авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«ФГБОУВПО «УДМУРТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» Филологический факультет ЯЗЫК КУЛЬТУРА КОММУНИКАЦИЯ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Другой актуальной проблемой преподавания современной стилистики является определение границ функционального стиля. Начало ХХI века ознаменовалось существенными социальными и политическими изменениями. Под воздействием экстралингвистических факторов происходят изменения как внутри отдельных функциональных стилей, так и в системе функциональных стилей в целом. Внутри функциональных стилей основной тенденцией является расширение периферийной зоны всех функциональных стилей. Это выражается прежде всего в активном проникновении в книжные стили элементов разговорного стиля, в появлении экспрессивно-эмоциональных языковых средств в текстах официально-делового и научного стиля. При этом имеет место и противоположная тенденция: в разговорном стиле увеличивается доля книжных элементов – научных терминов (например, экономических), средств официально-делового и публицистического стиля. Важно отметить специфику употребления данных средств в современном разговорном стиле. Если в так называемую «советскую» эпоху употребление книжных средств в разговорной речи представляло собой «претензию на образованность», то в современной разговорной речи стилистически маркированные элементы официально-делового, научного и публицистического стиля чаще употребляются как средство языковой игры.

Еще одной тенденцией внутристилевых изменений является расширение жанровой структуры функциональных стилей и в связи с этим формирование новых внутристилевых разновидностей функциональных стилей (подстилей). Так, новые подстили выделяют в научном стиле (научно-справочный, научно-информационный и др.), в публицистическом (агитационный, информационный, рекламный и др.) и др. [Культура русской речи 2001].

Активизация тех или иных сфер коммуникации заставляет лингвистов ставить вопрос о возможности выделения новых функциональных стилей, таких, например, как рекламный стиль [Медведева 2003, Мутовина 2001, Шишлянникова 2002].

Сегодня в лингвистике идет дискуссия о выделении церковно религиозного стиля как особого функционального стиля русского литературного языка [Стилистический энциклопедический словарь 2003, Прохватилова 2006, Крысин 2006, Бугаева 2008]. Ряд ученых, например О.А. Крылова [Крылова 2000], авторы учебников «Русский язык и культура речи для нефилологов» [Гольдин 2002], Л.П. Крысин [Крысин 1996, 2006] и др., считают церковно-религиозный стиль особым функциональным стилем.

Между тем, хотя религия и является формой общественного сознания, выделить на ее основе социально значимую сферу коммуникации и соответствующий ей функциональный стиль весьма проблематично. Это связано, во-первых, с экстралингвистическими факторами: наряду с религиозной формой существует атеистическая форма общественного сознания, и их соотношение для современного российского общества не определено. Кроме того, носителями русского языка является значительное количество представителей различных конфессий, внутри которых коммуникация осуществляется в различных формах и на различных языках. Во-вторых, значительная часть коммуникации в религиозной сфере, если речь идет о православии, происходит либо на церковнославянском языке, который нельзя рассматривать как разновидность современного русского литературного языка, либо с активным использованием его элементов.

По мнению И.В. Бугаевой, «описывать речь верующих с позиции функциональной стилистики недостаточно, необходимо найти другие подходы и принципы, так как особенности такой речи проявляются в разных жанрах всех функциональных стилей (официально-делового, научного, газетно-публицистического, разговорного языка и в художественной литературе)… Все это свидетельствует о том, что рамки теории функциональных стилей недостаточны для описания религиозной коммуникации» [Бугаева 2008].

Очевидно, что вопрос о выделении этих стилей пока остается в лингвистике дискуссионным. В связи с этим авторам учебных пособий вряд ли стоит безоговорочно включать данные стили в систему функциональных стилей современного русского языка.

При этом важно, чтобы студент получил представление о результатах стилистических исследований, нашедших отражение в статьях, лингвистических исследованиях последнего десятилетия. В связи с этим наиболее целесообразным в осмыслении учебного материала является путь от традиционной концептуальной схемы к самостоятельному освоению широкого теоретического контекста.

Литература 1. Бугаева И.В. Религиозная коммуникация. 2008 [Электронный ресурс] Режим доступа: http://www.portal-slovo.ru 2. Гольдин, В.Е. Русский язык и культура речи: Учебник для студентов нефилологов / В.Е. Гольдин, О.Б.Сиротинина. – М., 2002.

3. Кожина, М.Н. Стилистика русского языка / М.Н. Кожина. – М. :

Просвещение, 1993.

4. Крылова, О.А. Существует ли церковно-религиозный функциональный стиль в современном русском языке? // Культурно речевая ситуация в современной России. – Екатеринбург, 2000.

5. Крысин Л. П. Религиозно-проповеднический стиль и его место в функционально-стилистической парадигме современного русского литературного языка // Поэтика. Стилистика. Язык и культура: Памяти Т.

Г. Винокур. М., 1996. С. 135- 6. Культура русской речи / под ред. проф. Л.К. Граудиной и проф. Е.Н.

Ширяева. – М. : Издательская группа НОРМА-ИНФРА, 2001.

7. Медведева Е. В. Рекламная коммуникация / Е.В. Медведева. – М.:

Едиториал УРСС, 8. Мутовина,М.А. Англоязычная научно-техническая реклама:

стилистико-прагматический анализ / М.А Мутовина. - Братск. гос. техн.

ун-т, 2001. 9. Прохватилова О.А., Стрельникова Е.С. Стилистика русского языка:

Учебное пособие. Волгоград: Волгоградское научное общество, 2006. – 659 с.

10. Стилистика русского языка и литературное редактирование / Под ред. проф. В.И. Максимова.– М.: Гардарики, 11. Стилистический энциклопедический словарь русского языка / Под ред. М.Н. Кожиной. – М. : Флинта: Наука, 2003.

12. Шишлянникова А.М. О месте рекламного стиля в системе функциональных стилей современного русского языка / А.М.

Шишлянникова // Коммуникации в современном мире. Материалы всероссийской научно_практической конференции, 13—15 мая 2002 г.

Воронеж, 2002.

КОНЦЕПТ «УМ» В ОЧЕРКЕ И.С.ТУРГЕНЕВА «ХОРЬ И КАЛИНЫЧ» (ПРОБЛЕМА ПЕРЕВОДА) Н.А. ВОСКРЕСЕНСКАЯ voskressen@gmail.com Нижегородский госуниверситет им. Н.И. Лобачевского, г. Нижний Новгород Ключевые слова: Turgenev, «A Sportsman’s Sketches», concept, the mentality, the Russian national character Исследование первых переводов на французский цикла И.С.Тургенева «Записки охотника» (Erneste Charrire. Memoires d'un seigneur russe ou tableau de la situation actuelle dеs nobles et dеs paysans dans les provinces russes, 1854;

Rcits d'un chasseur, par Ivan Tourgunef. Traduits par H. Delaveau. Seule dition autorise par l'auteur, 1858;

Turgunev, Ivan Sergeevic. Rcitsd’unchasseur. TraduitparErnestJaubert, 1891) выявило одну из актуальных проблем истории литературы и теории перевода. Оказалось, что многие концепты произведений Тургенева, в частности «народ», «мир», «правда», «ум», не могли быть адекватно переданы авторами переводов в силу особой специфики их актуализации в русской действительности и творчестве Тургенева особенно, о чем шла речь в наших предыдущих работах [Воскресенская 2010;

Воскресенская 2011]. В цикле «Записок» представлены различные способы актуализации концепта: индивидуальный (в речи героев);

авторский (в системе речи повествователя), а также национальный (в пословицах, поговорках) и универсальный (определяемый анализом статей из словарей различного типа). Поскольку именно образ автора-повествователя является в цикле сюжетообразующим и определяет его концепцию, задача данной статьи – рассмотреть, в каких компонентах концепта авторская идея о своеобразии русского национального характера получила свое художественное воплощение и, соответственно, пояснить сложности перевода концепта «ум» на французский язык.

Рассмотрим в качестве примера способы языкового выражения концепта «ум» в очерке «Хорь и Калиныч», смысловое наполнение которого напрямую связано с представлением Тургенева об особенностях русского национального характера.

Основные исторические этапы функционирования концепта можно проследить по словарным толкованиям языковых единиц, объективирующих данный концепт.

Интересно отметить, что в современных словарях значение слова «ум» отличается от значений, представленных в словарях XIX века.

Анализ современных словарей показывает, что в русской языковой картине мира «ум» – это «мыслительная способность, лежащая в основе сознательной, разумной деятельности» [Толковый словарь … 2000];

способность мышления и понимания» [БАС, т. 17, 567];

«способность человека мыслить, основа сознательной, разумной жизни» [Ожегов, Шведова 1997, 832];

«познавательная и мыслительная способность человека, способность логически мыслить, сознание, рассудок» [Ефремова 2000]». Показателен ряд синонимов к слову «ум»: «разум, рассудок, смысл, догадливость, догадка, сметка, гений» [Словарь русских синонимов… 2006].

Однако в словаре древнерусского языка И.И. Срезневского (1893) мы находим: «Умъ – душа, совокупность духовных сил (выделено нами, Н.В.);

– способность мыслить и познавать, разумъ;

– мысль;

– разумнiе, пониманiе;

– знанiе, умнiе;

– разсудокъ» [Срезневский, т. 3, 1211]. В толковом словаря Даля (1882): «УМЪ, м. общее названье познавательной и заключительной способности человка, способность мыслить;

это одна половина духа его, а другая нравъ, нравственность, хотенье, любовь, страсти (выделено нами, Н.В.);

въ тсн. знчн. ум или смыслъ, разсудокъ, есть прикладная, обиходная часть способности этой (ratio, Verstand), низшая степень, а высшая, отвлеченная: разумъ, (intelectus, Vernunft)»

[Даль, т. 4, 494].

В XIX веке ум, разум, рациональное не вступало в противоречие с духовным, нравственным, чувственным, а воплощало две основные разновидности русского национального характера. Эту же идею, выраженную в художественной форме, обнаруживаем и в очерке «Хорь и Калиныч», открывающем цикл «Записки охотника».

Наращивание актуального слоя концепта, однако, происходит в первую очередь в системе авторской речи, объединяющей персонажные речевые потоки, а также объективирующей обстоятельства, характеризующие героев.

Образы главных героев представлены через детали бытовой обстановки, изображение «вписанных» в нее других персонажей [Уртминцева 2005, 215]. Так, знакомство с Хорем предваряет описание его хозяйства: «изба… с чистыми бревенчатыми стенами, тяжелый образ в серебряном окладе, липовый стол… выскоблен и вымыт»11, «большая»

кружка, «хороший» квас, «сытый пегой жеребец, запряженный в телегу»;

семьи – «шесть молодых великанов». Полной противоположностью Хорю является Калиныч, не имеющий ни семьи, ни хозяйства, не практичный, не рациональный.

Суждения Хоря, относящиеся к оценке героем различных типов житейских ситуаций, рационально-афористичны: «кто без бороды живет, тот Хорю и набольший», «Бабы ведь народ глупый», «И хорошо, батюшка делаешь;

стреляй себе на здоровье тетеревов да старосту меняй почаще».

Здесь и далее цитаты приводятся по изданию: Тургенев И.С. Записки охотника. М.:

Художественная литература, 1984. – 254 с.

Практический взгляд Хоря на жизнь дает приращение к смысловой доминанте концепта: ум – это умение жить, примеряясь к обстоятельствам.

Калиныч является носителем «ума» иного рода, «неразумного» с житейской точки зрения, однако его востребованность несомненна: «без него г-н Полутыкин шагу ступить не мог», «Хорь любил Калиныча и оказывал ему покровительство».

Смысловое наполнение индивидуального концепта объективируется также в речи г-на Полутыкина, «вписанного» в изображаемые обстоятельства. В его высказываниях Хорь характеризуется как сугубое воплощение рационализма («мужик умный») в соединении с хитростью («бестия»), а Калиныч – идеализма («добрый мужик») в соединении с инстинктивной, природной любовью ко всему окружающему, в том числе и к господину, данному Богом («усердный и услужливый»). Поэтому столь важным для характеристики актуализации концепта является авторская ремарка, уточняющая определения Полутыкина: «Хорь насквозь видел г-на Полутыкина;

Калиныч благоговел перед своим господином» (выделено нами, Н.В.).

В целях реализации доминанты концепта «ум» Тургенев выстраивает синонимические ряды, придавая им характерологическую функцию. Хорь – человек «положительный, практический», «административная голова», «”рационалист”» с лицом Сократа»;

его речь характеризуется автором как «простая, умная речь русского мужика». Он «чувствовал свое достоинство», «понимал действительность», «говорил мало» и «разумел про себя», «возвышался даже до иронической точки зрения на жизнь».

Иной синонимический ряд описывает «ум» Калиныча в авторском комментарии: «идеалист», «романтик», «восторженный и мечтательный», «добродушный, кроткий, беззаботный, ясный».

Таким образом, концепт «ум» в очерке И.С. Тургенева характеризует ментальность русского национального характера не только на уровне образов героев, но и опосредованно, через оценку этого качества в народной среде, автором-повествователем, охотником. Своеобразие авторской личности проявляется в вербальных средствах репрезентации одного из характерных для него концептов и позволяет изучить языковую и концептуальную картины мира автора, его идиостиль. Многослойная структура концепта полнее раскрывает художественное содержание текста, однако определяющим является авторский способ реализации смысла концепта, что подтверждается не только анализом художественной структуры очерка, но и находит отражение в заглавии всего цикла «Записки охотника». Именно автор-рассказчик, от лица которого ведется повествование, выстраивая синонимические ряды определения концепта «ум», раскрывает читателю тайну гармонии трезвой практичности (Хорь) и возвышенной мечтательности (Калиныч), которые одинаково присущи русскому национальному характеру.

Итак, концепт «ум», помимо «всеобщего» значения, «одновременно заключает в себе множество возможных отклонений и дополнений, но в пределах контекста» [Лихачев 1999, 153]. Как показывает анализ оригинального текста и его различных переводов, именно большое количество приращений актуального слоя концепта, связанных с авторским началом, ставит перед французскими переводчиками проблему интерпретации и восприятия национальной специфики концепта.

Концептуальный анализ текста Тургенева становится, таким образом, необходимым этапом при работе с переводами.

Литература 1. Воскресенская Н.А. Русская действительность 40-50 годов 19 века сквозь призму социального аспекта перевода («Записки охотника» И.С.

Тургенева в переводе Э.Шарьера) // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. № 4 (2). Н. Новгород: Изд-во ННГУ им. Н.И. Лобачевкого, 2010. – 610с. – С. 834-837.

2. Воскресенская Н.А. Смысловые и структурные функции концепта «долготерпение» в рассказе И.С. Тургенева «Живые мощи» // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. № 6 (2). Н.

Новгород: Изд-во ННГУ им. Н.И. Лобачевкого, 2011. – 793с. – С. 109-111.

3. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: Т. 1- 4.

М.: Русский язык. – Т.4., 1980. – 683 с.

4. Ефремова Т.Ф. Новый словарь русского языка. Толково словообразовательный. М.: Русский язык, 2000 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.slovotolk.ru/efr122639.html (дата обращения:

30.03.2012).

5. Лихачев Д.С. Концептосфера русского языка // Очерки по философии художественного творчества. СПб: Блиц, 1999. – C. 147 - 165.

6. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка:

80000 слов и фразеологических выражений/ Российская академия наук.

Институт русского языка им. В.В. Виноградова. 4-е изд., доп. М.:

Азбуковник, 1997. – 944 с.

7. Словарь русских синонимов и сходных по смыслу выражений/ Под ред. Абрамова Н., Переферкович Н. М., 2006 [Электронный ресурс]. – Режим доступа:http://www.slovopedia.com/11/211/999662.html (дата обращения: 30.03.2012).

8. Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. / Под.ред. В.В. Виноградова. М.-Л.: Наука, 1948-1965. (БАС) – Т.17. 1965.

9. Срезневский И.И. Матерiалы для словаря древне-русскаго языка по письменнымъ памятникамъ. В 3 т., Санктпетербург.: Типографiя императорской академiи наукъ. – Т. 3. 1912.

10. Толковый словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. Д.Н. Ушакова.

Репринтное издание: М., 1995;

М., 2000 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: (дата обращения:

http://www.slovopedia.com/3/211/845302.html 30.03.2012).

11. Уртминцева М.Г. Литературный портрет в русской литературе второй половины XIX века. Генезис, поэтика, жанр: Монография. Нижний Новгород: Изд-во ННГУ, 2005. – 232 с.

К ВОПРОСУ О СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНОМ ПОТЕНЦИАЛЕ ГЛАГОЛОВ ВРАЩЕНИЯ РУССКОМ ЯЗЫКЕ И.А. ВОТЯКОВА irinavotyacova@hotmail.com Удмуртский государственный университет, г. Ижевск Ключевые слова: potencial of word formation, verbs of motion Словообразовательная система любого языка обладает потенциалом, который может быть реализован на определенном этапе. Под словообразовательным потенциалом понимают «количество и структуру словообразовательных единиц, совокупность словообразовательных ресурсов, находящихся в распоряжении языка, или определенные возможности и способности словообразовательной системы, ее единиц (словообразовательные потенции) [Каде 1993, с. 7]. Для его успешной реализации необходимо наличие не только определенных языковых материальных ресурсов, но и соответствующий уровень развития словообразовательной системы в целом.

Глаголы вращения – одна из подгрупп глаголов способа движения. У глаголов вращения, как указывают исследователи, как правило, меняется субъект, физические характеристики и свойства которого во многом задают тип вращения. Второй важнейший элемент – объект, вокруг которого происходит вращение, он может присутствовать эксплицитно, или, в противоположном случае, принимается, что вращение происходит вокруг себя, т.е. вокруг внутренней оси. В русском языке для описания ситуаций вращения, как это отмечается в целом ряде исследований, используются следующие 8 глаголов: крутиться, вертеться, вращаться, кружить, кружиться, виться, катиться, кататься. Все глаголы являются производными и служат для образования новых глаголов при помощи префиксов и постфикса –ся. Согласно данным Словообразовательного словаря Тихонова мы фиксируем следующие префиксы, участвующие в производстве новых глаголов:

вс- вы- пере- рас- за- до- по- про- с- из- на- при /раз- /ис вращаться + вертеться + + + + + + + виться + + + кататься + + + катиться + + крутиться + + + + кружить + + + + + + + + + кружиться + + + + + + + В данном случае словарь указывает также на неполноту парадигмы приставок, участвующих в словопроизводстве. Существование неполных парадигм является следствием развития словообразовательной системы.

Рассматривая словообразовательный потенциал слов определенной части речи и определенных лексико-семантических групп, устанавливая состав словообразовательной парадигмы, мы представляем абстрактную картину, которая отражает реальную картину лишь в общем виде. Анализируя употребление данных глаголов, мы обнаруживаем производные, которые могут быть мотивированы другими производящими и фиксируются на других уровнях словообразовательного гнезда, что делает возможным включить их в общую схему.

Таким образом, на основании данного положения и с учетом материалов Национального корпуса русского языка мы отмечаем целый ряд других префиксальных производных (см. ниже). Обращает на себя внимание то, что глагол вращать почти не имеет производных, т.к., на наш взгляд, имеют производные глаголы-омонимы: развращаться, превращаться, извращаться и т.д., – с другим значением.

вс- вы- за- до- пере- по- про- с- из- на- рас- при /вз- /раз вращаться - - + - - + - - - - - вертеться + - + + + + + + + + + виться + - + + + + - + + - + + кататься - + + + + + + + - + + + катиться + + + + + + + + - + + + крутиться + + + + + + + + + + + + кружить + + + + + + + + - + + кружиться + - + + + + + + - + + Анализ словообразовательного значения возможных производных от глаголов вращения показывает важность нескольких факторов:

А) фактор интенсивности совершения действия: вы-: глаголы со значением «интенсивно и (или) тщательно совершить действие, названное мотивирующим глаголом». Например: « – И-ах! – ещё отчаянней – до смерти закружиться, выкружить всё из себя: ничего не было…»

(Замятин Е.И.);

до-: глаголы со значением «довести до нежелательного состояния с помощью действия, названного мотивирующим глаголом».

Например: «…призадумаешься, поневоле примешься потом плясать, пить, веселиться, и нет, чтобы как-нибудь докружиться до этого сна из-:

беспробудного…» (Жуковский В.А.);

глаголы со значением «интенсивно совершить действие, названное мотивирующим глаголом».

Например: «Олег мирно храпел на своей половине кровати, я же вся извертелась, без конца переворачивая подушку» (Донцова Д.);

пере-:

глаголы со значением «интенсивно совершить действие, названное мотивирующим глаголом». Например: «После нескольких кругов кого-то замутило: как в детстве, когда перекатался на карусели» (Соловьев В.);

про-: глаголы со значением «интенсивно, тщательно совершить действие, названное мотивирующим глаголом». Например: «Обычно Дина засыпала раньше, чем успевала накрыться одеялом, – в эту ночь она провертелась до самого утра…» (Безладнова И.);

раз-(рас-): глаголы со значением «действие, названное мотивирующим глаголом, совершить с большой интенсивностью». Например: «Я отлеживалась два дня, собралась с мыслями, потом пришла на тренировку, раскаталась, раскаталась и все – поехала» (Бестемьянова Н.) и т.д.

Б) временной фактор. В этом случае возможность префиксального словопроизводства способствует вербализации семантики начала и конца действия: за-: глаголы со значением «начать действие, названное мотивирующим глаголом»: «Вот уже вихрем завились над нашим городом зимние метели» (Греков И.);

по-: глаголы со значением «действие, названное мотивирующим глаголом, совершить в течение некоторого времени (чаще недолгого)». Например: «…он так нас подвел, так огорчил, так пускай теперь и он помучается, повертится, как угорь на сковородке!»

про-: глаголы со значением «действие, названное (Воронель Н.);

мотивирующим глаголом, совершить в течение какого-н. времени».

Например: «Прежде чем подняли на борт пловца, миноносец прокружился около него целых полчаса» (Новиков-Прибой А.С.).

В) фактор направления действия: вс-: глаголы со значением «поднять(ся) вверх, наверх с помощью действия, названного мотивирующим глаголом». Например: «И вот над белой мшистой сопкой вскружился черный ворон» (Шергин Б.В);

на-: глаголы со значением «направить на поверхность чего-нибудь. действие, названное мотивирующим глаголом;

поместить(ся) на чем-нибудь, натолкнуть(ся) на что-нибудь». Например: «Лошадь попятилась, колесо и накатилось на пень»;

рас-: г лаголы со значением «направить в разные стороны, распространить, разъединить с помощью действия, названного мотивирующим глаголом». Например: «Быстpо отстегивается от веpевки, не давай pаскpутиться» (Серафимов К.);

при-: глаголы со значением «действие, названное мотивирующим глаголом, при помощи которого можно достигнуть какого-н. места, прибыть или доставить в какое-нибудь место, соединить(ся) с чем-нибудь». Например: «В той бочке меда, что как-то сама собой прикатилась в их дом осенью, одна ложка дегтя все же была (Белозеров А.)»;

.с-: глаголы со значением «соединить с помощью действия, названного мотивирующим глаголом». Например: «…все предстало в его сознании как мир не добрый, враждебный, он весь стиснулся, скрутился в злой, крепкий комок» (Шукшин В.) и т.д.

Таким образом, выражение значения «интенсивность, время и направление» можно считать потенциально заложенной в семантике указанных глаголов. Этот вывод важен в связи с тем, что глаголы вращения по аргументной структуре существенно отличаются от представителей других подгрупп: среди ключевых валентностей последних выделяются две – источник и цель, между которыми происходит перемещение. Очевидно, что для вращения выделить эти два компонента представляется трудным, т.к. зачастую в этой ситуации присутствует движение, но не перемещение относительно точки отсчета.

[Круглякова 2010, 3-17]. Однако очень важно, что значение «направление, время и интенсивность движения» имеет возможность быть выраженным производными данных глаголов. Таким образом, анализ словообразовательного потенциала глаголов вращения позволяет дополнить в целом представление о категории вращения в русском языке.

Литература 1. Каде Т.Х. Словообразовательный потенциал суффиксальных типов русских существительных. – Майкоп: Адыгейское республиканское книжное издательство, 1993. – 163 с.

2. Круглякова В.А. Семантика глаголов вращения в типологической перспективе:Автореф. дис. канд. филол. наук. – Москва, 2010. – 18 с.

РУССКИЕ И ПОЛЬСКИЕ ОНОМАТОПЕИЧЕСКИЕ ГЛАГОЛЫ, СВЯЗАННЫЕ С ДЕЙСТВИЕМ EДЫ А. ГАШ agnieszka.gasz@us.edu.pl Силезский университет, Польша Ключевые слова: imitative verbs, physiological verbs Диана Акерман в Естественной истории чувств описывает природу слуха, указывая на роль звуков в жизни человека. В книге отмечается, что мы редко можем услышать работу внутренних органов нашего организма, таких как урчание в желудке или шум крови, циркулирующей в венах.

Вместе с тем автор подчеркивает факт, что большой популярностью пользуются пищевые продукты, хрустящие во время еды, например, чипсы, кукурузные хлопья и т.п. Ученые заметили, что некоторое влияние на решения потребителей могут оказывать звуки, издаваемые при еде, поэтому они широко используются в рекламе [Ackerman 1994, 183-188].

Звуки еды и питья сопровождают нас каждый день, а их следы можно также найти в языке. Исходным толчком для анализа русских и польских ономатопеических глаголов, связанных с актом еды, послужит гипероним есть. Согласно классификации Г.А. Золотовой, глаголы физиологического действия есть, пить, жевать, глотать, дышать и т.п.

составляют периферию акционального подкласса, поскольку им свойственна или не свойственна целенаправленность [Золотова 2004, 61].

Соответственно этому, ономатопеические глаголы, связанные с едой, могут обозначать как неконтролируемое действие (ср., независимое от воли чавкание младенцев или животных), так и контролируемое (старшие дети и взрослые могут контролировать силу звука).

Словообразовательной основой ономатопеических глаголов являются первичные междометия или корни слов, возникшие вследствие подражания естественному звуку с помощью фонем определенного языка [Bako 2008, 79], ср.: чавкать/mlaska, чмокать/cmoka, хрупать/chrupa, хрустeть, хрустать/chrzci. Предложения, содержащие в своей структуре этого типа глаголы, отображают ситуацию физиологического действия и звучания. Л.Г. Бабенко предусматривает для данной ситуации специальную семантическую модель, которая совмещает оба этих аспекта:

– СУБЪЕКТ ПРЕДИКАТ ЗВУЧАНИЯ И ФИЗИОЛОГИЧЕСКОГО ДЕЙСТВИЯ (человек или какая-л. часть тела издает звуки, сопровождающие какие-л. физиологические процессы) [Бабенко 2002, 244]. В свете сказанного следует отметить, что предикаты физиологического действия и звучания относятся к одушевленному субъекту – человеку или животному. Данные глаголы обладают сложной семантической структурой, поскольку в их значении можно выделить два компонента: 'есть' + 'издавать при этом характерные звуки'.

В настоящем очерке описываются ономатопеические глаголы «еды», их семантические и синтаксические особенности с учетом текстовых функций (в сопоставительном аспекте). Материал для анализа был почерпнут из русской и польской художественной литературы, а также из ресурсов национальных корпусов: http://nkjp.uni.lodz.pl/[online], http://www.ruscorpora.ru/ [online].

Принимая во внимание физиологический критерий, мы связываем звуки еды с первым этапом механической обработки пищи во рту. В зависимости от источника звука ономатопеические глаголы еды можно разделить на две группы. С одной стороны, в раскусывании и разжевывании твердой пищи участвуют главным образом зубы.

Характерные отзвуки жевания передают глаголы: хрупать/chrupa, хрустeть, хрустать/chrzci, хрумкать/chrumka. С другой стороны, источником всасывающих звуков, издаваемых при еде, являются прежде всего губы и язык, что – в свою очередь – отражают глаголы чавкать/mlaska, чмокать/cmoka.

Ономатопеические глаголы еды чаще всего относятся к определенному субъекту (человеку или животному), отображая ситуацию актуального наблюдения (репродуктивный регистр), реже выражая волеизъявление (волюнтивный регистр), ср., Ojejej – westchn ojciec ze wspczuciem. – To nie zazdroszcz – wzi z talerza plasterek ogrka i zjad go ze smakiem, chrupic, chrzszczc i mlaskajc. – Nie chrup! – krzykna crka przez zy. – Dlaczego?! – Bo mnie to potwornie denerwuje! (M. Musierowicz, Szsta klepka), – Ой-ой-ой! – сочувственно вздохнул отец. – Не позавидуешь. – И, взяв с тарелки кусочек огурца, съел его с аппетитом, хрустя и чавкая. Не чавкай! – сквозь слезы крикнула дочка. Почему?

Меня это ужасно раздражает! (М. Мусерович, Целестина, или шестое чувство). В волюнтивном регистре ономатопеические глаголы еды прежде всего выступают с отрицанием, хотя, например, в польском языке можно сказать: chrup marchewk! Анализируемые глаголы могут также относиться к обобщенному субъекту в контексте универсальных правил застольного этикета (генеритивный регистр), к примеру: – Тебе в детстве не говорили, что чавкать неприлично? (К. Шахназаров, Курьер), Nad jego gow wisiay przyklejone tam krtkie utwory i aforyzmy, stworzone indywidualnie lub zbiorowo przez cztery Borejkwny. „Kto mlaszcze, dostanie w paszcz” – gosiy te niechlujne wistki [...] (M. Musierowicz, Kwiat kalafiora).

В предложениях, описывающих ситуацию физиологического действия и звучания, акт еды, как правило, является главным действием, а сопутствующие ему звуковые характеристики передаются с помощью причастных форм (как в предыдущих отрывках). Однако возможен также противоположный вариант, к примеру, Jarogniew cmoka, poerajc kluski.

(J. Iwaszkiewicz, Myn nad Lutyni), Ярогнев чавкал, с жадностью уписывая клецки. (Я. Ивашкевич, Мельница на Лютыне).

Стоит также обратить внимание на интересный прием конкретизации, часто используемый в переводе, когда констатирующий глагол физиологического действия заменяется оценивающим, в значении которого содержится компонент звуковой характеристики (chrupic 'хрупая' вместо жуя), например, – Нашла страшно милого мужика, – щебетала она, очевидно, одновременно жуя орехи, потому что в мембране слышалось почавкивание похрустывание. (Д. Донцова, Несекретные материалы), – Znalazam strasznie miego faceta – trajkotaa, jednoczenie najwyraniej chrupic orzeszki, bo w suchawce syszao si chrzst i mlaskanie. (D. Doncowa, Niecile tajne).

Как показывают примеры, рассматриваемые глаголы проявляют тенденцию присоединять прямое дополнение (названия блюд), например, Масленников без передыху выпил стакан скверной водки и спешно чавкал пирожок с рыбой. (В.Я. Шишков, Пейпус-озеро). Интересно отметить, что в отличие от русского чавкать польское mlaska не допускает указания на прямой объект, который, в свою очередь, может выступать при близкородственных словах ciamka, mamla, ср. Dziecko ciamkao parwk […] (M. Musierowicz, Opium w rosole), Przy stole zapanowaa naga cisza, tylko maa Nora gono mamlaa ciasteczko [...] (M. Musierowicz, Jzyk Trolli).

Слово хрумкать 'eсть раскусывая, разгрызая или разжевывая с хрустом' [Кузнецов 2008, 1456] обозначает как действие людей, так и животных, cр., Женька любила хрумкать яблоки – на этой почве они и сжились. (П. Алешковский, Жизнеописание Хорька), Ночью спала и не спала, слышала сквозь стены, как хрумкает сено Карька, как отряхивается он от мороза и перебирает ногами. (В. Распутин, Живи и помни). В польском языке chrumka 'хрюкать' обозначает гортанные звуки, издаваемые свиньей или кабаном. Эти звуки, как правило, сопутствуют еде, ср., междометия: Ju przybieg do dbu dzik! Chrum!... Chrum!...

odzie – yk! (M. Kownacka, Razem ze sonkiem). Глагол chrumka скорее не употребляется по отношению к людям, хотя он может появляться в сравнениях Х chrumka jak winia 'X хрумкает, как свинья' (cр., в русском языке в данном случае применяется глагол чавкать). Выражение хрумкать яблоки, сено в польском языке передает синонимический глагол chrupa (отзвук раскусывания).

Косвенные дополнения при ономатопеическом глаголе еды указывают на источник звука (названия органов полости рта), например, Он громко чавкал ртом и показывал дикарям, что там много вкусной еды. (В. Постников, Карандаш и Самоделкин в стране людоедов), – Ja? – wybuchn ironicznym miechem – ja? Ale z prawdziw rozkosz nawymylabym mu od gburw i chamw. Mieszka jak winia, przy jedzeniu mlaska jzykiem jak kundel, a te swoje gupie zaczepki uwaa za dowcipy. (T.

Doga-Mostowicz, wiat pani Malinowskiej).

В анализируемой модели предложений, как правило, выступают названия звуков, сопутствующих еде, а также обстоятельства способа, информирующие об их силе и частотности: Bobcio macza w soku herbatniki i zjada je bez apetytu, lecz za to z gonym ciamkaniem. (M. Musierowicz, Szsta klepka), Бобик окунал в сок одно печенье за другим и съедал их без аппетита, но зато с громким чавканьем. (М. Мусерович, Целестина, или шестое чувство).

Отношение к звукам еды может быть как положительным, так и отрицательным, что проявляется в употреблении лексики, выражающей оценку, например, аппетитно/z apetytem, жадно/zachannie, jak kundel.

Итак, предикаты физиологического действия и звучания можно признать важным показателем характеристики персонажей литературных произведений (они определяют их кулинарные привычки и манеру есть).

Поставленные выше вопросы стоит углубить и развить в перспективе дальнейших исследований, посвященных русским и польским ономатопеическим глаголам «еды и питья».

Литература 1. Ackerman D.: Historia naturalna zmysw. Prze. K. Chmielowa. W.:

Ksika i Wiedza, 1994.

2. Bako M.: Wspczesny polski onomatopeikon. Ikoniczno w jzyku.

W.: Wydaw. Naukowe PWN, 2008.

3. Большой толковый словарь русских глаголов. под ред. Л.Г. Бабенко.

М.: Аст-Пресс, 2011.

4. Большой толковый словарь русского языка. под ред. С.А Кузнецова.

С-Пб.: Норинт, 2008.

5. Золотовa Г.А., Онипенко Н.К., Сидорова М.Ю.: Коммуникативная грамматика русского языка. М.: Наука, 2004.

6. Inny sіownik jкzyka polskiego. pod red. M. Baсko. W.: Wydaw. Nauk.

PWN, 2000.

7. Timoszuk M.: Ономатопеические глаголы в русском языке. W.:

Wydaw. Uniwersytetu Warszawskiego, 1994.

8. Экспериментальный синтаксический словарь. Русские глагольные предложения. под ред. Л.Г. Бабенко. М.: Флинта, Наука, 2002.

ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКАЯ ДОРОГА К БОГУ В ТВОРЧЕСТВЕ Ю.П. КУЗНЕЦОВА Л.И. ДОНЕЦКИХ, О.Е. КАРАВАЕВА ksir.ff@gmail.com Удмуртский государственный университет, г. Ижевск Ключевые слова: linguo-stylistics, creativity of U. Kuznetsov, themes of creation Юрий Поликарпович Кузнецов стал известен в литературных кругах, а затем и по всей России в середине семидесятых годов. В жизни поэта были такие решающие события, которые он считал неслучайными и даже символическими, поскольку они влияли на его мировоззрение, отношение к человеку и творчеству. Многие исторические факты ХХ века, выпавшие на годы его жизни, так или иначе коснулись поэта, став тематической основой его творчества. К таким событиям можно отнести, в первую очередь, гибель на поле боя Великой Отечественной войны его отца – офицера полковой разведки Поликарпа Ефимовича. Юрий Кузнецов вспоминал: «В моём детстве образовалась брешь. Это была сосущая загадочная пустота отцовского отсутствия, которую я мог заполнить только словом...» [5]. Юрий Кузнецов определяет для себя причину, по которой он стал писать, – чтобы заполнить в душе горечь утраты от потери отца.

В стихах Юрия Кузнецова пронзительно звучит тема сиротства и связанной с ним безысходности, незащищенности ребенка. Личная драма автора оказалась всеобщей трагедией послевоенного поколения:

Н. Рубцова, Ю. Кузнецова и других поэтов;

многие осиротели в те годы.

Лишившись родителей, советские люди начали забывать и Отца-Бога. Их общая беда заключалась во врожденном атеизме, передаваемом из поколения в поколение, безнадежно перекосившем сознание большинства людей.

На протяжении всего творчества взаимосвязь с отцом у Юрия Кузнецова векторально меняется, мы можем проследить динамику развития его душевных переживаний по принципу от частного к общему, от личной трагедии к всеобщему горю, от взаимоотношений с отцом, реальным человеком, к отношениям с Отцом-Богом. Сам поэт сказал позднее: "Я много написал стихов о безотцовщине и постепенно пришел от личного к общему. Я наяву ощутил ужас войны и трагедию народа" [3], трагедию, которой поэт придает космический размах.

Проанализируем творчество Юрия Кузнецова с точки зрения векторного развития отношений лирического героя к отцу: от реального человека к Богу.

1. На первом этапе творческого пути герой Юрия Кузнецова, говоря об отце, не метафоризирует его образ, имея в виду конкретного человека – 1-е значение слова "отец" в Словаре В.И. Даля: "У кого есть дети;

родитель" [4]. Горе героя индивидуально, не имеет обобщающего характера. На первый план выдвинута тема духовного наследства, памяти, одиночества:

О, как приятно в тишине, Совсем не думая о сне, Перебирать своё наследство!»

("Пускай останется во мне...", 1955) [1. С. 56] «Он оставил мне Родину И зачитанных писем связку ("Надо мною дымится...", 1959) [2. С. 6] Автор ставит такие неравнозначные понятия, как "Родина" и "связка писем", в однородный ряд с сочинительным союзом и, тем самым сближая их в контексте, подчёркивая масштабность и разносторонность своего наследия.

2. Постепенно осознание собственной судьбы и её неприятие провоцирует в сознании героя чувства негодования, выливаясь в стихотворениях в обвинения по отношению к отцу:

Что на могиле мне твоей сказать?

Что не имел ты права умирать?

Оставил нас одних на целом свете...

– Отец! – кричу. – Ты не принёс нам счастья!..

("Отцу", 1969) [2. С. 38] Риторические вопросы в данном случае выполняют функцию обвинения. Утверждение, облеченное в вопросительную форму, становится еще более эмоционально окрашенным, и поэтому оно полнее раскрывает отношение говорящего к предмету мысли. Таким образом, риторический вопрос можно по праву назвать синтаксической метафорой, поскольку в нем одновременно реализуются и значение утверждения, и не полностью представленное значение вопроса. Повторы вопросительного что местоимения в риторических вопросах усиливают общий драматический эффект.

В финале стихотворения пунктуация меняется. Негодование ребёнка реализуется в восклицательном предложении, представляющем собой открытое обвинение отца.

3. Начиная с 70-х годов эмоциональное настроение стихов Кузнецова меняется. От словесных упрёков герой переходит к активным действиям, отправляясь на поиски отца в ирреальном мире. Вызов и сопротивление миру мёртвых является следствием отрицания героем своей доли, участи.

Примером может послужить стихотворение "Четыреста", написанное Юрием Кузнецовым в 1974 году. "Скажи, где мой отец?" – спрашивает у матери ребенок-сирота. Он безгрешен, а с ним уже обошлись так чудовищно несправедливо. Сына влечет к отцу вдохновенный порыв и энергия отчаяния, и он находит дорогу... к братской могиле, где лежат отцовские кости.

И сын сказал отцу: – Восстань!

Я зреть тебя хочу… И чудо происходит: выходит тень отца, за которую цепляются еще четыреста теней (в основу стихотворения легло реальное событие: поездка поэта в Крым, к месту гибели отца. Не без влияния поэта потом были восстановлены неизвестные раньше имена бойцов, похороненных вместе с отцом). Сын и тень отца идут «до милого крыльца», но мать и «верная жена» не узнаёт мужа:

– Кто там? – промолвила она.

– Темно. Не узнаю… Она не узнаёт отца не потому, что не верила в его возвращение, а по той причине, что вдове, земной женщине, это не дано. Поэтому повторяющийся призыв сына, который имеет заклинательную функцию, так и остаётся без ответа:

– Иди хозяина встречать, Он под окном стоит… [2. С. 92] 4. Со временем к герою приходит осознание того, что путь отца домой бесконечен:

Столб клубящейся пыли бредёт, Одинокий и страшный… ("Возвращение", 1972) [2. С. 81] Сомнения относительно воссоединения семьи, а затем и неверие в эту детскую мечту приводят героя на распутье. Денотативное значение данного слова "перекресток двух или более дорог" обрастает дополнительными коннотациями: "в раздумье о том, как действовать дальше, в нерешительности" [6. С. 662]:

На распутье я не вижу Бога.

Славу или пыль метет вдали?

Утрата надежды и неверие в возможность возвращения отца человека порождает в душе героя сомнения в вере и в Отца-Бога:

Что хочу от сущего пространства?

Что стою среди его теснин?

Все равно на свете не остаться.

Я пришел и ухожу – один.

Снова Кузнецов прибегает к вопросительным предложениям, чтобы усилить душевную растерянность. Герой находится в пространстве "между", он колеблется в выборе истинного пути:

Догорели млечные кочевья И мосты – между добром и злом.

("Распутье", 1977) [2. С. 121] С каждым последующим стихотворением идея некой богооставленности всё ярче и ярче проявляется в его лирике:

Рухнул храм… Перед гордым неверьем Устояла стена...

Что жалеть? Не такие потери Проходили за давностью дней.

Для кого предназначены двери?

Кто просил, чтоб стучали сильней?

Разве можно туда достучаться?»

("Стук", 1979) [2. С. 148] Стук является необычным и многоплановым, многозначным символом, за которым проступает вся сложность и трагичность положения как героя, так и всего поколения. Возвращение к вере не такое простое и благостное, на его пути много искушений. Именно это и не прощалось поэту, именно это и является причиной его осуждения.

Особенно остро Кузнецов ощущает душевный крах и абсолютную пустоту после смерти матери. В качестве примера можно привести стихотворение "На краю", написанное в 1981 году. Обвинения отца человека в том, что он оставил ребёнка сиротой, трансформируются в обвинения Отца-Бога:

Боже мой, ты покинул меня На краю материнской могилы.

И далее:

Боже мой, если ты побеждён, Кто спасёт её бедную душу? [2. С. 184] На данном этапе своего жизненного пути автор не знает ответа на волнующий его вопрос. Кузнецов делает акцент в тексте на обращение к Богу, которое выведено в сильную позицию начала строки и проходит рефреном в третьих строчках последних строф. Герой хочет добиться ответа от Всевышнего, но не слышит Его, поэтому стихотворение оканчивается риторическим вопросом, и надежда на спасение постепенно угасает.

5. В поздней лирике Юрий Кузнецов возвращается к теме безотцовщины уже с высоты полученного опыта, пройдя все этапы душевной боли: потеря отца на войне, позже матери, борьба с неверием в Бога и сомнениями внутри себя. В поздних стихах уже нет упрёков, эмоциональных восклицаний. Настроение стихов меняется от возбуждённо-возмущённого к смиренному, герой принимает собственную судьбу:

Меня убили всё ж наполовину, А мне осталось добивать себя.

И незачем вину или причину Искать, коли в глаза глядит судьба.

В отличие от лирики предыдущих лет, где с каждым разом всё больше и больше нарастало ощущение душевного краха, конца, в стихотворении "Пыль" представлена проекция в будущее:

Как горько буду я на этом свете Грядущими сиротами любим!

Уменьшая постепенно дистанцию между собой и Богом, герой берёт на себя функцию всепрощения:

За эту пыль, за эту смерть в полёте Я всех прощу… ("Пыль", 1986) [2. C. 235] Таким образом, опираясь на поздние стихи Юрия Кузнецова, мы можем сделать вывод, что в этот период творчества социальные мотивы Кузнецова стали органично соединяться с его духовными размышлениями, личный нравственный опыт поэта дал ему возможность по-новому оценить события современной истории.

Всей своей жизнью и творчеством Юрий Кузнецов являл нам прекрасный пример того, как поэт должен и может бережно нести свой крест, не ссылаясь на неблагоприятное время и внешние обстоятельства.

Поэт живет в том времени, которое ему выпадает. Юрий Кузнецов, как никто другой из современных поэтов, имел полное право сказать о себе:

«Моя поэзия – вопрос грешника. И за неё отвечу не на земле» [5].

В стихах о Великой Отечественной войне поэт проявляет всю глубину своего символического мировосприятия. Это связано с тем, что гибель родителя Юрия Кузнецова в сражении за Родину приобщила сына к народному горю всей страны. Горькая утрата и душевная драма из лично значимой для поэта становится глобальной. Таким образом, мы можем утверждать, что именно этот переход (от личного к общественно значимому) является определяющим в творчестве автора, он трансформируется из метафорического в символическое осознание картины мира.

Литература 1. Кузнецов Ю.П. Выходя на дорогу, душа оглянулась. Стихотворения и поэмы. – М.: Молодая гвардия, 1978. – 112 с.

2. Кузнецов Ю.П. Ожидая небесного злака: Стихи и поэмы. – М.: 1991.

– 364 с.

3. Кузнецов Ю.П. Рождённый в феврале, под водолеем… // http://www.zavtra.ru/denlit/109/41.html 4. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка // http://slovardalja.net 5. Михайлов В. Крестный путь Юрия Кузнецова // http://prostor.ucoz.ru/publ/3-1-0- 6. Толковый словарь русского языка. 4-е изд., доп. / под ред. С.И.

Ожегова, Н.Ю. Шведовой. – М., 1997. – 944 с.

ДИСКУРС И ДИАЛОГ В ТЕОРИИ КОММУНИКАЦИИ ВИЛЕМА ФЛЮССЕРА А.В. ЕРОХИН, Л.Н. ЕРОХИНА erochin@yandex.ru Удмуртский государственный университет, г. Ижевск Ключевые слова: communication and media theory, discourse and dialogue forms of communication Вилем Флюссер, известный немецкий мыслитель и исследователь коммуникаций чешского происхождения, родился в Праге в 1920 году. В 1939 г. Флюссер бежал от нацистов в Лондон, откуда на следующий год перебрался в Бразилию. В Бразилии он преподавал философию науки и философию коммуникаций в различных вузах Сан Паулу, пока не был вынужден покинуть Бразилию в 1972 году, опасаясь преследований со стороны военного режима. Несмотря на это, Флюссер оставался горячим поклонником Бразилии и ее культуры, о чем свидетельствует его книга «Бразилия, или В поисках нового человека. Феноменология отстающего развития» [Flusser 1994]. Последние двадцать лет жизни Флюссер жил во Франции и Германии. В 1991 году он был приглашен в качестве гостевого профессора в университет Бохума. В этом же году он погиб в автомобильной катастрофе, возвращаясь в Германию из своего родного города Праги, где читал лекцию в пражском Институте Гете.

Краткая биография Флюссера рисует нам образ выдающегося немецкого интеллектуала еврейского происхождения, мыслителя, обреченного в силу исторических катастроф середины ХХ века на статус экспатрианта, лица без родины и без гражданства. Но, как и близкие ему по судьбе фигуры – Вальтер Беньямин, Теодор Адорно, Макс Хоркхаймер, Людвиг Витгенштейн и другие, – Флюссер не воспринял себя как жертву истории, а сделал вынужденное изгнанничество отправным пунктом своего мышления.

В России Флюссера, одного из оригинальных медиафилософов современности, изучают немногие. У нас он известен скорее как теоретик фотографии: на русский язык переведена его работа о фотоискусстве [Флюссер 2008]. Кое-что о взглядах Флюссера на коммуникацию – изучение проблем медийности и коммуникации можно считать главным делом его жизни – мы можем узнать из публикации в 2009 году работы «О проецировании» на русском языке [Флюссер 2009], а также из краткой, но емкой статьи Нины Сосны «Вилем Флюссер и проблема новых медиа»

(http://kogni.narod.ru/sosna.htm).

Размышления Флюссера о сущности коммуникации сконцентрированы в четвертом томе посмертного собрания его сочинений, озаглавленном «Коммуникология» [Flusser 1996]. Так Флюссер, по аналогии с прочими науками, называл свои исследования феномена человеческой коммуникации.

Отвечая на вопрос «что такое коммуникация», Флюссер с самого начала проводит четкое разграничение между коммуникацией в живой природе и человеческой коммуникацией. По его мнению, человеческая коммуникация есть «искусственный процесс» [Flusser 1996, 9]. Ее главная цель – заставить нас забыть мир природы, в котором люди заключены, подобно приговоренным к смерти, в одиночные камеры некоммуникабельности [Flusser 1996, 10]. «…Человек общается с другими, т. е. является «политическим животным», не потому, что он – животное общительное (eingeselligesTier), а потому, что он – одинокое животное (eineinsamesTier), неспособное существовать в одиночестве» [Flusser 1996,10].

Таким образом, согласно Флюссеру, человеческая коммуникация внеприродна и даже «противоестественна», поскольку, служа накоплению полученной информации, противостоит природной энтропии [Flusser 1996, 12]. Коммуникация как феномен свободы [Flusser 1996, 15] в своей борьбе против энтропии опирается на приемы, изобретения и инструменты, то есть на символы, упорядочиваемые в кодах;

коды, в свою очередь, образуют комплексные структуры или системы коммуникации [Flusser 1996, 9]. Пользуясь лингвистической аналогией (к таким аналогиям охотно прибегал сам Флюссер), символы в его теории можно сопоставить с семантикой коммуникации, коды – с синтаксисом, а структуры – с прагматикой.


В явлении коммуникации Флюссер выделяет две взаимосвязанные стороны: 1) диалог, направленный на порождение новой информации в процессе переработки уже известных сведений, и 2) дискурс, служащий исключительно сохранению и распространению готовой информации [Flusser 1996, 16]. Эту дуальную модель коммуникации Флюссера можно назвать «функциональной». При этом он сам особо подчеркивает равный статус двух описанных им форм коммуникации. Различие между ними, с точки зрения Флюссера, сводится в конечном итоге к дистанции между наблюдателем и наблюдаемым объектом. Более того, коммуникация способна решать задачу преодоления «естественного» одиночества человека лишь в единстве и гармонии диалога и дискурса [Flusser 1996, 17].

Флюссер предлагает четыре модели коммуникационного дискурса и две модели диалога. Эти шесть базовых структур коммуникации фактически являются «генеративными» моделями, порождающими в переплетении или конфронтации с другими формами различные исторические институты.

Говоря о дискурсивных формах, Флюссер исходит из двух проблем коммуникации, которые вынужден решать дискурс: 1) сохранение идентичности информации при ее передаче;

2) сохранение самой способности распространять информацию. В соответствии с различными способами решения этих проблем Флюссер выделяет «театральный», «пирамидальный», «древовидный» и «амфитеатральный» дискурс. Так он набрасывает своеобразную пространственную карту коммуникативных форм и вслед за ними создаваемых на их основе социальных, политических и культурных институтов.

В театральном дискурсе у Флюссера объединены театр, школьная аудитория, концертный зал и буржуазная семья. Основное в этой форме – возможность непосредственного, личного общения отправителя и получателя информации [Flusser 1996, 21]. Гарантией этой непосредственности, а также точности передачи информации выступает так называемая «стена», защищающая коммуникантов от помех окружающего мира. При этом основная угроза стабильности процесса передачи информации исходит не извне, а изнутри: любой адресат коммуникации способен сместить отправителя, оттеснив его от «стены» и совершив тем самым миниатюрную «коммуникативную революцию»

[Flusser 1996, 21].

Таким образом, театральный дискурс превосходно приспособлен для воспитания в получателе ответственности за переданную информацию;

в то же время, если основной задачей дискурса становится точность передачи информации, то лучше всего с ней справляются другие формы, и прежде всего «пирамидальный» дискурс [Flusser 1996, 22].

Примеры дискурсивной «пирамиды» обнаруживаются Флюссером в таких социальных институтах, как армия, церковь, государственная бюрократия и политические партии тоталитарного типа [Flusser 1996, 22].

Прототипом для подобной структуры выступает Римская империя. В «пирамиде» между обладающим абсолютным авторитетом отправителем и получателем (исполнителем) встраивается система своеобразных «переключателей» (реле), чья задача состоит в перепроверке поступающих сообщений и их очищении от возможных посторонних помех, а также в осуществлении обратной связи с отправителем. По мнению Флюссера, «ответственность и революция в пирамидальной структуре полностью исключаются на уровне получателя» [Flusser 1996, 23].

Следующая, «древовидная», модель дискурсивной коммуникации отличается от пирамидальной тем, что место функциональных реле, контролирующих точность принимаемой и передаваемой дальше информации, занимают диалогические формы. Это – область действия науки и техники. Для древовидного дискурса, кроме замещения реле полем диалога, также характерно множественное перекрещивание каналов коммуникации и исчезновение конечного получателя информации:

древовидный дискурс науки и техники способен ветвиться до бесконечности [Flusser 1996, 24]. В рамках этой модели изначальная информация подвергается постоянному анализу и перекодированию, в результате чего производится новая информация, которая в то же время все больше стремится к специализации [Flusser 1996, 25]. Недостаток «древовидного дискурса», по Флюссеру, кроется, помимо научно технической герметичности, в его «бесчеловечности», поскольку подобные системы передачи информации требуют создания искусственной «кибернетической» памяти [Flusser 1996, 26].

Еще менее гуманен, по Флюссеру, «амфитеатр» как вид коммуникативного дискурса. Его прототипом выступает цирк, но подлинного расцвета эта модель достигает в эпоху средств массовой информации, которые работают по принципу «космической открытости»

сообщений [Flusser 1996, 27]. Структура амфитеатра состоит всего лишь из двух элементов: передатчика, находящегося в пустом, абстрактном пространстве и содержащего в своей памяти заранее запрограммированную информацию, и каналов, которые ее затем распространяют. В этой модели фактически отсутствует получатель как таковой: он «рассеян» в пространстве, и встреча его с порциями информации носит, как правило, случайный характер. Тем самым «дисперсность» и бесструктурность воспринимающего («массового») сознания заложена в самом механизме работы амфитеатрального дискурса.

По Флюссеру, «каналы по существу не соединяют отправителя с получателем – они друг для друга невидимы. Видимыми в обоих случаях остаются лишь каналы» [Flusser 1996, 28].

По Флюссеру, амфитеатр – едва ли не идеальная форма для сохранения передаваемой информации, поскольку атомизированные, безответственные и дезориентированные получатели информации способны функционировать лишь как потребители, не способные к самостоятельной интеллектуальной работе и, соответственно, к сомнению или коммуникативной «революции». То, что могло бы снизить эффективность амфитеатра, – случайность и дискретность восприятия информации – здесь компенсируется интенсивностью посылаемых сообщений и всеохватностью аудитории.

Четырем дискурсивным формам противостоят у Флюссера две диалогические формы коммуникации: «круговая» и «сетевая». Принцип круговой, или «кольцевой», коммуникации прост: она возникает вокруг некоторой общей проблемы (например, «общественное благо»), которая формирует «круглый стол» участников обсуждения. В результате общей и равноправной дискуссии производится новая информация: «общий знаменатель», к которому приходят в ходе дискуссии, вырабатывается не до, а после полемики и представляет собой синтез различных мнений [Flusser 1996, 29–30]. Круговая модель объединяет такие социальные феномены, как разнообразные комитеты, лаборатории, конгрессы, парламенты. Одна из главных проблем этой модели, по Флюссеру, состоит в необходимости регламентировать количество участников. Отсюда – вынужденное тяготение всех подобных форумов к элитарности [Flusser 1996, 30].

Наконец, сетевой диалог, согласно Флюссеру, является базовой и одновременно конечной формой всех остальных способов коммуникации.

По принципу сети работают слухи, сплетни, а также телефон, почта и, добавим от себя, социальные сети в Интернете: уже в семидесятые годы Флюссер фактически предсказал возникновение электронного общения как всеобщего и универсального диалога, вырастающего на почве прочих коммуникативных моделей [Flusser 1996, 32]. В иных терминах сетевая коммуникация у Флюссера представляет собой универсальный инструмент общественного мнения или коллективной памяти, противостоящей энтропии. При этом в силу своей полной открытости именно сетевой диалог, будучи призванным бороться с энтропией, в наибольшей степени подвержен опасности энтропийного рассеивания [Flusser 1996, 33].

В заключение подчеркнем, что две базовые модели коммуникации у Флюссера, несмотря на его утверждения о равенстве их статуса, все же неравноценны: мы видим, что диалогические формы пользуются его особой симпатией. Эта симпатия, правда, носит несколько противоречивый характер: с одной стороны, как мы знаем, диалог у Флюссера выступает как базовая, первичная форма «антиприродной»

коммуникации;

с другой стороны, диалогические модели менее стабильны и эффективны в выполнении коммуникативных задач, чем склонные к тоталитаризму модели дискурса. Коммуникационная модель Флюссера заряжена культурным пессимизмом: в его представлении человек как «одинокое животное» постоянно находится между двух опасностей. С одной стороны, это природный феномен смерти (энтропии), с другой – подспудный тоталитаризм дискурсивных форм передачи информации, основанных, в отличие от «первичных» и «гуманных» диалогических форм, на внедрении техники в процесс человеческого общения.

Литература 1. Флюссер В. За философию фотографии. Перевод с немецкого Г.

Хайдаровой. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008.

2. Флюссер В. О проецировании / перевод снем. М.А. Степанова // Хора. Журнал современной зарубежной философии и философской компаративистики. 2009. № 3/4 (9/10). С. 65-76.

3. Flusser V. Brasilien oder die Suche nach dem neuen Menschen.

Phnomenologie der Unterentwicklung// Flusser V. Schriften in 9 Bnden.

Herausgegeben von Edith Flusser und Stefan Bollmann. Bd. 5. Mannheim:

Bollmann Verlag, 1994.

4. Flusser, V. Kommunikologie // Flusser V. Schriften in 9 Bnden.

Herausgegeben von Edith Flusser und Stefan Bollmann. Bd. 4. Mannheim:

Bollmann Verlag, 1996.

ПРЕОБРАЖЕНИЕ НОЧИ В РУССКОЙ ПОЭЗИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII ВЕКА Т.В. ЗВЕРЕВА ktlitff@gmail.com Удмуртский государственный университет, г. Ижевск Ключевые слова: Russian poetry, night, second half of the XVIII th eyelid Тезис о влиянии «The complaint, or night thoughts» Эдуарда Юнга на русскую поэзию не нуждается сегодня в дополнительном обосновании.

Первый перевод отрывка из «Ночных дум» появился в «Вечерах» в 1772 г., а более полный – в 1778 г. Переводы, осуществленные М.В. Сушковым и А.М. Кутузовым, свидетельствовали о том, что русская литература готова к постижению того комплекса философских идей, который к тому времени уже был усвоен рядом европейских культур. Как было отмечено Л.В. Пумпянским, «с конца 1770-х годов русская поэзия входит в тот громадный поток «ночной» тематики, которая составляет один из решающих моментов европейского преромантизма» [11, С. 250].


В «Ночных думах» Юнга нашло отражение великое сомнение «Я» в прочности мира;

«твердь», верой в которую была отмечена эпоха классицизма, обнаружила свою неустойчивую природу. В середине XVIII столетия европейская культура в очередной раз столкнулась с сумеречной душой мира. Однако в условиях русской культуры опыт усвоения данного комплекса идей был специфическим. К 1770-1780-м гг. классицизм в России еще не исчерпал своего смыслового потенциала, его внутренняя устремленность к упорядочиванию всякой реальности, в том числе реальности внутреннего мира человека, сохранялась. Кроме того, «Ночи»

были чужды пафосу екатерининского времени, осмысляющего себя как век подлинного Просвещения. Как известно, одна из внутренних задач Просвещения – окончательное преодоление тьмы мира. «Мрачные тени созади, впереди их солнце», – заключал А.Н.Радищев, размышляя над ключевыми идеями «осьмнадцатого» столетия.

С другой стороны, несомненная популярность стихотворного цикла Юнга означала, что русская литература в очередной раз была готова к «склонению» европейских идей на русскую почву.

Последнее десятилетие отмечено целым рядом работ, в которых вопрос о «ночной поэзии» решался в самых разных аспектах (В.Н. Топоров [15], В.Н. Ганин [3], А.Н. Пашкуров [9], А.Г. Строилова [13], Л.Н. Тихомирова [14]). Вместе с тем мы посчитали возможным еще раз обратиться к данной проблеме и поставить вопрос о тех внутренних механизмах культуры XVIII века, которые привели к тому, что усвоение «ночной» тематики растянулось на целые десятилетия и окончательно произошло только в начале XIX столетия.

Одним из первых «ночных» стихотворений в русской поэзии, написанных задолго до появления «Ночных дум» Юнга, является «Вечернее размышление о Божием Величестве при случае великого северного сияния» М.В. Ломоносова. Несомненно, что «Вечернее размышление» – одно из лучших поэтических творений середины XVIII столетия. Вместе с тем данный текст отстоит от магистральной линии как творчества Ломоносова, так и русского классицизма в целом. Эпоха классицизма мыслит реальность как принципиально познаваемую и открытую для человеческого знания. В размышлениях Ломоносова обнаружилось иное качество мироздания – его сокровенность. Двенадцать вопросов, организующих текст, полностью разрушают классическую картину мира, поскольку ответов на них нет и быть не может. В завершающей строфе вопросительные конструкции обретают автономность, они не столько расчленяют поэтическую строку, сколько указывают на бытие самих вопросов:

«Скажите ж, коль пространен свет? / И что малейших дале звезд? / Несведом тварей вам конец? / Скажите ж, коль велик Творец?» [6, С. 206].

И если в «Оде, выбранной из Иова» сам Творец отвечает на смятенные вопросы «грешного мужа», то «Вечернее размышление» оставляет человека наедине с тайной Творения. При этом речь идет не об ограниченности человеческого разума (как поэт-просветитель, Ломоносов верил в его возможности), а о существовании принципиально недоступных смыслов.

Интересно, что данный ломоносовский опыт не предвосхитил развития ночной темы в русской литературе, его появление в 1743 году было столь преждевременным, что он так и остался вне эпохального осмысления и вне продолжения намеченной традиции. Классицизм, блюдущий идею прозрачности и ясности мира, оставил в стороне «смятенные» стихи Ломоносова и последовал за его «утренними размышлениями».

Эта дневная освещенность русской поэзии окажется настолько яркой, что даже ночи на первых порах предстанут озаренными. В стихотворении Я.Б. Княжнина со знаковым названием «Вечер»

изображение ночи всецело подчинено законам дневного текста – ничто не нарушает тишины и спокойствия мира: «Заря багряна потухает, / И сребренна луна свой зрак / Сквозь тихий и спокойный мрак / В прекрасной полноте являет. / Се ночь, приятней нежель день…» [5, С. 667]. Легко заметить, что в княжнинском «Вечере» отсутствуют элементы, составляющие семантическое ядро «ночного текста»: здесь нет места элегическим раздумьям поэта о непрочности мира и зыбкости человеческого существования, а мрак не несет в себе негативного смысла, напротив, он является покровом для влюбленных. Не случайно существительному «мрак» атрибутированы такие эпитеты, как «тихий» и «спокойный», являющиеся своеобразными маркерами одического стиля.

Напомним, что в оде «тишина» и «спокойствие» знаменуют собой высшее состояние социофизического мира, обнаруживающего свою идеальную неизменную сущность. Ночь в княжнинском тексте оказывается продолжением дня, более того, именно в пространстве ночи достигается та точка «внутреннего покоя» (М.В. Ломоносов), к которой неизменно устремлено XVIII столетие.

Подобное восприятие «ночи» характерно для всей поэзии 1770-1780 х гг. (Я.Б. Княжнин, Н.А. Львов, М.Л. Магницкий и пр.). На наш взгляд, особенность русской литературы заключается в том, что на первом этапе появление ночной тематики связано не с жанром элегии (как это произошло в европейских литературах), а с жанром идиллии.

Жанр идиллии – один из самых востребованных жанров в русской словесности XVIII века. Именно в пределах этого жанра происходит постепенное усвоение новых поэтических формул, в том числе и формул, сигнализирующих о зарождении «ночного текста». При этом можно говорить о следующей закономерности: вплоть до 1770-1780-х гг.

идиллический жанр обращен к описанию «дневных» картин, к концу столетия начинают преобладать «вечерние» картины.

Чуткий к веяниям современности Н.А. Львов называет свой «Вечер»

идиллией («Идиллия. Вечер 1780 года ноября 8»). Осенний («ноябрьский») вечер не разрушает идиллической реальности, создаваемой воображением поэта. В стихотворении возникает образ неподвижного пространства, как бы помнящего о своей близости к раю: «Под тенью миртовых кустов / В прохладе тихого эфира, / Промежду розовых цветов / В траве покоилась Елмира… / Покоилась, и быстрый ток / И шумный ветр в лесу замолк, / Листочки неподвижны стали, / Свирель утихла на лугах, / Не смели птички петь в кустах / И сон Елмиры почитали» [7, С. 29].

Примечательно, что в русской поэзии ночной мир начинает осваиваться не лирическим субъектом (как это было у Юнга), а идиллическими героями – «пастухом» и «пастушкой», для которых ночь оказывается сокровенным покровом, защитой от внешней реальности. В подобных текстах тьма выполняет функцию своеобразной границы, отделяющей мир героев от холода внешнего мира. Например, в этом же ключе решается ночная тема в стихотворении М.Л. Магницкого «Ночь в деревне 1795 года в августе». «Сладкая тишина» станет предметом изображения в «Ночи» И.И. Дмитриева.

Аналогичных примеров в русской поэзии второй половины XVIII века очень много. Суммируя эти описания, можно обозначить следующие признаки «ночного» текста, представленного в идиллии: 1) это летняя ночь;

2) она наполнена «сладкой» или «священной» тишиной;

3) пространство статично (при этом важна сама фиксация остановленного движения);

4) ночь не несет в себе элементов деструкции и соотносима с точкой «внутреннего покоя». В результате обозначенной трансформации смысла оппозиция день/ночь оказывается «перевернутой». Ночь несет в себе не просто положительную семантику, она выступает в функции «идеального дня». В подобных произведениях пространство являет свою истинную природу, освобождается от движения, являющегося знаком времени, и начинает соотноситься с Вечностью.

«Русские ночи» XVIII столетия не несли в себе того нового понимания реальности, присутствием которого была отмечена поэзия Юнга. Новаторство “Ночных дум” заключалось в том, что в них впервые давалось новое измерение бытия – его глубина, которая была теснейшим образом связана как с чувством сокровенного, так и с чувством времени.

Подобного понимания ночи не было и не могло быть в русской культуре XVIII века, тщательно оберегающей себя от всего того, что связано с глубинным пониманием реальности. Классицизм ограничивал сферу своего видения, зрение поэта-классициста – это всегда (или почти всегда) зрение поверхности.

Отметим, что подобное мирочувствование характерно для данного этапа культуры в целом. «Дневное светило» освещает не только поэзию, но и живопись. Прямая перспектива, которая, казалось бы, открывала мир дали, являлась в русской живописи не более чем условным приемом.

Перспективные построения русских художников не вели к постижению подлинной глубины пространства. Изображаемая реальность была приближена к зрителю и явлена в дневном свете (полотна Ф.Я. Алексеева, М.М. Иванова, Сем.Ф. Щедрина). Художнику присуща вера в то, что внутреннее равно внешнему, план поверхности и план глубины совпадают между собой: мир феноменален, отсюда тот безусловный интерес к очерчиванию внешних форм, который пронизывает классицистскую живопись. Все то, что препятствует дневному свету (часто абстрактному), вытесняется на периферию. Эта всеобщая представленность мира человеческому зрению лучше всего характеризует эпоху классицизма.

Итак, чувство дня, за которым стояло определенное понимание реальности, не сразу уступает место «ночному сознанию». Даже поэзия М.Н. Муравьева, которую В.Н. Топоров считал порождением «ночного»

текста в русской литературе, обнаруживает всю ту же связь с образом гармоничного и упорядоченного мира. Обращает на себя внимание, что в поэтической системе Муравьева более тревожными по эмоциональной окрашенности оказываются стихотворения, связанные с семантикой дня.

Напротив, ночные сцены соотносятся с идиллической реальностью: «Здесь буду странствовать в кустарниках цветущих / И слушать соловьев, в полночный час поющих;

/ Или облокочусь на мшистый камень сей, / Что частью в землю рос и частию над ней. / Мне сей цветущий дерн свое представит ложе» [8, С. 160]. Лирическим сюжетом муравьевской «Ночи»

является сюжет погружения в сон, постепенное растворение реальности в блаженной дреме: «Уже смыкаются зениц уставши круги, / Носися с плавностью, стыдливая луна: / Я преселяюся во темну область сна. / Уже язык тяжел и косен становится, / Еще кидаю взор – и все бежит и тмится»

[8, С. 161].

Еще один опыт усвоения «ночной тематики» характерен для поэзии Г.Р. Державина. Интерес Державина к ночи имеет особый характер – поэта в большей степени интересуют внешние (живописные) эффекты, порождаемые ночным светом. Здесь сказывается интерес художника, а не интерес философа: «На темно-голубом эфире / Златая плавала луна;

/ В серебряной своей порфире / Блистаючи с высот, она / Сквозь окна дом мой освещала / И палевым своим лучом / Златые стекла рисовала / На лаковом полу моем» [4, С. 109]. Несмотря на то что Л.В.Пумпянский считал оду «На смерть князя Мещерского» первой «ночной одой» в русской литературе, на наш взгляд, в поэтическом мире Державина также обнаруживается действие механизмов, нейтрализующих «ночную тематику». Поэт очарован ночью, эстетический пласт является для него первичным. Державинская поэзия знает категорию «минувшего», ведает о времени, но по-прежнему игнорирует то, что связано с неопределенностью и неясностью. Показательно, что ночной свет в творчестве Державина не размывает очертаний, а, напротив, четко очерчивает контуры предметного мира. Эта прозрачность ночных картин – удивительное свойство русской культуры конца XVIII столетия.

В качестве еще одного примера приведем явно зависимое от Державина стихотворение А.И. Клушина «Воззвание к ночи»: «Спустись, спокойствия подруга, / С небесного златого круга, / Спустись, любезна Ночь! Ко мне / В портфире, вышитой звездами, / Прикрыта мраком, облаками, / На бледно-золотой луне. / Оставь лазурный свод эфира, / Спустись на крылиях зефира, / Рассыпь по рощам, по лугам, / По томным, сребраным струям / Сафир и пурпур драгоценной – / И, в тишине своей священной / Лучи, бросая пред собой, / Посеребри луга росой» [12, С. 497].

Лунная ночь не порождает ощущения иллюзорности и призрачности бытия, как это будет впоследствии у романтиков. Ночь Клушина – это ночь, хранящая память о тверди (отсюда, исключительная значимость важнейшей для державинской школы метафоры камня). Ночной свет лишь еще более четко очерчивает незыблемые формы пространства. Классицизм знает только то, что определено – светом или Словом. Основополагающая функция классицистского (=дневного) текста – открытие бытия во всех его пределах, высвечивание тьмы. Вследствие этого в условиях русской культуры «Ночи» Юнга непременно подвергались редукции.

В условиях русской культуры «Ночи» по-настоящему проявят себя только на рубеже столетий, который будет отмечен появлением «кладбищенской поэзии» Г.П. Каменева («Кладбище», «Вечер любезный!

вечер багряный...», «Вечер 14 июня 1801 года», «Сон»), ночных раздумий А.Х. Востокова («Песнь Луне», «Видение в майскую ночь», «Услаждение зимнего вечера», «Радклифская ночь»), сумеречных прозрений С.С. Боброва («Прогулка в сумерки, или вечернее наставление Зораму», «Полнощь», «Ночь»). В этих и других произведениях сформируется то чувство Неведомого, которое предопределит движение эстетической мысли в первой половине XIX столетия: «Какая густота подъемлется седая / К горящим небесам с простывших сих полей! / Смотри! Почти везде простерлась мгла густая, / И атмосфера вся очреватела ей!» [10, С. 75].

Утверждаемая предшествующим типом культуры идея феноменальности мира оказалась утраченной. Бытие обнаружило свою ноуменальную природу. В общей перспективе культурного развития это означало, что классицизм исчерпал свой потенциал, реальность властно заявила о своей глубине.

Остается лишь добавить следующее. Если поэты XVIII века видят день в ночи, то Ф.И. Тютчев, которого А. Блок назовет «самой ночной душой русской поэзии» [2, С. 25], прозревает ночь в дне: «Лениво дышит полдень мглистый» [16, С. 82], «Во мгле полуденной почил» [16, С. 81].

Показательно, что мглистым у Тютчева оказывается именно полдень, т.е.

время наиболее интенсивного явления света. К этому же ряду смыслов относится и мотив «дневного месяца», о котором в свое время подробно писал М.П. Алексеев [1]. Эта способность тьмы являть себя в свете дневного мира проявлена в поэзии Тютчева очень полно. На смену культуре, прозревающей день в ночи, пришла культура, видящая ночь в дне.

Литература 1. Алексеев М.П. «Дневной месяц» у Тютчева и Лонгфелло / М.П.Алексеев // Поэтика и стилистика русской литературы. Памяти ак.

В.В. Виноградова. – Л., 1971. – С. 153–167.

2. Блок А. Собр.соч.: в 8 т. / А.Блок. – М.-Л., 1962. – Т.5.

3. Ганин В.Н. Поэзия Эдуарда Юнга: становление жанра медитативно дидактической поэмы: автореф. дис. …д-ра филол. наук / В.Н.Ганин. – М., 1990.

4. Державин Г.Р. Стихотворения / Г.Р.Державин. – Л., 1957. (Серия «Библиотека поэта»).

5. Княжнин Я.Б. Избранные произведения / Я.Б.Княжнин. – Л., 1961.

(Серия «Библиотека поэта»).

6. Ломоносов М.В. Избранные произведения / М.В.Ломоносов. – Л., 1986. (Серия «Библиотека поэта»).

7. Львов Н.А. Избранные сочинения / Н.А.Львов. – СПб., 1994. – Т.1.

8. Муравьев М.Н. Стихотворения / М.Н.Муравьев. – Л., 1967. (Серия «Библиотека поэта»).

9. Пашкуров А.Н. Жанрово-тематические модификации поэзии русского сентиментализма и предромантизма свете категории Возвышенного: автореф. дис. …д-ра филол. наук / А.Н.Пашкуров. – Казань, 2005.

10. Поэты 1790-1810-х годов. – Л., 1971. (Серия «Библиотека поэта»).

11. Пумпянский Л.В. Классическая традиция: Собрание трудов по истории русской литературы / Л.В.Пумпянский – М., 2000.

12. Русская литература – век XVIII. Лирика. – М., 1990.

13. Строилова А.Г. Рецепция творчества Эдварда Юнга и Томаса Грея в русской поэзии конца XVIII-начала XIX века: автореф. дис. …канд. филол.

наук / А.Г.Строилова. – Кемерово, 2008.

14. Тихомирова Л.Н. «Ночная поэзия» в русской романтической традиции: генезис, онтология, поэтика: автореф. дис. …канд. филол. наук / Л.Н.Тихомирова. – Екатеринбург, 2010.

15. Топоров В.Н. «Текст ночи» в русской поэзии XVIII – начала XIX века // Из истории русской литературы. Т. II: Русская литература второй половины XVIII века: исследования, материалы, публикации. М. Н.

Муравьев: Введение в творческое наследие. Кн. II / В.Н.Топоров. – М., 2003. – С. 157–228.

16. Тютчев Ф.И. Полн. собр. стих. / Ф.И.Тютчев. – Л., 1987.

АНАЛИЗ ТЕКСТА НА УРОКАХ РУССКОГО ЯЗЫКА В КОНТЕКСТЕ МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ В.Н. ИВАШКИНА ivashkinavn@mail.ru МОУ «СОШ №22», г. Саранск Ключевые слова: intercultural communications, the intercultural interaction, the integrated lesson, linguistic, culturological aspect Одной из проблем XXI века можно назвать проблему межкультурной коммуникации, где язык рассматривается как орудие коммуникации и как культурный код нации. Границы языка моей нации означают границы моего мировоззрения [Гумбольдт, 1984, 450].

Сегодня имеет смысл говорить об уроке русского как средстве межкультурного взаимодействия. Остановимся на интегрированном уроке в 10-11 классе по теме: «Подготовка к ЕГЭ. Написание сочинения рассуждения на основе исходного текста (часть С)». В качестве исходного возьмём написанный учителем начальных классов, преподавателем эрзянского языка текст, лингвокультурологический аспект которого достаточно ярко выражен, что, безусловно, вызовет у учащихся эмоциональный отклик, позволит успешно справиться с продуцированием собственного текста. Автор Л.А. Кузьмина, Заслуженный учитель Республики Мордовия, подвижник своего дела, создатель школьного музея этнографии, награждена памятной медалью «Патриот России».

Обращение к авторскому дидактическому материалу преподавателя эрзянского языка позволит показать учащимся учителя как творческую личность, способную к межкультурной коммуникации. Методическая база урока предполагает следующие цели:

обучающая: отработать навык анализа текста в рамках ЕГЭ, задания «С»;

определить особенности функционирования средств художественной выразительности в тексте;

развивающая: развивать коммуникативную компетенцию и творческие способности учащихся;

показать основы межкультурного взаимодействия через текст, скульптуру, живопись, музыку;

воспитательная: воспитывать эстетические чувства (красота русского языка, богатства эмоционального восприятия мира);

воспитывать ценностное отношение к культурному достоянию малой родины (пробудить интерес, любовь к культуре родного края;

воспитывать чувство патриотизма к своей республике;

приобщить школьников к национальной культуре средствами изобразительного искусства, музыки, художественного текста).

повторить структурные звенья сочинения Задачи урока:

рассуждения;

познакомиться со способами оформления проблемы текста посредством таких стилистических фигур, как именительный темы, градация, умолчание, вопрос и ответ на него, риторический вопрос;

познакомиться со способами выражения авторской позиции в тексте, особенностями литературной аргументации;

написать сочинение на основе исходного текста.

Сценарий урока Тема: «В сердце моём не гаснут слова признания Вам в любви»

(подготовка к сочинению-рассуждению в рамках ЕГЭ, задание С)»

Эпиграф: Это есть реки, напояющие вселенную...

Из «Повести временных лет»

Мордовия моя! Какие люди!

С такими и на праздник, и на труд!

А. Моро Ход урока 1. Вступительное слово учителя:



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.