авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 22 |

«А. Н. Сахаров (редактор) Исторические портреты. 1762-1917. Екатерина II - Николай II Серия «Романовы. Династия в романах», книга 2 ...»

-- [ Страница 7 ] --

Панине, что, невзирая на разницу в их возрасте, жиз ненном опыте, общественном положении «граф Панин был другом Фонвизина в прямом смысле слова. По следний усвоил себе политические взгляды и правила первого, а про них можно было сказать, что они бы ли одно сердце и одна душа». Действительно, в осно ве этой близости лежало политическое единомыслие, приверженность одному общему, захватившему все их помыслы делу — подготовке задуманного Н. И. Пани ным не позднее самого начала 1760-х гг. конституци онного акта, призванного ограничить самодержавие в России. Первые попытки его реализации были связаны с переменами на престоле 1762 г. — с аристократиче ским ограничением абсолютизма по шведскому образ цу посредством верхушечно-представительных инсти тутов и с учреждением при Екатерине II Императорско го совета со столь же олигархическим сдерживанием неограниченной власти монарха.

Однако последующая история конституционных за мыслов Н. И. Панина не прояснена и документальные следы работы над ним не прослеживаются до конца 1760-х гг. включительно. Но в начале 1770-х гг., в изме нившейся политической ситуации, когда после десяти летнего царствования Екатерины II ее режим и ее по ложение на троне упрочились и все надежды на то, что Павел станет ее соправителем, рухнули, разработка конституционного проекта непременно должна была возобновиться и обрести новую, более радикальную направленность. Чрезвычайно актуальный смысл при давало этому, конечно, совершеннолетие Павла и его последующая женитьба. Думается вместе с тем, что к тому времени Н. И. Панин отошел от прежних мыслей о введении в России олигархических установлений по шведскому образцу и строил свои преобразователь ские планы на основе более полного освоения евро пейского государственного опыта, углубленного пости жения просветительского наследия и учета специфи ки государственного устройства и общественных отно шений в России. На этом этапе, в начале 1770-х гг., Д. И. Фонвизин становится, видимо, уже полноправ ным участником разработки панинских конституцион ных замыслов. В той или иной форме привлекались к этой работе П. И. Панин и Н. В. Репнин. Свидетель ством участия в ней Д. И. Фонвизина может служить его письмо к П. И. Панину 1778 г., с которым он пере слал ему, как сказано здесь, «одну часть моих мнений, которые мною самим сделаны еще в 1774 г.».

При некотором внешнем сходстве преобразователь ных планов Н. И. Панина и идеологических постулатов Екатерины II, нельзя упускать из виду, что по своему су ществу и целям эти планы приходили в противоречие с проводимой императрицей политикой «просвещен ного абсолютизма», — даже с самыми прогрессивны ми реформами, осуществляемыми в ее рамках. Ибо, какие бы меры в духе этой политики ни проводились, субъективно они были ориентированы в конечном сче те на укрепление и обновление абсолютизма. Панин ские же замыслы предполагали не частные улучше ния, не устранение отдельных крайностей абсолютист ского режима, а конституционное, то есть опирающе еся на право и «фундаментальные законы» ограниче ние самодержавия и всех возможных его деспотиче ских проявлений. Речь шла об установлении в России строя конституционной монархии. Осенью 1774 г., по сле только что пережитых страной потрясений, Павел пишет трактат с широковещательным названием «Рас суждения о государстве вообще относительно числа войск, потребных для защиты оного и касательно обо роны». Вопреки, однако, своей кажущейся узковоен ной тематики, он явился, по словам Н. К. Шильдера, «не чем иным, как жестокой критикой царствования, начавшегося в 1762 г.». Исходная мысль трактата — России следует отказаться от поглощающих все ее си лы войн и сосредоточиться на запущенных внутрен них делах. Павел выступает здесь как принципиаль ный противник внешнеполитической экспансии Екате рины II и ее фаворитов. «Государство наше в таком по ложении, — продолжает он, — что необходимо надо бен ему покой. Война (с Турцией. — А. Т.), продолжав шаяся пять лет, одиннадцатилетнее польское беспо койство да к тому же и оренбургские замешательства, кои начало имеют от неспокойствия Яицких казаков, уже несколько лет перед сим начавшегося, довольные суть причины к помышлению о мире, ибо все сие изну ряет государство людьми, а через то и уменьшает хле бопашество, опустошая земли». Обрисовав бедствен ное состояние страны, налоговый гнет, злоупотребле ния администрации, бесчеловечное обращение с ниж ними чинами, тяжесть рекрутчины, непомерно долгий срок солдатской службы, Павел предлагает приспосо бить военную систему исключительно к оборонитель ным целям и устроить армию наименее обременитель ным для страны образом. Для этого следовало выдви нуть 4 корпуса на границы для защиты государства, а остальные войска расположить по губерниям, поселив их на хозяйственно обрабатываемых землях, — с тем чтобы со временем они бы сами обеспечивали себя и войска комплектовались бы за счет солдатских де тей, а рекрутчина была бы навсегда отменена. (Идея соединения армии с сельскохозяйственным трудом — Павлу, бесспорно, принадлежит приоритет в ее выдви жении — сама по себе, при исторически сложившихся тогда способах комплектования войск, ничего дурного не заключала и, будь осуществлена при определенных условиях, могла бы принести пользу и армии и госу дарству в целом. Однако несколько десятилетий спу стя, уже при Александре I и А. А. Аракчееве, она была начисто скомпрометирована, когда в извращенном ви де легла в основу организации военных поселений).

Во всех этих размышлениях Павел отправлялся от простой и мудрой максимы: «Человек — первое сокро вище государства и труд — его богатство;

его нет, труд пропал и земля пуста, а когда земля не в деле, то и богатства нет. Сбережение государства — сбережение людей» и т. д. Свои «Рассуждения» Павел подытожил примечательными словами: «А сему я был сам очевид цем и узнал сам собою вещи и, как верный сын отече ства, молчать не мог».

Осознание Павлом моральной ответственности за дела в государстве, своего высокого призвания и лич ной независимости в противоборстве различных груп повых интересов при дворе выразилось два года спу стя в письме к одному из друзей — своего рода соци ально-нравственном кредо будущего обладателя рос сийского престола: «Если бы мне надобно было обра зовать себе политическую партию, я мог бы молчать о беспорядках, чтобы пощадить известных лиц, но, бу дучи тем, что я есмь, — для меня не существует пар тий, кроме интересов государства, а при моем харак тере мне тяжело видеть, что дела идут вкривь и вкось и что причиною тому небрежность и личные виды. Я желаю лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое».

В 1770— х гг. Павел ведет активную переписку с бра тьями Паниными, Н. В. Репниным, А. Б. Куракиным, об суждая планы реформ в армии в тесной связи с упо рядочением прав и обязанностей дворянства, пола гая необходимым повысить престиж государственной службы, поднять промышленность, торговлю, создать ответственную перед твердыми законами администра цию, которая осуществляла бы власть «для всех оди наково добрую» монарха, а не господствующего сосло вия. Он шлет свои «мнения» о реформах в армии Пе тру Панину, главному авторитету в военных делах, Ни ките Панину — о политических преобразованиях.

В духе передовых воззрений эпохи Павел формули рует свой взгляд на соотношение таких значимых для просветительской мысли понятий, как свобода, воспи тание, законность: «Как первое сокровище человека», свобода «не иным приобретается, как воспитанием, оное не может быть иным управляемо (чтоб служило к добру), как фундаментальными законами, но как се го последнего нет, следовательно, и воспитания поря дочного быть не может». Ту же мысль, но в несколько ином плане Павел развивает в следующей сентенции из письма к П. И. Панину: «Спокойствие внутреннее зависит от спокойствия каждого человека, составляю щего общество, чтобы каждый был спокоен, то долж но, чтобы его собственные, так и других, подобных ему, страсти были обузданы;

чем их обуздать иным, как не законами? Они общая узда, и так должно о сем фунда менте спокойствия общего подумать».

В 1778 г. Павел перерабатывает текст «Рассужде ний», обогатив его новыми соображениями, почерпну тыми из общения со старшими друзьями. Пересылая П. И. Панину вторую редакцию трактата, он усматри вает в нем обоснование и наброски своего будуще го законодательства — плод совместного творчества «панинсксго» кружка: «Оное есть собранные от неко торого времени „…“ материалы, служащие основани ем всем на тим рассуждениям». Во всяком случае, и Д.

И. Фонвизин, и братья Панины имели основания вос принимать «Рассуждения» — первый опыт выступле ния Павла на политическом поприще — как и выраже ние собственных взглядов. В этом трактате, по верно му определению Н. К. Шильдера, «отражались полити ческая и военная мудрость обоих Паниных — Никиты и Петра». В данной связи заслуживает пристального внимания мысль историка русской литературы XVIII в.

Г. П. Макогоненко о том, что «именно в ряду с „Рассу ждениями“ следует рассматривать составление в кон це 1770-х гг. братьями Паниными и Фонвизиным про екта фундаментальных законов, которые должен был ввести Павел после прихода к власти».

Речь идет о замечательном памятнике русской поли тической мысли XVIII в., фигурирующем в литературе под самыми разными названиями, но чаще всего как:

«Завещание Н. И. Панина», «Конституция Н. И. Панина — Д. И. Фонвизина». Итог их многолетних деяний, до кумент этот, составлявшийся, очевидно, с конца 1770 х гг. (после возвращения Фонвизина из-за границы в 1778 г., как полагают его биографы), но завершенный уже после смерти Н. И. Панина 31 марта 1783 г., дей ствительно представлял собой тот самый конституци онный проект, который предназначался для вручения Павлу I при вступлении его на престол.

Известные до сих пор сведения о судьбе этого про екта сводятся к следующему.

Пораженный после отставки в 1781 г. апоплексиче ским ударом, Н. И. Панин не мог не только писать соб ственноручно, но даже и диктовать сколь-нибудь связ ный текст. Поэтому весь проект от начала до конца был написан по его словесным наставлениям Д. И.

Фонвизиным. Существо проекта, по сжатой характери стике его племянника — декабриста М. А. Фонвизи на, заключалось в предоставлении политических сво бод «сначала для одного дворянства», которое наде лялось широкими избирательными правами и на их основе формировало большую часть Сената и дворян ские собрания в губерниях и уездах, обладавшие за конодательной инициативой. Сенат облекался законо дательной властью, император — исполнительной с правом утверждать и обнародовать принятые Сенатом законы. Предусматривалась постепенная ликвидация крепостничества. Собственно, в изложении М. А. Фон визина, это был не сам проект, а идеи Н. И. Панина, составившие его, так сказать, теоретический костяк.

Помимо основного текста, имелось еще Введение в проект, хорошо известное в литературе как сочине ние Д. И. Фонвизина «Рассуждения о непременных го сударственных законах». После смерти Н. И. Панина Д. И. Фонвизин передал подлинник конституционного проекта в полном его составе П. И. Панину, который осенью 1784 г. готовил для вручения Павлу на случай его восшествия на престол ряд своих «Прибавлений», дополняющих этот проект соображениями об устрой стве армии, правах сословий, финансах и других сто ронах жизни реформирующегося государства. Кроме того, здесь была заготовка манифеста, который дол жен был быть издан от имени Павла-императора в мо мент его воцарения. В сопроводительных письмах П.

И. Панин обращался к нему как к «императорскому ве личеству» — словом, все было рассчитано на непре менное воцарение Павла, причем воцарение не в от даленном будущем, а в достаточно обозримый срок:

сторонники Павла явно торопили время.

Это было крайне рискованно и, получи тогда дело огласку, наверняка могло быть воспринято как дерзкий вызов Екатерине II, как тайный заговор против нее.

Вот с этим комплексом документов и должен был быть представлен Павлу панинско-фонвизинский кон ституционный проект. Однако основной текст П. И. Па нин изъял из предназначаемого цесаревичу пакета бу маг. В сопроводительном письме от 1 октября 1784 г., сообщая Павлу, что собирается отправить ему вместе со своими «Приложениями» «Рассуждения» — Введе ние в проект, он ложно заверял цесаревича, что само го проекта измученный болезнью Н. И. Панин будто бы вообще не успел составить. Почему так поступил П. И. Панин, сказать трудно, возможно, здесь сыгра ла решающую роль политическая острота конституци онного проекта, покушавшегося на самое абсолютную власть Екатерины II.

Впрочем, П. И. Панин не решил ся передать Павлу и все остальные заготовленные для него бумаги — при жизни Екатерины II они к нему так и не попали. По кончине в 1789 г. П. И. Панина все они, кроме подлинника основного текста проекта, с тех пор исчезнувшего, поступили обратно к Д. И. Фонвизи ну, который передал их на хранение своим друзьям — в семью петербургского губернского прокурора Пузы ревского для вручения «государю-императору Павлу Петровичу». Вдова прокурора выполнила эту просьбу, передав многострадальный пакет со столь конфиден циальными бумагами новому императору. После того они 35 лет глухо пролежали в царских архивах и толь ко в 1831 г. были обнаружены самолично Николаем I «в собственном бюре императора Павла I и в одном секретном ящике».

Вместе с тем у Д. И. Фонвизина оставался свой пол ный список конституционного проекта, переданный им брату, директору Московского университета П. И. Фон визину. В разгар гонений в 1792 г. на московских марти нистов, затронувших и всех служащих университета (в глазах властей он был оплотом новиковского кружка), П. И. Фонвизин в ожидании прихода полиции с обыском истребил доверенный ему манускрипт, но, по счастью, бывшему тут же другому его брату, отцу декабриста М. А. Фонвизина, чудом удалось, по свидетельству по следнего, спасти Введение.

И если его тексты, многократно, кстати, издававши еся еще с середины прошлого века, дошли до нас бла годаря снятым в свое время М. А. Фонвизиным копиям и сохранившемуся в архивах его подлиннику в соста ве бумаг П. И. Панина, то сам проект, впервые в исто рии России конституционно ограничивавший самодер жавие выборным дворянским Сенатом, с 1792 г. вооб ще никто не видел — скорее всего он утрачен, и види мо, безвозвратно. Во всяком случае, поиски его не да ли пока никаких результатов и судить о его содержании мы могли лишь по приведенной выше его характери стики из мемуаров М. А. Фонвизина.

Но отсюда со всей несомненностью следует, что и сам Павел I в момент восшествия на престол не смог ознакомиться с предназначенным именно для не го конституционным проектом (не говоря, конечно, о Введении, попавшем к нему с бумагами П. И. Панина).

Но знал ли Павел что-нибудь об этом конституци онном проекте в бытность великим князем, в период его подготовки (как он, допустим, был в курсе разработ ки в 1770-х гг. Н. И. Паниным и его сторонниками пла нов государственных реформ и даже внес в это свою лепту)? В литературе считалось само собой разумею щимся, что если и знал, то лишь в общей форме, как бы со стороны. Вопрос же о более непосредственной причастности Павла к подготовке панинско-фонвизин ской конституции в литературе вообще не ставился.

Так было до начала 70-х гг. нынешнего века, когда петербургский историк М. М. Сафонов обнаружил в се кретных делах Государственного архива уникальные документы, позволившие наконец со всей определен ностью ответить на этот вопрос.

После возвращения из заграничного путешествия поздней осенью 1782 г. Павел, лишь раз побывав у при кованного к постели и, по выражению одного историка, «политически зачумленного» тогда Н. И. Панина, выну жден был, опасаясь преследований Екатерины II, пре кратить с ним всякие сношения. Только в последних чи слах марта 1783 г., словно предчувствуя близость ро кового исхода болезни, он решился навестить своего наставника. Ф. Н. Голицын вспоминал: «За несколько дней перед кончиной графа пожаловал к нему под ве чер великий князь. Тут было объяснение о всем преды дущем, — многозначительно отмечает Голицын, — но граф через несколько дней после скончался». 5 апре ля 1783 г. сам Павел сообщал Н. И. Салтыкову о посе щении Н. И. Панина: «В тот вечер он весел и свеж был так, как я уже года три не видывал».

Так вот, найденные Сафоновым документы есть не что иное, как две собственноручные записки Павла, за печатлевшие последнюю его встречу с Н. И. Паниным.

Одна из записок, озаглавленная автором «Рассу ждения вечера 28 марта 1783» и составленная по го рячим следам в тот же самый вечер, фиксирует выска занные Н. И. Паниным в ходе беседы мысли по корен ным проблемам государственных преобразований, — его своего рода политическое завещание. Причем Па вел выступает здесь как лицо не только полностью с ним солидарное, но и углубляющее и конкретизирую щее государственные соображения своего наставни ка. Очертив общий состав предстоящих реформ, их соотнесение с положением дел в других землях, Па вел особо подчеркивает необходимость «согласовать „…“ монархическую екзекутивную власть по обширно сти государства с преимуществами той вольности, ко торая нужна каждому состоянию для предохранения себя от деспотизма или самого государя или частно го чего-либо». Далее формулируется едва ли не важ нейший момент размышлений Н. И. Панина (в интер претации Павла): «Должно различать власть законо дательную и власть законы хранящую и их исполняю щую. Законодательная может быть в руках государя, но с согласия государства, а иначе без чего обратит ся в деспотизм. Законы хранящая должна быть в ру ках всей нации, а исполняющая в руках под госуда рем, предопределенным управлять государством». За тем обосновывалась мысль об учреждении выборно го дворянского Сената как законы хранящей власти, уточнялись его компетенции, порядок его взаимодей ствия с государем, структура, территориальное деле ние, полномочия должностных лиц и т. д. Другая за писка, никак не озаглавленная, была составлена вско ре после «Рассуждений вечера 28 марта». В ней пре дусматривается переход к министерской системе госу дарственного управления в России, раскрываются су дебные и законодательные функции Сената и т. д.

Любопытно, что, излагая аргументацию в пользу то го или иного положения, Павел последовательно упо требляет множественное число, как бы обозначая тем совместную с Н. И. Паниным позицию, но как только переходит к конкретизации этих положений и их прело млению в реальной политической жизни, начинает го ворить от первого лица, от своего собственного имени («Таковое есть Сенат, оный я делю…», «Я надеюсь…», «Я оставляю прокуроров…» и т. д.). Этого не могло бы быть, если бы обсуждавшиеся с Н. И. Паниным консти туционные установления он не усвоил бы как практи ческие рекомендации в будущей своей императорской деятельности.

Не входя далее в подробности, выделим главное.

Документально устанавливается, таким образом, что Павел не только был посвящен в подготовку при уроченного к его воцарению конституционного проек та, но весной 1783 г., в последние дни жизни и пер вые дни после смерти Н. И. Панина, самым активным образом включился в его составление. Павел не про сто усвоил коренные пункты панинской конституцион ной программы, но и существенно дополнил и развил ее по ряду важнейших сюжетов. При этом нельзя упус кать из виду, что записи Павла, отразившие размышле ния Н. И. Панина и его собственные конституционные разработки, хронологически предшествовали оконча нию Д. И. Фонвизиным основного текста конституцион ного проекта (по убедительной датировке Сафонова, это время между смертью Н. И. Панина 31 марта г. и моментом передачи Д. И. Фонвизиным конституци онного акта П. И. Панину). Вполне очевидно поэтому, что конституционные разработки Павла должны были быть непременно учтены Д. И. Фонвизиным при напи сании им по поручению Н. И. Панина конституционного проекта — как бы влиться в общий состав его текста.

Тем более, что, по предположению некоторых истори ков, Д. И. Фонвизин присутствовал при предсмертной беседе с Павлом. Мы говорим об этом с такой уверен ностью еще и потому, что главные идеи, положения указанных выше записок Павла почти полностью со впадают с сжатой характеристикой М. А. Фонвизиным не дошедшей до нас основной части конституционно го проекта. Значит, обнаруженные Сафоновым запис ки Павла предоставляют чрезвычайно ценный матери ал для реконструкции его содержания.

В свете открытия Сафонова мы можем внести кор рективы в вопрос об авторстве этого проекта. Теперь есть все основания считать его творением не только Н. И. Панина и Д. И. Фонвизина, но и великого князя Павла Петровича.

Данный вывод представляется очень важным еще по одной причине. Как мы могли убедиться, Павел, не сомненно, под влиянием Н. И. Панина, в своих раз мышлениях о способах ограничения самодержавия и роли в этом выборного Дворянского представитель ства пришел к признанию принципа разделения вла стей как основополагающего начала будущего го сударственного устройства России. Значение это го трудно переоценить. Ибо принцип разделения вла стей, выдвинутый передовой политико-правовой мыс лью эпохи Просвещения, составляет и в наши дни ро довой признак, фундамент любого последовательно го конституционализма. Павел же, как теперь выясня ется, явился первым в династии Романовых претен дентом на российский престол, кто не просто признал этот факт, но и готов был, хотя бы в течение недолгого времени, в 80-е гг. XVIII в., претворить его на практи ке. Обычно в нашей литературе принято конституци оналистские проекты такого рода относить лишь к на чалу XIX в. и связывать их с именем Александра I. В этом смысле можно сказать, что, предвосхитив поли тику Александра I, Павел заметно опередил свое вре мя.

По убеждениям Павла и его сторонников, «фунда ментальные законы», отличающие истинную идеаль ную монархию от самодержавного деспотизма, обя зательно должны были включать в себя такое узако нение о престолонаследии, которое бы гарантирова ло стабильность правящей династии и «правильное», «твердое» управление государством.

На превратностях собственной судьбы Павел дол жен был вернее многих других почувствовать всю раз рушительность для монархической государственности в России предусмотренного петровским Уставом г. (и подтвержденного, кстати, манифестом о восше ствии на престол Петра III) права царствующего мо нарха назначать и менять по своему усмотрению на следника престола. Право это представлялось источ ником политических смут, многократно потрясавших верхи русского общества, именно оно на целые деся тилетия ввергало Россию в стихию непредсказуемо сти. Но оно, это же право, в высшей мере устраивало Екатерину II во всех ее антипавловских поползновени ях.

Строго говоря, вся послепетровская история рос сийского самодержавия взывала к пересмотру поряд ка престолонаследия. Не только панинская группи ровка, но и стоявшие за ней влиятельные и старин ные дворянско-аристократические роды, оппозицион ные по отношению к новой екатерининской знати при дворной челяди, «выскочкам» и фаворитам, не могли не поддерживать пересмотра на этот счет законода тельства.

Текст конституционного акта, завершенного после смерти Н. И. Панина, видимо, не включал в себя за конодательных положений на эту тему. Можно пола гать, что он и не должен был специально ее касать ся, так как посвящался определению объема и ме ханизмов собственно конституционной части государ ственного устройства России, его же монархическую часть был призван регулировать «фундаментальный закон» о престолонаследии. Тем не менее его значе ние было оговорено в первом же абзаце первой за писи беседы Павла с Н. И. Паниным 28 марта г. — как слова, скорее всего им (т. е. Паниным) ска занные. После тезиса о согласовании монархического принципа с вольностью сословий как гаранта от деспо тизма следовало: «Сие все полагается уже вследствие установления и учреждения порядка наследства, без которого ничего быть не может;

которой и есть закон фундаментальной». Новый закон о престолонаследии трактовался, как видим, наиважнейшим, исходным для всего остального законодательства. Об «утверждении Престолу российскому единого права наследственно го „…“ с предпочтением мужской персоны и колена пред женской» говорилось и в «Прибавлениях» П. И.

Панина, где пункты 8 — 14 были специально посвяще ны этому вопросу, престолонаследие по мужской ли нии провозглашалось и в рекомендованном П. И. Па ниным Павлу проекте манифеста по случаю его воца рения.

Сам Павел еще в конце 1770-х гг. в переписке со старшими друзьями, имея в виду действовавший поря док престолонаследия, сетовал на то, что отсутствие в этом «фундаментальных законов» низводило Рос сию на степень азиатской державы. Сохранилось сви детельство о беседе Павла в феврале 1787 г. с прус ским посланником Келлером, которому цесаревич го ворил, что именно ему, имеющему наследников, пред стоит «восстановить порядок, существовавший до Пе тра».

Толчком к этому послужил предстоящий отъезд Па вла на театр войны с Турцией осенью 1787 г. Как раз в это же время как мы помним, движимая подозрениями в масонских связях Павла, Екатерина II предпринима ет серьезные усилия по лишению прав Павла на пре стол в пользу внука. Совпадение чрезвычайно знаме нательное и, надо думать, совсем не случайное. При дворная атмосфера была, видимо, настолько насыще на слухами об этих усилиях императрицы, а Павел уже тогда столь остро ощущал опасность для себя при та ком повороте событий, что счел неотложным принять меры самозащиты по той же династической линии. Да лее мы еще увидим, как в то самое время, когда Ека терина II стремилась, лишив сына прав на престол, устранить его политически, а возможно, и физически (ведь ходили же тогда слухи, что он будет заточен в от даленный замок Лоде), Павел уповал — ни больше ни меньше — на смерть матери.

Так, на случай непредвиденных обстоятельств в связи с пребыванием в действующей армии, Павел, побудив предварительно Марию Федоровну отказать ся от мысли когда-либо царствовать самостоятельно, подписал вместе с ней 4 января 1788 г. акт о новом по рядке престолонаследия, «дабы государство не было без наследника;

дабы наследник был назначен всегда законом самим;

дабы не было ни малейшего сомне ния, кому наследовать и дабы сохранить право родов в наследии, не нарушая права естественного и избе жать затруднений при переходе из рода в род». Этот всеобъемлющий принцип был тут же реализован в ука зании на право первородства по мужской линии цар ствующего дома и соответственно — в объявлении на следником престола их старшего сына великого князя Александра, после же него — всего его мужского поко ления и т. д.

Этим, однако, Павел не ограничился. Предвидя лю бые неожиданности при своем отсутствии в столице, он намечает еще ряд мер, призванных предотвратить какие-либо беспокойства в стране и в царской семье.

Тем же 4 января 1788 г. датированы письмо его к сыно вьям, завещание о распоряжении своим имуществом и личными вещами, письма к жене, в которых касается совсем уж, казалось бы, предельных ситуаций. Нако нец, Павел пишет «Наказ» из 33-х пунктов об управле нии без него государством. В нем, в частности, немало сказано о законодательной деятельности органов вла сти, предусмотрены меры по кодификации, определе ны функции Государственного совета и номенклатура высших должностей министерского типа, роль дворян ства в поддержании в государстве законности, права и обязанности духовенства, «среднего состояния», по мещичьих, государственных крестьян, выдвинута уме ренная внешнеполитическая программа и т. д. Вместе с тем в «Наказе» отчетливо видны централизаторские устремления Павла, свойственные другим, в том числе более ранним его политическим мнениям. В организа ции монархической власти Павел уже тогда придавал слишком большое значение ее вертикальному срезу, проведенному сверху донизу принципу единоначалия и т. д., что, безусловно, отличало его позицию от взгля дов на построение государства Н. И. Панина и Д. И.

Фонвизина.

В одном из писем к жене Павел предписывает образ ее действий на случай внезапной смерти Екатерины II (притом, что его самого не будет еще в Петербурге).

Марии Федоровне следовало немедленно привести к присяге Павлу как единственно законному императо ру все правительственные учреждения и до его при езда объявить себя правительницей империи. Вместе с тем Павел обязует Марию Федоровну срочно опе чатать кабинет Екатерины II и вообще все ее бумаги, где бы они ни находились, представив к ним надежную охрану. Можно догадываться, что Павел при этом бо лее всего опасался, что Екатериной II уже заготовлены какие-то секретные документы, подвергающие сомне нию его династические права, и если бы они вышли на поверхность, это сильно бы осложнило перспективу его утверждения на престоле.

В другом письме Павел наставляет Марию Федоров ну, как ей вести себя в том случае, если смерть настиг нет и Екатерину II и его самого. Ей предстояло тогда, в соответствии с подписанным ими актом о престолона следии, немедля провозгласить императором велико го князя Александра и привести к присяге ему столич ных должностных лиц. Но — любопытная оговорка — «если сын мой большой останется малолетен», в та ком случае Марии Федоровне следовало объявить се бя правительницей до достижения им совершенноле тия. Значит, Павел предполагал и такую возможность, что смерть Екатерины II и его собственная наступят в тот момент, когда Александр будет уже не «малоле тен», а достигнет 16 лет — порога совершеннолетия, как то устанавливалось в этом же письме Марии Фе доровне.

Отсюда уже нетрудно заключить, что, подписывая в тот момент, в январе 1788 г., свои распоряжения, Па вел имел в виду и более длительное их применение.

Иными словами, он рассматривал свои завещатель ные документы во всем их комплексе не как сиюми нутное волеизъявление, а как постоянно действующие наследственные акты.

Как мы видели, в основе всех его исходных посылок, так же как и в основе самого конституционного проекта, завершенного после смерти Н. И. Панина Д. И. Фонви зиным, лежал расчет на смерть Екатерины II. Отвлека ясь от придворных нравов эпохи (а в этом трудно было бы не увидеть трагическую коллизию шекспировской силы), зададимся вопросом: насколько легитимны бы ли действия Павла, как расценить их с точки зрения монархического правосознания (если в данном случае такой термин вообще уместен). Вдумаемся на мгнове ние в эту далеко не ординарную ситуацию, оставаясь в пределах чисто формальной стороны дела: ведь вели кий князь, всего лишь наследник трона при живой, цар ствующей матери-императрице, на верность которой присягали в свое время, он сам и все российские под данные, считает себя вправе, игнорируя ее волю, опре делять будущее династии, тогда как, по принятому за коноположению, только ей одной принадлежало пра во нераздельно распоряжаться судьбами российского престола. Ответ на этот вопрос в контексте многолет него противостояния матери и сына вряд ли будет од нозначен. Ибо при всем том нельзя не отдать должное серьезности намерений Павла, озабоченного не толь ко и даже не столько тем, что произойдет с ним лич но, а участью и благополучием государства. Что же до стремления Павла обеспечить свои династические ин тересы, проистекавшие из глубокого убеждения в за конности своего права на престол, то они в его созна нии неразрывно сливались с интересом государствен ным.

Если указанный выше конституционный проект был составлен благодаря совместным усилиям Н. И. Па нина, Д. И. Фонвизина и его самого, то «фундамен тальный закон» о престолонаследии и сопутствующие ему распоряжения были плодом собственного творче ства Павла, и здесь он мог в большей мере выказать свою самостоятельность. И надо признать, что Павел всесторонне учел изъяны предшествовавшей практи ки престолонаследия, до деталей продумал все могу щие возникнуть неожиданности и осложнения и в итоге оказался прав в главном своем расчете, поскольку его вступление на престол в ноябре 1796 г. совершилось по той же, примерно, схеме, которая была им намече на еще в январе 1788 г.

Свои плодотворные следствия имели и выработан ные Павлом и его сторонниками в 1770-1780-х гг. осно вания его будущей политики. Многое из того, что было тогда намечено в области военного дела, администра тивного устройства, сословной политики и т. д., вопло тилось потом в ряде законов и практических мер Па вла I. Достаточно сказать, что знаменитый закон Павла I о престолонаследии от 5 апреля 1797 г., определив ший с юридической точки зрения устойчивость дина стии Романовых вплоть до 1917 г., почти дословно вос производил акт о порядке престолонаследия от 4 ян варя 1788 г. «Император Павел, — писал по этому по воду М. В. Клочков, — за редким исключением, в сво ей правительственной деятельности отчетливо и ясно проводил взгляды окончательно сложившиеся у него еще до воцарения и нашедшие себе достаточное вы ражение в его наказе 1788 года».

Однако многое, очень многое и важное из того, что было задумано Павлом и его сторонниками в 1770-1780-х гг., не получило никакого воплощения. Ка сается это прежде всего собственно конституциона листской части их реформаторских планов, а уже к ис ходу 1780-х гг. искания Павла в этой области были ис черпаны.

Более того, с точки зрения основ государственно го устройства, Павел I по своем воцарении стал по ступать совершенно противоположным образом тем принципам, которые разделял прежде. Парадокс за ключается в том, что, вынашивая в бытность наслед ником идеи конституционного ограничения посред ством «фундаментальных законов» самодержавного деспотизма, Павел I на деле оказался одним из самых деспотических самодержцев в России.

Произошло это в силу ряда обстоятельств.

Укажем лишь на главнейшие.

На первое место среди них надо, конечно, поставить многолетнюю эволюцию характера Павла, приведшую в середине 1790-х гг. к деформации самой его лично сти, повседневными проявлениями которой стали де спотические замашки, произвол, сумасбродные выход ки, уничижительное высокомерие в обращении с окру жающими и т. д. — обо всем этом уже было сказано вы ше. Наивно было бы думать, что глубокие сдвиги в пси хологическом складе врожденно нормального челове ка не затронули бы его политического миросозерца ния, ибо человек един и неделим и по природе вещей не способен раздваиваться до такой степени, чтобы свойства его личности столь круто менялись, а взгля ды по коренным вопросам социального бытия остава лись бы прежними.

Но этого общего объяснения было бы, разумеется, недостаточно, если бы мы не знали, как сильно и не обратимо повлияла на духовный мир Павла Француз ская революция.

Падение веками казавшегося незыблемым монар хического строя, угрожающий вызов революции евро пейским монархическим государством, буйства чер ни, преследовавшей знатные аристократические ро ды, кровавый террор, страшная участь на эшафоте Людовика XVI и Марии-Антуанетты — все это приве ло Павла в состояние ужаса и ожесточения. Недаром современники считали 1793 г. временем решительно го перелома в его характере. Павлу всюду мерещи лись отпрыски революции, в любом офицере он готов был видеть якобинца и все более склонялся к необхо димости самых жестоких деспотических мер пресече ния этого наваждения, необходимость править в Рос сии «железной лозой».

Естественно, что на таком фоне провозглашенные в ходе революции конституция и объявление Франции республикой, как ничто другое, навсегда вытравило из его сознания былые конституционные идеалы. «Если молодой Павел „…“ связывал свое будущее с конститу ционными гарантиями (проект Панина — Фонвизина), то 1789-1794 годы окончательно „отбили охоту“ у него к поискам таких форм» (Н. Эйдельман).

Вот при таких политических воззрениях Павел и вступил на престол.

На троне: вместо эпилога Царствование Павла I было многократно описано в литературе — от учебных пособий до исторических романов почти что детективного толка. Мало-мальски любознательный читатель без труда найдет здесь све дения о политическом курсе Павла I внутри страны и о его деятельности на дипломатической арене, о вой нах, которые тогда довелось вести России, и конечно же о знаменитых походах А. В. Суворова в Италию и Швейцарию. Найдет он здесь немало интересного и занимательного и о важнейших событиях павловского четырехлетия, включая и трагические обстоятельства дворцового переворота 11 марта 1801 г. и т. д. Осо бенно ярко, достоверно, впечатляюще обрисован об лик Павла I — императора в упомянутой выше книге Н.

Эйдельмана «Грань веков», выдержавшей уже четыре издания.

Отсылая читателя к этой обширной литературе, мы — как бы в завершение всего сказанного — остановим ся лишь на некоторых существенных чертах «государ ственной философии» Павла I и ее преломлении в ре алиях его царствования.

Но сперва — несколько слов об одном государ ственном акте Павла I в первые же дни пребывания на престоле, потрясшем воображение соотечествен ников: ничего подобного Россия до того не видыва ла. Он вознамерился публично перезахоронить брен ные останки Петра III, воздав ему все подобающие при сем случае царские почести, но не просто перезахо ронить, а совместить это с похоронами матери. Стоит здесь напомнить, что Петр III, умерший не царствую щим, а отрекшимся от престола монархом, был похо ронен не в Петропавловском соборе — традиционной, начиная с Петра I, усыпальнице российских императо ров, а в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. Здесь его прах благополучно покоился в тече ние 34 с лишним лет, и вот теперь ему предстояло за ново быть похороненным вместе с прахом только что скончавшейся Екатерины II в Петропавловском собо ре. Записи камер-фурьерских журналов — официаль ной придворной хроники — странным образом умалчи вают об этом важном эпизоде, в иных случаях они по просту утрачены, но, по справедливому предположе нию Н. К. Шильдера, скорее всего уже 8 ноября 1796 г.

Павел I распорядился вынуть гроб с останками Петра III из могилы и поставить его там же, в Благовещенской церкви. 9 ноября он повелел отслужить панихиду по Петру III в церкви Зимнего дворца, затем последовало «Объявление»: «каким порядком по их императорским величествам блаженной и вечной славы достойной па мяти великом государе Петре Федоровиче и великой государыне императрице Екатерине Алексеевне траур во весь год на четыре квартала быть имеет, начиная от 25-го ноября».

Из этого можно было заключить, что Петр III скончал ся одновременно с Екатериной II, а до того 34 с лиш ним года они в трогательном согласии и в одном и том же императорском сане правили страной, из чего, ме жду прочим, следовало, что царствование Екатерины II во всем своем самостоятельном значении словно бы исчезало с исторической арены.

Еще 19 ноября по повелении Павла I прах Петра III в Благовещенской церкви был переложен в новый, от деланный знаками царского достоинства гроб, и в тот же день сюда прибыл новый император с императри цей и детьми, при этом гроб был открыт — царская се мья как бы прощалась с покойным. То же произошло 20 ноября, а 25-го — в присутствии великих князей и придворного штата Павел I совершил там нечто такое, что привело в содрогание окружающих: взойдя в цар ские ворота и возложив на себя заранее приготовлен ную императорскую корону, он тут же, при возглаше нии вечной памяти, положил ее на гроб Петра III, то есть короновал на царствование мертвого императо ра. (Петр III, правивший всего полгода, не успел прове сти требовавшей основательной подготовки своей ко ронации). 2 декабря состоялось торжественное пере несение гроба с останками Петра III в сопровождении войск и следовавшей за ним в трауре императорской семьи и придворных в Зимний дворец, где он был уста новлен на катафалке рядом с гробом Екатерины II. В печальной процессии выделялся своим громадным ро стом граф А. Г. Орлов, которого многие считали тогда убийцей Петра III, — именно ему Павел приказал не сти императорскую корону. 5 декабря оба гроба были перевезены в Петропавловскою крепость, где на две недели выставлены для всеобщего поклонения, и, на конец, 18 декабря останки Петра III и Екатерины II бы ли преданы земле.

Мы потому так подробно коснулись церемонии пе резахоронения Петра III, что в ней как в зеркале отра зились характерные черты личности и умонастроений Павла I в этот переломный в его жизни момент вос шествия на престол, его переживания прошлых лет и наметки стиля будущего правления. Павел придавал этому акту слишком большое значение, чтобы не про думать до мельчайших деталей весь ритуал театрали зованно-траурного, полного острых исторических ассо циаций, растянувшегося на сорок дней действа.

Ф. Г. Головкин считал, что этим он хотел «опозорить память своей матери». Несомненно, тут есть извест ный резон. Растворив похороны столь много сделав шей для России за свое блистательное в целом цар ствование Екатерины II, еще при жизни нареченной ве ликой, заслужившей самые высокие знаки посмертно го внимания современников, в трагикомическом фарсе перезахоронения ее незадачливого мужа, Павел I ко нечно же мстил матери. Но из-за одного этого он вряд ли бы затеял столь длительный и многотрудный мас карад. Его нельзя объяснить и только тем, что Павел I старался просто восстановить историческую справед ливость в отношении незаслуженно отвергнутого со временниками Петра III, воздать ему, так сказать, зад ним числом то, что он так и «недополучил» при жизни и сразу же после смерти, — мы ведь не знаем, да, на верное, никогда и не узнаем, что действительно таи лось в недрах его души насчет Петра III.

Дело в том, что для Павла I было принципиально важным посредством всей этой загробной церемонии публично признать отцом того, кто сам не желал при знавать его ни своим сыном, ни наследником престо ла. Н. А. Саблуков, один из наиболее проницательных и осведомленных мемуаристов-современников Павла I, верно заметил, что он стремился всем этим «поло жить предел слухам, которые ходили на его счет», а слухи эти, поясняет Саблуков, напоминали о старин ном плане Петра III незадолго до свержения объявить Екатерину виновной в прелюбодеянии, а Павла — не законнорожденным, заключив их в Шлиссельбургскую крепость и т. д. «Все эти события, — продолжал Са блуков, — засвидетельствованы в архивах и были хо рошо известны многим лицам, в то время (в середине 1790-х гг. — А. Т.) еще живым, которые были их оче видцами». Именно в этом, как нам думается, и состо ял глубинный смысл всех усилий Павла I по перезахо ронению останков Петра III: возродив представление о нем как законно правившем Россией императоре, офи циально и всенародно провозгласив его своим отцом, Павел I выбивал, таким образом, почву из-под могущих снова всплыть толков о темных обстоятельствах сво его происхождения, о сомнительности потому прав на престол и т. д. Тем самым он еще раз подтверждал ле гитимность своей императорской власти.

Павел I и здесь повел себя достаточно последова тельно. В конце января 1797 г. он издал Указ Сена ту, в котором предписывал сохранившиеся в государ ственном делопроизводстве печатные листы извест ного манифеста Екатерины II от 6 июля 1762 г. о кон чине Петра III «выдрать» и доставить генерал-проку рору (речь, видимо, шла вообще о всех публикациях манифеста). По исполнении этого указа Павел I распо рядился все листы с манифестом сжечь в Тайной экс педиции, оставив только два экземпляра для справок.

Он знал, что делал: полный поношений Петра Федоро вича, осуждавший всю политику его кратковременного царствования, включавший в себя унизительный для его памяти акт отречения, екатерининский манифест 1762 г. резко диссонировал с только что оказанными ему посмертными почестями.

Можно вместе с тем сказать, что всей этой историей с перезахоронением Павел I сводил счеты и со своим прошлым, окончательно разрывал с тяготевшим над ним столько лет призраком Петра III, и в данном отно шении его поступки, несмотря на всю их экстравагант ность и даже известную кощунственность с точки зре ния христианских правил, имели свою непреложную логику и свое психологическое оправдание.

Передавая впоследствии свои впечатления о пер вых шагах Павла I на престоле, современники чаще всего писали о внезапных переменах, часто внешне го свойства, о «крутых мерах» в повседневном быту, когда, по выражению мемуаристов, все вдруг «пере вернулось вверх дном». Вспоминали о полицейской опеке над частной жизнью, о вакханалии стремитель ных и взаимоисключающих распоряжений Павла I, о запретах на определенные фасоны одежды, причесок, о мгновенном изменении в наружном виде столиц, в облике военных и гражданских чинов и т. д. Но мало кто видел тогда за всем этим знак «крутых перемен»

в самих основах государственного существования, ко торые несло с собой новое царствование.

Как уже отмечалось, из горнила драматических пе реживаний первых революционных лет Павел вышел непреклонным сторонником укрепления абсолютизма.

Только это могло поставить надежную преграду разру шительному французскому наваждению и спасти тем самым «старый порядок» не только в России, но и в Европе в целом. Надо полагать, что еще до воцаре ния Павел пришел к убеждению, что наилучшей — а в принципе и предельной — формой такой власти явля ется единоличное монархическое правление, опираю щееся на централизованную, бюрократически органи зованную сверху донизу администрацию.

К тому побуждали и условия самой России, где пре стиж, самодержавия заметно пошатнулся — не оттого лишь, что оно пало в конце века во Франции, но и в хо де исторических событий послепетровского времени, причем не только от отсутствия положительного зако на о престолонаследии. Сама идея незыблемости са модержавной власти была основательно поколеблена и дворцовыми переворотами, и широким распростра нением в стране просветительских идей. Ими, в част ности (теории «естественного права», «общественно го договора»), был основательно запутан, с точки зре ния традиционного религиозно-монархического созна ния, вопрос об источниках и природе монархической власти. Теперь, в свете уроков Французской револю ции, это становилось все более очевидным.

Не подлежало сомнению, однако, что столь возвы сившееся над эмпирической реальностью самодержа вие не могло в тех условиях иметь духовной опоры в толще населения, не будь основательно освящено бо жественной санкцией, и Павел глубоко, почти мисти чески уверовал в божественное происхождение своей власти.

Но для убедительного обоснования этого постулата православная церковь, к исходу XVIII в. изрядно ском прометированная своей зависимостью от верховной светской власти и теми же просветительскими влияни ями и вместе с тем вообще не столь авторитетная, как католичество в Западной Европе, была непригодна.

Павел, сообразно со своими индивидуальными куль турно-историческими пристрастиями и нравственны ми понятиями, обратился к средневековому рыцарству с его репутацией благородства, бескорыстия, беспо рочной службы чести и т. д. (Интерес к рыцарству еще в детские годы захватил воображение Павла, средне вековая рыцарская обрядность была не чужда и ма сонству, с которым Павел так тесно был связан в кон це 1770-1780-х гг.) Принципами жизнеустройства и ми росозерцания этого давно сошедшего с исторической арены феодального сословия Павел и стремился уси лить сакральное значение своей власти.

«Рыцарство против якобинства», облагороженное неравенство против «злого равенства» и мнимой «сво боды» санкюлотов — таков был политический смысл павловской апелляции к средневековью, острие кото рой было в то же время направлено и против цинизма и лжи екатерининского царствования.

В своем обращении к средним векам Павел был далеко не одинок — идеализация социальных и ду ховных ценностей средневековья как форма феодаль но-клерикальной реакции на Французскую революцию и Просвещение XVIII в. была в высокой степени харак терна для различных направлений западноевропей ской и русской охранительной мысли. В этом смысле выдвинутая Павлом модель средневекового рыцар ско-теократического государства может быть расцене на как выражение консервативно-утопического созна ния той переходной эпохи.

Близко наблюдавшие Павла I люди не раз отмечали черты рыцарственности в его характере (высоко раз витые понятия о чести и достоинстве, великодушии, выражавшиеся, в частности, в готовности принести пу бличные извинения незаслуженно обиженным и т. д.).

Именно эти черты он возвел в принцип своего бытово го и общественного поведения. Насколько глубоко они проникли в душевный склад Павла I, видно из следую щего примечательного эпизода. Когда в декабре г. между державами антинаполеоновской коалиции ни как не удавалось добиться согласия, Павел I всерьез намеревался вызвать на дуэль их государей и первых министров, чтобы таким старинным рыцарским спосо бом решить международные противоречия, — вызов на дуэль (картель), собственноручно написанный Па влом I, был тогда же напечатан в иностранных и рос сийских газетах.

Из рыцарской доминанты естественно проистека ла повышенная знаковость павловского общественно го устройства, насаждение которой столь остро вос принималось современниками. Это и неукоснительное внимание к четкой регламентации публичных и част ных отношений. Это и особая роль (строже всего со блюдаемая при дворе и армии) этикета, иерархии по честей, эмблемы, цвета, жеста т. д. Это, как мы уже ви дели на примере описания перезахоронения Петра III, и культ парада, ритуала, театральности и вообще эсте тического начала в повседневном обиходе (сам Па вел был наделен безукоризненно изысканным художе ственным вкусом, особенно в области прикладных ис кусств, и знатоки вот уже почти 200 лет толкуют о па вловском стиле в мебели, фарфоре и т. д.).


Ярким проявлением приверженности Павла I к ры царской идее явились его отношения с Орденом иоан нитов на Мальте. Чудом доживший до нового време ни осколок объединения рыцарей-крестоносцев, като ликов-иезуитов, Мальтийский Орден во второй поло вине 1790-х гг. оказался из-за грозных событий Фран цузской революции в крайне тяжелом положении и вы нужден был искать защиты у глав европейских монар хий. Иезуиты еще в конце царствования Екатерины II обосновались в России, а с воцарением ее сына стали добиваться его участия в мальтийских делах. Павел I (уже в детских играх он представлял себя «кавалером Мальтийским») в декабре 1797 г. принял Орден под свое покровительство. С тех пор Мальта стала оказы вать все большее влияние на идеологию павловского царствования, на внутриполитические дела, а отчасти даже играть роль и регулятора внешнеполитических отношений. Захват Наполеоном летом 1798 г. Мальты подтолкнул Павла I, который после воцарения, соот ветственно своей изоляционистской дипломатической программе 1770-1780-х гг., проводил линию на невме шательство в европейские дела, к решительному вы ступлению против Франции. Позже, вследствие захва та Мальты адмиралом Нельсоном в августе 1800 г., Па вел I также резко разорвал отношения и с Англией.

В сентябре 1798 г. он принял Мальтийский Орден под свое верховное руководство, а в ноябре возложил на себя достоинство великого магистра Ордена. И уже в этой ипостаси Павел I издал манифест, устанавли вавший «заведение Ордена „…“ в пользу благородного дворянства империи Всероссийской». Указание на до стоинство «Великого магистра Ордена св. Иоанна Ие русалимского» вошло в состав общей титулатуры Па вла I, изображение мальтийского креста было внесено в государственный герб, а сам крест включен в систе му высших российских орденов.

Как магистр католического Ордена, покровитель ие зуитов в России, Павел I неизбежно стал сближаться с папой Пием VII. Между ними установилась перепис ка, император пригласил папу переселиться в Россию, если враждебная политика Наполеона сделает невоз можным его пребывание в Италии. Пий VII, со своей стороны, выражал удовлетворение тем, что Павел I стал великим магистром Мальтийского Ордена, и бу квально за несколько недель до рокового дня 11 мар та 1801 г. официально передал через дипломатическо го представителя России, что готов приехать в Петер бург для переговоров о соединении церквей, — разго воры о такого рода намерениях Павла I почти открыто велись тогда в европейских столицах и в Петербурге.

Но если они и имели под собой хоть какую-то почву, то речь шла, конечно (при всей веротерпимости Павла I) не об отказе России от православия и переходе в като личество, а о некоем союзе единодержавного россий ского монарха с вселенской Церковью (напомним, что близкую к этому идею вынашивал в те же годы и Напо леон, заключая конкардат с папой).

Как бы то ни было, нельзя не признать, что к кон цу царствования Павел I сильно преуспел на пути утверждения теократического принципа своей госу дарственности. Начало же этому было положено им еще при своей коронации 5 апреля 1797 г., когда пер вым же ее актом Павел I объявил себя главой Цер кви и, прежде чем облечься в порфиру, приказал воз ложить на себя далматин — одну из регалий визан тийских императоров, совмещавших, как известно, с внешней светской властью главенство над православ ной церковью.

Павел I искренне хотел привнести этические нор мы и духовный опыт средневекового рыцарства в рус ский общественный уклад, в жизнь дворянского со словия. Нетрудно, однако, понять, что именно в этом чрезвычайно важном для «государственной филосо фии» Павла I пункте она оказывалась особенно уто пичной, приходя в непримиримое противоречие с ре альностями эпохи. Ибо и Россия в целом при всей сво ей отсталости находилась не в глубоком средневеко вье, а в совершенно иной системе культурно-истори ческих ценностей, в сущности, на пороге новой циви лизации. И российское дворянство, уже достаточно не однородное, не могло воспринять — по разным при чинам, конечно, — «рыцарской» прививки: и коснев шая в крепостнических предрассудках основная мас са дворян-помещиков, и развращенная Екатериной II и Потемкиным верхушка столично-гвардейского дворян ства, и его просвещенные слои, в наибольшей степени сумевшие воспользоваться дарованными самодержа вием еще в 1760-1780-х гг. «вольностями».

Но рыцарская утопия Павла I была противоречива и внутри самой себя. Ведь рыцарство уже по опреде лению непременно предполагает наличие определен ного минимума сословных свобод личности (даже еще в рамках средневекового мировидения), ее нравствен ную независимость от вышестоящих по иерархии ин ститутов, в том числе и от самого монарха. Но в той государственной системе, которую готовил для России Павел I, такое положение вещей решительно исключа лось. Любое свободное волеизъявление могло натолк нуться на всевластие возвышающегося над всем само держца — только он один обладал безграничной сво бодой, все остальные в одинаковой мере были ее ли шены, не важно, касалось ли это бесправного мужика или знатного, титулованного дворянина. «Знатен толь ко тот, с кем я говорю, и до тех пор, пока я с ним гово рю» — в этих словах императора, сказанных француз скому посланнику, вся суть павловского режима. «От правляя, в первом гневе, в одной и той же кибитке ге нерала, купца, унтер-офицера и фельдъегеря», — пи сал крупный полицейский чин той эпохи Я. И. де Сан глен, — Павел I «научил нас и народ слишком рано, что различие сословий ничтожно».

Павел I принципиально не терпел каких-либо «вро жденных» привилегий или преимуществ одного сосло вия сравнительно с другим и все свое царствование их целеустремленно искоренял, не признавая социаль но-правовой самостоятельности сословий вообще.

Это не значит, что Павел был противником сослов ного разделения российского общества или не видел особого места дворянства в государственной органи зации. Нет, оставаясь по своему типу и историческим корням феодальным монархом, он полагал, что дво рянство — «подпора государя» — естественный носи тель рыцарских достоинств, и был озабочен, вопреки петровской Табели о рангах, проникновением в его со став выходцев из других «состояний». Единственно, что он требовал от дворян, так это их обязательной, подобно остальным сословиям, службы на благо и в пользу государства (тем самым социальная структура русского общества как бы возвращалась почти на сто летие назад — к порядкам и нравам Петра I). Павел I так высоко стоял над ними, что все подданные, неза висимо от сословной принадлежности, по отношению к нему выступали как одна общая масса и в этом пла не были между собой равны. Здесь отчетливо видно, кстати, как тесно смыкались по своим конечным поли тическим результатам внедряемое сверху деспотиче ское равенство подданных и лозунги «всеобщего ра венства» революционных «низов». Недаром Н. М. Ка рамзин сравнивал Павла I с якобинцами.

Проявления этого равенства принимали иногда внешне весьма демократические и в России до того почти неизвестные формы. Так, первый же изданный Павлом I манифест о вступлении на престол объявлял о приведении к присяге наравне с привилегированны ми сословиями и крепостных крестьян — с воцарения Елизаветы Петровны, то есть более пятидесяти лет, оно к ней не допускалось, и это было заметным нов шеством в государственной практике самодержавия, которое не могло пройти бесследно для крестьянско го самосознания. По свидетельствам многих мемуари стов, вскоре по вступлении на престол Павел I распо рядился установить на первом этаже Зимнего дворца желтый с прорезью ящик, куда любой подданный им перии мог опускать свои жалобы и прошения, Павел же каждый вечер вынимал их из ящика, внимательно их прочитывал, накладывал свои резолюции об испол нении тех или иных просьб и т. д.

Желтый ящик являл собой, таким образом, некий символ стоящей в равной мере над всеми абсолютной власти императора.

Он вообще не питал пристрастий к какому-либо од ному сословию или классу, ощущая себя по преимуще ству государем всех сословий, всего народа — именно в этом общенациональном значении термина (из чего не следовало бы делать опрометчивый и глубоко не верный вывод о Павле I как царе-демократе).

Отсюда становятся понятны основы социальной по литики Павла I, смысл которой состоял в поддержании равновесия между сословиями, известного уравнения их в правах и обязанностях. Правда, уравнивание это далеко не всегда происходило путем подтягивания ни жестоящих сословий до уровня вышестоящих, иногда дело сводилось к понижению последних до уровня ни жестоящих. И это было, по меткому выражению В. О.

Ключевского, не «превращение привилегий некоторых классов в общие права для всех», а превращение «ра венства прав в общее бесправие». Например, Павел I не наделил крепостных крестьян правом местного са моуправления с тем, чтобы хоть как-то приблизить их к привилегиям дворянства с его выборной корпоратив ной организацией в губерниях и уездах, а фактически ликвидировал корпоративные дворянские права на гу бернском уровне. Или, скажем, оставив почти в непри косновенности институт телесных наказаний для кре стьян, он вместе с тем издал указ, разрешающий при менение телесных наказаний к дворянам при условии предварительного лишения их дворянского звания.

Можно теперь, как нам кажется, внести некоторую ясность в многолетние споры в исторической литера туре о социальной ориентированности политики Па вла I. Так, широкое распространение получил взгляд на Павла I как на типично дворянского монарха, со знательно проводившего линию на укрепление имуще ственного положения помещиков за счет усиления кре постнической эксплуатации. В одной из недавних ра бот Павел I так и назван «открытым проводником ин тересов крепостников-помещиков». По мнению других историков, социальная политика Павла I однозначно строилась на защите интересов крепостного крестьян ства и имела отчетливо выраженный антидворянский характер.


В свете сказанного, однако, сама эта жестко альтер нативная постановка вопроса представляется с той и другой стороны исторически некорректной и беспер спективной, ибо, как мы уже видели, действия Павла I в данной области регулировались не специфически ми пристрастиями или антипатиями к отдельным со словиям, а общими уравнительными принципами его сословной политики.

Поскольку же исторически сложилось так, что дворянство — господствующее сословие России — обладало громадными привилегиями сравнительно с остальным населением и особенно с полностью бес правным в этом плане крепостным крестьянством, то вполне понятно, что уравнительные акции Павла I пре жде и более всего ущемляли интересы дворянства, как гражданского, так и военного, в первую очередь слу жившего в гвардии. Тем более что, по мнению Павла I, оно было вконец развращено в последний период цар ствования Екатерины II. Наиболее сильно и болезнен но, как известно, репрессии Павла I затронули верхуш ку дворянства, столичную аристократию и гвардейское офицерство, что в значительной мере и предопреде лило возникновение против него в 1800-м — начале 1801 г. дворцового заговора.

Более сложен вопрос о крестьянской (в широком смысле слова) политике Павла I. Здесь мы сталкива емся с такими явлениями, которые тоже никак не мо гут быть объяснены расхожими в советской историо графии догмами о Павле I — заурядном крепостни ке. Вообще надо полагать, что в глубине души Павел, воспитанный в гуманном духе европейского просве тительства, также, как, впрочем, Екатерина II и Алек сандр I, никогда не сочувствовал крепостническим по рядкам, понимая всю их пагубность для России в нрав ственном, социальном, экономическом отношениях, а следы такого образа мыслей, несомненно, отразились еще на его трактатах и проектах 1770-1780-х гг.

Сторонники указанного выше мнения о Павле I — проводнике сугубо крепостнической политики ссыла ются чаще всего на тот факт, что за время своего цар ствования Павел раздал в частное владение громад ный массив земель с населяющими их почти 600 ты сячами казенных крестьян. Но при этом не принимает ся во внимание одно немаловажное обстоятельство.

По многим авторитетным свидетельствам современ ников, Павел I был глубоко убежден в том, что поме щичьи крестьяне, которых должны отечески опекать их владельцы, живут в России гораздо лучше казен ных, терпящих злоупотребление и произвол местных чиновников, а центральная власть призвана следить за исправным исполнением помещиками своих обя занностей перед крестьянами, — по такой патримо ниальной схеме мыслилось Павлом I положение дел в крепостной деревне (дворяне-помещики были в его глазах вообще как бы даровыми полицмейстерами).

Такой взгляд Павлу I мог подсказать и его собственный опыт гатчинского помещика по благоустройству жизни своих крестьян или более высокий сравнительно с ка зенными уровень жизни крестьян во вновь образован ном им удельном ведомстве. Но насколько адекватно при этом оценивал Павел I состояние различных кате горий крестьян, — это уже другой вопрос, нас же сей час интересует его личность, субъективные мотивы его политического поведения.

В этом отношении не может не привлечь нашего вни мания целая серия правительственных актов, уже пря мо удовлетворявших крестьянские интересы, причем они были изданы Павлом I в первые недели царство вания с такой быстротой и последовательностью, что можно предположить, что их подготовка велась по за ранее продуманному плану. Так, уже 10 ноября г. был отменен объявленный еще при Екатерине II и чрезвычайно обременительный рекрутский набор, декабря отменена разорительная для них хлебная по дать, 16 декабря с крестьян (и мещан) снята недоим ка в подушном сборе, 27 ноября крестьянам предоста влено право апелляции на решения по их делам су дов, а затем — и право подавать жалобы на помещи ков, в том числе и на имя самого государя — то и дру гое было строго воспрещено екатерининским законо дательством. 10 февраля 1797 г. издан указ о запреще нии продавать дворовых и крепостных без земли, а октября 1798 г. — о запрете продавать без земли ма лороссийских крестьян. Оба эти указа ясно давали по нять, что, на взгляд Павла I, крестьяне могут быть при креплены к земле, но не составляют личной собствен ности помещиков. Если же мы учтем особую заботу Павла I о солдатах, о реальном улучшении условий их службы и материального существования, о недопуще нии, при всей суровости и формализме воинской дис циплины, жестокого обращения с ними, то очертания позиции Павла I в крестьянском вопросе (а солдаты — это те же крестьяне, одетые в шинели) станут еще бо лее отчетливыми.

Но она окончательно прояснится, когда мы вспо мним о едва ли не главном деянии Павла I в отноше нии крепостного крестьянства — о так называемом за коне о трехдневной барщине. Собственно, это не закон о трехдневной барщине, а помеченный 5 апреля г. манифест, возвещавший милости Павла I народу, и на первое место поставлено в нем запрещение прину ждать крестьян к работам в воскресные и праздничные (по церковному календарю) дни — эта часть манифе ста действительно имела силу закона. Далее же бы ло указано на деление оставшихся шести дней неде ли поровну между работами крестьянина на себя и на владельца, то есть официально признавалось доста точным не более чем трехдневное использование по мещиком крепостного труда, и хотя эта часть манифе ста имела характер сентенции, она также была воспри нята как обязательная норма. Впервые в России зако нодатель-самодержец встал между помещиком и кре стьянином, жестко регламентировав крепостническую эксплуатацию.

Историки, стремившиеся преуменьшить значение этого манифеста, ссылались обычно на его практи чески малую применимость в хозяйственной жизни.

(Строго говоря, эта сторона дела в сколь-нибудь зна чительном хронологическом и территориальном мас штабе специально не исследовалась, равным образом до сих пор остается не изученным не менее важный вопрос о влиянии манифеста 5 апреля 1797 г. на кре стьянское сознание). И тут мы сталкиваемся с подме ной одной темы другой, ибо дело касается субъектив ных побуждений Павла I, направлявших его политику в крестьянском вопросе. А в этом плане нельзя не отме тить еще одного упущения историков, обращавшихся к данному манифесту, — чаще всего он рассматривал ся лишь как один из очередных правительственных ак тов, в полном отрыве от тех обстоятельств, которыми он непосредственно был вызван к жизни.

Манифест датирован 5 апреля 1797 г., днем корона ции в Москве Павла I — и этим все сказано. Вне коро национных торжеств он не может быть правильно по нят. Начались они, как мы помним, с того, что Павел I объявил себя главой Православной Церкви, затем со стоялось само коронование его и императрицы Марии Федоровны, после чего, исполняя свое давнее жела ние, Павел I самолично огласил Акт о престолонасле дии, составленный еще в 1788 г., потом были прочте ны «Учреждение об императорской фамилии» и «Уста новление о российских орденах» и, наконец, объявлен Манифест о милостях народу, но ни о каких других ми лостях сословиям объявлено в нем не было, равно как 5 апреля 1797 г. вообще не было обнародовано ника ких иных узаконений Павла I.

Поставив этот манифест в один ряд с основопола гающими коронационными актами своего царствова ния, Павел I уже одним тем доказал, какое исключи тельное государственное значение он ему придавал, несомненно видя в нем документ программного харак тера для решения крестьянского вопроса в России. В самом деле, манифест от 5 апреля 1797 г., взятый в сочетании с другими крестьянскими узаконениями Па вла I, во многом предвосхитил эволюцию антикрепост нического законодательства в царствование Алексан дра I и Николая I (вплоть до подготовки самой кре стьянской реформы). Не случайно члены Секретного комитета 1826 г. расценивали этот манифест как «ко ронный» закон по крестьянскому делу. М. М. Сперан ский считал его «замечательным для своего времени», полагая, что «в его смысле скрыта целая система по степенного улучшения быта крестьян». Современная историческая мысль признает, что именно от этого па вловского манифеста берет свое начало процесс пра вительственного раскрепощения крестьян в России.

Крестьянский вопрос явился, однако, не единствен ным, где деятельность Павла I отразилась столь яв ственным образом. Были и другие важные тенденции в государственном устройстве, внутренней и внешней политике России конца XVIII в., последующему разви тию которых павловское правление дало свои плодо творные импульсы, — их значение в полной мере не раскрыто в исторической науке еще и поныне.

И. М. Муравьев-Апостол — старый дипломат па вловской эпохи, просвещеннейший и умнейший вель можа, причастный к главнейшим политическим собы тиям того времени, уже при Александре I говорил сво им сыновьям — будущим декабристам «о громадности переворота, совершенного у нас со вступлением Па вла 1-го на престол, переворота столь резкого, что его не поймут потомки». Этими пророческими словами мы и завершим наш очерк.

А. Н. САХАРОВ АЛЕКСАНДР I 1. Возникновение легенды Девятнадцатого ноября 1825 г. в 10 часов 50 минут утра во время своего путешествия на юг, вдалеке от столицы, в заштатном маленьком городке Таганроге скончался император Александр I.

Эта смерть была полной неожиданностью не только для российских верхов, но и для простого люда, кото рый бывает весьма досконально и порой безошибочно осведомлен о событиях, происходящих в самых верх них эшелонах власти, буквально потрясла страну.

Государь умер на сорок восьмом году жизни, пол ный сил;

до этого он никогда и ничем серьезно не бо лел и отличался отменным здоровьем. Смятение умов вызывалось и тем, что в последние годы Александр I поражал воображение окружавших его людей некими странностями: он все более и более уединялся, дер жался особняком, хотя сделать это в его положении и при его обязанностях было чрезвычайно сложно, близ кие к нему люди все чаще слышали от него мрачные высказывания, пессимистические оценки. Он увлекся мистицизмом, практически перестал с прежней педан тичностью вникать в дела управления государством, передоверив во многом эту важную часть своих дел всесильному временщику А. А. Аракчееву.

Его отъезд в Таганрог был неожиданным и стреми тельным, к тому же происходил в таинственной и неор динарной обстановке, а болезнь, постигшая его в Кры му, была скоротечной.

К моменту смерти выяснилось, что вопрос о пре столонаследии Российской империи находится в неяс ном и противоречивом состоянии в связи с последни ми распоряжениями Александра, и это породило не разбериху во дворце и сумятицу в структурах власти.

Последующее воцарение императора Николая Па вловича, бывшего третьим по старшинству из четырех сыновей Павла I и вставшего на престол в обход сво его старшего брата Константина, восстание 14 дека бря 1825 г. на Сенатской площади в Петербурге, арест заговорщиков по всей России, среди которых были и представители самых титулованных русских дворян ских фамилий, столь же неожиданная для многих и бы страя кончина жены Александра, умершей через пол года после смерти супруга в Белеве по дороге из Та ганрога в Петербург, дополнили тревожную череду со бытий, открывшихся смертью Александра I.

Гроб с телом императора находился еще в Таганро ге, а слухи один тревожнее и удивительнее другого ползли от города к городу, от селения к селению. Как справедливо заметил историк Г. Василия, «молва бе жала впереди гроба Александра».

Этому способствовало и то, что тело императора не было показано народу. Гроб для прощания с покой ным был открыт лишь глухой ночью. Такова была во ля великого князя Николая Павловича, взявшего после смерти брата все нити управления страной в свои руки.

При продвижении траурной процессии к Туле по явился слух, что фабричные рабочие намереваются вскрыть гроб. В Москве полиция приняла строгие меры для предупреждения беспорядков. К Кремлю, где в Ар хангельском соборе среди гробниц русских царей сто ял гроб с телом Александра, были стянуты войска: пе хотные части расположились в самом Кремле, а кава лерийская бригада была дислоцирована поблизости;

вечером ворота Кремля запирались, у входов стояли заряженные орудия.

Сохранилась записка о слухах в связи со смертью Александра I. В ней, с одной стороны, говорится, что «император был убит своими верноподданными „из вергами“ и „господами“, близкими к нему людьми, с другой — что он чудесным образом избежал уготован ной ему гибели, а вместо него был убит другой чело век, который и был положен в гроб. Говорилось, что го сударь уехал в „шлюпке в море“, что Александр жив, находится в России и будет сам встречать „свое тело“ на тридцатой версте от Москвы. Называли и людей, ко торые сознательно, спасая своего императора, пошли на подмену: некий его адъютант, солдат Семеновского полка. Среди тех, кто был похоронен вместо императо ра, упоминался и фельдъегерь Масков, доставивший императору в Таганрог депеши из Петербурга и погиб ший буквально у него на глазах 3 ноября, за шестна дцать дней до смерти самого Александра, когда коляс ка, в которой ехал фельдъегерь вслед за экипажем ца ря, налетела на какое-то препятствие и вылетевший из нее Масков получил перелом позвоночника.

Затем слухи поутихли, но уже с 30-40-х гг. XIX в.

вновь стали циркулировать в России. На этот раз они шли из Сибири, где в 1836 г. появился некий таинствен ный бродяга Федор Кузьмич, которого молва стала свя зывать с личностью покойного императора Алексан дра I.

В 1837 г. с партией ссыльнопоселенцев он был до ставлен в Томскую губернию, где и обосновался близ г. Ачинска, поражая современников своим величавым видом, прекрасным образованием, обширными знани ями, большой святостью. По описанию это был чело век примерно одного возраста с Александром I, выше среднего роста, с ласковыми голубыми глазами, с не обыкновенно чистым и белым лицом, с длинной седой бородой, с чрезвычайно значительными чертами лица.

В 50— е -начале 60-х гг. молва стала все чаще ото ждествлять его с покойным императором;

рассказыва ли, что находились люди, близко знавшие Александра I, которые прямо признавали его в облике старца Федо ра Кузьмича. Говорили о его переписке с Петербургом и Киевом. Были отмечены и попытки отдельных лиц вступить в контакт с царской семьей, с императором Александром II, а затем с Александром III, с тем чтобы довести до сведения царской семьи факты, связанные с жизнью старца Федора Кузьмича.

В истории сохранились смутные данные о том, что эти сведения доходили до царского дворца и там зату хали самым таинственным образом.

20 января 1864 г. в возрасте около 87 лет старец Федор Кузьмич скончался в своей келье на лесной за имке в нескольких верстах от Томска и был похоро нен на кладбище Томского Богородице-Алексеевского мужского монастыря.

На этом, однако, история со старцем не кончилась.

Его могила стала средоточием большого обществен ного притяжения и паломничества, бывали здесь и представители династии Романовых. В свое время, являясь наследником престола, ее посетил и Николай II во время своей поездки по Сибири.

Одновременно в семье потомков фельдъегеря Мас кова существовало прочное предание о том, что в со боре Петропавловской крепости в Петербурге — усы пальнице русских императоров с XVIII в. — вместо Александра I похоронен именно Масков.

Шли годы, но интерес к «загадке Александра I» не убывал. И в многотомных сочинениях, посвященных истории его царствования, и в отдельных книгах и ста тьях вопрос о таинственной смерти Александра I в Та ганроге неизменно становился предметом дискуссии.

Со временем, однако, акцент этой дискуссии замет но менял свое направление. С появлением легенды о Федоре Кузьмиче и тождестве его с Александром I дискуссия приняла ярко выраженную идеологическую окраску: речь шла о династической тайне, о человеке, который, возможно, резко выбивался из ряда царство вавших Романовых, что приобретало особый смысл в условиях начала XX века, когда судьба династии ста ла острейшей общественной проблемой и едва ли не программной частью почти всех крупных политических течений страны.

Не случайно, видимо, представитель именно этой династии — великий князь Николай Михайлович Ро манов, видный историк и крупный биограф Алексан дра I, выступил в 1907 г. в «Историческом вестнике» со специальной статьей «Легенда о кончине императора Александра I в Сибири в образе старца Федора Кузь мича», в которой защищал официальную версию ухо да из жизни своего пращура. При чтении этой статьи трудно отказаться от впечатления, что титулованный автор выполнял официальный заказ правящего дома, устраняя возможные нежелательные аллюзии в связи с возможным уходом от власти одного из наиболее яр ких представителей правящей династии.

Следом за появлением этой статьи едва ли прохо дил год, чтобы историки, психологи, журналисты не обращались к этой теме.

Не угас интерес к этому сюжету и после революции.

Правда, он как бы разделился на два потока: советский и эмигрантский.

В 20-е годы в Советском Союзе периодически выхо дили в свет публикации, посвященные личности Алек сандра I, истории его царствования. Я имею в виду кни ги А. Е. Преснякова «Александр I», К. В. Кудряшова «Александр Первый и тайна Федора Кузьмича», ста тью Н. Н. Фирсова «Александр Первый» и ряд других материалов.

Все они носили в основном разоблачительный, «не гативный» по отношению к Александру I характер.

Именно с этих позиций авторы тех лет полностью отри цали какую-либо связь между личностью Александра и таинственным сибирским отшельником;

они просто не могли допустить мысли о таком необычном и высоком движении души человека на троне, как принятие реше ния об уходе от власти. Такая заданность, конечно, во многом ограничивала анализ личности Александра I, даже независимо от его причастности к существующей легенде.

Эта линия была продолжена в советской историо графии и в дальнейшем: в тех случаях, когда советские авторы обращались к истории царствования Алексан дра I, вопросы, связанные с болезнью и смертью им ператора, проговаривались скороговоркой и сопрово ждались, как правило, отсылками к тем работам, в ко торых, по общему мнению, была доказана легендар ность всех иных точек зрения по сравнению с офи циальной правительственной, выраженной еще в том же 1825 году. Так советские историки в этом вопросе сомкнулись с династической историографией Романо вых, хотя мотивы как одного, так и другого подходов были диаметрально противоположными.

Эмигрантские историки, напротив, всячески стреми лись вдохнуть в легенду о добровольном уходе Алек сандра от власти новую жизнь. В эмигрантских жур налах 20-60-х гг. неоднократно появлялись публика ции на эту тему — как «про», так и «контра». «Инте рес к этой легенде в известных кругах русской эмигра ции, — писал эмигрантский автор Н. Кноринг в статье „По поводу александровской легенды“, — принял ка кое-то страстное направление, становится очень за манчивым иметь среди представителей павшей дина стии образ, „осененный лучами святости“, явившейся в результате „потрясающего эпилога“ драмы, „основным мотивом которой служило бы искупление“. Сказано до вольно откровенно, и это еще раз подтверждает, что сама проблема давно уже оторвалась от личности как Александра I, так и Федора Кузьмича и приняла само стоятельное идеологическое звучание.

Но за всеми этими народными легендами, идео логическими борениями, политическими расчетами все равно неизменно проступает подлинная личность Александра, личность, отодвинутая в тень, как бы сту шеванная народным примитивным сознанием, дифи рамбами и слезливой идеализацией его дореволю ционной историографии, реабилитирующей причуды императора, династическим подходом, уничтожающей классовой критикой советской исторической школы.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 22 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.