль среды. М., 2002. С. 1522.

Глава 1. Предмет исторической науки в парадигме и дискурсе современного научного знания дель), говорит о том, что история как действительность, как живая реальность есть бесконечно сложный процесс, состоящий из бесчисленного количества различных явлений или фактов. В силу данного обстоятельства складывается представление, что разобраться во всём происходящем абсолютно невозможно. «История это такой хаос фактов, неподдающихся человеческому контролю, прогрессирующих и регрессирующих, взаимно сталкивающихся, появляющихся и исчезающих без вся кой видимой причины, что невольно является искушение предположить, что не возможно соединить и распределить исторические факты по группам и установить причины их эволюционного и революционного развития»1.

Но историк не коллекционер фактов, а историческая наука не есть механиче ское собирание всего, что лежит на поверхности «бьющей ключом жизни». За ви димой калейдоскопичностью действительности, хаосом происходящего историк стремится отыскать смыслы и найти логику, погребённую под «вулканическим до ждём из пепла» – отдельными поступками и действиями множества известных и безвестных исторических персонажей. Подобная задача, решаемая в рамках исто рического познания, превращает исследование прошлого в разновидность науки, в сложный и трудный путь постановки проблем и поиска истины. Обозначенные в начале исследования проблемы требуют от историка ограничения поля своих изы сканий, очерчивания той предметной области, которая позволит найти искомый ответ. Данная логическая операция одновременно связана с многими другими: ог раничение означает определение, воспроизведение, анализ, синтез, построение це лостной картины. Научная проблема свидетельствует о противоречии, которое возникает между знанием и его недостатком относительно конкретного вопроса.

Историки полагают, что «всякая история – это переговоры между известным и не известным»2. Наука начинается с рефлексии по поводу «нашего собственного не знания – не незнания всего, а незнания какой-то определенной вещи: происхождения парламента, причины рака, химического состава Солнца, незнания того, как заста вить работать насос, не применяя физической энергии человека, лошади или иного прирученного животного. Наука – это поиск, и в этом смысле история – наука»3.

История как «большой рассказ» ставит целью воспроизвести целостность ис торического процесса;

отдельные, более узкие вопросы являются частями этого «большого рассказа». Чтобы понять движение истории – быстрые перемены в ходе революционных преобразований или медленные эволюционные течения, характер ные, например, для системы землепользования или системы семейных отношений, – необходим ретроспективный взгляд с высоты настоящего. Требуется концептуаль ный подход, когда бы за всем многообразием общественной жизни можно было усмотреть определенные тенденции;

выполнить подобную задачу возможно при условии, что само исследование осуществляется в довольно продолжительных вре менных периодах. Данное методологическое требование вовсе не отменяет важно сти детального и углубленного анализа конкретных событий прошлого;

историче ское знание есть синтез общего и единичного, абстрактного и конкретного. Под линному историку одинаково интересно знать историю в её реальной сложности;

неоспоримая «прелесть истории» (М. Блок) состоит в том, что историк с одинако вым вниманием смотрит на других людей, на вещи и события, не забывая при этом о социальных и экономических процессах, протекающих в широких пространст венных и временных границах. «Жизнь слишком коротка, знания приобретаются слишком долго, чтобы даже самый поразительный гений мог надеяться освоить тотальный опыт человечества. Современная история всегда будет иметь своих спе Лафарг П. Экономический детерминизм Карла Маркса: Исследования о происхождении и разви тии идей справедливости, добра, души и Бога. М., 2007. С. 43.

Цит. по: Тош Д. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка. М., 2000. С. 19.

Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980. С. 1213.

194 Часть III. Теоретические вопросы исторического познания циалистов, так же как каменный век или египтология. Мы только просим помнить, что в исторических исследованиях нет места автаркии. Изолировавшись, каждый из специалистов сможет что-либо постичь лишь наполовину, даже в собственной области;

единственно подлинная история, возможная лишь при взаимопомощи, – это всемирная история»1.

Ничуть не подвергая сомнению сказанное, особенно касающееся поиска един ства мировой истории, нахождения всеобщих начал, лежащих в основании целост ности истории, автор склонен считать, что открыть смысл и направление общест венного движения никому не удастся. История людей в силу её бесконечности как вглубь, так и вширь, когда она выходит за рамки эмпирического сознания пости гающих её отдельных субъектов, предстает таким трансцендентным началом, ко торое невозможно перевести в область имманентного мышления. Концепции все мирной истории Гегеля, Конта, Спенсера, Маркса, Шпенглера на поверку остаются метафизическими построениями их авторов. Любое количество фактов будет не достаточно, если ими пытаются подтвердить теории, уходящие своим содержанием в бесконечность – бесконечное по определению не может быть верифицировано, ибо невыразимо. Даже такие локальные и частные события на фоне всемирной ис тории, как Бородинское сражение или битва при Ватерлоо, не могут быть постиг нуты в своей целостности её участниками: Пьером Безуховым и Фабрицио дель Донго. Опыт размышления об истории Л. Толстого свидетельствует, что историче ские события не поддаются обобщению. Мы не можем знать всю совокупность причин, вызвавших войну между Россией и Францией;

никто не видел феномена войны в целом, но каждый из участников действовал в пределах собственного опы та, который ограничен. История непостижима для человеческого разума. Любые концепты, претендующие на целостность, в действительности есть результат опо средованной аналитической деятельности разума («опосредованная тотальность»).

«Никакая «упорядочивающая концепция» не в состоянии охватить историю в це лом: любая эпоха является вместе с тем и результатом анализа;

история всегда предстает перед нашим пониманием в виде неких «целостных частей» (если вос пользоваться словами Лейбница), т.е. в виде «аналитических синтезов» (если обра титься к смелому высказыванию Канта в его Трансцендентальной дедукции)»2.

Спекулятивность и неадекватность любых историософских построений объяс няется невозможностью для эмпирических субъектов знать начало и конец исто рии. Никто не наблюдал историю у её истоков, как и не может наблюдать её конец.

Всемирная история есть некая «середина» между началом и концом;

«чтобы понять смысл пути, надо видеть, откуда и куда он ведёт»3. Идея истории как «прогресса в сознании свободы» (Гегель) или прогресса на пути от предыстории к подлинной истории (Маркс), по всей видимости, рождается природой человеческого разума – человек появляется на свет с аксиомой «благой бесконечности» (Д. Мережков ский). Для него всякая бесконечность лучше конца;

любая величина с коэффициен том бесконечности приобретает положительный смысл. Вместе с тем следует ещё раз подчеркнуть, что трудности, встающие на пути постижения истории и её смыс ла, никак не отменяют необходимость поиска всеобщих законов и логики развития событий. Нельзя запретить разуму искать истину и говорить о ней.

Познание прошлого не всегда предполагает изложение временной последова тельности событий. Наряду с хронологией хода событий, в исторической науке имеются исследования, воссоздающие логику эпохи. В качестве примера приводят работы Я. Буркхардта «Цивилизация Возрождения в Италии» и М. Блока «Фео дальное общество». В первой книге говорится о единстве культуры или цивилиза Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М., 1986. С. 29.

Рикёр П. История и истина. С. 39.

Мережковский Д.С. Атлантида Европа. М., 2007. С. 29.

Глава 1. Предмет исторической науки в парадигме и дискурсе современного научного знания ции, во второй – о структуре, организации и системе ценностей средневекового общества. Данные примеры свидетельствуют о том, что практика исторического исследования весьма многообразна и историческая наука прошла долгий путь от распространенной на ранних этапах хроники до собственно исторического позна ния в его современных формах. Примером хроники может рассматриваться сле дующее повествование «черноризца Феодосиевского монастыря Печерскаго» лето писца Нестора: «Рюрик со братиею и своими домами, собравшися и взяв русь с собою, пришли к славяном первое и утвердиша город старый Ладогу (47). И сяде старейши Рюрик в Ладоге, другой Синеус сяде у нас на Белеозере. А третий Трувор в Изборску (48). И от тех варяг прозвася страна сия Русь, еже потом Новгородская страна имяновалась;

прежде бо были князи по родам их, а ныне владеют бывшие от рода варяжска (49). …6372(864). Умре Синеус и брат его Трувор и прия всю власть Рюрик един. Пришед же из Ладоги ко Ильменю озеру, построил Новград над Вол ховом (51) и, ту пребывая, раздаде области вельможам своим: овому Полотск, ово му Ростов, иному Белоозеро, иному Изборск, Смоленск и Муром. И по тем градам князи были варяги пришлецы»1.

Когда историк ставит цель найти единство культуры или структуру и организа цию какого-либо общества, он в конечном счете решает проблему общего в исто рии. Когда же тот или иной логограф, летописец, монах или хронограф прилежно фиксирует череду событий – часто без определенного логического основания – он занят постижением частного. Проблема общего и частного в историческом позна нии относится к числу основополагающих, но в силу её дискуссионного характера она не получила своего окончательного решения. Вопрос об «истории» и «хрони ке», как и «современной» и «прошлой» истории, поставил и исследовал с ясностью, не допускающей какой-либо неопределенности, известный итальянский историк и философ Б. Кроче. Обычное представление о соотношении истории и хроники, го ворит Кроче, сводится к некоторому упрощению сути проблемы: под историей по нимают изучение общих фактов, под хроникой – частных;

область первой – обще ственные факты, область второй – личные. Либо, другими словами, историю инте ресуют важные события, в то время как хронику – неважные. Другое разведение истории и хроники строится на утверждении, что в основе исторического исследо вания лежит строгая логика, в то время как в основе хроники – бессвязанность и простая хронологическая последовательность событий. История проникает вглубь фактов, хроника скользит по поверхности явлений.

Несмотря на то, что в таком понимании есть рациональное содержание, в ко нечном счете оно не может быть принято – история и хроника не две формы исто рии, не зависимые друг от друга, но два различных «духовных подхода». «История жива, хроника мертва, история всегда современна, хроника уходит в прошлое, ис тория – преимущественно мыслительный, хроника – волевой акт. Всякая история превращается в хронику, если не подлежит осмыслению, а лишь регистрируется с помощью абстрактных слов, некогда служивших конкретным средством её выра жения. Хронику можно даже считать историей философии, написанной или прочи танной людьми, ничего в философии не разумеющими, а историю мы зачастую читаем как хронику…» «История всегда современна…» – что это значит? На уровне обыденного соз нания и по здравому размышлению история всегда есть поиск и знание того, что было в прошлом. Прошлое – это то, что было и пятьсот, и тысячу лет назад;

про шлое – это и то, что было вчера, и то, что объективизируется в каждый момент на стоящего времени, когда мысль воплощается в звук или письменный текст. «Со временный» есть такое состояние, в котором акт мысли не отделен от акта дейст Цит. по: Татищев В. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 2, 3. История Российская. Ч. 2. М., 1994. С. 33.

Кроче Б. Теория и история историографии. С. 13.

196 Часть III. Теоретические вопросы исторического познания вия, когда мысль и действие существуют слитно, между ними имеет место абсо лютное тождество, но в действительности такого не может быть. Подобное тожде ство существует не реально, но абстрактно, мысленно и, следовательно, «совре менной историей» в строгом смысле быть не может – всякая история есть «про шлая» история, история, которая случилась «когда-то» – тысячу, пятьсот лет тому назад, даже вчера или сегодня.

Но теоретическое мышление не совпадает с обыденным представлением и «со временная» история тем не менее существует. Прошлая история может существо вать как знание о некогда существовавшей действительности при одном условии:

она обязательно должна стать частью современной жизни. Никакие источники и документы сами по себе не способны воскресить прошлое;

источник, вырванный из контекста своей культурной среды, превращается в мертвую историю. Источни ки и документы лишь потенциально несут в себе прошлую действительность, – они проливают свет на некогда бывшее, когда историк сделает их частью своего позна вательного опыта и актуализирует их, исходя из потребностей настоящего. Исто рию невозможно свести к документам и пересказам;

знание прошлого есть интер претация, а любое объяснение и интерпретация зависят от контекста современной жизни. «Любое историческое утверждение обусловлено потребностью, двигающей поведением, так что нельзя выскочить из круга, не упав в пустоту, даже если эта пустота покрыта иллюзиями чего-то прочного. Историческое суждение всегда яв ляется ответом на вопрос, поставленный жизнью в целях порождения новой жизни.

Раз познанное и проясненное не оставляет вопросов и требует действий… История без настоятельно требующих решения практических проблем есть выкрутасы фан тазии, далёкие от серьезного ремесла историка»1.

Прошлое сохраняет свое значение, если факт, из которого творится история, «должен жить в душе историка». «Современность» – понятие, имеющее иное зна чение по сравнению с хронологической последовательностью событий;

«современ ность» не есть настоящее по отношению ко всему, что предшествовало ему. Пер сидские войны, Пелопоннесская война или походы Святослава также современны, если историк своим повествованием придаст им такой смысл, который будет иметь значение в современной жизни и поможет осмыслить происходящее в сегодняшней действительности. Духовные потребности историка, размышляющего над пробле мами современности, способны превратить прошлое, каким бы далёким от нас оно ни было, в действительность, живущую в настоящем («здесь» и «теперь»). Сущест вует единство истории и жизни, когда что бы ни случилось в прошлом, оказывается связанным с современным существованием людей в силу единства всемирной ис тории, и судьба древних греков или русских Киевского княжества X в. времен Свя тослава и его победоносных походов на Балканах будут присутствовать во мне – «волновать, мучить, привлекать к себе», подобно тому, как заставляет меня сего дняшняя действительность волноваться, мучиться, ненавидеть или любить, пока мне не удастся разрешить конкретную проблему. «Современность» есть внутрен нее свойство истории, возникающее в силу единства истории и жизни;

нерастор жимая связь жизни с историческим мышлением и познанием превращает историче скую науку в достоверную и практически необходимую форму знания. Критерием научности и полезности выступают социальная потребность и общественный за прос, которые не могут строиться на вымыслах или «пустых изложениях», но в обязательном порядке требуют критического изучения подлинных документов и исторических источников. История, оторванная от документов, превратится в «пус тое изложение», «пустой звук», поскольку лишается своей достоверности. Что мы знаем о древнегреческой живописи, о которой сохранились только воспоминания современников и которые при ближайшем рассмотрении сводятся к перечислению Кроче Б. Антология сочинений по философии. СПб., 1999. С. 194.

Глава 1. Предмет исторической науки в парадигме и дискурсе современного научного знания имен художников (Аполлодор, Полигнот, Апеллес, Зевксид и др.) и описанию сю жетов их полотен (пожар в Трое, сражение амазонок, битва при Марафоне, Елена и т.д.). В этом вопросе историку приходится полагаться на чужие свидетельства, ко торые являются внешними элементами познания, в то время как процесс исследо вания строится на внутренних основаниях. История без документов превращается в хронику и, будучи сведенной к псевдоистории, она «уже не духовный акт, а просто вещь, скопление звуков или иных знаков».

Но история как наука не тождественна книгам и документам, она существует только в сознании историка. Одних источников недостаточно, чтобы осуществился акт воскрешения прошлого. Историческое познание основано на синтезе двух со ставляющих: документах и критике. Документы или свидетельства только тогда начинают говорить, когда их подвергают интерпретации и критическому анализу.

«Документ и критика, жизнь и мысль – вот истинные источники истории, иными словами, элементы исторического синтеза, и, в качестве таковых, они не предшест вуют истории или синтезу как резервуар, к которому историк спешит со своим ве дром, а заложены внутри истории, внутри синтеза, как им созданные и их сози дающие. История, чьи источники находятся вне её, – чистейшая химера, и её на добно отбросить наряду с химерой истории, которой предшествует хроника. Соб ственно, это одна и та же химера. …Процесс воскрешения объясняется исключи тельно внутренними причинами, никакое изобилие источников не могло бы его подтолкнуть, ибо он сам притягивает друг к другу источники, которые иначе оста вались бы рассеянными, безмолвными, и умножает их число. Истинный смысл ис торического познания нельзя постичь, если не отталкиваться от того принципа, что сам дух и есть история, что в каждый отдельно взятый момент он и творит исто рию, и сотворяется ею. То есть несет в себе всю историю и совпадает в ней с самим собой»1. Документы без историка молчат;

вне духовной деятельности они есть ве щи наряду с другими вещами. История, составленная на основании вещей, сама становится вещью, а следовательно, – трупом, поскольку в хронике нет духа. По наивному рассуждению кажется, что документы есть ключ к истории;

достаточно найти документы и история будет открыта. В действительности всё намного слож нее: документы могут пролить свет на прошлое, когда историк подвергнет их ана лизу и критике, когда воспроизведет в собственном сознании сознание историче ских персонажей, благодаря деятельности которых эти документы появились на свет. Сущность исторического познания, не наблюдаемая ни в одной другой сфере исследования (прежде всего в естествознании), заключается в том, что историк как субъект познания своей активностью творит историю, воспроизводит прошлое, откликаясь на запросы современной жизни, но это творчество не фантазия и не полный отрыв от действительности, но в качестве обязательного условия предпо лагает исторические свидетельства. Исторический дух «несет в себе всю историю и совпадает в ней с самим собой». Историк как субъект исторического познания по знаёт такой объект, частью которого он является сам;

вся прошлая история присут ствует в нём, подобно тому, как макрокосм находит свое выражение в микрокосме, а потому существует тождество субъекта и объекта – дух истории «самоопределя ется и индивидуализируется» и одновременно снимает «прежнюю определённость и индивидуальность» – доводит индивидуальное сознание историка до ранга кол лективной памяти, социально значимого мышления, присущего исторической нау ке как таковой (дух «творит историю и сотворяется ею»).

Идея «современной истории» нашла теоретическое обоснование у выдающего ся английского историка и философа Р. Дж. Коллингвуда. Еще в 20-е годы прошло го века он сформулировал принцип «живого прошлого», суть которого в том, что «прошлое, которое изучает историк, является не мёртвым прошлым, а прошлым, в Кроче Б. Теория и история историографии. С. 1617.

198 Часть III. Теоретические вопросы исторического познания некотором смысле всё ещё живущим в настоящем»1. Прагматическое понимание истории как «ножниц и клея» было бесплодным, поскольку познание сводилось к знанию того, что сообщал тот или иной источник. «Реалисты» наивно полагали, что наличие источников само по себе достаточно, чтобы открыть тайну истории.

Источники есть «ключ к истории», и историки, если пожелают, откроют источники и будут черпать необходимое знание для воссоздания картины прошлой действи тельности. Но источники и документы ещё не есть история – они вещи наряду с другими вещами. Предположим, что средневековый король пожаловал земли како му-то монастырю;

предположим, далее, что эта дарованная грамота сохранилась до наших дней. Если мы не знаем средневековой латыни и по этой причине не можем её прочитать – сделать её частью нашего современного опыта – то данный документ будет для нас только темным куском пергамента, испещрённым чёрными знаками.

Если прошлое и настоящее не соприкасаются друг с другом и не переходят од но в другое, мы не узнаем прошлого и, следовательно, для нас не будет истории. И хотя история складывается из индивидуальных и неповторимых событий, задача историка состоит в том, чтобы в прошлом обнаружить такие черты, которые ока жутся полезными в современной ситуации. Безусловно, если нет документов, то не может быть истории как знания;

однако этого недостаточно, чтобы документы са ми по себе превратились в историю. Без объяснения или интерпретации история, как говорил Кроче, не более чем «филологическая история» или псевдоистория. В процессе написания истории исследователь (историк) придаёт смысл тому, что на ходится внутри документа, делает прошлое знание соответствующим современной культуре, т.е. использует процедуру понимания. «Историческая реальность отража ется в источниках с такой сложностью, а порой и противоречивостью, что только «дисциплинирующее» стремление воплотить её в связанном тексте, имеющем на чало и конец, позволяет исследователю осознать все взаимоотношения между раз личными областями полученного знания… Создание исторического труда необхо димо для понимания истории, и тот, кто уклоняется от этой задачи, не может с полным основанием называться историком»2.

Особенность исторического познания находит выражение в том, что между происшедшим событием и его изучением историком существует разрыв во време ни и пространстве. Событие случилось несколько веков назад, а его изучение мо жет происходить сегодня. Другими словами, прошлой истории нет в виде непо средственно воспринимаемой чувственной действительности. При желании можно показать, что и в естественных науках имеет место аналогичное положение: когда мы смотрим на Солнце, то видим его таким, каким оно было восемь минут назад;

астроном, изучающий небо, имеет дело с опытным знанием, которому несколько миллиардов лет, биолог, разглядывающий в микроскоп клетки живых тканей или микроорганизмы, в строгом смысле получает опытное знание не о реальной, а о «виртуальной» действительности и т.д. Однако никто не будет отрицать, что эти науки имеют дело с опытным знанием и рассуждают о действительности как тако вой. И если историк пишет о прошлом, опираясь на точную документальную базу, то нет никаких оснований отказывать ему в возможности познания прошлого.

Вместе с тем проблема принципиальной недоступности прошлого для мысли исследователя обозначилась только на почве исторической действительности и с некоторых пор приобрела острый дискуссионный характер. Историки конструктивисты (Оукшот, Мейланд, Голдстейн), основываясь на позиции Дройзе на о недосягаемости прошлого мышлению историка, сделали вывод о том, что можно разработать только конструкцию прошлого, но невозможно его как-либо реконструировать или адекватно воспроизвести. Конструктивисты исходили из Коллингвуд Р.Дж. Идея истории. Автобиография. С. 378.

Тош Д. Стремление к истине... С. 131.

Глава 1. Предмет исторической науки в парадигме и дискурсе современного научного знания правильного положения: прошлое живет в настоящем как социальный опыт пред шествующих поколений и оставляет после себя многочисленные материальные памятники и документы, которые становятся историческими источниками в про цессе их изучения. Как писал выдающийся представитель школы «Анналов»

Ф. Бродель, «сколь бы примитивным ни было общество, «когти событий» всегда оставляют на нём свои следы. Не было общества, следы истории которого были бы полностью потеряны»1. Но эти документы не дают опыта самого прошлого;

в по знании присутствует не сама историческая действительность, ибо её уже нет, но те исторические источники, которые остались от неё (следы от «когтей событий»).

Историк может обладать только опытом документов, которые он изучает, но никак не опытом истории, поскольку документы не тождественны самой исторической действительности. В историческом познании документы (источники) выполняют роль объектов оперирования. Используя их в различных познавательных процеду рах, историк посредством ряда мыслительных операций извлекает из них инфор мацию, необходимую для построения объектов исследования.

Следует отметить, что объект исследования и объект оперирования не совпа дают друг с другом по своему содержанию. Объект исследования – это те связи и отношения в исторической действительности (историческом прошлом), знание ко торых есть цель познания историка. Объект оперирования (документ, источник) есть средство получения этого знания. Историк изучает не источник как таковой, а те действия людей, которые нашли отражение в документах прошлого. Документы как объекты оперирования, будучи доступными непосредственному наблюдению, есть своего рода «ключи» для познания событий, которые историку недоступны;

имея «свидетельства», историк логическим путем получает необходимое ему зна ние о прошлом. Ещё раз отметим, что источники и документы не есть сама истори ческая действительность;

также гипотезы и теории (объекты исследования) не тож дественны историческому прошлому как таковому, но оказываются всего лишь конструкциями прошлого, создаваемыми историком посредством своего вообра жения для постижения прошлого самого по себе.

«Прошлое само по себе...» Вокруг этого вопроса зародились дискуссии: в од ном случае историки, придерживающиеся реалистического мировоззрения и не слишком озабоченные рефлексией относительно природы познания, не сомнева лись, что в процессе исторического исследования мы знаем историю саму по себе, существующую объективно и независимо от нас («wie es eigentlich gewesen». – Ранке). В другом случае историки, разделяющие философские идеи критицизма в гносеологии, усомнились в возможности такого познания. Они исходили из реаль ной практики в исторической науке: «По существу, мы имеем только непосредст венный опыт реальности настоящего, и у нас никогда не бывает непосредственного опыта прошлого, который как таковой ушёл в небытие. Данными являются внеш ние факты, тексты и храмы, барельефы и надписи, руины и могилы, рукописи, ко роче, всё, что можно подвести под два английских термина «records» и «remains», всё, что по-французски назовём документами и памятниками, свидетельствами и творениями…»2 Хотя, как было сказано выше, аналогичное положение – разрыв во времени между познающим и познаваемым – имеет место во многих естественных науках, применительно к их результатам познания никто не ставит под сомнение тот факт, что они якобы не отражают действительность;

не возникает никакой «эпистимологической тревоги» в теоретической физике, несмотря на то, что её аб стракции не коррелируются с природной действительностью, а фотонов и электро нов никто не наблюдал в естественных условиях. Заявления историков Бродель Ф. История и общественные науки. Историческая длительность // Философия и методо логия истории. М., 1977. С. 130.

Арон Р. Избранное: Измерения исторического сознания. М., 2004. С. 32.

200 Часть III. Теоретические вопросы исторического познания конструктивистов слишком радикальны, чтобы к ним прислушались практикую щие историки, и всё же в них много истинного, и кроме того – и это следует поста вить им в особую заслугу – они заставляют историков, порой равнодушных к тео ретическим вопросам своей профессиональной деятельности, задуматься над про блемой природы исторического познания. «Во многих отношениях конструктиви стская аргументация – самое убедительное изложение природы отношений истори ка с изучаемым объектом. Она, несомненно, самым адекватным образом объясняет и большую часть практической истории. И наиболее продуманные варианты так называемой нарративистской исторической теории возникли главным образом бла годаря развитию конструктивистской позиции»1.

Аргументы историков-конструктивистов сводятся к следующим положениям:

во-первых, нет никаких оснований сомневаться в реальности прошлого, однако, во вторых, у нас нет никакой возможности непосредственно наблюдать прошлую дей ствительность;

в-третьих, для историков не остается ничего другого, как признать, что знание о прошлом есть всего лишь конструкция, получаемая на основании имеющихся «свидетельств». Любой исторический нарратив не следует рассматри вать как зеркальное отражение прошлого («Abbild» – Гадамера);

нарративу при надлежит примат по отношению к ушедшей действительности в том смысле, что онтология о прошлом (история сама по себе) может быть выражена не иначе, как через текст нарратива, что существует тождество онтологической действительно сти и объяснительных конструкций, когда текст нарратива и есть искомая онтоло гия. Идея конструктивистов может быть представлена как снятие дуализма двух независимых сущностей – онтологии и гносеологии – и попытка мыслить истори ческую реальность в парадигме монизма – прошлое и его описание есть одно и то же, нарратив с его лингвистическим способом выражения и есть сама онтология или прошлое само по себе.

История как объективная действительность, как прошлое само по себе во мно гом напоминает «вещь в себе» Канта. Двусмысленность этого понятия, идущая от непоследовательного мировоззрения Канта, давала повод подвергнуть его критике слева и справа. Представители реализма в философии без всякой рефлексии объя вили «вещь в себе» объективной действительностью, существующей независимо от познания. Представители критицизма (Фихте) и трансцендентального идеализма (Виндельбанд, Риккерт) полагали, что данное понятие излишне и в теории позна ния гораздо лучше обойтись без него. Согласно критицизму в теории познания, всякий предмет есть совокупность представлений, соединенных на основе обще обязательных правил мышления. Кантовская философия вовсе не отрицает суще ствование внешнего мира с его вещами и предметами, но всё, что человек находит в мире, понимает как совокупность ощущений (представлений), оформленных с помощью априорных синтетических суждений пространства и времени. После Канта уже невозможно вещи понимать как вещи и полагать, что «действитель ность» существует на одной стороне, представление как её копия – на другой. В познании нет никакого «оптического сравнения», при котором представление явля ется отражением действительности, а мыслящая душа есть «зеркало мира». О срав нении вещи с представлением не может быть речи, поскольку «вещь» есть пред ставление. Те же, кто верят в возможность такого сравнения, впадают в заблужде ние, суть которого состоит в том, что «они сравнивают «отнюдь не свое представ ление с вещью, а лишь два представления, из которых первое добыто размышлени ем, второе – чувственным восприятием. Совпадение, которое считается мерилом истины, имеет, таким образом, место только между двумя представлениями раз личного происхождения, и ошибочное мнение, будто представления сравниваются с вещами, вытекает лишь из того, что обычное сознание принимает чувственные Анкерсмит Ф.Р. Возвышенный исторический опыт. С. 171172.

Глава 1. Предмет исторической науки в парадигме и дискурсе современного научного знания впечатления за сами вещи»1. Согласно трансцендентальному идеализму, познаю щему субъекту в принципе невозможно выйти за границы чувственного познания и сравнивать нечто, помимо представлений с представлениями;

всё, с чем имеет де ло познающий субъект, в действительности является содержанием его мышления.

Историки-конструктивисты не сомневаются в реальности прошлого;

их возра жения наивной вере реалистов в объективность прошлого сводятся к тому, что о прошлой истории невозможно говорить безотносительно к познающему субъекту – историку. В историческом познании нет места «оптическому сравнению», посколь ку от прошлого остались одни только «следы»: храмы, барельефы, надписи, руины, рукописи и т.д. Даже если историк изучает современную историю, когда речь идет не о памятниках и документах прошлого, но о живой действительности, то и в этом случае она дана ему как предмет его мысли. Следовательно, и по отношению к со временности остается в силе утверждение, что историк имеет дело с мысленной конструкцией, замещающей реальную действительность.

Следует сказать, что в пределах гносеологии (эпистемологии) данная проблема не разрешима. Спекулятивный разум устроен таким образом, что он способен зада вать одни лишь загадки;

философская метафизика есть некая «неотмирность» зна ния, парадокс, «вывернутость наизнанку», «вывих»;

над решением необычных во просов, поставленных таким «противоестественным» разумом, ratio будет растра чивать силы на протяжении столетий и тысячелетий – так родится философия.

Чтобы ответить на вопросы: что знает историк о прошлом – саму действительность или некую воображаемую конструкцию его ума? является ли историческое знание репрезентацией («Bild») исторической реальности («Urbild») или репрезентацию можно рассматривать самому по себе в отрыве от репрезентируемого, наделяя её независимым онтологическим статусом? – необходимо выйти за границы теории познания и рассуждать в другой системе категорий. Только при этом условии воз можен какой-то определённый ответ, устраивающий «расходящиеся во мнении»

спорящие стороны своей бесспорной очевидностью. Чистый гносеологизм, узкое понимание познания необходимо должны быть дополнены философией жизни и практики, что позволяет всякое познание – в особенности историческое – рассмат ривать не как «дистиллят мышления вообще» с его «чувственными данными» или отвлеченными абстракциями, но единственно как деятельность, которая является особым видом экзистенции. Любой акт познания есть лишь малая часть экзистен циального отношения между субъектом и объектом, которое наряду с категориями эпистемологии содержит эмоционально-психологические переживания познающе го человека и вбирает в себя те вызовы, которые выдвигает социальная жизнь. В экзистенциальной общности между субъектом и объектом «любое экзистенциаль ное отношение к предмету вбирает его в сознание и именно это «вбирание в соз нание» представляет собой лишь одну из сторон познания предмета»2. Другими словами, понятийное исследование предмета является вторичным по отношению к его первоначальному конституированию, которое происходит в жизни и практике.

Понятийная объективация предмета отражает узкое понимание познания, экзи стенциальное конституирование предмета – его широкую трактовку.

По этой причине опыт истории не ограничивается гносеологическими спекуля циями;

практикующие историки не принимают идею его отсутствия применитель но к прошлому и довольно решительно воспроизводят опыт по тем памятникам и источникам, которые исследуют. Так, Хейзинга говорил об историческом опыте, разглядывая картины Яна ван Эйка и Рогира ван дер Вейдена, Бахофен – попав в этрусскую погребальную комнату. Для Гёте исторический опыт мог возникнуть из Виндельбанд В. Прелюдии. Философские статьи и речи // Виндельбанд В. Избранное: Дух и исто рия. М., 1995. С. 109.

Манхейм Карл. Избранное: Социология культуры. М.;

СПб., 2000. С. 375.

202 Часть III. Теоретические вопросы исторического познания мебели или комнаты, для Гердера – из наблюдения за сценами городской жизни или из присутствия при исполнении какого-либо древнего ритуала 1. Для историков исторический опыт вовсе не предполагает исчезновения времени;

в сохранившихся артефактах прошлое присутствует в настоящем. Памятники и документы прошло го, говорит Анкерсмит, есть своего рода «протуберанцы, выбросы прошлого в на стоящее»;

в них так же мало мистики и спиритизма, как и в опыте путешественни ка, приобретающего его от увиденного в чужой ему стране.

Историческая наука развивается в русле парадигмы своего времени. В каждую историческую и культурную эпоху существуют воззрения на действительность, выраженные через систему научных представлений (законов, гипотез, теорий) и языка. Данные теоретические воззрения существуют в единстве с исследователь ской практикой: «видение» мира задается концептуальной логикой исследования (методологией, методами, правилами научной практики) и всем перцептуальным аппаратом (механизмами чувственного восприятия). Известно определение пара дигмы, предложенное американским теоретиком науки Т. Куном: «признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают мо дель постановки проблем и их решений научному сообществу»2. Парадигма есть сложное научное образование и включает множество компонентов: от социальных до философско-теоретических и психологических. Смена парадигм означает рево люцию в науке, приводящую к радикальному изменению взгляда на мир.

Парадигма в исторической науке есть устойчивое, длительное время сохра няющееся теоретическое представление на историю как реальность;

ответом на проблему о действиях людей, совершенных в прошлом («res gestae»), будет в каж дую культурную эпоху система теоретических представлений, сформировавшаяся под влиянием внутринаучных факторов: языка, логики мышления, методов исто рического исследования, понятия о законах общественной жизни, природы при чинной связи, эмпирического базиса и т.д. На внутринаучные факторы накладыва ются вненаучные – совокупность детерминант, идущих от общества: классовые и экономические отношения, политическая идеология, правовые, этические, эстети ческие идеи, философские концепции, общая интеллектуальная атмосфера и т.д.

Парадигма исторической науки есть образ истории, удовлетворяющий запросы общества относительно понимания жизни людей. Если посмотреть на историогра фию под этим углом зрения, то историческую мысль можно представить в виде:

теократической и мифологической (люди не самостоятельно действующие субъек ты, но инструменты вышестоящих божественных сил или объекты какого-либо воздействия);

греко-римской (гуманистическое понимание человека в истории как рационально действующее существо);

эллинистической (представление о единстве человеческой истории, расширение представления о «мире» до размеров ойкумены, куда помимо греков входят народы от Адриатики до Инда, от Дуная до Сахары);

христианской (универсализм, провиденциализм, апокалиптика, периодизация);

возрожденческой (возврат к гуманистическому взгляду на историю, постановка человека в центр происходящего в исторической действительности);

исторической мысли Нового времени (Декарт и картезианство, антикартезианство: Вико, Локк, Беркли и Юм, Просвещение, преддверие научной истории: Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель, Маркс, позитивизм)3.

Составляющие элементы парадигмы исторической науки могут быть наиболее отчетливо прослежены на примере теоретических построений XIX в., вобравших в себя опыт познания прошлого предшествующих веков. Данная парадигма является классической и соответствует такому уровню развития исторической науки, когда о См.: Анкерсмит Ф.Р. Возвышенный исторический опыт. С. 172175.

Кун Т. Структура научных революций. М., 1975. С. 11.

См.: Коллингвуд Р. Дж. Идея истории… С. 16128.

Глава 1. Предмет исторической науки в парадигме и дискурсе современного научного знания ней можно говорить не как о преддверии к научному знанию («на пороге научной истории». – Р. Дж. Коллингвуд), но как о подлинной науке.

В XIX в. все историки, к какой бы школе они не принадлежали, были уверены, что историческая наука есть такое знание, которое отвечает всем критериям науки вообще. Историки видели свою задачу в том, чтобы собирать факты и на их основе строить представления о прошлом, объективные по своему содержанию. Другими словами, историческое знание, полученное на основе собранных фактов, не зависит от познающего историка и абсолютно автономно от его оценки и субъективных пристрастий («wie es eigentlich gewesen» – «как было на самом деле». – Ранке).

Этот «индуктивный» или «эмпирический» метод не предполагает заранее сформи рованной концепции или моральной причастности к объекту исследования;

обоб щения помимо воли историка сами по себе вытекают из имеющихся данных при условии, что он будет самым тщательным и добросовестным образом наблюдать действительность: критически анализировать источники, собирать факты, форму лировать законы. Научный подход к истории, понимание человека как высшего вида животного позволяют позитивистски настроенным мыслителям рассматривать все результаты творческой деятельности, в особенности произведения поэзии и философии, наподобие того, «как шелковичные черви производят свои коконы, а пчёлы строят свои соты». Выражая позитивистские настроения относительно су щества методов исторического познания, в предисловии к своему труду «Происхо ждение современной Франции» И. Тэн пишет, что превращения Франции в резуль тате Французской революции он будет рассматривать, как если бы речь шла о «превращении насекомого». Позитивизм как наиболее влиятельное направление в историографии шёл вслед за философией своего времени, которая поставила «себя на службу естественной науке, как философия средних веков была служанкой фи лософии» (Там же. С. 122). Вторым элементом парадигмального знания в истори ческой науке XIX в. является исторический факт. Имея весьма поверхностное суж дение о естественной науке, историки представляли себе дело так, что факты даны исследователю в непосредственном чувственном восприятии.

Скептически относясь ко всем философиям истории как чему-то спекулятив ному, историки поставили задачу установить все факты, насколько это возможно.

Избежать всякого рода умственные спекуляции можно при условии, что следует самым тщательным образом изучать источники и посредством строгого описания фактов воспроизвести прошлую историю;

недопустимо привносить в результаты познания «индивидуальное» и «субъективное», что идет от самого историка (принцип «хранить верность своим источникам»). Результатом их изысканий явилось огромное количество фактов;

благодаря «любопытству и терпению», ис торики «как моль, расползались по старым книгам и полуистлевшим пергамен там;

они начали переворачивать камни, лазить по крепостным стенам, бродить среди развалин, раскапывать фундаменты и могилы и из истории, которую когда то приятно было слушать под звуки гуслей, стали создавать школьный предмет, день за днем растягивая его, как гармошку» (Б. Нушич). Безрефлективная вера в факты, как нечто самодостаточное для научного воспроизведения прошлого по родила идею сбора эмпирического материала в качестве самоцели: историки на чинали свое исследование с его фактической части и заканчивали открытием но вых фактов. «Это была эпоха, обогатившая историю громадными коллекциями тщательно просеянного материала, – пишет по этому поводу Коллингвуд, – тако го, как календари королевских рескриптов и патентов, своды латинских надпи сей, новые издания исторических текстов и документов всякого рода, весь аппа рат археологических изысканий. Лучшие историки этого времени, такие, как Моммзен или Мейтленд, стали величайшими знатоками исторической детали.

Историческая добросовестность отождествлялась с крайней скрупулезностью в исследовании любого фактического материала. Цель построения всеобщей исто 204 Часть III. Теоретические вопросы исторического познания рии была отброшена как пустая мечта, и идеалом в исторической литературе ста ла монография»1.

Процесс познания в позитивистской философии представлялся в виде: а) сбора фактов и б) открытия законов. Факты устанавливаются в непосредственном чувст венном восприятии, законы формулируются путем обобщения с помощью индук ции. Идея законов и закономерного характера общественной жизни есть третий элемент парадигмы исторической науки, сформировавшейся в рамках классическо го рационализма. Исследования практических историков показали, что сбор фак тов, их классификация и систематизация мало что дают для понимания происхо дящего в истории – требуется прорыв за эмпирическую область и выход на широ кие обобщения. Позитивистски настроенные философы понимали, что подчинение исторического познания исключительно открытию фактов лишает историческую науку статуса научности. Обнаружилось, что историки обладали «беспрецедент ным мастерством в решении маломасштабных проблем» и столь же «беспреце дентной беспомощностью в решении проблем крупномасштабных» (Коллингвуд).


Но историческая наука могла быть поднята до ранга науки при условии, что долж на возводить эмпирическое знание до уровня законов. Именно этого потребовали философы и социологи, в частности Конт, выстраивая логику исторического по знания по примеру естественных наук: от фактов следует переходить к поиску причинных связей, а от них – к законам. Требовалась особая переинтерпретация большого фактического материала, позволяющая перейти от «микроскопических проблем» к обобщениям и широким генерализациям. Конт был уверен, что истори ки со временем откроют «законы» исторического развития.

Девятнадцатое столетие было временем, когда идея развития прочно вошла в обиход как наук о природе, так и наук об обществе. Представление о том, что исто рический процесс есть движение от низших форм человеческой деятельности к высшим, что в основе общественной жизни лежит прогресс, есть четвертый эле мент парадигмы исторической науки XIX в. Следует сказать, что концепцию исто рии, выработанную в XVIII в., не удалось преодолеть позитивистским отрицанием принципиального различия между природой и историей;

если эволюционное уче ние Дарвина впервые привнесло идею развития в старую теорию статической при роды в середине XIX в., то в философии истории Гегеля она прочно утвердилась веком раньше. Под влиянием учения Дарвина не столько отрицалось различие ме жду природой и историей, сколько подверглось критике учение о природе;

«победа идеи эволюции в научных кругах означала, что позитивистское сведение истории к природе было смягчено частичным сведением природы к истории»2. Экспансия идеи развития, идущая от наук об обществе – в первую очередь от исторической науки, и распространение ее на явления природы имело своим следствием то, что сформировалось расширительное толкование культуры. Чем больше человек по нимает свою историческую идентичность, тем меньше у него остается оснований считать свою внутреннюю и внешнюю реальность природной и жизненной. Идея историзма и как следствие – идея прогресса сформировали твердое представление, что все в мире подвержено постоянным изменениям и превращениям;

в природе и обществе все находится во взаимной связи и причинной обусловленности, что в итоге приводит к возникновению и исчезновению явлений, преемственности и раз рывам в поступательном движении. Тема истории оказалась в центре внимания, благодаря чему понятие культуры приобрело свой современный вид: «содержание понятия культуры, по мере его экспансии, абсорбирует все большее количество реалий, и неохваченным остается лишь минимум телесности – наши инстинкты, влечения, наша чувственность;

только они сейчас и называются природой – не в Коллингвуд Р.Дж. Идея истории.… С. 123.

Там же. С. 125.

Глава 1. Предмет исторической науки в парадигме и дискурсе современного научного знания силу определенной оценки, а вследствие их бессознательного характера и неисто ричности»1. С осознанием исторического характера культуры конституируется на учное представление о человеке;

внутренний мир человека не является природным и статичным, но несет на себе печать культурных форм – политики, искусства, ре лигии, науки. Благодаря научному понятию «культура» в Новое время произошло «открытие человека».

Следующим, пятым, элементом парадигмы исторической науки является ра ционализм – такой способ познания человеческой истории, который основывается на понятиях ума, рациональных по своей сущности. Начиная с Нового времени, культура становится исключительно рациональной. Доверие к разуму, культ разума и проникновение его во все сферы общественной и личной жизни становятся ха рактерной особенностью нового мировоззрения, сформировавшегося под влиянием успехов науки. Согласно философии (Декарт), нет недостижимых и потаенных ис тин, которые бы не смог разгадать человеческий разум;

во «Вселенной нет секре тов, нет не имеющих ответа загадок, перед которыми безоружное человечество должно в страхе отступить. Окружающий человека мир, существование внутри которого и составляет нашу жизнь, приобретает прозрачность, становится явным в самом тайном. В конечном счете человек узнает истину обо всем, овладевает ею»2.

Мир обладает рациональной структурой, тождественной структуре разума. Строе ние реальности повторяет строение человеческого ума в силу тождества, которое существует между бытием и мышлением. Классическим выражением этой идеи является заявление Гегеля: «Что разумно, то действительно, и что действитель но, то разумно»3.

Согласно классическому рационализму всякая действительность – природная или социальная – может быть понята субъектом только как его разум. Все, что су ществует и переходит из области бытия в область познания – существует в формах разума субъекта. Объект, в который преобразуется действительность, оказавшись в сфере мышления и познания, есть формы мыслительной и познавательной деятель ности субъекта;

благодаря им область онтологии превращается в функцию гносео логии (и праксеологии).

Парадигма современной исторической науки стала принципиально иной: на место вопросов реальности познания – соответствия знаний действительности, объективного содержания полученного знания, возможности по результатам позна ния знать прошлую историю, как она существовала на самом деле, независимо от познающего историка («wie es eigentlich gewesen». – Л. фон Ранке) – пришла идея зависимости познания от языка. Обозначился «лингвистический поворот», суть ко торого в том, что язык не является нейтральным и пассивным инструментом позна ния, но обладает собственной внутренней структурой. Теория языка, сформулиро ванная Ф. де Соссюром, имела радикальные последствия для исторической науки.

Вся прошлая философия от Платона и Аристотеля до Декарта и Канта была за нята проблемой природы нашего знания и его отношением к реальной действи тельности;

ее в первую очередь интересовали вопросы метафизического, эпистемо логического, эмпирического, рационалистического обоснования этого знания о реальности и способов его получения. Согласно традиционному пониманию про цесса познания внешнюю действительность можно воспроизвести с максимальной точностью («видением глазами Бога»), если допустить, что мышление происходит как бы вне наблюдаемой реальности и вне субъекта познания;

действительность предстанет в адекватном виде, если познание будет совершаться с «возвышенной»

Манхейм К. Избранное: Социология культуры. С. 243.

Ортега-и-Гассет Х. Положение науки и исторический разум // Ортега-и-Гассет Х. Что такое фи лософия? М., 1991. С. 193.

Гегель. Энциклопедия философских наук. М., 1974. Т. 1. Наука логики. С. 89.

206 Часть III. Теоретические вопросы исторического познания позиции, которая присуща некому трансцендентальному субъекту. Но последую щая философия обнаружила несбыточность идеи получения адекватного самой действительности научного знания, – встать на «возвышенную» позицию, когда бы реальная действительность открылась субъекту в своем «истинном» содержании, невозможно. Оказалось, что объект познания при воспроизведении субъектом за висит от возможностей языка – лингвистические структуры обусловливают виде ние действительности через свое собственное строение. «Человеческое познание совершается в слове и через слово, мысль неотделима от слова, ее саморефлексия неизбежно требует анализа того, что составляет этот ее первичный элемент или материал, т.е. оно должно начинаться с анализа слова, с исследования его сущест ва»1. По этому поводу Ницше использовал метафору «тюрьма языка», благодаря которой процесс познания выглядел зависящим от языковых средств, а Хайдеггер называет язык «домом бытия». «В жилище языка обитает человек»2. Между мыш лением субъекта и познаваемой действительностью помещается язык – некий «не проницаемый экран», скрывающий объективную действительность как таковую.

Таким образом, классическая теория познания и корреспондентская концепция истины столкнулись с непреодолимой трудностью того порядка, что в старой пара дигме выразить познание действительности, в том числе познание прошлого, не представляется возможным. «Разуму Просвещения всегда свойственно неудержи мое стремление ухватиться за мир по ту сторону языка. Достижение этой цели ста ло бы его последним и окончательным триумфом. Поэтому неосознанно этот разум постоянно находится в поисках мира как такового, мира, располагающегося за пре делами комфортной тюрьмы языка. Просвещенческий разум, столь неуемно, столь искусно и неизменно успешно осваивающий пространство тюрьмы языка, всегда ищет крохотную потайную дверцу, через которую он мог бы сбежать из нее. Про свещенческий разум испытывает это стремление, поскольку всем своим существом желает свести нас с миром как таковым, с миром, который уже можно не высмат ривать сквозь узкие оконца языковой тюрьмы»3. В действительности историк мо жет вступать в познавательное отношение с прошлым не в том смысле, что про шлая действительность дана ему сама по себе, в «не-представимой» данности и находящаяся вне историографического опыта, но сквозь призму языковых струк тур, заключающих прошлое в стены «языковой тюрьмы».

Поскольку язык не средство отображения действительности, то слово не просто «означающее» («обозначающее») по отношению к «означаемому» («обозначаемо му»), но нечто совсем иное – язык из обычной репрезентации реальности превра щается в явный заместитель репрезентируемой реальности. Как заместитель, язык имеет такой же онтологический статус, как и сама репрезентируемая (представлен ная) объективная действительность. Произошло овеществление языка;


Хайдеггер, Фуко, Бодрийяр придали языку вещный характер. Империализм языка, «заточаю щий нас в границах собственных терминов», существенно принижает статус автора текста. Если язык не отражает объект (объективную действительность), но только его представляет, то смысл любого текста уже не выражает замысел автора, но в определенной мере отсылает к строению языка, его структуре и формальным атри бутам. Утверждение, что автор может точно передать читателю смысл написанно го, лишается своего прежнего доверия. В подобной ситуации наступает «смерть автора» (Р. Барт). Применительно к исторической науке это означает, что объек тивного познания не может быть вне текста источников, письменных документов, сообщений, сведений и т.д., существуют лишь интерпретационные модели объяс нения, которые сформировались из лингвистического материала. Историк теряет Булгаков С.Н. Философия имени. СПб., 1999. С. 9.

Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. М., 1993. С. 192.

Анкерсмит Ф.Р. Возвышенный исторический опыт. С. 6.

Глава 1. Предмет исторической науки в парадигме и дискурсе современного научного знания свою роль и значение в процессе познания прошлого и превращается в простого комментатора текста, поскольку выйти за пределы языка он не может. У исследова теля появляется неограниченная возможность интерпретаций или прочтений текста, но не может быть и речи, чтобы историк мог размышлять и надеяться воспроизвести действительность со статусом объективности или «не-представимой» данности.

Следует согласиться и признать, что слово и язык действительно имеют вещ ный характер. Эта идея не нова и не принадлежит философам-постмодернистам.

Слово вещественно потому, что существует в звуке как своем теле. «Слово есть соединение звуков голоса и шумов, извлекаемых нашими органами речи, причем оно может быть действительно произнесено или только обозначено через письмо или другим способом, например жестом. Эта звуковая масса есть, по удачному выражению стоиков, тело слова,. Без этого звукового тела нет слова, все равно, будет ли оно произнесено, или только схематически обозначено, или толь ко возникнет в нашем представлении (как ноты уже содержат в себе музыку не зависимо от исполнения)» 1. Слово всегда имеет физическое воплощение и поэто му принадлежит материальному миру, как стол, перо, чернила, бумага, ветер, свистящий в трубе, и т.д.

Но слово не обычная вещь или материя. Слово-звук в процессе общения или коммуникации человека с человеком превращается в слово-мысль;

мысль есть не обходимый атрибут языка и речи. Свидетельством данного явления оказывается внутреннее слово: оно «существует в нас, одевая мысль раньше речи;

мы говорим не только вслух, но и внутри себя, про себя, в себе, говорим во сне и наяву, в соз нании и в забытьи, и разные степени реализации слова, различные способы его психологического переживания не имеют решающего значения для его бытия или сущности…» (Там же. С. 14). Если звук есть тело слова, то это тело имеет сущест венную особенность по отношению к вещам природного происхождения. Слово, как и любое произведение искусства, есть воплощенное единство мысли и материи, духа и бытия, идеального и материального, психического и физического. Это во площенное единство предстает как «замысел-форма», когда бесформенная материя (, ) облекается в звуковую форму благодаря мышлению. Форма, при сущая образу мысли, есть «энергия, сила, не материальная, идеальная, неразрывная от материи, в ней только сущая, с нею антиномически сопряженная, как ее отрица ние, преодоление и утверждение. Это есть идеализированная материя, просветлен ная формой…» (Там же. С. 15).

Слово в языке становится таковым благодаря своему содержанию или значе нию;

для него недостаточно материальной формы или звукового сигнала (знака), но требуется смысл или значение как содержание слова. Слово изначально родится как смысл, как значение, как идея;

слово что-то выражает, имеет значение, отображает, наделено смыслом. Непостижимая тайна слова в том, что в нем «смысл вложен в звук, срощен с его формой» (Там же. С. 18). И хотя в связной речи значение слова зависит не только от него самого, но и от значения других слов, тем не менее по мимо контекста оно сохраняет свое собственное значение. Слова раньше всякого контекста имеют свое собственное значение, они «как первоэлемент мысли и ре чи, суть носители мысли, выражают идею как некоторое качество бытия, простое и далее неразложимое» (Там же. С. 21).

Здесь мы подходим к вопросу, нас интересующему: возможно ли адекватное воспроизведение действительности, если исследователь оперирует словами, имеющими множество смыслов в метафорическом употреблении и произвольно связанными с отображаемыми предметами. Ницше и философы-постмодернисты дают отрицательный ответ: для них в познании мысль находится в «тюрьме языка».

Согласно постмодернистам (Деррида, Бодрийяр, Рорти) существует свобода «про Булгаков С.Н. Философия имени. С. 12.

208 Часть III. Теоретические вопросы исторического познания чтения» текстов в силу «деконструкции» – сознательного и целенаправленного от рицания традиционного представления о тексте, контексте, языке, знаке, авторе, читателе, интерпретации, письме, истории. По Деррида «вне текста ничего не су ществует». Объяснением подобного заявления является теоретический постулат, идущий от Ф. де Соссюра: «язык – это система произвольных знаков». Язык есть условная знаковая система и в основе связи языка (слов) с миром реальных пред метов лежит не сходство, а деятельность человека, заданная не инвариантами бы тия, а функциональными отношениями. Любой знак (слово) есть обозначающее;

то, что обозначается, есть другое обозначающее, но никогда «самая вещь», какой ее представляет наивный разум. «То же самое есть то же самое, лишь принимая вид иного». Существует примат языка над реальной действительностью, при котором не может быть и речи об объективном отражении бытия1.

Но знак не только обозначающее, имеющее значение;

у всякого знака двойст венная природа: с одной стороны, он материальный предмет и физический носи тель информации, с другой – имеет содержание, смысл, выражение, идею. Если форма (материальный носитель) знака случайна как по отношению к обозначаемо му («означаемому») объекту, так и к своему содержанию, то само содержание зна ка отнюдь не произвольно по отношению к познаваемому (обозначаемому) объек ту. Связь между значением знака и его материальной формой (носителем информа ции) иная, нежели между значением знака и познаваемым объектом – содержание, смысл, выражение, идея знака отнюдь не произвольны, хотя и не являются копией или его (объекта) зеркальным отражением. Значение знака есть результат познания, необходимое искомое знание, которое субъект получает, используя систему знаков.

Слово как знак есть носитель значения или мысли;

оно есть инструмент, с помо щью которого человек выражает конкретную идею. Значение «слова-мысли», «смысла-формы», «смысла-логоса» не определяется грамматикой или контекстом языка;

слово имеет автономное существование, и его онтологический статус не определяется чем-то другим. Слово существует не через другое, но изначально на делено смыслом, имеющим не эмпирическое, но метафизическое происхождение.

Метафизика слова открывается человеку в его способности к трансцендированию;

по этой причине слова не изобретаются произвольно, но рождаются, а потому возникают раньше их употребления. «Если мы хотим под мысленный микроскоп поставить препарат слова, стремясь к эстетическому узрению его существа, мы должны брать смысл слова, его идею в ее непосредственности, безотносительно сти, независимо от того места, которое отводят ему грамматика и синтаксис, а так же от того места, которое ему отводит логика. Идея как смысл слова есть чистая качественность смысла, не терпящая, не допускающая никакого вторичного опре деления, выражения через другое, из контекста»2.

Вопрос о значении слова приобретает первостепенную роль в теории познания;

нас интересует, можем ли мы познавать действительность или наше знание о мире есть отражение нашего внутреннего мира с помощью словесных знаков, лишь про извольно замещающих внешнюю реальность. «Теперь перед нами возникает самый существенный и, можно сказать, роковой для понимания слова вопрос: как следует понимать значение слова, смысл смысла? Что значит, что слова имеют значение, каково происхождение слов-идей» (Там же. С. 23). Значение слова-знака не опре деляется теми манипуляциями, о которых говорят Соссюр и философы-постмодер нисты, понимая под языком систему произвольных знаков. Чтобы ответить на во прос о значении слова, недостаточно грамматики и синтаксиса, а также психоло гии, объясняющей происхождение языка теорией репрезентации. Содержание сло Цит по: Гудинг Д., Леннокс Дж. Мировоззрение: человек в поисках истины и реальности. Яро славль, 2004. Т. 2. Кн. 1. С. 312373.

Булгаков С.Н. Философия имени. С. 20.

Глава 1. Предмет исторической науки в парадигме и дискурсе современного научного знания ва не исчерпывается функцией общения, когда оно якобы изобретается в целях экономии сил и в дальнейшем усовершенствуется и развивается. Теория о развитии и генезисе слова не отвечает на главный вопрос – вопрос о слове как таковом, о его явленности в готовом виде. Ответ на него может быть дан только на высшем уров не абстракции, который присущ метафизическому способу мышления и куда не могут подняться все теории структурной лингвистики, поскольку они работают в пределах эмпирического уровня мышления.

По метафизическому мышлению следует, что идеальная сущность слова «не может быть разложена на психологические элементы, она вовсе не психологична и потому даже не затрагивается психологическим объяснением.

Слова существуют, вот факт, с которым уже приходится считаться психологии, а так как они сущест вуют, то есть язык. Не язык создает слова, но слова создают язык для своего обла чения, для своей реализации. Слова-идеи суть силы, обладающие силою воплоще ния. Является недоразумением искать генезиса языка в психологии. Язык, по пре красному выражению Гумбольдта, есть не, но, и потому только и может быть » (Там же. С. 33). Метафизика не может быть сведена к эмпирии в любом вопросе – будет ли это проблема сознания или проблема языка – в любом случае она имеет дело со ставшим предметом, предметом как таковым, а не явле нием в его генезисе (например, происхождением человека или происхождением сознания). Итак, метафизика имеет дело со словом как таковым;

все коннотации слова относятся к ставшему, а не к становлению. Слово первично в социальной коммуникации и есть первоэлемент мысли, далее которого мышление невозможно разложить. Мышление в своем предельном анализе предстает как слово, которое есть «клеточка» мысли.

«Роковой для понимания слова вопрос» – что такое значение и как его следует понимать – имеет ли оно объективное содержание или отражает чисто условную связь «означаемого» и «означающего» – может получить ответ, исходя из метафи зической идеи тождества субъекта и объекта, субъективного и объективного, иде ального и материального – в нашем случае словесного и несловесного. Идея Пла тона о мире идей, просвечивающем сквозь темную алогическую завесу, мысль Шеллинга о природе как «бессознательном духе» и духе как «осознавшей себя природе», мысль Шопенгауэра об антилогической воле и логической идее дают ответ на труднопостижимый вопрос о природе значения и возможности познания реальной действительности посредством языка. Мышление (значение, смысл, идея) не принадлежит одному миру субъективного;

в такой же степени мысль есть бытие и принадлежит к миру объективного, миру космическому, миру бытийственному.

Мышление имеет двойственную природу: оно есть дух, идеация и бытие, мир, Все ленная. В слове мир, предметная действительность говорит о себе;

в слове осознает себя Вселенная. Это метафизическое положение не доказывается, его следует при нять как факт: «слова, внутренно звуча в нас, сами себя говорят, и наш дух есть при этом арена самоидеации вселенной, ибо все может быть выражено в слове, причем в это слово одинаково входит и творение мира, и наша психика: солнце и скучно суть одинаково идеи вселенной, мыслящей, осознающей саму себя. Через то, что вселенной, миру присуща идеация, оно и есть слово (ибо – «вся тем-словом-быша и без него ничтоже бысть еже бысть»)» (Там же. С. 34). В слове, – а в конечном счете в человеке – согласно метафизическому размышлению о соотношении идеального и материального, говорит вся Вселенная, в нем бытие говорит с самим собой.

Смыслы бытия открываются в мыслях человека, а слово является проводником этих космических идей. «Слово есть мир, ибо это он себя мыслит и говорит, однако мир не есть слово;

точнее, не есть только слово, ибо имеет бытие еще и металоги ческое, бессловесное. Слово космично в своем естестве, ибо принадлежит не созна нию только, где оно вспыхивает, но бытию, и человек есть мировая арена, микро 210 Часть III. Теоретические вопросы исторического познания косм, ибо в нем и через него звучит мир, потому слово антропокосмично или, ска жем точнее, антропологично. И эта антропологическая сила слова и есть реальная основа языка и языков. Наречия различны и множественны, но язык один, слово едино, и его говорит мир, но не человек, говорит мирочеловек»1.

В человеке и в его слове содержится целая Вселенная, весь макрокосм, и по этому когда человек открывает себя через внутренний язык, то вместе с этим он открывает и внешний мир. Вот почему когда человек обращается к далекому про шлому, то понимает и знает его так же хорошо, как сегодняшнюю действитель ность. Научиться через эмпирический опыт всему, чем владеет человек – от плавки металлов и выращивания злаков до установления различия между группами звезд и 12-ю зодиакальными созвездиями, чем обладают древние вавилоняне к 3800 г.

до н.э., – невозможно;

весь опыт человека дается ему в готовом виде, и причиной тому является тождество мышления и бытия. Величайшие умы в истории челове ческой культуры наиболее показательны в этом смысле;

их творения есть настоя щие произведения природы – «они глубоки, как сама природа». Искусство Шек спира лишено какой-либо искусственности;

«оно выливается из самих глубин при роды и разрастается в благородной, искренней душе поэта, являющейся… голосом самой природы». «Величайший дар, каким природа наделяет всякую истинно вели кую простую душу, состоит в том, что она делает ее частью самой себя. Произве дения такого человека, с каким бы, по-видимому, напряжением сознания и мысли он ни творил их, вырастают бессознательно из неведомых глубин его души, как вырастает дуб из недр земли, как образуются горы и воды…»2 В разуме человека слышится голос самой природы. Идея тождества субъекта и объекта, мышления и бытия дает основание полагать, что язык не есть непреодолимая преграда в деле познания человеком внешней действительности. В слове и языке, несмотря на субъективную форму выражения знания, содержатся такие содержание и значение, которые позволяют говорить об адекватности в деле взаимодействия человека с миром. Подобный уровень рассуждений о языке и слове относится к тем «мета повествованиям» и «метанарративам», против которых восстают философы постмодернисты. Но следует решительно возражать против «конца метафизики», когда процесс познания сводится к операциональным процедурам, описывающим мыслительную деятельность только на уровне логической теории.

Необходимо отметить, что постмодернистская критика исторической науки по лучила понимание и отклик в среде историков. Более того, независимо от постмо дернистов историки еще раньше стали подвергать сомнению проблему «достовер ности» исторического знания. «Сомнения относительно статуса «реальности» и нашей способности ее познавать, будь то в прошлом или настоящем, являются не отъемлемой частью западной философской традиции со времен античной Греции.

Сами историки также принимали участие в этих спорах. Постмодернизм – далеко не столь новаторская теория, как порой утверждают его сторонники»3. Сегодня вряд ли кто-либо из историков разделяет идею Ранке о приоритете документа над исторической интерпретацией;

столь же мало привлекательной является теория о едином трансцендентальном субъекте познания. Такие понятия, как «нация», «ра бочий класс», в трудах по истории используются в контексте меняющейся эмпири ческой действительности. Практикующие историки (историки-эмпирики) весьма скептически относятся к «большим нарративам» и «метаповествованиям», отли чающим западную историческую науку в прошлом, таким как, например, история промышленной революции, – сегодня востребованными оказываются работы, по священные конкретным периодам, причем источники, которыми могут овладеть Булгаков С.Н. Философия имени. С. 35.

Карлейль Т. Теперь и прежде. М., 1994. С. 89.

Тош Д. Стремление к истине. С. 175176.

Глава 1. Предмет исторической науки в парадигме и дискурсе современного научного знания историки, характеризуют периоды не более десяти лет. Появляется узкая специали зация среди профессиональных исследователей: медиевист, специалист по Новой или Новейшей истории;

помимо специализации по периоду и региону, существует и тематическая специализация.

Историческая наука испытала воздействие «лингвистического поворота» глав ным образом со стороны принципа «деконструкции» и идеи «отложенного» значе ния слов. Один из смыслов неопределенного понятия «деконструкции» сводится к утверждению, что у текста не может быть одного значения. Деконструкция есть определенный анализ текстов, когда подвергаются сомнению все традиционные представления о значении, знаке и языке. Согласно требованию деконструкции, нельзя следовать какой-либо одной теории, но необходимо всегда относиться кри тически к принятой точке зрения. Одна из идей постмодернизма сводится к тому, что не может быть никакой объективной истины, которая, будучи обнаруженной, становится обязательной для всех;

истина есть то, что открывается человеку в ходе его анализа текста. Отрицанию подлежит любая теория, идеология или религия, ставшая метанарративом и насильственно заставляющая принимать универсальную истину. Согласно «деконструкции» следует, что ни в одном тексте прошлого не возможно найти точного отражения событий, находящихся вне текста, сущест вующих самих по себе, в «не-представимой данности». Сторонники лингвистиче ского подхода в историческом познании рассматривают текст и историко культурный контекст как такие понятия, которые обозначают лишь другие тексты и, следовательно, историк находится в ситуации допустимости множества прочте ний. Другими словами, у текста (исторического документа) нет объективного со держания или значения;

в нем заложено столько смыслов, сколько откроют их для себя читатели (в нашем случае историки). Значение текста создается авторами чте ния;

количество значений зависит от числа читателей. Подобное понимание значе ния текста в логике получило название «интенсиональной ошибки», поскольку не берется во внимание значение подлинного текста как такового, но определяющим признается тот его смысл, который привносится читателем. Истинное значение высказываний зависит не только от истинного значения составляющих их более простых высказываний, но и от психологических, прагматических и модальных оттенков смысла этих высказываний.

Теория «отложенного» значения слов Деррида покоится на идее отрицания ме тафизики, критике «логоцентризма» и принципе «наличия» или «присутствия».



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.