авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 22 |

«А. Н. Сахаров (редактор) Исторические портреты. 1762-1917. Екатерина II - Николай II Серия «Романовы. Династия в романах», книга 2 ...»

-- [ Страница 4 ] --

Именно в этот год Суворов одержал свои знаменитые победы сперва у Фокшан, а затем на реке Рымник. К концу 1789 г. русскими войсками были захвачены Ак керман (Белгород) и Бендеры, а их союзники австрий цы взяли Белград и Бухарест. Казалось бы, все шло как нельзя лучше, но на самом деле положение бы ло очень сложным. Как раз в это время во Франции произошла революция, и рассчитывать на какую-либо поддержку с ее стороны уже не приходилось. Пруссия между тем, крайне обеспокоенная, что Россия и Ав стрия осуществят свои дерзкие замыслы и станут са мыми могущественными державами мира, заключила секретные союзы с Турцией и Польшей22. В свою оче редь, Англия заключила союзные Договоры с Пруссией и Голландией, образовав Тройственный союз, напра вленный против России. В марте 1790 г. Умер Иосиф II, которого Екатерина уважала и считала своим личным другом. Его преемник Леопольд II, опасаясь военного столкновения с Пруссией, вынужден был заключить с турками соглашение о прекращении огня. В результа те Россия осталась со своими противниками один на один.

Весна и лето 1790 г. прошли в Петербурге очень не спокойно. Отношения с Пруссией обострились до пре дела, и прибывший в столицу мнительный Потемкин был убежден, что в случае военного столкновения с ней Россию ждет поражение. По свидетельству Хра повицкого, между ним и императрицей происходили острые стычки. Дело осложнялось и тем, что при дворе возникла новая партия, стремившаяся ослабить вли яние фельдмаршала на Екатерину. Возглавлял ее но вый фаворит императрицы Платон Зубов — развязный Часть польских магнатов надеялась на поддержку Пруссии в осуще ствлении реформ.

молодой человек, бывший моложе своей повелитель ницы на 38 лет. Еще в июне 1789 г. он сменил А. М.

Дмитриева-Мамонова, который влюбился в фрейлину княжну Д. Ф. Щербатову, во всем признался Екатерине и после слез и сцен ревности был отпущен ею. Импе ратрица даже благословила молодых и дала невесте приданое, но, помогая ей одеться к венцу, не утерпела и сильно уколола ее булавкой. Зубов был протеже По темкина, и в письмах к нему Екатерина называла сво его нового возлюбленного «твой корнет». Но к весне 1790 г. Зубов был уже так силен, что ни в чьем покро вительстве не нуждался и вместе с братом Валерья ном не без успеха сколачивал против Потемкина пар тию придворных.

Все же Екатерина сумела сохранить и хладнокро вие, и рассудительность, и политический реализм. По темкин был ей слишком дорог, она ему слишком до веряла, чтобы пожертвовать им ради кого-либо дру гого. Что же касается политики, то Екатерина верно рассчитала, что, несмотря на все угрозы, Пруссия все же не решится на войну с Россией. Не решится на нее и Англия, имеющая у себя под боком революци онную Францию. Императрица упорно отвергала все претензии Англии и Пруссии на посредничество в рус ско-турецком конфликте. Заключение мира со Швеци ей укрепило позиции России, а в конце 1790 г. был одержан ряд новых убедительных побед над турками, самой блестящей из которых было взятие Суворовым считавшегося неприступным Измаила. Потерпели по ражение турецкие войска и на Северном Кавказе, а в июле 1791 г. русский флот под командованием Ф. Ф.

Ушакова разбил турецкий у мыса Калиакрия. Турки за просили пощады, и было заключено перемирие. Но бе да не приходит одна: прибывший в русский штаб для продолжения переговоров о заключении мира Потем кин неожиданно тяжело заболел.

Уже первое известие о болезни князя вызвало у Екатерины, по свидетельству Храповицкого, «печаль и слезы». 12 октября статс-секретарь императрицы за писывает: «Курьер к пяти часам пополудни, что Потем кин повезен из Ясс и, не переехав сорока верст, умер на дороге, 5-го октября прежде полудня… Слезы и от чаяние… В 8 часов пустили кровь, в 10 часов легли в постель». 13 октября: «Проснулись в огорчении, в сле зах. Жаловались, что не успевают приготовить людей.

Теперь не на кого опереться». 16 октября: «Продолже ние слез. Мне сказано: как можно Потемкина мне за менить? Все будет не то. Кто мог подумать, что его пе реживут Чернышов и другие старики? Да, и все теперь, как улитки, станут высовывать головы. Я отрезал тем, что все это ниже Ея Величества. Так, да, я стара. Он был настоящий дворянин, умный человек, меня не про давал;

его не можно было купить».

Но сколь ни велико было горе Екатерины, жизнь про должалась, и в конце декабря 1791 г. был подписан долгожданный Ясский мир с Турцией, которая окон чательно признала аннексию Россией Крыма. Новая граница между двумя странами была определена по Днестру. Османская империя также отказывалась от претензий на Грузию и обязалась не предпринимать против нее никаких враждебных действий. Это была несомненная победа России, но от надежд на реали зацию «греческого проекта» Екатерине пришлось от казаться. Внимание императрицы было приковано те перь вновь к Польше, где 3 мая 1791 г. была приня та конституция, означавшая радикальное изменение политического строя в этой стране. Екатерина сразу же отнеслась к событиям в Варшаве крайне неодобри тельно. Но до заключения мира с турками от каких-ли бо резких действий в Петербурге воздерживались. Ко гда же мир был подписан, а Австрия и Пруссия оказа лись в достаточной мере втянуты в войну с жирондист ской Францией, чему Екатерина также немало способ ствовала, весной 1792 г. русские войска вновь вошли в Польшу. Кампания была недолгой, и уже к лету русская армия контролировала всю территорию Речи Посполи той. В декабре Петербург дал положительный ответ на предложение Пруссии о новом разделе Польши, офи циально объявленном 9 апреля следующего года. В итоге Россия увеличила свои владения еще на 250 ты сяч квадратных километров, включив в состав империи Восточную Белоруссию и Правобережную Украину.

Ответом поляков на второй раздел их страны бы ло широкое патриотическое движение во главе с Та деушем Костюшко. Поначалу восставшим удалось до биться некоторых успехов, но дело их было обрече но, когда к борьбе с ними присоединились Австрия и Пруссия, а русские войска возглавил Суворов. Разгром патриотов и пленение Костюшко привели к третьему разделу Польши в октябре 1795 г., окончательно по кончившему с польской государственностью. В состав Российской империи вошли земли Западной Волыни, Западной Белоруссии, Литвы и Курляндии общим раз мером в 120 тысяч квадратных километров.

Присоединение в результате разделов Польши но вых земель со значительным еврейским населением (к концу века около 600 тысяч) породило в России еврей ский вопрос. Судя по всему, у Екатерины, пропаган дировавшей веротерпимость, особых предрассудков в отношении евреев не было, и еще в начале царство вания она готова была внять совету тех своих прибли женных, кто полагал, что интересы развития торговли требуют допущения в страну еврейских купцов23. Одна ко момент был неудобным, поскольку новоиспеченная императрица для укрепления своих политических по зиций старательно эксплуатировала в это время образ Въезд в Россию евреев был запрещен при Елизавете Петровне.

защитницы православия. В результате решение бы ло отложено на неопределенный срок. Когда же сот ни тысяч евреев стали подданными российских госу дарей, Екатерина поначалу, не колеблясь, деклариро вала полное равенство всех народов, попавших под ее скипетр. Однако позднее она стала испытывать силь ное давление со стороны русского купечества, опасав шегося конкуренции со стороны еврейских торговцев.

За ограничение прав еврейского населения выступа ло и духовенство, с которым у императрицы не бы ло резона ссориться. В итоге в 1791 г. на свет появи лось установление о печально знаменитой черте осед лости, просуществовавшей, как и многие другие уста новления Екатерины, вплоть до 1917 г.

Вполне понятно, что одним из важнейших междуна родных вопросов, занимавших мысли Екатерины в по следние годы ее жизни, был французский. Отношение к революционной Франции у императрицы было двой ственным. Французские философы-просветители на учили Екатерину критически воспринимать политиче ский строй Франции и ее правителей, и поначалу она испытывала нечто вроде злорадства, полагая случив шееся закономерным результатом бездарной полити ки. В событиях во Франции Екатерина не видела ни чего опасного для России, и сведения о них регуляр но печатались в русских газетах. Опубликован был и текст Декларации прав человека и гражданина, основ ные идеи которого совпадали с екатерининским «На казом». Старший внук императрицы, будущий импера тор Александр I, рассказывал придворным, что бабуш ка заставила его прочитать Декларацию и сама рас толковала ему ее смысл.

Однако к 1792 г. ситуация стала меняться. Импера трица все более воспринимала события во Франции как бунт против власти как таковой. В такой интерпре тации революция становилась опасной для всех евро пейских монархов, а противодействие ей — их общей задачей. «Дело французского короля, — писала импе ратрица, — есть дело всех государей». Однако в спе циально составленной записке «О мерах к восстано влению во Франции королевского правительства» она предлагала не просто механический возврат к доре волюционным порядкам, но с учетом уже случившего ся поворот к монархии просвещенной. В том же, что рано или поздно монархический переворот будет со вершен, Екатерина не сомневалась и, таким образом, предвидела появление Наполеона. Особенно тяжелое впечатление на нее произвело известие о казни коро левской четы. В Петербурге был объявлен трехднев ный траур, а дневник Храповицкого вновь отмечает пе чаль и болезнь императрицы. Вместе с тем Екатерина, немало потратившая сил на сколачивание антифран цузской коалиции, вплоть до своей смерти воздержи валась от посылки против Франции русских войск. Еще в 1791 г. она признавалась Храповицкому, что ломает себе голову, как втянуть Австрию и Пруссию во фран цузские дела, дабы высвободить руки для осуществле ния собственных планов. Когда же в 1794 г. Суворов по просил отпустить его в армию коалиции, Екатерина от вечала, что «ежечасно умножаются дела дома и вско ре можете иметь тут по желанию вашему практику во енную много».

Революционные события во Франции по-новому вы светили для Екатерины и некоторые из хорошо знако мых и привычных для нее просветительских идей. Ока залось, что при определенных обстоятельствах они могут быть истолкованы совсем иначе, чем она при выкла думать, и приобрести опасный характер. Ека терина осталась в убеждении, что возможно лишь ра венство перед законом. Равенство же социальное — это «чудовище, которое во что бы то ни стало хочет сделаться королем». Именно о таком равенстве пишет она и в записке Безбородко по поводу масонов, ко торые вместо «християнскаго православия и всякаго благостнаго правления» вводят «неустройство под ви дом незбыточнаго и в естестве не существующаго мни маго равенства».

Не сразу распознала императрица опасность и в ма сонстве. Поначалу, когда в основе их философии ле жали идеи просветителей и масонством были увлече ны очень многие из окружения Екатерины, она не при давала этому особого значения, хотя и писала, что это «мелочное, бесполезное дело, из которого ничего не происходит». «Человеку, — спрашивала она, — делаю щему добро просто для добра, нужны ли на что-нибудь эти дурачества, эти внешности, столь же странные, как и легкомысленные?» Однако, когда в 1770-е гг. в раз витии масонства в России произошел перелом и оно все более стало приобретать религиозно-мистический характер, изменилось и отношение к нему императри цы. В масонстве она увидела попытку создания некоей альтернативной идеологии, в которой уже не было ме ста ей, самодержавной государыне. И тогда начинает ся борьба с масонством, главной жертвой которой стал Н. И. Новиков, подозревавшийся в попытках завлечь в масонские сети великого князя Павла Петровича.

Только с учетом отношения Екатерины к революци онной Франции и масонству может быть понята и рас права императрицы с А. Н. Радищевым. О ее реакции на «Путешествие из Петербурга в Москву» мы знаем и из ее собственных помет, и из дневника Храповицкого.

Уже прочтя тридцать страниц, императрица заметила, что «тут разсеивание заразы французской, отвраще ние от начальства: автор мартинист». Спустя дней де сять «с жаром и чувствительностью» Екатерина про износит приговор: «бунтовщик, хуже Пугачева». В кни ге Радищева императрицу испугала отнюдь не критика крепостничества, с которой она готова была согласить ся, но прежде всего угроза собственной власти. Автор развенчивал миф о всеобщем благоденствии народа под ее властью, и она была убеждена, что осмелить ся на подобную дерзость мог лишь бунтовщик гораздо более опасный, чем неграмотный самозванец.

Существуют неподтвержденные сведения о том, что события во Франции так подействовали на Екатерину, что она разочаровалась в идеалах Просвещения и да же якобы велела убрать из своего кабинета бюст Воль тера. Однако прямых свидетельств изменения миро воззрения императрицы не существует. Скорее все го, оно претерпевало ту же эволюцию, что и у мно гих мыслящих людей тогдашней Европы, воочию уви девших, к чему может привести попытка заменить по следовательные реформы под эгидой просвещенного правителя революционным радикализмом. Екатерину же французский опыт, скорее всего, лишь убеждал в правильности избранной тактики постепенности и ком промисса, с одной стороны, и непременного следова ния курсом реформ — с другой.

Но у медленных, постепенных преобразований бы ла и одна неприятная сторона. Они были не так замет ны, не так бросались в глаза, как итоги внешней поли тики, которые в глазах современников Екатерины вы глядели поистине блистательными. И не случайно пре старелый Безбородко уже после смерти своей госуда рыни хвастливо говорил, что в ее время ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без разрешения России.

Глава 5. «Хоронят Россию»

В апреле 1789 г. Екатерине II исполнилось шестьде сят. По понятиям того времени, она была уже старухой, но почти по-прежнему бодрой и энергичной. На льсти вые поздравления Храповицкого, пожелавшего ей про жить еще столько же, она резонно отвечала, что тогда будет «без ума и без памяти», а вот «еще лет 20» про живет наверняка. Увы, судьба распорядилась иначе.

Уже скоро, в 1790-е гг., Екатерина стала ощущать при ближение конца. Она одного за другим теряла тех, кто был рядом с ней все эти годы. Им на смену шло новое поколение людей молодых, честолюбивых и амбици озных. Это было поколение дворян, выросших за вре мя ее либерального и в целом стабильного царствова ния. Многие из них верили в идеалы Просвещения и со свойственным молодости максимализмом критико вали свою императрицу за излишнюю, как им казалось, осторожность, компромиссность и нерешительность. В этом новом окружении Екатерина не могла не чувство вать свой возраст и одиночество.

Неотступно преследовала ее мысль о том, что слу чится со страной, когда власть перейдет к Павлу. О том, насколько мать и сын разошлись к этому времени в своих взглядах на мир, свидетельствует эпизод, при водимый биографом Павла Н. К. Мильдером и относя щийся ко французской революции: «Однажды Павел Петрович читал газеты в кабинете императрицы и вы ходил из себя. „Что они все там толкуют! — воскликнул он. — Я тотчас бы все прекратил пушками“. Екатери на ответила сыну: „Vous etes une Bete force“ (Вы жесто кая тварь. — (фp.), или ты не понимаешь, что пушки не могут воевать с идеями? Если ты так будешь царство вать, то не долго продлится твое царствование».

Слухи о намерении императрицы лишить сына на следства и завещать престол внуку Александру, вос питанному в ее духе, широко распространялись в пе тербургском обществе уже с конца 1780-х гг. Было из вестно, что Александр отказался от предложения баб ки и даже грозился убежать с женой в Америку, если его станут принуждать принять престол в обход отца.

И вместе с тем возникла версия, что Екатерина все же написала соответствующее завещание и передала его своему верному Безбородко, который затем во вре мя агонии императрицы передал этот документ Павлу, бросившему его в огонь. Действительно, единствен ный из екатерининских вельмож, Безбородко не толь ко не был отправлен Павлом в отставку, но, наоборот, возвышен и награжден. В самом конце XVIII — нача ле XIX в. по рукам ходило анонимное сочинение «Раз говор в царстве мертвых», в котором тень Екатерины горько упрекала тень также отошедшего в мир иной Безбородко в предательстве. Однако достоверно из вестно лишь, что план провозгласить Александра на следником у Екатерины действительно был и она об суждала его с внуком. Но привести этот план в дей ствие она могла лишь при своей жизни, и завещание, переданное Безбородко, было бы просто бесполезно.

Но и с Александром Екатерина, скорее всего, говорила об этом не как о деле решенном, но как об одной из возможностей. Она отлично сознавала, что подобный шаг с ее стороны мог быть расценен как прямое нару шение принципов справедливости и законности, кото рые она так усердно провозглашала все годы своего царствования.

Что же касается Безбородко, то он действительно был осведомлен о всех планах императрицы и, веро ятно, сообщил наследнику престола не о наличии за вещания, а, наоборот, об отсутствии какого-либо опас ного для него документа. Не исключено также, что Без бородко, помогавший императрице в работе над зако нопроектами, передал Павлу чистовой текст проекта реорганизации Сената, который предполагал, как уже говорилось, долгую процедуру утверждения наследни ка престола в его правах.

Однако некий текст, написанный рукой Екатерины и похожий на завещание, до нас все же дошел. Вот он:

«Буде я умру в Царском Селе, то положите мене на Софиенской городовой кладбище.

Буде — в городе святаго Петра — в Невском мона стире в соборной или погребальной церквы.

Буде — в Пелле, то перевезите водой в Невской мо настырь.

Буде — на Москве — в Донском монастире или на ближной городовой кладбище.

Буде — в Петергофе — в Троицко-Сергеевской пу стине.

Буде — в ином месте — на ближной кладбище.

Носить гроб кавалергардом, а не иному кому.

Положить тело мое в белой одежде, на голове венец золотой, на котором означить имя мое.

Носить траур полгода, а не более, а что менее того, то луче.

После первых шесть недель раскрыть паки все на родные увеселения.

По погребении разрешить венчание — брак и музы ку.

Вивлиофику мою со всеми манускриптами и что в моих бумаг найдется моей рукой писано, отдаю внуку моему, любезному Александру Павловичу, также рез ные мои камение, и благословаю его моим умом и сердцом. Копию с сего для лучаго исполнения поло жется и положено в таком верном месте, что чрез дол го или коротко нанесет стыд и посрамление неиспол нителям сей моей воле.

Мое намерение есть возвести Константина на Пре стол греческой восточной Империи.

Для благо Империи Российской и Греческой советую отдалить от дел и советов оных Империи Принцов Вир темберхских и с ними знатся как возможно менее, рав номерно отдалить от советов обоих пол Немцов».

Строки этого, как его назвали историки, «странно го завещания», обращенные к Александру, свидетель ствуют о том, что по крайней мере в момент написа ния документа иного завещания не было, ибо, если бы Екатерина собиралась оставить любимому внуку пре стол, вряд ли стоило специально оговаривать судьбу библиотеки и коллекции камней. Последний же абзац, как, впрочем, и весь документ, явно обращен к наслед нику престола и содержит намек на родственников же ны Павла — великой княгини Марии Федоровны, уро жденной принцессы Виртембергской. Адресовано же «странное завещание» было, скорее всего, Сенату, ко торый, по мысли Екатерины, должен был решить судь бу престола.

Распорядок жизни императрицы в последние годы почти не изменился. Вот как вспоминал об этом один из ее статс-секретарей А. М. Грибовский:

«Образ жизни императрицы в последние годы был одинаков: в зимнее время имела она пребывание в большом Зимнем дворце, в среднем этаже, под пра вым малым подъездом… Собственных ее комнат бы ло немного: взойдя на малую лестницу, входишь в ком нату, где на случай скорого отправления приказаний государыни стоял за ширмами для статс-секретарей и других деловых особ письменный стол с прибором;

комната сия стояла окнами к малому дворику, из нее вход был в уборную, которой окна были на Дворцовую площадь. Здесь стоял уборный столик. Отсюда были две двери: одна направо, в бриллиантовую комнату, а другая налево, в спальню, где государыня обыкновен но дела слушала. Из спальни прямо выходили во вну треннюю уборную, а налево в кабинет и в зеркальную комнату, из которой один ход в нижние покои, а дру гой прямо через галерею в так называемый ближний дом;

в сих покоях жила иногда государыня до весны, а иногда и прежде в Таврический дворец переезжала.

„…“ В первых числах мая выезжала всегда инкогнито в Царское Село, откуда в сентябре также инкогнито в зимний дворец возвращалась. В Царском Селе пребы вание имела в покоях довольно просторных и со вку сом убранных. „…“ Время и занятия императрицы рас пределены были следующим порядком: она вставала в 8 часов утра24 и до 9 занималась в кабинете письмом (в последнее время сочинением сенатского указа)… В это же время пила одну чашку кофе без сливок. В часов переходила в спальню, где у самого почти входа из уборной, подле стены садилась на стуле, имея пе В другом варианте мемуаров Грибовского — в 7 часов.

ред собою два выгибных столика, которые впадинами стояли один к ней, а другой в противоположную сторо ну, и перед сим последним поставлен был стул;

в сие время на ней был обыкновенно белый гродетуровый шлафрок или капот, а на голове флеровой белый же чепец, несколько на левую сторону наклоненный. Не смотря на 65 лет, государыня имела еще довольную в лице свежесть, руки прекрасные, все зубы в цело сти, от чего говорила твердо, без шиканья, только не сколько мужественно;

читала в очках и притом с увели чительным стеклом. «…» Государыня, заняв вышеопи санное место, звонила в колокольчик и стоявший без отходно у дверей спальни дежурный камердинер вхо дил и, вышед, звал, кого приказано было. В сие вре мя собирались в уборную ежедневно обер-полицмей стер и статс-секретари, в одиннадцатом же часу при езжал граф Безбородко;

для других чинов назначены были в неделе особые дни: для вице-канцлера, губер натора и губернского прокурора Петербургской губер нии — суббота, для генерал-прокурора — понедельник и четверг, среда — для синодного обер-прокурора и ге нерал-рекетмейстера, четверг — для главнокоманду ющего в С.-Петербурге. Но все сии чины в случае важ ных и не терпящих времени дел могли и в другие дни приехать и по оным докладывать. «…» Около одинна дцатого часа приезжали и по докладу пред государы ню были допущаемы и прочие вышеупомянутые чины, а иногда и фельдмаршал граф Суворов-Рымникский… Сей, вошедши в спальню, делал прежде три земных поклона перед образом Казанской Богоматери, стояв шим в углу на правой стороне дверей, перед которым неугасимая горела лампада, потом, обратясь к госуда рыне, делал и ей один земной поклон, хотя она и ста ралась его до этого не допускать и говорила, поднимая его за руки: «Помилуй, Александр Васильевич, как те бе не стыдно это делать?» Но герой обожал ее и по читал священным долгом изъявлять ей таким образом свое благоговение. Государыня подавала ему руку, ко торую он целовал, как святыню, и просила его на вы шеозначенном стуле возле нее садиться и через две минуты его отпускала. «…»

Государыня занималась делами до 12 часов. По сле во внутренней уборной старый ее парикмахер Коз лов убирал ей волосы по старинной моде с небольши ми назади ушей буклями: прическа невысокая и очень простая. Потом выходила в уборную, где мы все до жидались, чтоб еще ее увидеть, и в это время обще ство наше прибавлялось четырьмя пожилыми девица ми, которые приходили для служения государыне при туалете. Одна из них, М. С. Алексеева, подавала лед, которым государыня терла лицо, другая, А. А. Палаку чи, накалывала ей на голове флеровую наколку, а две сестры Зверевы подавали ей булавки. «…»

Платье государыня носила в простые дни шелковое, одним почти фасоном сшитое, который назывался то гда молдаванским;

верхнее было по большой части лиловое или дикое, без орденов, и под ним белое;

в праздники же парчевое с тремя орденами-звездами — андреевскою, георгиевскою и владимирскою, а иногда и все ленты сих орденов на себя надевала, и малую корону;

башмаки носила на каблуках не очень высоких.

«…»

Вседневный обед государыни не более часа продол жался. В пище была она крайне воздержана. Никогда не завтракала и за обедом не более как от трех или четырех блюд умеренно кушала, из вин же одну рюм ку рейнвейну или венгерского вина пила и никогда не ужинала… После обеда все гости тотчас уезжали. Государы ня, оставшись одна, летом иногда почивала, но в зим нее время никогда, до вечернего же собрания слушала иногда иностранную почту, а иногда делала бумажные слепки с камей… В шесть часов вечера собирались вышеупомянутые и другие известные государыне и ею самою назначен ные особы для препровождения вечерних часов. В эр митажные дни, которые обыкновенно были по четвер гам, был спектакль, на который приглашаемы были многие дамы и мужчины, и после спектакля домой уез жали;

в прочие же дни собрание было в покоях госу дарыни: она играла в рокомболь или в вист по боль шой части с П. А. Зубовым, Е. В. Чертковым и графом А. С. Строгановым;

также и для прочих гостей столы с картами были поставлены. В десятом часу государыня уходила во внутренние покои, гости уезжали;

в один надцатом часу она была уже в постели и во всех чер тогах царствовала глубокая тишина».

Чувство одиночества и опасения за будущее стра ны, которые испытывала Екатерина, вовсе не означа ет, что она предвидела свою скорую кончину. Сведения о ее планах реформ, которые она надеялась успеть реализовать, говорят об обратном. Между тем здоро вье ее постепенно ухудшалось, она страдала от язв на ногах, с трудом поднималась по лестнице, и вельмо жи, принимавшие ее в своих домах, устраивали вме сто ступеней специальные помосты. В мемуарах одно го из современников содержится эпизод, относящий ся к августу 1796 г. Возвращаясь с вечера у одного из своих вельмож, Екатерина заметила звезду, «ей сопут ствовавшую, в виду скатившуюся», и сказала сопро вождавшему ее Н. П. Архарову: «Вот вестница скорой смерти моей». В ответ же на его удивление добавила:

«Чувствую слабость сил и приметно опускаюсь». Впро чем, в том же августе императрица сообщала Гримму:

«Я весела и чувствую себя легкою, как птица».

Смерть пришла к императрице неожиданно, и пред шествовал ей один весьма неприятный для Екатери ны эпизод. В середине августа 1796 г. в Петербург под именем графов Хага и Васа прибыли семнадцатилет ний шведский король Густав Адольф IV и его дядя-ре гент герцог Карл Зюдерманландский. Екатерина дав но вынашивала план выдать за Густава Адольфа свою старшую внучку Александру Павловну. Казалось, из этой затеи ничего не выйдет, ибо еще в ноябре г. в Стокгольме было объявлено о помолвке молодого короля с принцессой Мекленбург-Шверинской. Однако угроза обострения русско-шведских отношений возы мела действие, что и привело сперва к отсрочке свадь бы короля, а затем и полной ее отмене. По приезде же в Петербург Густав был очарован великой княжной Александрой и сделал ей предложение. 8 сентября должна была состояться официальная помолвка, но в последний момент, когда двор уже собрался на цере монию, выяснилось, что юный король ни под каким ви дом не соглашается, чтобы его будущая жена остава лась православной. Многочасовые переговоры ни к че му не привели, и лишь несколько дней спустя, чтобы хоть как-то соблюсти видимость приличий, был подпи сан некий документ, который король должен был рати фицировать по достижении совершеннолетия и кото рый он явно ратифицировать не собирался. Впослед ствии выяснилось, что то время, когда, как полагали, Густав объяснялся Александре в любви, он на самом деле уговаривал ее перейти в лютеранство. Полагают также, что во время пребывания Густава в Петербурге жена великого князя Александра Павловича, великая княгиня Елизавета Алексеевна, показала королю пор трет своей сестры, принцессы Фридерики Баденской, на которой он вскоре и женился.

Екатерина восприняла случившееся как оскорбле ние, тем более обидное, что оно исходило от семна дцатилетнего юноши, посмевшего противоречить ей, великой императрице. Она была столь подавленна, что после отъезда шведского короля из Петербурга уе динилась и некоторое время не показывалась на пу блике.

«В воскресенье 2 ноября, — вспоминала фрейлина Екатерины В. Н. Головина, — государыня в последний раз появилась пред большим обществом. Казалось, то было ея прощание с подданными. Всех поразило впе чатление, которое она произвела в тот день. Обыкно венно она слушала литургию, стоя в смежной с цер ковью комнате, из которой выходило окно в алтарь. ноября Ея Величество прошла в церковь чрез залу ка валергардов, в которой, по обычаю, собран был весь двор. Она была в трауре по случаю кончины королевы португальской, и вид у нея был такой хороший, какого уже давно не замечали. Г-жа Виже-Лебрен только что кончила портрет великой княгини Елисаветы. Ея Вели чество приказала выставить его в тронной зале, долго рассматривала и говорила о нем с лицами, приглашен ными к высочайшему столу». Спустя два дня, по воспо минаниям другого мемуариста, «она, по обыкновению, принимала свое общество в спальной комнате, разго варивала очень много о кончине сардинского короля и стращала смертью Льва Александровича Нарышки на». Нарышкин был одним из последних оставшихся в живых друзей молодости императрицы. Он был мо ложе ее на четыре года, и ему было суждено ее пере жить.

5 ноября императрица встала, как всегда, в шесть утра и, выпив кофе, работала в своей спальне до де вяти. После этого, опять же как и всегда, она прошла в примыкавшую к спальне уборную, то есть гардероб ную комнату, где обычно проводила минут десять. Од нако прошло полчаса, а она не выходила. Камерди нер государыни Захар Зотов, забеспокоившись, загля нул в уборную и обнаружил свою госпожу на полу без сознания. Екатерину отнесли в спальню и, поскольку она была весьма грузной и поднять ее на постель ока залось делом нелегким, положили на полу. Во дворец срочно были вызваны великий князь Александр Павло вич, Безбородко, генерал-прокурор Сената Самойлов, президент Вотчинной коллегии Н. И. Салтыков и ока завшийся в Петербурге А. Г. Орлов. Придворный док тор Роджерсон пустил императрице кровь, но из ве ны на руке вылилось лишь несколько густых темных капель. Все попытки привести Екатерину в сознание успеха не принесли, и послали за духовником. Алексей Орлов решил, что пришла пора известить о происхо дящем Павла, и послал в Гатчину гвардейского офи цера. Туда же поскакал брат фаворита Н. А. Зубов. В свою очередь, великий князь Александр послал к отцу Ф. В. Ростопчина. Каждый старался сделать все, чтобы наследник не заподозрил его в злом умысле.

Увидев прискакавшего в Гатчину Зубова, Павел сперва испугался, что тот прибыл его арестовать, но, узнав, в чем дело, обнял и расцеловал. Около девяти вечера Павел с женой прибыли в Зимний дворец, где были встречены старшими сыновьями, уже успевши ми предусмотрительно переодеться в форму гатчин ских полков. «Императрица без сознания лежала на тюфяке, разостланном на полу, за ширмами. Комна та была слабо освещена. Вопли женщин сливались с предсмертным хрипением государыни, и то были един ственные звуки, нарушавшие глубокую тишину». (Май ков Л. «Вновь найденные записки о Екатерине II»).

Встав на колени, Павел и Мария Федоровна целовали Екатерине руки, прося благословения, но она по-преж нему не приходила в себя. После бессонной ночи, ко гда стало ясно, что надежды не остается, Павел велел Безбородко и Самойлову собрать и опечатать бума ги императрицы и подготовить манифест о его восше ствии на престол. Агония Екатерины продолжалась до десяти вечера 6 ноября 1796 г. «Казалось, что смерть, пресекши жизнь сей Великой Государыни и нанеся сво им ударом конец и великим делам ея, оставила тело в объятиях сладкаго сна. Приятность и величество воз вратились опять в черты лица ея и представили еще царицу, которая славою своего царствования наполня ла всю вселенную. Сын ея и Наследник, наклоня го лову пред телом, вышел, заливаясь слезами, в дру гую комнату. Спальная комната в мгновение ока напол нилась воплем женщин, служивших Екатерине…» (Ро стопчин Ф. «Последний день жизни императрицы Ека терины II и первый день царствования императора Па вла I»).

В бумагах Екатерины сохранилась шутливая эпи тафия, которую императрица сочинила самой себе:

«Здесь лежит Екатерина Вторая, родившаяся в Штет тине 21 апреля (2 мая) 1729 года. Она прибыла в Рос сию в 1744 г., чтобы выдти замуж за Петра III. Четыр надцати лет от роду, она возымела тройное намерение — понравиться своему мужу, Елизавете и народу. Она ничего не забывала, чтобы успеть в этом. В течение лет скуки и уединения она поневоле прочла много книг.

Вступив на Российский престол, она желала добра и старалась доставить своим подданным счастие, сво боду и собственность. Она легко прощала и не питала ни к кому ненависти. Пощадливая, обходительная, от природы веселонравная, с душею республиканскою и с добрым сердцем, она имела друзей. Работа ей лег ко давалась, она любила искусства и быть на людях».

Увы! Этим словам не суждено было появиться на ее могильном камне. И напрасно в своем «странном заве щании» грозила она позором тому, кто не выполнит ее последнюю волю. Ее похоронили в соборе Святых Пе тра и Павла в Петропавловской крепости. А рядом им ператор Павел распорядился положить того, воспоми нания о ком она всю жизнь старалась изгнать из своей памяти, — ее несчастного мужа. По свидетельству П.

А. Вяземского, «английской министр при дворе Екате рины, присутствовавший на ее похоронах, сказал: „On enterre la Russie“ (Хоронят Россию. — фр.).

Екатерина II искренне верила в то, что ей действи тельно удалось добиться благоденствия если не всех, то по крайней мере большинства ее подданных. Рос сия при ней стала как никогда сильной и могуществен ной, а новые законы должны были обеспечить всеоб щее процветание. Историки назвали ее царствование временем «просвещенного абсолютизма». Так же на зывают правление ее современников — Фридриха II в Пруссии, Иосифа II в Австрии и некоторых других.

Но со временем в правильности такого определения стало возникать все больше сомнений. С одной сторо ны, некоторые полагают, что оно применимо не только к Екатерине, но и к некоторым из ее предшественни ков и преемников. Напротив, другие не уверены в том, что политический строй России этого времени вообще можно называть абсолютизмом. Но не в названии де ло. Гораздо важнее понять, чем было это время в рус ской истории. Между тем мнения и современников и потомков на этот счет разошлись, и разошлись подчас самым радикальным образом.

Наиболее известным критиком Екатерины из числа ее современников был, конечно, знаменитый историк князь Михаил Михайлович Щербатов. Человек образо ванный и талантливый, он, как и многие его сверстни ки, прошел увлечение философами-просветителями и масонством, но с идеями социального равенства, про поведовавшимися и теми и другими, примирить свой дух гордого аристократа, убежденного в полезности крепостничества, ему не удалось. За поисками идеа ла он обратился к далекому прошлому России, как ему показалось, нашел его и невольно стал сравнивать с тем, что видел перед своими глазами. Сравнение ока залось не в пользу великой императрицы. К тому же примешалось и уязвленное самолюбие человека, по лагавшего, что по уму и рождению он достоин быть од ним из первых лиц государства, но свое место видел занятым людьми случайными, то есть попавшими на него благодаря случаю. И вот уже язвительный язык Щербатова бичует екатерининский двор за непомер ную роскошь, погоня за которой ведет, по его мнению, к падению нравов. «Мораль ее, — обвинял Екатерину Щербатов, — стоит на основании новых философов, то есть не утвержденная на твердом камени закона Божия, и потому как на колеблющихся свецких главно стях есть основана, с ними обще колебанию подвер жена. Напротив же того, ее пороки суть: любостраст на и совсем вверяющаяся своим любимцам, исполне на пышности во всех вещах, самолюбива до бесконеч ности, и не могущая себя принудить к таким делам, ко торые ей могут скуку наводить, принимая все на себя, не имеет попечения о исполнении и, наконец, толь пе ременчива, что редко и один месяц одинакая у ней си стема в рассуждении правления бывает».

Если Щербатов был по убеждениям консерватором и нравственные идеалы пытался отыскать в допетров ской Руси, то среди дворянской молодежи было нема ло и таких, кто, читая те же книги, что и Екатерина, сде лал из них совсем иные, радикальные выводы. «Кто бы мог быть столько безчувствен, когда отечество от то го страждет, чтоб смотреть с холодною кровью? — во прошал в письме к приятелю детских игр Павла Петро вича князю А. Б. Куракину полковник и флигель-адъ ютант П. А. Бибиков. — Было бы сие очень смешно, но по нещастию сердце разрывается и видно во всей своей черноте нещастное положение всех, сколько ни на есть добромыслящих и имеющих еще в душе силу действующую… Признаюсь вам, как человеку, которо му всегда открывал свое сердце, что потребна мне вся моя филозофия, дабы не бросить все к черту и итти домой садить капусту…» Другой, также не видевший ничего отрадного в современной ему действительно сти, вольнодумец, ярославский помещик И. М. Опочи нин, решившись покончить с собой, в предсмертной за писке писал, что «самое отвращение к нашей русской жизни есть то самое побуждение, принудившее меня решить самовольно мою судьбу».

Но была и иная точка зрения. Великий поэт Держа вин восславил Екатерину в своих знаменитых одах:

Слух идет о твоих поступках, Что ты нимало не горда;

Любезна и в делах и в шутках, Приятна в дружбе и тверда;

Что ты в напастях равнодушна, А в славе таквеликодушна, Что отреклась и мудрой слыть.

Еще же говорят неложно, Что будто завсегда возможно Тебе и правду говорить.

Стремятся слез приятных реки Из глубины души моей.

О! Коль счастливы человеки Там должны быть судьбой своей, Где ангел кроткий, ангел мирной, Сокрытый в светлости порфирной, С небес ниспослан скиптр носить!

Там можно пошептать в беседах И, казни не боясь, в обедах За здравие царей не пить.

Неслыханное также дело, Достойное тебя одной, Что будто ты народу смело О всем и въявь и под рукой, И знать и мыслить позволяешь, И о себе не запрещаешь И быль и небыль говорить;

Что будто самым крокодилам, Твоих всех милостей зоилам, Всегда склоняешься простить.

Там с именем Фелицы можно В строке описку поскоблить Или портрет неосторожно Ее на землю уронить.

Там свадеб шутовских не парят, В ледовых банях их не жарят, Не щелкают в усы вельмож;

Князья наседками не клохчут, Любимы въявь им не хохочут, И сажей не марают рож.

Другой поэт на страницах журнала «Всякая всячи на» сформулировал мысль, которую потом на многие лады повторяли многие: «Петр россам дал тела, Ека терина — души».

Прошло совсем немного времени после смерти Ека терины, и в павловскую пору, когда жизнь и судьба че ловека вновь стали зависеть от смены настроения го сударя, недовольство по поводу тех или иных поступ ков или, наоборот, бездействия его матушки стало за бываться и довольно быстро возник миф о екатеринин ском времени как о «золотом веке». Править «по зако ну и по сердцу бабки нашей» поклялся, взойдя в 1801 г.

на престол, ее любимец Александр I. Что это означало практически, он представлял себе, видимо, не слиш ком ясно и уже вскоре столкнулся с теми же препят ствиями, на которые натыкалась и его предшественни ца. Но при нем еще больше стало тех, кто был разоча рован медлительностью и умеренностью реформ и кто с юношеским максимализмом готов был перечеркнуть все наследие предшествующих десятилетий.

Таков был и юный Пушкин с его «Тартюфом в юб ке и короне». «Царствование Екатерины II, — пола гал он, — имело новое и сильное влияние на полити ческое и нравственное состояние России. Возведен ная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их за счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Если царствовать — значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивления потомства. Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолю бие сей хитрой женщины утверждало ее владычество.

Производя слабый ропот в народе, привыкшем ува жать пороки своих властителей, оно возбуждало гнус ное соревнование в высших состояниях, ибо не нуж но было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достиже ния второго места в государстве… Униженная Швеция и уничтоженная Польша — вот великие права Екате рины на благодарность русского народа. Но со вре менем история оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетен ный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фи глярство в сношениях с философами ее столетия — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России».

Эти строки были написаны Пушкиным в 1822 г., а не сколько ранее другой замечательный русский мысли тель — Н. М. Карамзин, обращаясь к императору Алек сандру, писал совсем иное: «Екатерина II была истин ною преемницею величия Петрова и второю образова тельницею новой России. Главное дело сей незабвен ной монархини состоит в том, что ею смягчилось са модержавие, не утратив силы своей. Она ласкала так называемых философов XVIII века и пленялась харак тером древних республиканцев, но хотела повелевать как земной Бог — и повелевала. Петр, насильствуя обычаи народные, имел нужду в средствах жестоких — Екатерина могла обойтись без оных, к удовольствию своего нежного сердца: ибо не требовала от россиян ничего противного их совести и гражданским навыкам, стараясь единственно возвеличить данное ей Небом Отечество или славу свою — победами, законодатель ством, просвещением».

Спустя годы и Пушкин, всерьез занявшийся изучени ем истории XVIII столетия и ужаснувшийся «бунту бе есмысленному и беспощадному», по-видимому, пере менил свое мнение, и на страницах его «Капитанской дочки» перед читателем предстает уже совсем иная Екатерина — мудрая и справедливая императрица.

Друг же Пушкина П. Я. Чаадаев, самый мрачный критик исторического прошлого России, полагал, что «излиш не говорить о царствовании Екатерины II, носившем столь национальный характер, что, может быть, еще никогда ни один народ не отождествлялся до такой сте пени со своим правительством, как русский народ в эти годы побед и благоденствия». Удивительно, но в по добной оценке сходились люди самых разных убежде ний. Так, декабрист А. А. Бестужев считал, что «заслу ги Екатерины для просвещения отечества неисчисли мы», а славянофил А. С. Хомяков, сравнивая екатери нинскую и александровскую эпохи, делал вывод о том, что «при Екатерине Россия существовала только для России», в то время как «при Александре она делается какою-то служебною силою для Европы». «Как стран на наша участь, — размышлял П. А. Вяземский. — Рус ский силился сделать из нас немцев;

немка хотела пе ределать нас в русских». И он же с ностальгией вспо минал столь ненавистную Щербатову роскошь екате рининской поры:

Екатерины век, ее роскошный двор.

Созвездие имен сопутников Фелицы, Народной повести блестящие страницы, Сановники, вожди, хор избранных певцов, Глашатаи побед Державин и Петров Все облекалось в жизнь, в движенье и в глаголы.

Хотя документы екатерининского царствования в первой половине XIX в. были еще в основном недо ступны историкам и в печати появлялись лишь эпизо дически, уже тогда начали выходить в свет и первые биографии императрицы. В России они носили харак тер панегириков, в Западной Европе — политических памфлетов. В 1858 г. в Лондоне А. И. Герцен впервые издал в свет «Записки» Екатерины, а вскоре система тическая публикация ее огромного рукописного насле дия началась и в России. Хронику ее царствования до 1775 г. успел написать С. М. Соловьев, несколько лек ций и специальный очерк посвятил ей В. О. Ключев ский, начали выходить десятки статей, очерков и со лидных монографий о самой Екатерине и ее времени, об отдельных эпизодах истории ее эпохи, реформах, внешней политике, законодательной, научной и лите ратурной деятельности. Она стала действующим ли цом исторических романов и повестей. Ее деяниями восторгались, ее осуждали за лицемерие и неспособ ность решить крестьянский вопрос, называли «дворян ской царицей» и благодетельницей России, высмеива ли ее любовников и восхищались сподвижниками, спо рили о действенности и значении ею осуществленно го, делили ее царствование на периоды и этапы, на клеивали ярлыки и придумывали определения. Сре ди тех, кто посвятил Екатерине и ее времени свои на учные занятия, были А. Г. Брикнер и В. А. Бильбасов (крупнейшие дореволюционные биографы императри цы), В. С. Иконников и А. С. Лаппо-Данилевский (дали общие оценки итогов ее царствования), В. А. Григорьев и А. А. Кизеветтер (авторы монографических исследо ваний о крупнейших реформах Екатерины), Н. Д. Чечу лин и О. Е. Корнилович (исследователи ее письменно го наследия), В. Н. Латкин и А. В. Фроловский (истори ки Уложенной комиссии), В. И. Семевский (знаток исто рии крестьянства екатерининского времени) и многие другие.

Процесс интенсивного изучения истории России при Екатерине был прерван революцией 1917 г. Советские историки пришли к заключению, что вся политика «про свещенного абсолютизма» была политикой либераль ной фразы, своего рода маской, которую носило в это время самодержавие. Социальная же сущность поли тики оставалась сугубо продворянской и соответствен но реакционной. Причем политика «просвещенного аб солютизма» была характерна лишь для первых лет (до восстания Е. И. Пугачева) царствования Екатерины II.

История жизни императрицы, как и вообще политиче ская история эпохи, уже не занимали историков. Они интересовались крестьянством и его классовой борь бой, историей Пугачевщины, рассматриваемой в свете концепции крестьянских войн, городскими восстания ми, развитием торговли, мануфактур, русского города, землевладения, политикой в отношении дворянства и церкви (работы П. Г. Рындзюнского, В. В. Мавродина.

М. П. Павловой-Сильванской, С. М. Троицкого, М. Т. Бе лявского, А. И. Комиссаренко и др.). Имя Екатерины по чти исчезло со страниц школьных и вузовских учебни ков… Между тем огромный интерес к Екатерине и ее вре мени проявили западные историки. Лишь за последние двадцать лет в Англии, США, Германии и Франции вы шло несколько десятков монографий на эту тему. Ан глийская исследовательница Исабель де Мадарьяга в 1981 г. выпустила книгу «Россия в век Екатерины Ве ликой», насчитывающую около 700 страниц и библио графию из более 600 названий. В 1989 г. свою биогра фию Екатерины издал американец Джон Александер, и на страницах научных журналов развернулась по ней оживленная полемика. В последние годы новые рабо ты о Екатерине стали появляться и у нас в стране.

Так чем же все-таки была для России вторая по ловина XVIII в. и каково место Екатерины в русской истории? Прежде всего это было время внутриполи тической стабильности, завершившей период частой смены правительств, а с ними и политического курса, вереницы бесконтрольных временщиков и отсутствия у власти четкой программы. Одновременно это бы ло время активного законотворчества и серьезных ре форм, имевших долговременное значение. Причем из всех российских реформаторов именно Екатерина бы ла, возможно, самым успешным, ведь ей без каких-ли бо серьезных социальных, политических и экономи ческих потрясений удалось почти полностью реализо вать задуманную программу преобразований. Правда, многого она не успела, а от многого ей пришлось от казаться по различным объективным и субъективным причинам. Историки, еще недавно обвинявшие Екате рину в реакционности из-за того, что она не боролась с крепостным правом, последнее время все чаще гово рят о том, что к отмене крепостничества русское обще ство было не готово и попытка такого рода могла при вести к самым негативным последствиям. «Она люби ла реформы, но постепенные, преобразования, но не крутые, — уже давно заметил П. А. Вяземский. — Она была ум светлый и смелый, но положительный». Иначе говоря, реформы Екатерины носили созидательный, а не разрушительный характер. Какие бы последствия ни имели те или иные конкретные мероприятия Ека терины в области экономики, ни одно из них не было разорительным для населения. Во все продолжение ее царствования Российское государство становилось богаче, а жизнь подданных — зажиточнее.

Особое значение для России имели, конечно, успе хи внешней политики Екатерины. Россия значительно расширила свои границы, ее население выросло на несколько сотен тысяч человек, а ее положение и ав торитет в мире были как никогда высоки. Русские лю ди по праву гордились подвигами Румянцева и Потем кина, Суворова и Ушакова. Правда, со временем ста ло ясно, что далеко не все обстоит так благополучно, как кажется. Чем большей была внешнеполитическая экспансия России, тем, естественно, яростнее стано вилось сопротивление европейских держав, тем более обострялись противоречия с ними. Разделы Польши на долгие десятилетия породили одну из острейших национальных проблем Российской империи и на дол гие годы поссорили два великих народа. Но было бы неверным обвинять в этом Екатерину. Она была чело веком своего времени, когда показателем могущества государства считалось не благосостояние населения, а победы на полях сражений и размеры территорий.


И уж конечно она никак не могла предвидеть всех по следствий своей политики.

Эпоха Екатерины была эпохой духовного расцвета, формирования национального самосознания, склады вания в обществе понятий чести, личного достоинства, законности. Не случайно историки говорят о двух непо ротых поколениях русских дворян, выросших за время правления Екатерины. Из них вышли герои 1812 года и декабристы, великие писатели и художники, соста вляющие гордость отечественной культуры. Ибо эпо ха Екатерины была временем развития свободной мы сли, поощрения литературы и искусств. И немалая за слуга в этом самой императрицы, чьи собственные духовные запросы и интересы были необыкновенно широки и которая собственным примером побужда ла подданных к занятиям журналистикой и историей, сочинительством, и архитектурой, театром и живопи сью. Духовные силы, накопленные русскими людьми в послепетровское время, именно при Екатерине как бы прорвались наружу, выплеснулись в литературные и художественные шедевры, мучительные размышле ния о судьбе отечества и месте России в мире.

Конечно, и при Екатерине, как и во всякое время, было немало тягот, страданий, несправедливостей. И реальная жизнь людей была очень далека от того лу бочного всеобщего благоденствия, о котором мечтала императрица. И все же этот период русской истории с гораздо большим основанием, нежели многие другие, может именоваться периодом расцвета России.

Вторая половина XVIII века не случайно названа екатерининской эпохой, личность императрицы нало жила на нее особый отпечаток. Волею судеб на россий ском престоле оказался в это время человек яркий, не заурядный, оставивший заметный след в отечествен ной истории. Это был несомненно один из наиболее талантливых государственных деятелей России, вер но сумевший понять и оценить объективные тенден ции развития общества и небезуспешно пытавшийся их регулировать и направлять. Деяния Екатерины име ли долговременное значение и во многом определили последующую историю страны.

А. Г. ТАРТАКОВСКИЙ ПАВЕЛ I Вхождение в тему Павловское царствование, как никакое другое в истории российского самодержавия, долгое время бы ло окутано плотной завесой молчания, изъято из глас ного исторического освещения, став преимуществен но предметом устного потаенного предания. Формула забвения содержалась уже в знаменитой декларации Манифеста 12 марта 1801 г., возвестившего воцарение Александра I, о его намерении «управлять „…“ по за конам и сердцу в бозе почивающей августейшей бабки нашей». Стало быть, непосредственно следовавший за тем период царствования ее сына — отца нового императора как бы вычеркивался из сознания совре менника, упразднялся как историческая реальность.

В немалой мере этому способствовали, конечно, и весьма щекотливые обстоятельства внезапной кончи ны до того вполне здорового Павла I. «Главным обра зом, по этой причине, — подчеркивал историк павлов ского времени М. В. Клочков, — в России в течение нескольких десятилетий не было специальных работ, посвященных царствованию Павла во всей его сово купности». На протяжении XIX в. оно фактически было признано государственной тайной. Все столетие дей ствовали строжайшие цензурные запреты в отноше нии не только трагедии 11 марта 1801 г., но и павлов ской эпохи в целом, особенно если дело касалось ши рокой читательской аудитории. Запреты эти, несколь ко ослабленные в 1901 г. (в частности, в связи с вы ходом фундаментального труда о Павле официозно го историка Н. К. Шильдера), были отменены, да и то не полностью, лишь после 1905 г. По точному опре делению поэта, критика и историка литературы В. Ф.

Ходасевича, глубоко интересовавшегося павловской эпохой, «правительство наше целое столетие ревниво оберегало память императора Александра Павловича в ущерб памяти его отца».

Как бы то ни было, в результате такого положения вещей невольно складывалось впечатление о павлов ском царствовании как о некоем историческом прова ле, когда, по словам другого крупного историка Е. С.

Шумигорского, «государственная жизнь России словно бы остановилась на четыре года», — что было особен но заметно на фоне интенсивного изучения, начиная с 1860-1870-х гг., екатерининского и александровского царствований, о которых к началу XX в. сложилась уже обширная историческая литература.

Снятие цензурных запретов не привело, однако, к торжеству исторической истины. Аномалия в развитии «павловской» историографии, когда после длительно го молчания на книжный рынок вдруг хлынул целый по ток самых разнородных публикаций: от злых иностран ных памфлетов до сокровенных архивных документов, обернулась тем, что историческая наука начавшегося столетия оказалась попросту не подготовленной к из учению павловской эпохи и к освоению всего много образия новой исторической информации. Тем более что на поверхность всплыло множество мемуарно-эпи столярных свидетельств, вышедших из тех кругов рус ского общества рубежа XVIII-XIX вв. (столичного дво рянства, военно-придворной знати, самих участников заговора), которые были острее всего задеты павлов ским режимом и заинтересованы в его всяческой ком прометации. Естественно, что эти свидетельства бы ли сосредоточены на самых темных сторонах правле ния Павла и что они вбирали в себя смутные слухи, невероятные подробности, иногда чисто легендарного и анекдотического свойства. Как верно было замечено тем же Е. С. Шумигорским, «анекдот в этом случае от теснил историю», а «история таким образом преврати лась в памфлет».

В самом деле, именно такого рода обличительные свидетельства, не прошедшие горнила исторической критики, взятые, так сказать, на веру, в значитель ной степени определили тональность освещения Па вла даже в трудах крупных, авторитетных ученых то го времени, принадлежавших к различным идейно-об щественным течениям: от монархического до народни ческого. Но в оценках павловского царствования они оказывались, как правило, удивительно единодушны ми. Под их пером оно выступало как эпоха «произво ла и насилия», «бреда и хаоса», «вакханалии деспо тизма», «слепой прихоти» и самовластных капризов, а сам Павел, неспособный к сколь-нибудь разумным и систематичным действиям, представал «пугающим образом тирана и безумца». Под тем же углом зрения изображался Павел и в трудах известных иностранных историков XIX в., переиздававшихся тогда в переводах в России. Словом, Е. С. Шумигорский имел в 1907 г.

все основания сказать: «Даже теперь, спустя сто лет, читая некоторые исследования об императоре Павле, мы как бы переживаем впечатления и слушаем отзывы самых пристрастных его современников».

Заполонив собой историческую мысль, пристраст но-обличительный взгляд на Павла проник и в истори ческую беллетристику начала XX в. да и более позд него времени. Нашумевшая в свое время пьеса Д. С.

Мережковского «Павел I» в этом отношении особен но характерна. Основной ее пафос — осуждение са модержавия на примере сгущенных до предела мрач ных свойств Павла — личности и правителя, гибну щего в результате им самим развязанной фантасма гории деспотизма. Отсюда ведет свое начало целая традиция уничижительного изображения Павла в ис кусстве. Подчеркивая абсурдность известных стран ностей, парадоксов, несуразностей импульсивного ха рактера Павла в последние годы его жизни, авторы некоторых произведений искажали до неузнаваемо сти его реальный исторический облик и приходили к весьма рискованным обобщениям. Яркий пример то му — замечательный по своим литературным достоин ствам рассказ Ю. Н. Тынянова «Поручик Киже». В нем получила свое художественное воплощение доволь но спорная, более публицистическая, нежели научная, идея о безумии Павла как заостренной форме «само державного деспотизма», выдвинутая едва ли не впер вые еще А. И. Герценом в середине прошлого века, ко гда о Павле и его эпохе мало что знали даже специа листы. Ведь не кто иной, как сам Герцен находил тогда же царствование Павла I «совершенно неизвестным у нас».

В начале XX в. наметилась тенденция и к истори чески объективному его освещению, к проверке досто верности сомнительных и ложных показаний совре менников, к учету ценных исследований и докумен тальных публикаций, проникавших все же со второй половины XIX в. на страницы редких изданий. Здесь в первую очередь должны быть названы известные кни ги упомянутого уже не раз Е. С. Шумигорского о Па вле I, императрице Марии Федоровне и Е. И. Нели довой. Менее известно, однако, что на той же точке зрения в отношении Павла стоял и В. Ф. Ходасевич, задумавший в 1913 г. о нем книгу. Сохранившиеся ее наброски и планы отмечены стремлением отрешить ся от прежних стереотипов и глубже проникнуть в ду ховный склад его личности. Заметной вехой на том же пути стала капитальная монография М. В. Клочко ва «Очерки правительственной деятельности времени Павла I» ( 1916 г.), развеявшая многие мифы о нем и его политике старой историографии.

Однако эти плодотворные усилия после революции 1917 г. были, по понятным причинам, искусственно прерваны и в течение всего советского периода над па вловским царствованием снова нависла полоса забве ния, если не считать его обстоятельного освещения в университетском курсе С. Б. Окуня ( 1948 г.). Другим важным исключением явилась вышедшая в 1982 г. кни га Н. Эйдельмана «Грань веков», по сути дела реаби литировавшая павловскую тему в общественно-исто рической мысли. В книге, с опорой на свежие источни ки, был выдвинут ряд новых, важных для понимания эпохи идей, а сам Павел представлен во всей сложно сти и противоречивости своей натуры.


Справедливости ради надо сказать, что традиция исторически объективного подхода к личности и деяни ям Павла уходит своими корнями еще в глубины XIX в.

В историографическом плане она связана прежде все го с именем знаменитого военного и государственно го деятеля, творца военной реформы 1874 г. Д. А Ми лютина, выпустившего в 1857 г. второе издание «Исто рии войны 1799 года между Россией и Францией». По нятно, что фигура Павла I была затронута здесь лишь на фоне военно-исторической тематики книги, но впер вые в научной литературе она была показана здесь до статочно непредвзято, и в характеристике Павла-вели кого князя, и его правительственной деятельности, и в оценке его личности. В дальнейшем, к сожалению, «павловские» страницы книги Милютина были прочно забыты, и интерес к ним возродился лишь в XX в.

В более широком, литературно-историческом плане важно отметить, что судьба Павла обратила на себя внимание А. С. Пушкина, со второй половины 1820-х гг. неизменно вызывала к себе его сочувствие и входи ла в сферу его творческих интересов. Именно Пушки ну принадлежит знаменитая формула о Павле как «ро мантическом нашем императоре». В Дневнике и «За стольных разговорах» поэта мы находим десятки коло ритных записей о Павле, Пушкин разрабатывал план драматического сочинения «Павел I», собирался вклю чить описание его царствования в задуманный им труд о политической истории России XVIII в. — от Петра Ве ликого «вплоть до Павла Первого».

Сильно занимала личность и нравственно-психоло гический облик Павла и Л. Н. Толстого, воспринимав шего его в том же ключе, что и Пушкин. В 1853 г. он писал: «Мне кажется, что действительный характер, особенно политический, Павла I был благородный, ры царский характер». «Я нашел своего исторического ге роя, — сообщал Толстой П. И. Бартеневу в 1867 г. — И ежели бы Бог дал жизни, досуга и сил, я бы попробо вал написать его историю». Спустя 40 лет, когда после снятия цензурных стеснений оживился интерес рус ской образованной публики к павловской эпохе, Тол стой, погрузившись в чтение ставшей доступной тогда исторической литературы, снова возвращается к это му историко-художественному замыслу, оставшемуся, однако, неосуществленным.

Но еще задолго до того мыслящие, наиболее про ницательные современники «романтического импера тора» без всяких предрассудков судили о бурной, пол ной надежд и треволнений, острейших коллизий и пре дельного напряжения павловской эпохе, отдавая себе отчет в том, что по историческому масштабу и значе нию она никак не соответствует своей кратковременно сти. «Кратковременное царствование Павла I, — писал декабрист В. И. Штейнгель, — вообще ожидает наблю дательного, беспристрастного историка, и тогда узнает свет, что оно было необходимо для блага и будущего величия России». А. П. Ермолов, сам пострадавший в молодости от павловских репрессий, два года провед ший в костромской ссылке, тем не менее с течением лет, по словам собеседника-мемуариста, «не позволял себе никакой горечи в выражениях… Говорил, что у по койного императора были великие черты и историче ский его характер еще не определен у нас».

Когда вечером 6 ноября 1796 г., через два часа после того, как Екатерина II испустила последний вздох, ге нерал-прокурор А. Н. Самойлов огласил в церкви Зим него дворца манифест о ее кончине и восшествии на прародительский престол императора Павла Петрови ча, это был по тем временам уже достаточно немоло дой человек — совсем недавно ему исполнилось 42 го да. Царствовал же он, напомним, всего 4 года и 4 с лишним месяца.

Итак: 42 и 4 — как несоизмеримы эти величины!

За всю 300-летнюю историю Дома Романовых это был весьма редкий случай вступления монарха на престол в столь позднем возрасте. Екатерина II, например, ста ла его обладателем в 33 года, сыновья Павла I Алек сандр и Николай воцарились соответственно в 24 года и в 29 лет. Средний же возраст на момент воцарения у предшественников и потомков Павла I на романов ском троне составлял около 30 лет. В старшем, нежели Павел I, возрасте российский престол был занимаем только дважды: Анной Ивановной ( 1730 г.) — в 47 лет и Екатериной I ( 1725 г.) — в 43 года. Но обе они ока зались на престоле достаточно неожиданно и случай но, в разгар бурной придворной борьбы, не имели пре имущественных династических прав, и главное, никто и никогда не готовил их к императорскому сану, к со вершению столь высокого государственного поприща.

Случай же с Павлом, который был общественно при знан наследником российского престола еще при сво ем рождении и официально провозглашен им в г., являлся в этом отношении совершенно беспреце дентным. Он и сам отдавал себе отчет в необычности своего положения. «Мысль, что власть, — как отме чал В. О. Ключевский, — досталась ему слишком позд но», не могла не будоражить его сознания. «Импера тору было 42 года, когда он взял в руки бразды пра вления, — вспоминал Д. П. Рунич. — Может быть, он предугадывал, что большая часть жизни его уже прой дена». Вполне определенно свидетельствовал о том же церемониймейстер при дворе Павла I Ф. Г. Голов кин: «Первую часть своей жизни он провел в сожале нии о том, что он так долго не мог царствовать, а вто рую часть отравило опасение, что ему не удастся цар ствовать достаточно долго, чтобы наверстать потерян ное время».

К исходу дня 5 ноября 1796 г., на подъезде к Пе тербургу, куда Павел был спешно вызван из Гатчины к умирающей от апоплексического удара Екатерине II, у сопровождавшего его Ф. В. Ростопчина невольно вырвался восторженный возглас: «Какой момент для вас, ваше высочество!» Растроганный Павел ответил со смешанным чувством печали, досады и надежды:

«Подождите, мой друг, подождите. Я прожил 42 года.

Бог меня поддерживал. Быть может, Он даст мне силу и разум исполнить даруемое Им мне предназначение».

Бремя если не 42-летнего, то уж, во всяком случае, почти 25-летнего (после достижения в 1772 г. совер шеннолетия) ожидания Павлом престола, усугублен ное к тому же крайне тяжкими условиями формиро вания его личности, не могло не оставить самого глу бокого отпечатка на его четырехлетнем царствовании.

Между тем о нем можно прочесть в любом школьном учебнике, тогда как о предшествующем 42-летнем пе риоде жизни Павла плохо осведомлены даже специ алисты. Поэтому, чтобы понять феномен императора Павла I, следует несколько углубиться в этот пери од, уделив ему преимущественное внимание в нашем очерке.

«Призрак короны»

20 сентября 1754 г. у великокняжеской четы наслед ника престола Петра Федоровича и Екатерины Алек сеевны родился первенец, нареченный его двоюрод ной бабкой, императрицей Елизаветой, Павлом. Она сразу же взяла в свои руки заботу о новорожденном, желая дать ребенку подобающее его будущему воспи тание: младенец был отторгнут от матери и отдан на попечение мамушек и нянюшек, озабоченных, однако, лишь тем, чтобы в духе старозаветных русских тра диций беречь и холить царственное дитя. Под надзо ром невежественной женской дворни мальчик пребы вал до 1760 года, когда к нему был приставлен Елиза ветой обер-гофмейстер его высочества Никита Ивано вич Панин — видный дипломат, генерал-поручик, дей ствительный камергер, руководивший с тех пор воспи танием Павла.

Его появление на свет после девятилетнего бездет ного брака родителей вызвало в светском Петербур ге смутные, но упорные слухи о том, что отец ребен ка — не Петр Федорович, а подвизавшийся при дво ре красавец офицер, граф Сергей Салтыков (впослед ствии сама Екатерина II в знаменитых своих «секрет ных» записках выскажет более чем прозрачные наме ки на отцовство Салтыкова). Слухи эти казались тем более правдоподобными, что его роман с великой кня гиней разворачивался почти открыто при дворе, в том числе на глазах Петра Федоровича, у которого были свои причины подозревать жену в неверности. Вполне вероятно, что сама Елизавета также имела достаточно оснований поверить в них: имея свои виды на рожде ние у великокняжеской четы сына, она, как могла, по ощряла, если вообще не инспирировала связь Екате рины с Салтыковым.

Официально, однако, Павел был признан сыном Пе тра Федоровича, и в плане политических отношений эпохи это представлялось куда более важным, чем во прос о том, кто действительно был его отцом. Ибо ро ждение Павла явилось отнюдь не ординарным событи ем, подобным появлению на свет очередного царского отпрыска, — с ним связывались далеко идущие дина стические планы.

После смерти Петра I практика престолонаследия в России оказалась изрядно запутанной и противоре чивой. Единственно законодательную силу имел, каза лось бы, изданный в 1722 г. Устав о наследии престо ла, согласно которому отменялся прежний порядок его передачи по прямой мужской нисходящей линии и вво дился новый, позволяющий «правительствующему го сударю» назначать наследника по собственному усмо трению. Однако в правосознании царской фамилии, аристократических, дворянских кругов, да и более ши роких слоев населения были еще очень живучи пред ставления о старинном порядке наследования престо ла по мужскому первородству. Не только время «двор цовых переворотов», но и вся история самодержавия в России XVIII в. после Петра I, начиная от известно го «Тестамента» Екатерины I, пронизана тенденцией к сочетанию, переплетению старых и новых принци пов престолонаследия, приспособлению его традици онно-архаических норм к петровским установлениям.

С внезапной смертью Петра II в 1730 г. оборвалась мужская линия Романовых. Приглашение «верховни ками» курляндской герцогини Анны Ивановны привело к утверждению на престоле потомков старшего брата Петра I Ивана Алексеевича, с которым он в 80-х гг. XVII в. совместно царствовал, но лишь номинально.

Пря мые же потомки Петра I оказались в результате этого оттесненными от трона. С тех пор между этими дву мя ветвями династии Романовых велась напряженная, полная порою глубокого драматизма борьба за обла дание российской короной. В октябре 1740 г., незадол го до смерти, Анна Ивановна, стремясь закрепить ее за потомками Ивана Алексеевича, назначила наследни ком его правнука по материнской линии и своего вну чатого племянника, двухмесячного младенца Иоанна Антоновича, сына принцессы Мекленбургской и герцо га Брауншвейгского. Но это вызвало в России — и в привилегированных сословиях, и в простом народе — недовольство и глухой ропот. Ведь мало кто помнил умершего почти за полвека до того болезненного, под слеповатого, неспособного к государственным делам царя Ивана, заслоненного могучей и величественной фигурой своего брата Петра, и было непонятно, поче му при замещении престола предпочтение отдано не популярной в дворянской и гвардейской среде его до чери — царевне Елизавете, а какому-то чужеземному младенцу, тем более что регентом при нем был объ явлен ненавистный всем Э. Бирон, а после его сверже ния, три недели спустя, правительницей империи ста ла вовсе никому не известная в России мать младен ца Анна Леопольдовна. Любопытно, что когда Б. Ми них повел гвардейцев арестовать Бирона, они понача лу были уверены, что участвуют в перевороте в пользу Елизаветы.

Поэтому низложение Иоанна Антоновича 25 ноября 1741 г. было воспринято как долгожданный, справед ливый, отвечающий национальным чаяниям акт;

про возгласив себя императрицей, Елизавета тем самым восстанавливала права на российском престоле по томков Петра I, и примечательно, что главным дово дом в пользу законности совершенного ею переворота она выдвигала «близость по крови», то есть свои до черние права на «наследный родительский наш все российский престол».

В предисловии к впервые изданным в Лондоне в 1858 г. «Запискам императрицы Екатерины II» А. И.

Герцен заметил, что в череде царственных лиц, сме нявших друг друга на российском троне, — от Екате рины I до Елизаветы Петровны, «именно она предста вляет законное начало». Однако законность прав Ели заветы была далеко не бесспорной. Свергнув царству ющего монарха Иоанна Антоновича, который был на значен Анной Ивановной своим преемником в соответ ствии с петровским Уставом 1722 г., Елизавета наруши ла действующее законодательство, притом что сама она еще в 1730 г., как и все российские подданные, при сягнула в верности тому наследнику, который со вре менем будет определен Анной Ивановной. В этом от ношении появление Елизаветы на престоле не было легитимным, несмотря на ее близость «по крови» к Пе тру I, но именно на этом основании военно-дворянско му общественному мнению, особенно столичному, оно представлялось вполне оправданным.

При таких предпосылках Елизавета не могла не ощущать шаткости своего положения на троне, и с момента воцарения вопрос о том, что делать с Ио анном Антоновичем и его семьей, был для нее едва ли не самым тяжелым. Первоначально она предпо лагала выслать их в Брауншвейг с соблюдением при этом «должного почтения, респекта и учтивости». Бра уншвейгское семейство было отправлено по назначе нию, но на некоторое время задержано в Риге и Дина мюкде, где за ним был установлен усиленный надзор.

Затем Елизавета начинает, видимо, осознавать, какую опасность, даже чисто символически, может предста вить для нее находящийся на свободе за границей Ио анн Антонович, имеющий к тому же влиятельных род ственников-покровителей при прусском дворе и в не мецких влиятельных княжествах. Побуждаемая сочув ственными к Иоанну Антоновичу толками в простона родье и реальными заговорами в пользу его возвраще ния на престол (а за этим стояли все патриархально настроенные противники петровских реформ), она кру то меняет свое решение, и в 1744 г. его семья ссылает ся в Холмогоры, что в 70 верстах от Белого моря. Здесь в доме местного архиерея брауншвейгское семейство в строжайшей тайне, полной изоляции от окружающе го мира, проводит несколько мучительных десятиле тий. Рождение у Анны Леопольдовны в заточении сы новей — принцев Петра и Алексея, которые, по логике завещания Анны Ивановны, имели больше династиче ских прав, чем Елизавета, внушает ей сильное беспо койство, и делается все, чтобы весть о появлении еще двух потенциальных претендентов на престол не вы шла за стены архиерейского дома в Холмогорах.

Иоанна же Антоновича постигла не менее страшная участь. В 1744 г. он навсегда отлучается от родителей и содержится в совершенной неизвестности отдельно от них. Теперь и само его имя предается забвению (в официальных документах его велено упоминать не им ператором Иоанном, а принцем Григорием). 12 лет спу стя, проведав о замыслах по его освобождению, зре ющих не без интриг враждебного к России прусского короля Фридриха II, Елизавета распорядилась пере вести поверженного императора из Холмогор в Шлис сельбург и содержать там скрытно, безгласно, с осо быми мерами предосторожности, дабы «о вывозе аре станта» никто не мог узнать в России и за границей.

Для укрепления своих династических позиций Ели завета спешно пытается привлечь на свою сторону сы на старшей сестры Анны Петровны от брака с герцогом Голштинским, 14-летнего Карла-Петра-Ульриха, кото рый как внук Петра I обладал преимущественными с ней правами на престол. Уже в феврале 1742 г. он был доставлен из столицы Голштинии г. Киля в Петербург, в ноябре крещен в православие под именем велико го князя Петра Федоровича и торжественно провозгла шен наследником Елизаветы. В 1745 г. она женит его на принцессе из знатного, но обедневшего немецкого княжества Софии-Августе-Фредерике Ангальт-Цербст ской, получившей в православии имя Екатерины Алек сеевны.

В Петре Федоровиче Елизавета надеялась понача лу найти продолжателя на троне петровского рода. Но очень скоро ей пришлось разочароваться — привезен ный из Киля герцог оказался на редкость отсталым фи зически и умственно, удивлявшим окружающих огра ниченностью и ничтожеством своих помыслов, грубым и вздорным характером, пристрастием даже во впол не зрелом возрасте к детским забавам и нелепым вы ходкам, а зачастую и самыми низменными наклонно стями. Не подготовленный к семейному существова нию, он жил в разладе с Екатериной, всячески ее тре тируя и предаваясь пьянству развлекался, как мог, на стороне. Единственно, что его все-таки занимало, так это плац-парадная сторона военного дела с ее жесто кой муштрой и мелочной формалистикой, культивиру емыми его кумиром Фридрихом II. Уже в более позд ние годы Семилетней войны и напряженных отноше ний с прусским двором он не скрывал к нему своих сим патий и, вопреки военно-государственным интересам России, готов был чуть ли не открыто стать на его сто рону. К российским же делам Петр Федорович оставал ся глубоко чужд, будучи поглощен заботами о своей «доброй» Голштинии и испытывая к ней неподдельно ностальгические чувства.

Поэтому как только у Екатерины после нескольких лет, казалось бы, тщетных ожиданий родился сын, Елизавета именно на него возлагает свои династиче ские надежды. В провозглашении его — правнука Пе тра I — своим преемником она видит не только проч ную преграду от притязаний разного рода «сочувствен ников» Иоанна Антоновича («образ дитяти императо ра Ивана III заслонялся колыбелью новорожденного великого князя» — как точно высказался на сей счет историк В. А. Бильбасов). Елизавета связывает с ним и более широкую перспективу упрочения на российском троне петровской ветви Дома Романовых. Уже само имя, которое она дала новорожденному, было испол нено знаменательного смысла, как напоминание о глу бокой преемственной связи между правнуком и праде дом — ведь имена апостолов Петра и Павла неотде лимы друг от друга в православной традиции и даже их память отмечается Церковью в один и тот же день.

Выражением этого, в частности, явилось и основание самим Петром в Петербурге собора Петра и Павла.

Таким образом, говоря словами В. Ходасевича, ди настические планы Елизаветы «создали над головой ребенка какой-то призрак короны „…“. В глазах многих людей Павел, еще не умея того понимать, был уже по чти императором». И этот «призрак короны» оказал ся для него источником бесконечных страданий «…».

С этой минуты ему предстояло разделить неизбежно трагическую судьбу всех маленьких претендентов». Но чашу своего рокового предназначения Павел испьет, как увидим, потом, когда достигнет зрелых лет. Но уже в первые годы после рождения связанные с ним дина стические намерения Елизаветы не остались тайной при дворе и нашли своих приверженцев в вельможной аристократии и столичном дворянстве, вполне оценив ших их государственное значение. Когда, например, Н. И. Панин стал представлять шестилетнему Павлу иностранных дипломатов и возить его на придворные спектакли и обеды, то объясняли это слухами о том, что Елизавета готовит Павла к занятию престола.

Мысль о лишении прав на него Петра Федоровича и назначении своим наследником Павла долгие годы вы кашивалась Елизаветой, на этот счет строились раз ные проекты: то выслать из России Петра Федорови ча с супругой, к которой Елизавета не питала дове рия, подозревая ее в склонности к политическим ин тригам, то все же привлечь Екатерину к управлению государством при малолетнем Павле-императоре. Так или иначе, но необходимо было официально объявить об изменении порядка престолонаследия, на что, кста ти, Елизавета имела юридические основания, посколь ку в петровском Уставе 1722 г. предусматривалась для царствующего монарха возможность назначить ново го наследника, если прежний оказывался почему-либо непригодным к исполнению императорских обязанно стей.

Время, однако, шло. Елизавета часто болела, старе ла, все более отходила от дел, имея, по словам Ека терины, «решимость весьма медлительную», и перед смертью, последовавшей 25 декабря 1761 г., так и не успела оформить своей воли относительно отстране ния Петра Федоровича от престола и передачи прав на него Павлу. Но перед кончиной она все же завещала племяннику заботиться о малолетнем великом князе.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 22 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.