авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«В.В. Герменчук ПРОСТРАНСТВО ВЛАСТИ И УПРАВЛЕНИЯ 2 Герменчук, В.В. Пространство власти и ...»

-- [ Страница 2 ] --

Бюрократия рассматривается как часть функционального аппарата государства, обязанности и права которого ограничены возможностями должности, законом, См.: Мизес, Л. Бюрократия. – Челябинск: Социум, 2006. С. 1 – 29.

типом государственного устройства. Основой подобных отношений господства и подчинения является отделение чиновников от вещественных средств управления в публичном администрировании, от средств производства в экономике, от средств ведения войны в армии, денежных и исследовательских средств в университете и научной лаборатории и т.п. Распоряжение ими находится в руках той власти, которой подчиняется бюрократический аппарат1.

Бюрократия, по словам М. Вебера, далеко не единственная организационная форма, подобно тому, как фабрика не является единственной формой предприятия. Но по сравнению со всеми иными историческими носителями рационализации жизненного порядка она отличается гораздо большей неминуемостью. В ходе систематического разделение труда процесс управления разбивается на ряд простых, поддающихся решению задач. Они относятся к компетенции различных должностных лиц, обладающих необходимыми профессиональными знаниями, навыками и умениями.

Деятельность последних координируется в рамках единой иерархической структуры. Централизованная иерархия, наличие четко установленных процедур и подчиненность единым правилам в сфере государственного управления были необходимыми условиями организационной эффективности.

Поэтому уже на горизонте современной цивилизации мы видим «бюрократию древнекитайских мандаринов», древнеегипетских, позднеримских и византийских чиновников. Но это были пока еще довольно иррациональные формы «патримониальной бюрократии». Мандарин в древнем Китае, например, не столько профессиональный чиновник, сколько литературно-гуманистически образованный человек. Египетские, римские и византийские чиновники уже больше бюрократы, но подобно ремесленникам прошлого они были чистыми эмпириками в выполнении простых и скромных задач управления. Легитимность подобного государственного аппарата обеспечивалась его привязанностью к властелину не только преданностью служащих, но и средствами материального вознаграждения и морального См.: Вебер, М. Политические работы. С. 128 – 129.

поощрения: доходные должности, жалование, социальный престиж и т.п. Их наличие и страх потерять являлись решающей основой корпоративной солидарности1.

Дифференциация властных отношений, разделение труда по господству, рождение постоянного корпуса чиновников привело к созданию и обусловило противоречивый способ воспроизводства внутри поля власти: династический и бюрократический. Если первый был основан на праве наследования, идеологии крови и рождения, то второй – на способностях, образовании, компетенции и заслугах. Они вступали в противоречие, обусловили потенциальную слабость модели династического государства. По мнению Г. Моска, историческое время правящего класса, зависит от него самого. Упадок начинается с момента, когда правящие «перестают совершенствовать те способности, с помощью которых пришли к власти, когда они не могут более выполнять привычные для них социальные функции, а их таланты и служба утрачивают в обществе свою значимость». Лозунги, под которыми один правящий класс сменяет другой, являются только «формулами власти», которые позволяют провести операцию смены и не более того. Эти политические формулы мало идентичны в разных обществах и на различных этапах развития государства, хотя прослеживаются явные параллели и фундаментальные сходства»2.

Особо активное наступление на аристократию, как наследственно правящий класс, началось во второй половине XVIII века. Эпоха Просвещения разрушила представления о мировом порядке и власти как отражении божественной воли. Причинами отсутствия счастья на земле объявлялось неправильное устройство правления, общества и экономики. Поэтому традиционные ценности, наследственные права и сословные привилегии подлежат искоренению. Власть должна принадлежать людям, выдающимся умом и талантами, а не родовитостью и происхождением. Если подобные идеи подрывали старые устои власти, то Французская революция их разрушила.

Точку поставила гильотина. «Формула власти», основанная на «божественном См.: Вебер, М. Избранные произведения. С. 648 – 650.

См.: Моска, Г. Элементы политической науки // Социологические исследования. 1995. № 4. С. 138 – 139.

праве королей», лишилась своей легитимности вместе с отрубленной головой французского короля. Пала одна из величайших абсолютных монархий Европы, которая долгое время была образцом для подражания в других странах.

Массовую базу «идей 1789 года» создали коренные преобразования в обществе.

В условиях бурного развития капиталистических отношений, революционных преобразований в промышленности, финансах, торговле, военном деле, средствах связи и образовании уже нельзя было властвовать в традиционной манере. По мере усложнения общества и общественных отношений управление государством требовало все больше специальных знаний. Наступало время профессионалов. Аристократию как правящий класс («дворянство шпаги») активно вытесняли новая буржуазия и государственная бюрократия («дворянство мантии»).

Более того, есть все основания утверждать, что развитие капитализма, усложнение общественных отношений, резкое обострение социальных противоречий и расширение сферы государственного регулирования стали временем подлинного триумфа бюрократической формы управления.

Естественным результатом исторического развития стало дальнейшее укрепление государственного аппарата. Подобно тому, как итальянцы и англичане развили организацию капиталистического хозяйства, так византийцы, те же итальянцы, национальные государства эпохи абсолютизма, французская революционная централизация и, наконец, немцы, превзойдя всех остальных, виртуозно разработали профессиональную бюрократическую организацию всех человеческих союзов, основанных на господстве, -- от фабрики до армии и государства. Бюрократия Нового времени отличалась от традиционной «патримониальной» гораздо большей «рациональной предметной специализированностью и вышколенностью». М. Вебер отмечал:

«Полностью развитый бюрократический механизм находится в таком же отношении к другим формам организации, как машина к немеханистическим способам производства». Как показывает опыт, он «способен с чисто технической точки зрения достичь наивысшей степени эффективности… и превосходит любую иную форму по своей точности, стабильности, дисциплине и надежности»1.

Основные черты и преимущества бюрократии в современном ему административном аппарате М. Вебер связывает с главными принципами бюрократического поля. Все виды деятельности, стоящие перед бюрократической структурой, распределяются законами или административными предписаниями в форме официальных должностных обязанностей. Строго регламентируется нормами и правилами право отдавать распоряжения. Выполнение обязанностей и осуществление прав предполагает наличие соответствующей квалификации. Эти три принципа составляют основу «бюрократической власти» в современном государстве. В древних империях правитель осуществлял свои функции через частных доверенных лиц, власть и права которых регламентировались к каждому отдельному случаю.

Не менее важен принцип иерархии и уровней полномочий должностных лиц на основе единоначалия. Это вовсе не означает, что высшая власть просто господствует над низшей. На самом деле все происходит наоборот. Высшие чиновники осуществляют надзор за нижестоящими, существует особая система обжалования их решений через апелляцию к вышестоящим органам. С этим, очевидно, связана традиция рассматривать правителей современных государств как «первых слуг» государства. Государственная служба основана также на принципе разграничения общественного и частного: служебной деятельности и частной жизни, служебного помещения и жилища чиновника, государственных средств и личного достояния. Гарантирована предписаниями и мерами контроля полная самоотдача служащего. Управление бюрократическими структурами предполагает специальную подготовку руководителей. Наличие этих общих и устойчивых правил позволяет их систематизировать, изучать, организовывать профессиональную подготовку всех должностных лиц.

Из названных принципов бюрократического поля вытекает статус чиновника как внутри, так и вне организационной структуры. Служебный См.: Кольев, А.Н. Нация и государство. Теория консервативной реконструкции. – М.: Логос, 2005. С. 201.

статус определяется отношением к службе как особой профессии, своего рода долгу и обязанности. Это вовсе не обмен услугами, что обычно имеет место при заключении индивидуальных договоров. Принятие на себя особых обязательств преданного служения не предполагает отношений вассальной верности отдельному человеку. Современная преданность и служебная этика проявляются по отношению к безличным функциональным целям, идее государства или общества в обмен на стабильное в материальном отношении существование. Из этого вытекает личный статус служащего, определенное общественное положение и уважение, гарантированное правилами табеля о рангах и даже статьями уголовного кодекса. Оскорбление должностному лицу расценивается как неуважение к власти. Однако реальное общественное положение служащего обычно выше там и тогда, где управление осуществляется специально отобранными путем сдачи особых экзаменов экспертов и требует дорогостоящего образования и дипломов.

Таким образом, разделение функций политики и управления, появление слоя профессиональной бюрократии является закономерным результатом развития общества и процессов рационализации систем управления. Характер и значение выполняемых государственными служащими функций способствовали появлению традиций предоставления им особого статуса, привилегий и ответственности, которые регулировались собственной системой «чиновного права» (Германия, Швейцария) или «бюрократического права»

(США, Латинская Америка). Это наделило государственную службу, как вид деятельности, свойством особой профессии, отделило государственное управление от менеджмента в частном секторе и управления собственностью.

Процесс завершился во второй половине XIX века созданием в большинстве западных государств особого института государственной службы.

Главная особенность таким образом организованных властных отношений состоит в их большей эффективности. Но подобная схема организации власти и управления таила в себе потенциальные источники противоречий. Демократия, как и абсолютистское государство, использует бюрократию для отстранения от гражданского, военного и коммунального управления представителей сословной феодальной знати. Кроме того, на ее авторитет, отмечает М. Вебер, работают время и обстоятельства. Капитализм способствует развитию бюрократии, поскольку требует строго рациональной организации труда на основе рациональной техники. Поэтому растущая социализация неизбежно сопровождается бюрократизацией.

Бюрократия, как наиболее совершенная организационная форма, налагает печать на современную эпоху. Реальное господство проявляется не в высказываниях монархов и парламентских речах, но в осуществлении управления, сосредоточивается в руках исполнительной власти и чиновничества. Всеобщая тенденция к бюрократизации захватывает частные капиталистические предприятия. По мере увеличения их размеров количество служащих в статистическом отношении постоянно опережает рост численности рабочих.

Современный чиновник проникает в партии, которые по своему существу создавались и являются добровольными организациями в противоположность другим, жестко регулируемым законами и контрактами. Они повторяют в своем развитии процессы и тенденции становления всех других организационных структур. Постоянный штатный состав партийного чиновничества и его дисциплина рассматриваются в качестве абсолютной предпосылки успеха в ходе избирательных компаний. Поэтому если раньше в партиях были представлены личности с полным набором лидерских качеств, то сейчас все они канули в Лету. Пропорциональное избирательное право в его нынешней форме является почти идеальным условием для демократии без вождей. Вместо них остались одни начальствующие чиновники и многочисленные «охотники за должностями». Это позволяет людям, обладающим качествами хороших служащих, занимать совершенно чуждые им политические должности, способствует чудовищной коррупции и протекционизму1.

Особенно рано и особенно чисто, по словам М. Вебера, проявились недостатки такой плебисцитарной «машины» в США. Введение принципа «spoils system» (дележа добычи) позволяло каждому вновь избранному президенту, как главе исполнительной власти и шефу патронажа над должностями, сменять сторонниками своей партии от 300 до 400 000 должностей чиновников.

Партийные активисты претендовали на них без всякого подтверждения В результате бюрократизируется и парламент. Из полноценного органа народного представительства, стимула для политических темпераментов и талантов пройти отбор через выборы и конкурентную борьбу, трамплина для политической и государственной карьеры талантливых депутатов он превращается в бессильное с цеховыми традициями собрание случайных представителей, арену личной борьбы за власть и влияние, партийно политического ведомственного патронажа. Это многоголовое парламентское собрание как таковое не в состоянии «делать политику» и «управлять». В политических делах, отмечает М. Вебер, всегда господствует «принцип малых чисел», то есть одерживает верх маневренность малых руководящих групп.

Депутаты выполняют по большему счету только роли свиты одного или нескольких партийных лидеров, формирующих кабинет и ведающих патронажем государственных должностей. Их речи не являются больше личными исповедями. Это чаще официальные декларации партий, которые заранее согласуются на заседаниях фракций и озвучиваются специально отобранными ораторами. Партийной бюрократией оттеснены от власти все лидерские таланты нации. А в самой бюрократической среде, пишет Вебер, «еще никогда и нигде в мире политические лидерские качества не рождались и не пробивали себе дорогу»1. Очевидно, что не по причине отсутствия среди чиновников людей с такими качествами. Просто эта среда крайне неблагоприятна для политической самостоятельности и внутренней независимости.

Этот неудержимый марш бюрократизации, по словам М. Вебера, налагает печать и на обозримое будущее. Ибо чиновник в соответствии с тенденциями рационализации всех сторон социальной жизни становится все более незаменимым. Постоянно растет их численность и влияние. Все бюрократии мира идут по этому пути. Можно представить время, когда, объединившись в одну-единственную иерархию, они сделают свою власть вообще нерушимой.

квалификации. Только молодая американская культура и неограниченные экономические возможности страны позволяли вынести такое дилетантское хозяйство, чудовищные непорядки и не имеющих себе равных коррупцию и расточительство.

Вебер, М. Политические работы. С. 164.

Как, например, в Древнем Египте, только в более совершенной и изощренной форме. Кто станет отрицать, что подобная возможность может не воплотиться в виде неминуемой судьбы? Что не сделаешь ради социального порядка, оптимальных организационных структур и хорошего управления. Эта «безжизненная машина» и «сгустившийся дух» бюрократической организации стремятся создать оболочку той будущей личной зависимости, с которой люди со временем вынуждены будут смириться1.

М. Вебера очень волнует проблема реальных противовесов процессам неминуемой рационализации и бюрократизации, потенциальному абсолютному господству чиновничьей корпорации. Поэтому центральный вопрос его исследования сводится к тому, что общество можем противопоставить этой машине, чтобы предохранить человеческую природу от полного господства бюрократических идеалов? Как вообще возможно перед лицом этой всепобеждающей тенденции сохранить какие-либо остатки движения к свободе? Какие силы могут ограничить господство бюрократии и действительно ее контролировать? «Как будет вообще возможна демократия – хотя бы в этом ограниченном смысле»2. Тем более, что идеальное демократическое государство не может быть даже мыслимо бюрократическим.

Проблема бюрократии перемещается, таким образом, в сферу поиска будущих форм политической организации общества. Это заставляет исследователя еще глубже погрузиться в доселе в основном иррациональный мир механизмов власти и управления, современных ему политико-административных отношений.

Политика и бюрократия Исследованию проблемы политико-административных отношений М.

Вебер не посвящает специальной работы. Однако внимание к ней прослеживается буквально в каждом из политических сочинений.

Использование этого огромного исторического материала позволило его последователю французскому социологу П. Бурдьё сформулировать основной См.: Вебер, М. Политические работы. С. 142 – 145.

Там же. С. 145 – 146.

тезис методологии анализа феномена политики и бюрократии: «Происхождение государства неотделимо от генезиса группы людей, действующих с ним заодно, заинтересованных в его функционировании»1. Воспользуемся этим методом и мы, расширив несколько параметры анализа.

В этой связи нам следует вернуться к теории господства, основным положениям книги М. Вебера «Хозяйство и общество». Атрибутивным признаком государства является, по его мнению, систематически осуществляемое господство, обладающее «монополией легитимного принуждения». Очевидно, что господство и лояльность подданных проистекают из разных источников и предполагают создание определенных внешних связей, государственной иерархии и социальных статусов, т.е.

институтов и механизмов осуществления власти и управления. Они начинают «работать» и обеспечивают легитимное господство только при условии наличия внутреннего желания подвластных подчиняться определенным институтам и группам людей в обмен на безопасность и материальное благополучие.

На основании соответствия легитимности и эффективности М. Вебер выделят несколько типов легитимного господства. При традиционном характере господства преобладает вера не столько в законность, сколько в святость традиции, которая переносится на личные черты господствующего или группы лиц, проявляется в привычке почитания господина.

Сформированный из «патримониально набранных людей» (семьи, личных слуг, клиентелы) штаб управления связан с ним не деловой компетентностью, служебным долгом и дисциплиной, а преданностью его личности. Свята не должность, а личность лидера. В лучах его славы «купается» и свита вождя.

Властная иерархия строиться не по принципу начальник – чиновник, а слуги – товарищи. В рамках этих традиционных границ действует и сам господин, его подданные или братия, послушные ему в силу пиетета, который является типом легитимности.

Бурдье, П. Социология социального пространства. – М.: Институт экспериментальной социологии;

СПб.: Алетейя, 2005. С. 272.

В названные рамки и черты вполне вкладывается и тип харизматического господство, которое часто повторяет все особенности традиционного. За одним важным исключением. Святость традиции и привычка почитания господина замещаются верой в его исключительные личные качества, магические способности, пророческий дар, силу духа и слова. Харизма определяется М.

Вебером как «качество личности, признаваемое необычайным, благодаря которому она оценивается как одаренная сверхъествественными, сверхчеловеческими или, по меньшей мере, особыми силами и свойствами, не доступными другим людям. Она рассматривается как посланное Богом или как образец». Господствует исключительно эмоциональный строй власти, что делает ее менее устойчивой, так как требует постоянных усилий по подтверждению личной харизмы. Все механизмы власти и управления, формальные правила и нормы основаны на личных отношениях между господином и подчиненными и имеют смысл, если они не противоречат откровениям вождя. Структура органов государства, распределение функций между политиками и чиновниками, иерархии должностей, служебная карьера – все подчинено этому принципу. «Здесь написано, но я говорю вам», - иронически пишет Вебер, характеризуя основную черту подобного вида господства и его легитимности.

Впрочем, уже в патриархальных и традиционных обществах часто применялись и более изощренные средства и методы. Обеспечение общественного порядка, управление насилием (воины) и официальной мудростью (писцы) в великих земледельческих империях древности, например, достигалось путем учреждения крупных бюрократий париев, полностью исключенных из политического воспроизводства: евнухов, священников, обреченных на безбрачие, чужеземцев, не имеющих родственников в стране и лишенных прав, или даже рабов, которые являлись собственностью государства, чьи посты и связанные с ними привилегии могли быть в любой момент отобраны государством. В Древнем Египте исполнительная власть делегировалась скорее сторонним людям, чем членам царской семьи. В Монгольской империи высшие управленческие функции принадлежали почти исключительно иностранцам. Оттоманская империя создала себе преданную космополитическую администрацию, которая называлась «сбором», причем термин «kul» означал одновременно «раб» и «слуга государства».

Приводя эти сведения, П. Бурдьё сформулировал основной закон первичного разделения труда по господству в династическом государстве:

«Чтобы ограничить власть наследных представителей династии, прибегают к найму на важные посты людей, не имеющих отношения к династии, homines novi, облатов, обязанных всем государству, которому они служат, и находящихся – по меньшей мере, теоретически – под постоянной угрозой потерять полученную из его рук власть. Для упреждения опасности монополизации, исходящей от всякого обладателя власти, основанной на специализированной, более или менее редкой, компетенции, система набора на должность строится таким образом, чтобы исключить всякую возможность воспроизводства… и возможность передачи власти по династическому типу, либо использования статуса функционера для учреждения власти, организованной по принципу самостоятельной легитимности, независимо от той, что дана государством, т.е. легитимности на определенных условиях и на определенное время»1.

Действие этого закона проявляется во всех цивилизациях. Владение специальностью или другим эксклюзивным ресурсом, часто недоступным другим (образование, финансовые и воинские способности и т.п.), внушали одновременно уважение и страх, так как могли наделить опасной властью.

Отсюда превентивные меры против возможности объединения этих профессиональных групп, отсутствие их доступа к политике, контроль над средствами насилия. Бюрократия должна была стать бессильной, чтобы получить возможность пользоваться средствами, опасными в «плохих руках».

Делегированная власть и ее привилегии оказывались замкнутыми в силу логики их происхождения внутри четко очерченных социальных групп, которые не Бурдье, П. Социология социального пространства. С. 267.

имели возможности воспользоваться ими в полной мере, тем более получить от них политические дивиденды. Не удивительно, что преданность функционеров ценилась больше, чем компетентность. Они оказывали на процесс управления не меньшее влияние, чем представители правящей элиты. Однако исключенные в силу своего особого положения из господствующих в обществе стратегий воспроизводства социального порядка и отношений власти, оказались во многом вне политической истории, не оцененными современниками и забыты потомками. Только известный историкам «эффект Дария» напоминает об их несомненном вкладе в развитие государственности. Покорив в свое время Древний Египет, этот завоеватель приказал уничтожить всех образованных писцов, чиновников в современном понимании, чем практически затормозил на столетия прогресс этой древнейшей цивилизации.

Вместе с тем существовали и определенные различия в механизмах властвования, связанные с особой философией и символикой власти отдельных государств. На стадии абсолютизма, становление которого сопровождалось распадом феодальных структур, дальнейшей унификацией, централизацией и, в известной мере, милитаризацией функций аппарата управления, бурным развитием служилой бюрократии, самостоятельность и независимость высшей государственной власти олицетворялась фигурой монарха (царя, короля, императора). Формула такой власти достаточно проста. «Его величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу давать не должен», -- определялось в Воинском уставе (1716) Российской империи.

Однако созданная под влиянием Петра I идеология императорской власти была в высшей степени рационалистической. Петр презентовал себя как основатель новой России, герой, отец самому себе, бог и император в одном лице.

Легитимность его правления основывалась на идее личного вклада в «общее дело» России. Преамбулы почти всех законов этого времени ссылались на принцип разума, объявлялось, что они будут действовать «для общего блага»

или «для общей пользы». Таким образом, метафора «царь-отец», право на власть проистекало не из самого звания императора, а из его реальных или мнимых достоинств и достижений, определялось не принципом крови, а принципом полезности.

Из такого понимания власти вытекали положение и задачи служилого сословия. Отношения между государем и чиновниками основывались не на наследственном праве и личном обязательстве, а на обязанности служить государству. В соответствии со знаменитой «Табелью о рангах» общественное положение человека определялось не по рождению, а по службе. Таким образом, отмечают исследователи, «у элиты патриархальный образ господства, оправданного библейскими предписаниями почитать отца, был заменен патерналистским образом господства, основанного на заботе о подданных.

Преемники Петра создадут правительственный аппарат, наделенный огромной властью, но и им придется оправдывать свою власть собственными деяниями;

они тоже должны будут подражать богам, доказывать свою успешность и демонстрировать свою преданность общему благу»1.

Любопытным в этой связи является высказывание В.О. Ключевского о том, что в устройстве Русского государства в средневековье понятие «честь»

было тесно связано с государственными повинностями. Самодержавная традиция государственности позволяла рассматривать все без исключения сословия в качестве «холопов государевых». Чем более значима повинность, тем выше «честь» выполнявшего ее лица. О том, что таким образом понимаемая «честь» была вполне реальной статусной характеристикой, свидетельствует целая система штрафов за «бесчестие», придававшая ей вполне материальное и денежно измеримое выражение. Тем самым «честь» как сословная характеристика дворянства определяла его положение в обществе.

В странах Западной Европы эпоха абсолютизма воплотилась в несколько ином образце монархической власти. Прусский король Фридрих Великий, например, не стремился быть воплощением государства, а создал образ короля как скромного органа государства, первого офицера и первого служащего, примера для своих слуг. Отсюда проистекают принципы строгой дисциплины, Уортман, Р. С. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. – М.: ОГИ, 2002. Т. 1. С. 97.

обучение солдат и чиновников абсолютному послушанию, что, по идее, делает возможным усиление рациональной воли короля. Во многих отношениях такой подход является полной противоположностью поведению французского Людовика ХIV, который всегда подчеркивал священность своей особы, свои претензии на роль духовного и формального лидера нации. Он был прозван «Король-солнце» и не без основания утверждал: «Государство – это я». О том, что это не просто метафора или преувеличение свидетельствует устройство французского абсолютистского государства по образцу солнечной системы с планетами-провинциями, которые вращаются вокруг столицы. Это превратило Париж в естественную политическую, идеологическую и культурную столицу этой вселенной. А многочисленное чиновничество, созданное для управления такой системой, рассматривает себя не столько в качестве наемных служащих, сколько воплощения государства, его элиты, лучше других знающих и защищающих национальные интересы.

Все эти подходы и особая философия власти не только раскрывают генезис механизмов власти и управления. Они во многом объясняют идеологию, психологию и поведение правящего класса, процессы его структурирования, методы традиционного и харизматического господства.

Многовековые традиции и практика власти оказались на удивление живучи и востребованы в современном государстве, появление которого связано с эпохой буржуазных революций и бурным развитием капитализма. Дальнейшая рационализация социальных отношений, «восстание» разума против традиционных ценностей и сословных привилегий ведет к появлению идеи «государства как произведения искусства» (Ж.Ж. Руссо). Право народа на хорошее управление предполагает такие институциональные изменения, которые обеспечивают легитимацию действующего политического режима установленным демократическим порядком и условия его эффективного функционирования.

Речь идет по терминологии М. Вебера о рациональном (легальном) типе господства, основаниями которого являются вера в легальность установленного порядка и законность осуществления господства должностными лицами, официально признанными в качестве таковых со стороны народных масс. Для этого сфера свободы и политическая власть должны быть уравновешены, обеспечивая первой необходимую широту, а второй – эффективность.

Полезность схемы Вебера о чистых типах легитимного господства, по его собственным оценкам, заключается в том, что она схематизирует не историческую реальность, а типы властных отношений. Дает простор для раздумий и поиска механизмов власти и управления отвечающим названным критериям. Дополнение организационной функции идеологической придает власти признаки системы. Появление цели, связанной с социальным благом, обеспечивает государственному управлению осмысленный характер. Но вовсе не исключает присутствия архаичных форм и методов традиционного и харизматического господства в современных условиях. Ничто из накопленного опыта цивилизации не исчезает бесследно. Проблема в том, чтобы это многообразие элементов не деформировало систему власти и обеспечивало ожидаемый институциональный динамизм.

Вся последующая история политической и правовой мысли это нескончаемый поиск новой цельной концепции власти и управления, их идеальных моделей. В трудах Гоббса, Локка, Монтескьё, Франклина, Руссо, Дидро, Канта, Джефферсона, Руссо, Сен-Симона, Гегеля, Конта, Токвиля, Марска, Энгельса, Спенсера и многих других великих предшественников и современников М. Вебера были разработаны основы теория демократии, теория государства и теория права. Весь комплекс представлений о власти можно схематически разделить на два типа. Первый, психологический тип, связан с осмыслением самого феномена власти, господства и подчинения. Второй, структуралистский подход, исходит из задач управления, связан с анализом структурной композиции власти и ее соответствия критериям эффективности.

Очевидно, что оба этих типа и являются в совокупности основами единого представления о государственной власти, как «обобщенной способности» (Т.

Парсонс) повелевать для достижения значимых целей общества. Такое понимание власти как «энергетической ценности» в системе общественных отношений, как динамической характеристики механизмов государственной власти и управления, способности действовать и добиваться определенных результатов знаменовало собой принципиально новый этап в развитии политической науки. Объектом анализа становится собственно государственная власть, ее принципы, функции, институциональная схема, управленческие характеристики и эффективность. Без обсуждения этих проблем тема власти и влияния теряет почти всякий смысл. Очевидно, не случайно, что истоки современной теории политики связываются, согласно широко распространенному мнению, с трудами Н. Макиавелли, его описанием технологий захвата и удержания власти, идеями инструментального использования теории господства на службу государю.

Это позволило уточнить все основные аспекта феномена власти.

Проблема ее источника находиться в центре теории демократии и приравнивается к вопросу о легитимности. Власть является демократической только в результате всеобщего волеизъявления и при условии установленной законом периодичности избрания должностных лиц государственных органов.

Полемика о форме организации власти, достоинствах и недостатках монархии и республики, федерализма и унитаризма не завершилась по настоящее время.

Особенно активно обсуждается эта проблема в развивающихся странах, получивших независимость. Предпочтения отданы республиканской форме правления. Вопросы осуществления власти, соответствия ее деятельности правовой норме связаны с концепцией правового государства. Правовое государство и демократическая политическая система стали, в известном смысле, взаимодополняющими понятиями. Не столько предмет обсуждения, сколько заботы всякого общества и граждан является контроль над властью. Он характерен для любой исторической эпохи, всех форм организации власти и современных политических систем как важный фактор самозащиты и саморегуляции общества. Никогда не существовало неоспоримой власти.

Менялись только формы контроля в зависимости от представлений о власти и содержании понятия «суверенитет». Именно суверенитет, по мнению ряда исследователей, равнозначен политической и правовой рационализации власти, объясняет источник и форму власти, ее осуществление и виды контроля.

Все упомянутые условия и принципы в их единстве претендовали не только на объяснение феномена власти, но и должны служить основой созидательных усилий. Мыслить и быть, утверждал еще Парменид, это одно и то же. Отсюда и вытекает идея о государстве как детище разума и сознательном творении хорошо подготовленных специалистов по организационному проектированию. Подобному логическому позитивизму и попыткам создания реальных государств из чисто умозрительных посылок противостоит уже реализм Аристотеля, который предупреждал в свое время, что «хороший законодатель и истинный государственный муж не должны упускать из виду, как подлинный наилучший вид государственного устройства, так и относительно наилучший». Еще более категоричен Гегель, утверждая:

«Государство – не произведение искусства, оно находится в мире, тем самым в сфере произвола, случайности и заблуждения»1.

В известной мере, подобную позицию разделяет М.Вебер.

Провозглашенные «идеалы разума» оцениваются им с точки зрения своей методологии, что предопределило определенную двухсмысленность и противоречивость его оценок и выводов. Анализ исторических процессов показывал, что у власти в высшей степени динамичный характер. Как представитель рационализма, Вебер ориентирован на это сознательное, субъективно мотивированное действие индивида. Он страстно отстаивает рациональность в экономике, политике, управлении и других сферах социальной жизни, итогом которой является индустриальное общество.

Подчеркивает, что рациональность как принцип не только результат капиталистического производства, а возникает как констелляция целого ряда разнородных факторов развития Европы, является тенденцией исторического процесса, судьбой западной цивилизации и всего человечества. Не Гегель, Г. В. Философия права. – М., 1990. С. 284 – 285.

удивительно, что его учение о формальной рациональности рассматривается как веберовская теория капитализма, созданная в противовес учению К.

Маркса.

Однако человеческую деятельность, по мнению М. Вебера, нельзя изучать на основе тех принципов, которыми руководствуется представитель естественных наук. Человек – существо сознательное, что предполагает определенные мотивы и цели его поступков. Если отвлечься от чистого психологизма, социальное действие индивидов и групп становится понятным, если оно направлено к достижению ясно сознаваемых целей с помощью адекватных средств. Но подобное осмысленное целерациональное действие скорее исключение, чем правило, и редко встречается в реальности. Вебер склонен трактовать ценности человека не просто как сферу частного интереса, а установку той или иной исторической эпохи, как свойственное ей направление интереса. «Интерес эпохи» выводится им не из эмпирической реальности, а конструируется как теоретическая схема, идеальная модель, которая служит своеобразным масштабом для соотнесения с ним последней, средством раскрытия генетической связи исторических явлений.

И хотя прошлое не всегда обусловливает настоящее и еще меньше позволяет предсказывать будущее, знание этой информации должно уберегать от многих ошибок и заблуждений, повторения пройденного. Любые типы господства следует рассматривать только как шанс встретить повиновение определенному приказу. Оно означает как минимум взаимные обязательства и ожидания сторон. Поэтому М. Вебер вовсе не идеализирует капитализм и буржуазный мир, хотя и не видит им альтернативы. Рациональность этого общественно-экономического строя носит во многом формальный характер.

Легальное господство, в основании которого лежит подчинение не личности, а закону, бюрократия, действующая в соответствии с рациональными правилами «не взирая на лица» -- все это только идеальные типы формально рационального управления и известная идеализация реального положения вещей. Правовому буржуазному государству, оставаясь образованием чисто функциональным и бюрократическим, трудно претендовать на роль лидера общества. Подобная машина управления нуждается в идее, в программе деятельности и легитимации со стороны внешних по отношению к ней общественных сил и ценностей. В качестве таковых выступают обычно политические лидеры, наследные монархи, избранные народом президенты, депутаты парламентов и других ассамблей. Таким образом, отстранение и свобода Вебера от ценностей, нравственно-этических аспектов власти и управления как методологического принципа анализа рационализма, заставило его вернуться к ним на уровне обобщения научных результатов.

Право общества на хорошее управление и проблемы институционального динамизма сводятся к задаче постоянной корректировки политических систем, механизмов власти и управления с целью их большей функциональности и легитимности. Однако на пути реализации планируемых институциональных изменений встречается множество препятствия. Не дают гарантии успеха, как резкие перемены, так и косность политической организации. Не всегда принимается в расчет инерция предшествующей системы, поведение политических деятелей и государственных служащих, трудности их адаптации к нормативным изменениям, временная неопределенность радикальных реформ, часто возникающее расхождение между поставленными целями и полученными результатами. Программа рационализации власти должна учитывать и вероятность иррациональных действий политических деятелей.

Нарушение институционального равновесия предваряет, обычно, дестабилизацию всего общественного механизма. Оценить ситуацию во всей ее сложности и противоречивости, выбрать правильное решение – это больше дело политического искусства, чем науки.

Бюрократия и демократия Особый интерес для нас представляет авторский метод поиска ответа на вопрос о возможной альтернативе бюрократизации, который предопределяет логику его дальнейших рассуждений. Анализ начинается с выяснения того, на что бюрократия как таковая не способна. М. Вебер пишет: «Ведь легко установить, что ее «производительность» в сфере социальных, государственно политических предприятий, равно как и в пределах частного хозяйства, имеет жесткие внутренние границы. Ибо ведущим умом в первом случае является политик, а во втором – предприниматель, что нечто иное, нежели чиновник. Не обязательно по форме, но, пожалуй, по сути»1.

То есть границы эффективности бюрократии строго ограничены чисто техническими рамками и механическими инструментами рационального разделения труда и четкого определения сфер компетенции. В этой связи по критерию рациональной эффективности, по мнению М. Вебера, бюрократии может противостоять только капиталистический предприниматель, заинтересованный в прибыли. Капитализм, с одной стороны, требует развития бюрократии, является самым рациональным экономическим основанием для существования государства в наиболее рациональной форме. С другой, он противостоит ей, стремясь обособиться в сфере предпринимательства и учредить здесь собственную бюрократическую иерархию, независимую от государства. Поэтому, «если бы удалось исключить частный капитализм, государственная бюрократия воцарилась бы самодержавно». Пока еще в определенной степени работающие друг против друга и взаимно держащие друг друга в постоянном страхе частные и общественные бюрократии препятствуют реализации подобного развития событий. Однако существует потенциальная опасность их объединения в одну-единственную иерархию2.

На констатации этого фактического положения дел и роли частного капитализма в подрыве абсолютного господства бюрократии М. Вебер, собственно говоря, и останавливается. В силу особенностей своей методологии анализа он не обращает внимания на постоянное усложнение критериев эффективности, в которых сталкиваются различные типы рациональности.

Обходит вниманием внерациональные факторы, в том числе профессиональную подготовленность чиновника по содержательным вопросам управления, мотивацию его деятельности, определенный набор жизненных Вебер, М. Политические работы. С. 146.

См.: Там же. С. 142 – 143.

установок и требований профессиональной этики. Запланированный механицизм и безличность бюрократической машины, ее равнодушие к конкретному случаю и единообразие действий действительно препятствуют проявлению индивидуальной ответственности и инициативы чиновника.

Однако это только идеальный тип отношений. В любой формальной бюрократической системе присутствуют и вневластные источники легитимности государственных служащих, связанные с их личностными качествами, которые в наибольшей мере востребованы на определенном этапе развития общества. Все это, в первую очередь, элементы обратной связи, без которых деятельность бюрократической машины лишена всякого смысла и прямо противоречит требованиям легитимного господства.

Названные недостатки и противоречия во взглядах М. Вебера связаны с особенностями развития научного знания. Исследователи в области теории организации единодушны во мнении, что место и роль человека в организации определяется господствующими в обществе на определенном этапе развития философскими воззрениями на природу человека. Соответствующие концепции личности служили для обоснования политической и организационных систем, моделей господства. Первой по времени на заре научного менеджмента в конце XIX -- начале ХХ века была сформулирована концепция «рационально экономического человека». Утверждалось, что человек всегда расчетливо обдумывает свои действия для достижения личных интересов и ведет себя соответствующим образом. Он мотивирован, в первую очередь, экономическими интересами и стремлением к наибольшей экономической выгоде. Противоречие естественных целей человека целям организации обусловливает необходимость их контроля посредством внешних сил. Эту роль и выполняли организации эпохи индустриального общества, которые создавались с целью нейтрализации и контроля иррациональных чувств и непредсказуемых поступков человека, превращая его в составную часть безличной бюрократической машины. Для достижения высокой эффективности использовались в основном внешние экономические и социальные стимулы и вознаграждения. Креативностию и инициативой служащего часто жертвовали во имя стабильности организации. Лояльность к ней и ее руководству оценивалась гораздо выше личных качеств и творческих способностей человека, его побудительных мотивов добиваться поставленных задач.

Поэтому не удивительно, что М. Вебер ищет основное противоядие растущему всевластию бюрократического аппарата в сфере политики, развития демократии, создания реального баланса социальных сил, которые обеспечивают гарантии от монопольной концентрации власти и механической эффективности административного аппарата. Это предполагает определенную обособленность политической деятельности от экономической, наличие в обществе зон, свободных от бюрократического регулирования и влияния.

С этим связана борьба М. Вебера за всеобщее равное избирательное право в Германии. Только с его помощью можно вернуть немецкую нацию к историческому творчеству, сформировать новый германский дух, политические убеждения и чувство собственного достоинства. Суверенный народ, осознающий свою роль и задачи, способен в любой ситуации проявить свою государственную волю и призвать к порядку своих слуг. Решения с участием демократического большинства позволяют более четко определить политические позиции, цели и задачи государственного строительства, программы которого отличаются большим постоянством и предсказуемостью.

Подобная рациональность гарантирует правительству легитимность, а обществу известный уровень эффективности.

В любом случае такой вариант развития политического процесса кажется предпочтительнее других. Это обеспечит устойчивость политического курса и преемственность политики, легитимность политических и государственных институтов, возможности контроля бюрократии. При этом следует достаточно четко проводить различия между сферой конституционного законодательства и сферой управленческих функций. Американский политолог и государственный деятель В. Вильсон, взгляды которого вполне разделял М. Вебер, подчеркивал, что наука о государственном управлении с философской точки зрения должна быть тесно связана с изучением распределения конституционных полномочий.

Оптимальные принципы и простые механизмы такого распределения позволяют правильно определить обязанности официальных должностных лиц, чем окажут неоценимую услугу, как самой науке, так и обществу. Особое значение приобретает решение названной проблемы в условиях демократии, где народ-властелин должен проявлять разумную бдительность к своим слугам.

Нужно ли призывать народ, чтобы устанавливать управленческое взаимодействие и дисциплину, как его призывают участвовать в установлении принципов конституции? Формулируя этот вопрос, Вильсон дает на него достаточно определенный ответ: общественное мнение должно играть роль авторитетного критика. Наблюдение общественности за осуществлением общего стратегического курса, как в области политики, так и в области государственного управления, имеет благотворное влияние и является обязательным. Огромные полномочия политиков и управленцев должны быть дополнены их четко установленной ответственностью перед обществом. Власть опасна, когда безответственна. Когда ответственность разделяют многие, она теряет определенность, и отсутствие определенности в ответственности приводит к безответственности. Но когда ответственность возложена на конкретного руководителя или ведомство, ее легко проследить и установить.

Бюрократия может существовать только там, где служение государству исключает соучастие в политической жизни всего народа1.

Поэтому идея выборов на сословно-профессиональной основе является порочной. Решение конструктивных задач профессиональных представительств не следует втягивать в водоворот политической борьбы. Такое «народное представительство» превратится в рынок для чисто материальных компромиссов без государственно-политической ориентации. В парламент буквально за собственный счет пролезут пронырливые дельцы, а не политические лидеры, превращая его в наименее подходящее место для решения политических вопросов с политических точек зрения. Это был бы См.: Классики теории государственного управления: американская школа. – М.: Изд-во МГУ, 2003. С. 35 – 39.

подлинный рай для бюрократии, ее шанс сохранить власть, расширить свое пространство, свести до минимума административный контроль1.

Представительная демократия на основе всеобщего избирательного права требует наличия развитых партийных систем. В этой связи М. Вебер снова возвращается к деятельности партий. Он рассматривает их появление и деятельность в качестве общественного инструмента институционализации политической борьбы и ее рационализации. Практике многовековой борьбы за власть без всяких правил, праву более сильного и удачливого победителя навязывать свою волю соперникам и при необходимости уничтожать последних, была противопоставлена понятная обществу норма участия в выборах и формировании органов власти посредством борьбы между партиями, постоянного их соревнования друг с другом в политической эффективности и за голоса избирателей. Названная функциональность позволила им занять свою нишу в представительной системе. Именно в этих организациях, по мнению Вебера, представлены сегодня важнейшие носители всевозможных политических стремлений тех, кто подвластен бюрократии. По своему глубинному существу партии являются добровольными организациями, основанными на агитации за голоса на выборах, предрасположены к борьбе и располагают аппаратом для такой борьбы. Их программы и кандидаты приспосабливаются к шансам завоевать доверие граждан и подбираются по этому принципу. Поэтому, несмотря на процессы бюрократизации партий и повышение роли партийной бюрократии, устранить их существование в конституционном государстве невозможно. В противном случае «отпадет»


активное народное представительство2.

Не нужно обладать большим воображением, чтобы спрогнозировать последствия названных процессов. Не удивительно, что логика государственного строительства ведет к поиску механизмов равновесия, способных компенсировать названные угрозы и риски. В этой связи следует обратить внимание на одно важное обстоятельство. Все институциональные См.: Вебер, М. Политические работы. С. 133 – 135.

См.: Там же. С. 132 – 133.

схемы функциональны только для определенного периода и в конкретном государстве. Простое их копирование противоречит социальной природе общества и чревато политической нестабильностью. М. Вебер предлагает классификацию специфических видов партий, которые не соответствуют легально-формальной демократической модели. К их числу он относит:

харизматические партии, опирающиеся на харизму своего лидера и, по сути, раскольнические;

традиционные партии, готовые на абструкции и бунты с целью сохранения традиционных способов осуществления власти;

доктринальные партии с ярко выраженной идейной основой;

партии захвата власти, ориентированные на господство административных кадров.

Названные критерии классификации партий могут вступать в самые неожиданные и причудливые комбинации, что собственно и наблюдалось в Германии. На повестку дня политики выдвигается вопрос о правовом регулировании основ организации и функционирования партий. Претензии на власть предполагают не только права, но и ответственность. Современное законодательство о политических партиях перегружено в основном вопросами их финансирования. Это, по словам М. Вебера, действительно одна из самых важных и наименее ясных глав их истории и деятельности, которая так и не получила окончательного разрешения. Не меньшую угрозу свободе и демократии представляют деформации в деятельности партий. Они связаны с манипулированием электоратом, созданием господствующих элит и присвоением руководящих должностей, укреплением позиций партийной бюрократии, тайным сговором партийных руководителей при распределении власти в противоречии с народными решениями, изменениями партийных идеологий в соответствии с потребностями борьбы за власть, прямым подкупом голосов при отборе руководителей внутри партии и на выборах и т.п.

Формирование вотчинных связей в отношении власти, подмена публичного интереса частным, протекционизм и коррупция, эрозия политических институтов и государственных структур, рост недоверия избирателей к политике и политиком, -- это далеко не полный перечень последствий плюралистических и слабо регулируемых партийных систем.

Сводить все это только к патологическим явлениям в поведении отдельных политических лидеров, значит упрощать рассматриваемую проблему.

Очевидно, что, за редким исключением, не политики формируют систему, а система порождает определенный тип политического лидерства. При этом, «ни одна партия, какой бы ни была ее программа, не может эффективно руководить государством, не становясь национальной»1, не только по целям, но и ответственности. Поэтому гарантии свободы требуют исправления ситуации.

Оставаясь вне рамок конституционного регулирования и контроля в вопросах их внутренней демократизации и публичной порядочности, партии способны дискредитировать демократию и разрушить конституционную систему. (В качестве примера следует назвать деятельность нацистской партии в Германии и связанную с ней трагедию Второй мировой войны). Однако не менее опасна тенденция к излишней государственной регламентации партий и тем более волюнтаристский принцип организации партий «сверху» по образцу органов государственной власти. Это положит конец их внутрипартийной жизни, свободной вербовке своих приверженцев, партийной борьбе, селекции партийных лидеров с политически самостоятельными убеждениями2.

Стабильность демократической политической системы зависит от множества обстоятельств. Сравнительные исследования опыта других стран позволяют М. Веберу утверждать, что даже институты, в точности перенесенные из одной системы в другую не будут иметь одинакового действия. Важна не только легитимность национальных политических институтов, но и политическая умеренность между противоборствующими политическими силами, возможность и право избранных политических лидеров на управление, удовлетворительное исполнение функций органов власти.

Отсутствие названных условий, доминирование центробежных сил порождают раздробленность и коллапс власти. Учитывая эти обстоятельства, слабость и неустойчивость демократических институтов в современном правовом Вебер, М. Политические работы. С. 75.

См.: Там же. С. 135.

государстве Вебер постоянно ищет пути «подкрепления» их легитимности. Так, в качестве одного из возможных вариантов он считал полезным сохранение поста монарха в качестве главы государства. Переход к парламентской монархии сохранил бы династию и ее возможности направляющей и контролирующей инстанции по отношению к постоянной борьбе государственных ведомств и неприкрытому господству бюрократов. Монарх в силу своего государственного положения, своих привилегий и воспитания отдален от жестокостей политической борьбы, так как обретает свою корону не в борьбе партий и не борьба за государственную власть дает ему жизненный воздух. Конституционная роль ведущего политика позволяет ему использовать свой авторитет ради усиления могущества страны.

Однако такие прирожденные политики достаточно редки. Монархам обычно льстят, показывают романтический ореол власти и ее неограниченные возможности. Не следует исключать и их личные мотивы и побуждения проявить себя на государственном поприще. М. Вебер считает «демагогией» в широчайшем смысле слова советы монарху пытаться воздействовать на мир речами и письменными сочинениями ради пропаганды собственных идей или собственной личности. Чисто технически не может он заниматься и контролем государственного управления, не имея, обычно, необходимого профессионального образования. Пытаясь управлять самостоятельно, монарх втягивается в суету партийной борьбы, непрерывную войну различных ведомств, придворных интриг и конкуренции за министерские посты и государственные должности, которыми наполнены все государства. Ставкой в подобной «игре в реальную политику» часто становится не только собственная корона, но и существование государства. Поэтому человек, лишенный качеств общенационального лидера, монархом не является. Более того, становится весьма опасным для собственных и государственных интересов, когда пытается «править самостоятельно» или средствами, годными для обычного политика.

Основная функция существования монархии заключается в том, что формально высочайший пост в государстве занят раз и навсегда. Только опираясь на могущественный парламент, монарх способен стать подлинным лидером и ведущим политиком государства, умеющий играть на всех современных политических инструментах власти и управления. Политически неодаренных монархов парламентская система исключает1.

Подобное утверждение одинаково актуально как для монарха, так и должности рейхспрезидента, за появление которой в новой Германии ратовало большинство ответственных политиков. В статье «Рейхспрезидент» (январь 1919) М. Вебер отмечает, что он, безусловно, должен избираться непосредственно народом, без вмешательства посредников. Такой глава государства, «высший имперский функционер», за которым стоят голоса миллионов избирателей, будет иметь необходимый авторитет и собственную почву под ногами для обеспечения единства государства и управления, без которого невозможно формирование государственной воли и восстановление страны, независимо от того, на каких основаниях оно будут осуществляться.

По словам М. Вебера парламентарии неохотно идут на самоотречение в вопросах выборов в высший государственный орган. Многочисленные проекты конституции Германии стали жертвами именно слепой и наивной веры в непогрешимость и всемогущество парламентариев. Но президентское правление следует прочно поставить на демократическую основу.

Издевательством над демократией было бы сохранение косвенных выборов.

Это недемократическая крайность, отнимающая у народа право на непосредственное избрание лидера. «Рейхспрезидент, избранный парламентом благодаря определенным партийным констелляциям и коалициям, окажется политическим мертвецом при изменении таких констелляций» 2. При любом парламентском кризисе, которые неизбежны при пропорциональном избирательном праве, зашатается все здание государственности.

Поэтому, отмечает М. Вебер, не следует вкладывать в руки врагам демократии оружие против парламента. Его роль и функции в конституционном демократическом государстве не менее важны и значимы для Вебер, М. Избранные произведения. С. 149 – 153.

Вебер, М. Политические работы. С. 403.

будущего народа и государства. Более того, грезы о демократии без парламентаризма обернутся бесконтрольным господством чиновников. Его устранение не оставляет ни малейших инструментов для более делового и неподкупного управления. Однако для демократизации такого политического предприятия как парламент требуются известные условия. Дело в том, что парламентаризм и демократизация во многих странах часто не дополняют, а противостоят друг другу. Прежде всего, за счет отступлений от равного избирательного права, введения различных избирательных цензов и фактического права представителей отдельных сословий на несколько голосов на выборах. Это связано так же с рационализацией партийного строительства и специализацией партийно-политической работы на почве массовых выборов.


Названные обстоятельства ведут к преобладанию в органах народного представительства различного рода «уважаемых и знатных лиц», представителей высших финансовых кругов, партийных и правительственных чиновников. На их стороне преимущества образования, организации, деньги, лучшая выучка в делах конкретного управления. Однако все они не лучшие кандидатуры для избрания в парламент. Сформированный из них он будет политически бесплодным. С такими лидерами трудно обращаться к избирателям, выступая за демократические преобразования. Более того, подобная практика имеет нежелательные последствия, связанные с опасностью господства чиновничьего духа и низким авторитетом высшей представительной власти в ущерб упорядоченному руководству политикой со стороны ответственных лидеров. Любой тип подлинного политического лидерства основан на факте завоевания доверия и веры народных масс.

Названные недостатки в подборе демократических лидеров вовсе не являются аргументами против института парламентаризма как такового.

Подобными промахами грешат практически все системы государственной власти. Несерьезными выглядят теоретические поиски новой, специфически немецкой государственной формы. М. Вебера больше интересует будущее германского парламентаризма, который был достаточно скомпроментирован в эпоху Бисмарка, мировой войны и революции. Полностью безвластный, лишенный реальных рычагов влияния на принятие важных решений, ответственных лидеров и политического лидерства как такового, он не смог стать институтом, на работоспособность которого могла опираться преемственность имперской политики. Превратился в субъект «негативной политики», пустую говорильню, «систему для карьеристов и дармоедов», объект уничижительной критики и фальсификации демократии.

Создать парламенты, полностью отвечающие требованиям подлинной демократии, достаточно трудно и проблематично после десятилетий подобного дефицита. Они не появляются внезапно как по мановению волшебной палочки.

Для этого необходимы известные условия и организационные предпосылки. Но это дело не безнадежное, по мнению М. Вебера. Становление парламентских систем в тех государствах, где они осилили монархию и получили полный простор для своего развития, вселяет оптимизм и дает множество важных исторических уроков.

Первый и, пожалуй, самый важный, урок заключается в том, что современные парламенты нужны в качестве инстанции, обеспечивающей публичность управления. Они должны формироваться на основе равного избирательного права и обладать полностью суверенной властью. Это вытекает из принципа разделения властей. Они превращаются тем самым в представительство тех, кто был всегда порабощен средствами бюрократии.

Отражают определенный минимум внутреннего согласия всех социально значимых прослоек общества, что является предпосылкой наилучшим образом организованного господства. Политически зрелый народ, который держит в своих руках контроль над управлением своими делами с помощью свободно избранных представителей, решающим образом принимает участие в отборе своих политических вождей. Механизм выборов и парламентская трибуна становятся важным стимулом для действительно ярких политических темпераментов и талантов. Лидерству случайных демагогов противопоставляется упорядоченное руководство ответственных политиков.

Парламент становится наряду с главой государства (монархом или президентом) «позитивным соносителем государственной власти», своего рода «начальствующим государством» по отношению к господствующей бюрократии. Выборы как вотум доверия индивидуальному лидеру, императивный мандат депутатов дают им широкие возможности влияния на государственную политику в соответствие с волей своих избирателей и личными политическими убеждениями. Закаленные в предвыборных битвах, они способны подчинить бюрократию политическому контролю.

Судьба парламентаризма зависит от того, в какой роли будут выступать эти политические личности с лидерскими качествами. Внутренняя среда народных представительств, обязанности и ответственность парламентариев оказывают огромное влияние на тип лидерства. Парламент обеспечивает доверенному лицу народных масс устойчивость и контролируемость его могущества, поддержание правовых гарантий его власти, упорядоченную форму политической репутации политика, добивающегося доверия масс в рамках парламентской работы, и мирную форму его элиминации, когда он утрачивает доверие избирателей. Такой полноценный парламент в силах обеспечить согласование действий публичных властей посредством принимаемых законов и государственного бюджета, что всегда служило решающим средством парламентской власти. Под контролем народных представителей оказывается исполнительная власть (парламентский контроль над управлением), которая в парламентских системах должна либо напрямую избираться парламентом из своей среды, либо нуждается в доверии парламентского большинства, ответственна перед парламентом или его комитетами. Тем самым парламенты становятся органами гласности управления и устранения (отставки) нерасторопных и проворовавшихся чиновников. Не исключены и возможности партийно-политического ведомственного патронажа в комплектовании правительства и государственных ведомств. Он присутствует в любой стране, но принимает часто скрытые и бесчестные формы. Лидеров для лидерских должностей должна обеспечивать партийная и парламентская системы. Подобно тому, как в армии учат сражаться, а в государственных органах – служить и подчиняться, партийная и парламентская работа не имеют равноценной замены для селекции людей с необходимыми качествами делать политику и управлять. Партии и выборы способствуют отбору подлинных лидеров, а работа в парламентских комитетах с их правом на расследование позволяет талантливым депутатам приобрести необходимые знания и опыт управления, стать в будущем крупными государственными деятелями и преуспевающими чиновниками.

Без такого механизма демократия превращается в бесконтрольное господство чиновников. Анализируя возможности эффективного политического контроля чиновничества, М. Вебер указывает на два обстоятельства, которые являются основой его возрастающего влияния на политический процесс. Речь идет о техническом, профессиональном знании техники управления в широчайшем смысле слова, «приобретенном путем специального обучения», и доступном лишь чиновнику служебном знании – знании конкретных фактов о положении дел, которыми располагает и бережно охраняет под покровом «служебной тайны» ведомственный аппарат 1. В этом отношении бюрократия способна конкурировать не только с политиками, но и научным сообществом. В качестве средства компенсации этого недостатка должна служить система подготовки политиков для повышения их «бюрократической компетентности», приобретения необходимых знаний и опыта в области государственного администрирования.

Насколько актуальными являются обобщения, выводы и предложения М. Вебера по проблемам демократии, политики и управления, способам борьбы с приближающейся «диктатурой чиновника» показало время, история не только Германии, но и других европейских государств. Пророческими оказались его предостережения против увлечения рациональностью, пронизывающей буквально все стороны жизни западного общества. «Одним холодным расчетом ничего не достигнешь». Именно подобная рациональность, как «практическая См.: Вебер, М. Политические работы. С. 171 – 172.

мудрость» и «этически окрашенная норма» стала не только этосом буржуазной эпохи, но и причиной большинства поражений и трагедий ХХ века.

2. ПЕРСПЕКТИВЫ И ТУПИКИ СОВРЕМЕННОЙ ЗАПАДНОЙ ДЕМОКРАТИИ Никто не может знать, что же действительно старое и что, собственно говоря, будущее;

эпоха еще неясна в своей сущности, поэтому – не понимая ни себя, ни ситуации – люди борются, быть может, против подлинного смысла К. Ясперс М. Вебер в известной мере сам предвидел и предсказал судьбу своего творческого наследия. В докладе «Наука как призвание и профессия», прочитанном им зимой 1918 года студентам Мюнхенского университета, он отмечал, что в науке, как и в политике, трудно рассчитывать на безоговорочное признание потомков. И в этом нет противоречия. Научная работа основательно вплетена в движение прогресса, того процесса интеллектуализации, который происходит в обществе на протяжении тысячелетий. Ученый должен примириться с мыслью, что сделанное им устаревает. Всякое совершенное исполнение замысла в науке означает только новые «вопросы» и по своему существу желает быть превзойденным. «Мы не можем работать, не питая надежды на то, что другие пойдут дальше нас. В принципе этот прогресс уходит в бесконечность»1.

Не менее важной является мысль М. Вебера о процессах специализации в современной науке. Любое действительно завершенное и дельное исследование – это в наши дни всегда специальная работа. Поэтому «всякий раз, когда исследование вторгается в соседнюю область…-- у социологов такое вторжение происходит постоянно, притом по необходимости, -- у исследователя возникает смиренное сознание, что его работа может разве что предложить специалисту полезные постановки вопроса, которые тому при его специальной точке зрения не так легко придут на ум, но что его собственное исследование неизбежно должно оставаться в высшей степени несовершенным»2.

Вебер, М. Избранные произведения. С. 712.

Там же. С. 708.

Все сбылось, притом в превосходной степени. Творческое наследие М.

Вебера определило в значительной мере развитие научной мысли в области социально-гуманитарного знания ХХ века.

Своим великим предшественником считают его не только социологи, но и философы, историки, экономисты, правоведы, культурологи, религиоведы, психологи, политологи и представители других отраслей научного знания. Универсальный ум и страсть ученого, которую он считал предварительным условием вдохновения, позволили ему сформулировать такие вопросы перед коллегами со смежных дисциплин, решение которых подтолкнуло творческий поиск, вызвало появление многих новых научных направлений. Теория организации и организационного развития, теория управления, теория государственного управления, менеджмент, теория демократии, теория политики, теория элит, теория бюрократии, теория политического лидерства – это далеко не полный перечень таких направлений, где вклад и авторитет Вебера не подвергаются сомнению.

Более того, чтение его трудов наводит на мысль, что они являются непревзойденными вершинами мысли, заложили главные основания почти всех научных интерпретаций политических явлений и процессов. Очевидно, с этим связаны предложения отдельных исследователей о решительном возвращении к истокам знания, критическому пересмотру множества более поздних новаций.

Ни одно из этих утверждений не может не быть оспорено, как, впрочем, и абсолютизировано. Многомерность истории и современности задают политической науке несколько иной алгоритм, связанный с восстановлением традиции и сохранением динамики развития. Всегда опасна только праздная мысль, кража смыслов и пересмотр прежних достижений в угоду модным научным веяниям, пытающимся подогнать действительность под свои заблуждения.

Исследователи творчества М. Вебера часто цитируют высказывание Т.

Моммзена о личной трагедии этого человека, которая состояла в том, что его активность деятеля всегда была парализована рассудком, что сегодня найденный выход представал перед ним как завтрашний тупик 1. Однако с этим то же трудно согласиться. «Завтрашние тупики» Вебера, по нашему мнению, это скорее альтернативы развития общества. С ними неизбежно сталкивается каждый серьезный ученый и, тем более, государственный деятель. Большой ошибкой является полное отождествление личности исследователя и его политических взглядов с особенностями используемой им методологии анализа. Его способ мышления и деятельности предопределили разделение методологии и онтологии рациональности, методологии и мировоззрения.

Рационализм и свобода от ценностей для М. Вебера исключительно методологический принцип. Учение о формальной рациональности является по существу веберовской теорией капитализма. Особый европейский путь развития на основе рационализации социального действия в экономике, политике, управлении, культуре, науке, религии, образа жизни и мышления людей привел к созданию не имеющего аналогий типу индустриального буржуазного общества. Постепенное вовлечение на путь индустриализации других неевропейских цивилизаций превращает, по его мнению, названную тенденцию во всемирно-исторический процесс. Будучи представителем буржуазного класса, воспитанным на его воззрениях и идеалах, он не видит этому обществу никакой серьезной альтернативы. Вебер ведет активную полемику с марксизмом, пытаясь показать, что учение К. Маркса о преодолении капитализма и возможности создания социалистического общества является утопией, противоречит универсальной рациональности развития цивилизации. С этой его позицией связано отрицательное отношение к социалистической революции в России.

Отстаивая рационализм сознательного и субъективно мотивированного индивидуального действия как средство раскрытия генетической связи исторических явлений, М. Вебер задумывается одновременно о судьбе современного ему капиталистического общества, реализации в будущем «идеалов разума», которые были провозглашены его идеологами. Здесь он См.: Вебер, М. Избранные произведения. С. 30.

отходит от классического либерализма с его апологетикой капитализма.

«Чистые идеальные типы» в виде теоретической конструкции нельзя отождествлять с конкретной историко-политической реальностью.

Рациональность буржуазной европейской цивилизации предстает у исследователя как рациональность формальная. Разум низводится часто до чисто технической способности и в качестве таковой противостоит добру и справедливости. Буржуазное государство и его институты являются функциональными образованиями, в основе которых лежит формально правовое начало, подчинение не личности, а законам. Ему недостает общественного измерения и поэтому оно нуждается, по мнению Вебера, в легитимации со стороны внешних по отношению к нему ценностей. Отсюда истоки его социологии власти, учения о типах легитимного господства, т.е.

власти, которая признана управляемыми. Рассуждая о возможных (типичных) «мотивах повиновения» людей, он ратует за демократизацию и публичность управления, политическое воспитание нации, ее сопричастность в формировании политики собственной страны. «Только политический зрелый народ – «народ господ»: народом называются люди, которые держат в собственных руках контроль над управлением своими делами, а также с помощью избранных представителей решающим образом принимают участие в лидеров»1.

отборе своих политических Сочетание универсальной рациональности и демократического участия в механизмах власти и управления это не что иное, как «функция меры», такого системного устройства государства, где подчинение власти основано на ее эффективности и справедливости. Инструментами поиска и достижения такой меры являются наука и политическая деятельность. Ее искал Вебер в Германии, искали с переменным успехом на протяжении ХХ века политики и ученые всего мира.

Некоторым итогам и результата этого поиска в области механизмов власти и управления посвящены следующие разделы книги.

Принципы власти и государственного управления Вебер, М. Политические работы. С. 296.

Западной политической науке нельзя отказать в усилиях по оправданию исторического пути развития европейской цивилизации и пропаганде ее подлинных и мнимых успехов. Более того, оформившись на рубеже XIX – XX веков, как результат нескольких столетий самопознания западного общества, она с самого начала стала настаивать на своей универсальности. Все, что не вкладывалось в ее схемы относили к досадным отклонениям, выдавливали в сферу ориентализма, социальной антропологии и исторической социологии. В этой связи трудно не согласиться с американским ученым Дж. Шрекером, что, создав ориентализм для исследования восточных цивилизаций, «Запад – единственная цивилизация, не обладающая взглядом извне на самое себя, а потому она провинциальна»1. Но этот провинциализм, в отличие от восточного, активный и функциональный. Убедив себя, пытаются убедить всех в уникальности западной цивилизации и обоснованности ее претензий на господство в едином универсальном мире.

Подобный европоцентризм особенно настойчиво пропагандируется в области политики и государственного управления, начиная с эпохи Просвещения. Согласно убеждениям всех крупнейших политических мыслителей, вселенная, включая сферу политики и управления, функционирует на основе рациональных принципов, уравновешивающих друг друга. Поэтому внешне не связанные друг с другом действия разумных людей должны якобы вести к всеобщему благу. Так рассуждал А. Смит, утверждая, что «невидимая рука» из эгоистических усилий индивидов извлекает экономическое благополучие. Мэдисон доказывал, что в достаточно крупной республике политические фракции, эгоистично преследующие собственные интересы, способны при помощи автоматически действующего механизма создать необходимую внутреннюю гармонию. Эту же точку зрения разделял Ш.

Монтескье в своей концепции разделения властей. Каждая из ветвей власти, преследуя собственные интересы, но, воздерживаясь от крайностей, по его См.: Принципы и практика политических исследований: Сборник материалов конференций и мероприятий, проведенных РАПН в 2001 году. – М.: РОССПЭН, 2002. С. 13.

мнению, должна была служить делу предотвращения деспотизма, обеспечивать суверенитет народа.

Сложную природу и специфику механизмов организации и реализации власти и управления в условиях демократии определяла концепция дихотомического деления на политику и администрацию. Она основана на идее демократического контроля власти и принципе господства права.

Политический курс государства определяют избранные демократическим путем политики, а реализуют – управленцы. Разделение функций увеличивает эффективность государственного аппарата. Политики и управленцы существуют как бы в двух параллельных и независимых мирах с собственными системами ценностей, правилами и методами деятельности. Это ограничивает чрезмерную вовлеченность первых в механизмы управления, а вторых – в политику, возможности негативного влияния каждой из сторон на процессы управления. Преимущества такой модели взаимоотношений заключаются в том, что созданная на названных формальных принципах, она обеспечивает нормативную основу для оценки целесообразности тех или иных отношений и их корректировки.

Отцами-основателями дихотомической концепции считаются американские исследователи В. Вильсон, Ф. Гуднау, Л. Гулик и др.. Вместе с тем сам Вильсон утверждал, что ее основные подходы и положения позаимствованы у немецкого ученого Биунчли, который призывал отделить государственное управление, как от политики, так и от права. Подобные убеждения разделяли в XIX веке и другие ученые. В числе первых обосновал идею о раздвоении государственной власти на политическое руководство и администрацию французский социолог А. Ф. Вивьен в своей книге «Очерки об администрации» (1845). Активным сторонником названного подхода был английский ученый Н. Тревельян, что нашло отражение в известном докладе Норткота – Тревельяна (1854), посвященного реформе британской гражданской службы и необходимости ее организации на постоянной основе.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.