авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«ФГБОУВПО «УДМУРТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» Филологический факультет ЯЗЫК КУЛЬТУРА КОММУНИКАЦИЯ ...»

-- [ Страница 5 ] --

Девочка стихийно чувствует, что родители назвали ее и человека, вызывающего у нее симпатию, неправильно, и столь же стихийно пытается исправить положение, но не знает, как это делать, и в конце концов терпит поражение. Но в художественном отношении рассказ Распутина гораздо интереснее этой весьма плоской морали. Объективно писатель создал гимн не только любви, но и культуре, которая даже в видоизмененном виде неуничтожима, потому что очень глубоко укоренена в мире людей. Она живет, развивается и владеет человеческими душами и судьбами, причем зачастую не осознается людьми. Поэтому скрытые интертекстуальные смыслы, глубинные культурные ассоциации в этом рассказе гораздо важнее. Более того: что не очень логично и уместно на поверхностном уровне, то находит оправдание и объяснение на глубинном.

Итак, в советском обществе была нарушена и даже забыта традиция церковного нарицания имен при крещении, – традиция основанная на мистической связи младенца с ангелом-хранителем. Детей именовали Тракторами и Ноябринами, а в 1930-40-е гг. возникла мода на более привычные и все же нетипичные для России имена – Адольф, Альберт, Рудольф, Роберт, Альбина, Стелла, Элеонора и т.п. (Вспомним, например, что в фильме В. Меньшова по сценарию В. Черныха «Москва слезам не верит» Рудольфом зовут персонажа, родившегося в те же 30-е гг., причем этот персонаж – отрицательный и, что более важно, проживший ненастоящую жизнь.) В этом контексте «Рудольф» воспринимается как «ненастоящее»

имя, как прозвище, более подобающее, например, слону:

– Ру-дольф, – она округлила губы и снова закатилась, – Ру-дольф. Я думала, что так только слона в зверинце могут звать.

Слон в зверинце подключает еще один культурный контекст, небезразличный для данного сюжета, – детское стихотворение Г. Горбовского «Розовый слон»:

Где баобабы Вышли на склон, Жил на поляне Розовый слон.

Много веселых Было в нем сил, Скучную обувь Он не носил (…) Но подступили Дни перемен:

Хитрый охотник Взял его в плен.

И в зоопарке Пасмурным днем Стал он обычным Серым слоном.

Звери смеются, Шутят о нём:

«Ай да красавчик!

Серый, как дом!»

Слон улыбнулся, Слон их простил, Но почему-то Слон загрустил.

Зря унываешь, Нету беды.

Я-то ведь знаю – Розовый ты.

Может, случайно Где-то во сне Ты прислонился К серой стене.

Добрый мой слоник, Ты извини, В жизни бывают Серые дни.

Скоро подарит Солнце рассвет, Выкрасит кожу В розовый цвет! [1] Обратим внимание на актуальное для распутинского сюжета слово «обычный». Ио категорически не приемлет серости, обыденности, слово «обыкновенный» звучит в ее устах как приговор. Она и Рудольфа стремится вырвать из рутинной повседневности:

Я-то ведь знаю – Розовый ты.

Подвергая имя «Рудольф» осмеянию к травестированию, девочка «по-бахтински» устанавливает с собеседником «фамильярный контакт», внезапно переходя на «ты». Затем она дважды произносит имя по слогам, критически оценивает, испытывает на прочность, ломает.

– (…) Меня зовут Ио.

– Как?

– Ио.

– Ничего не пойму.

– Ио. Ну, исполняющий обязанности. Ио.

Отмщение наступило моментально. Не в силах остановиться, он хохотал, раскачиваясь то вперед, то назад, как колокол (...) – И-о, – булькало у него в горле. – И-о.

Тот же смех, то же членение имени на слоги, то же разрушение. Оба имени переосмысливаются, приобретают неожиданную этимологию, через которую глубинно связываются между собой. «Рудольф» – не имя человека, а кличка слона, причем находящегося в клетке, т.е. не там, где ему положено быть. «Ио» – не человеческое имя и даже не кличка животного (а именно так оно должно было бы прочитываться: как мы помним, мифическая Ио была дочерью царя Инаха, затем Зевс превратил ее в корову, пытаясь укрыть ее от ревнивой Геры), а канцелярская аббревиатура и. о., т.е. тот, кто находится не на своем месте. Таким недолжности, образом, оба имени глубинно реализуют сему неуместности.

Распутин, понимая, что у читателей имя «Ио» свяжется прежде всего с греческим мифом (или поэмой Овидия «Метаморфозы», где этот миф изложен), сразу же пресек такое толкование, предупреждая от поверхностной параллели с античной культурой. Связи с античностью здесь есть, но гораздо глубже: на уровне Платонова «Пира» и гностической мистики имен.

Мы уже отметили, что это одна из важнейших особенностей поэтики распутинского рассказа. Слишком откровенные, тривиальные литературные и иные ассоциации здесь оказываются неуместными. Это ложные интертекстуальные отсылки, но только на поверхностном уровне сюжета. На глубинном уровне эти аллюзии срабатывают. Имя Ио фактически никак не связано с соответствующим греческим мифом, и едва ли уместно искать в этом тексте его инверсию, как это делает некий анонимный автор [2]. Другой аноним вполне справедливо замечает:

«Сдается мне, что Распутин подбирал имя девушки как поэт – рифму, не задумываясь толком о мифологических коннотациях. Главное – хорошая звуковая совместимость с именем героя» [5]. Герои рассказа также ничем не напоминают упомянутых далее Ромео и Джульетту. Герои говорят об Экзюпери, в том числе о «Маленьком Принце», но не вспоминают самой знаменитой цитаты оттуда – известной даже тем, кто не читал ни строчки из Экзюпери: «Ты навсегда в ответе за тех, кого ты приручил». Это художественный принцип автора новеллы. Культурные аллюзии либо вовсе не работают в своем первоначальном значении (возможно, Распутина удручает «беспамятство» современных людей, которые не считывают архаических культурных смыслов;

эта тема есть в «Рудольфио», но вряд ли она – главная), либо работают в новом контексте и по-другому. Они обновляются и развиваются.

Распутин отбрасывает первоначальные имена героев, уже сыгравшие свою роль – выделившие этих людей, пробудившие в них интерес друг к другу. При всей их «неуместности», заставившей обоих смеяться, у этих имен есть одно: несомненное достоинство – нетривиальность. Русские люди с такими именами почти так же экзотичны, как слон в Сибири. Но в дальнейшем по мере сближения героев их имена будут постепенно трансформироваться. Вскоре после знакомства Ио звонит Рудольфу:

– Рудик, здравствуй! (...) - раздался в трубке чей-то радостный голос.

– Здравствуйте, – осторожно ответил он. – Кто это?

– А ты не узнал? Эх ты, Рудик... Это я, Ио.

– Ио, – тотчас вспомнил он и невольно рассмеялся. – Здравствуй, Ио. Ты, оказывается, подобрала для меня более подходящее имя.

– Да. Тебе нравится?

– Меня так звали, когда мне было столько же, сколько тебе.

Ремарки «радостный голос», «невольно засмеялся» отсылают нас к эпизоду их знакомства. Смех связан с восприятием имен, нуждающихся в преобразовании. Диминутивная форма «Рудик» – имя «более подходящее», но не окончательное. Самое главное в нем – возрастное уравнивание Рудольфа с Ио. Девочка символически возвращает ему юность (его детство – хотя об этом ничего не говорится – было нелегким:

скорее всего, Рудольф родился в 1937 г., его поколению рано пришлось повзрослеть).

Через несколько часов, на рассвете, Ио звонит Рудольфу и сообщает:

– Рудик, ты уже больше не Рудик, ты Рудольфио, – торжественно объявили ему, – Рудоль-фио! Здорово, правда? Это я только что придумала. Рудольф и Ио – вместе получается Рудольфио, как у итальянцев. Ну-ка повтори.

– Рудольфио. – В его голосе смешались отчаяние и ярость.

– Правильно. Теперь у нас одно имя – мы нерасторжимы. Как Ромео и Джульетта. Ты Рудольфио, и я Рудольфио.

– Послушай, – приходя в себя, сказал он. – Ты бы не могла в другой раз нарекать меня в более подходящее время?

Заметим, что после первого звонка Рудольф говорил о более подходящем имени, а после второго – о более подходящем времени (шутка, по его мнению, зашла слишком далеко, но он не предполагает, что все предельно серьезно). Две фразы окказионально противоположны (по принципу: приятие // неприятие ономастической инициативы Ио), а слова «имя» и «время» контекстуально антонимичны. Их контрарность подчеркнута единством дистрибуции («более подходящее…») и грамматической отнесенностью обоих к одному склонению.

В предложении «Рудик, ты уже больше не Рудик, ты Рудольфио»

запечатлен процесс переименования. Парадоксальная фраза «Рудик не есть Рудик», вероятно, не может интерпретироваться, как в пьесе Э. Ионеско «Лысая певица»: «Элизабет и Дональд сейчас так счастливы, что не слышат меня (…) Элизабет – не Элизабет, Дональд – не Дональд. И вот вам доказательство: ребенок, о котором говорил Дональд, – не дочь Элизабет (...) Дональд и Элизабет, не будучи родителями одного и того же ребенка, не являются Дональдом и Элизабет» [3. С. 25].

Иными словами, каждое из этих имен является омонимом точно такого же, и здесь не два имени, а четыре. Подчеркиваем специально:

четыре имени, ибо имя в данном случае не просто оболочка, но единство означаемого и означающего. В противном случае говорилось бы:

«Элизабет – не та Элизабет, Дональд – не тот Дональд» (если имя – только наименование, то оно одно на два денотата). Здесь же говорится:

«Элизабет – не Элизабет, Дональд – не Дональд», т.е. имена сами себе не равны (это особенно очевидно в контексте пьесы, где и люди не тождественны себе). Напротив, у Распутина имя «Рудик», во-первых, полностью адекватно самому себе, а оба случая его употребления различаются лишь темпорально («Ты еще считаешь себя Рудиком, а ты уже не Рудик»), во-вторых, оно самодостаточно и отделено от своей «семантики». Давая Рудольфу новое имя, Ио «оставляет» его своим символическим ровесником, с переменой наименования этот смысл не меняется.

Ио делит имя «Рудольфио», как и другие имена. Линия раздела пролегает не между исходными именами: Рудольф-ио, а по фонетическому принципу: Рудоль-фио. Тем самим подчеркивается, что эти имена слились, по отдельности они уже не воспринимаются.

Упоминание Ромео и Джульетты выглядит не вполне мотивированным. Кроме того, что они стали символом вечной любви и что они итальянцы, их упоминания здесь ничто не оправдывает. Однако оно станет понятным в контексте «сцены на балконе»:

Джульетта Ромео, о Ромео, как мне жаль, Что ты Ромео! Если б ты навеки Родных оставил, имя изменил… А впрочем, нет! В любви своей признайся – И Капулетти я не буду впредь.

Ромео Немного подождать или ответить?

Джульетта Я не к тебе, а к имени вражду Питаю. Ты есть ты, а не Монтекки (...) А имя… для чего тебе оно?

Не потеряет роза аромата, Когда ее иначе назовут.

Не прикрываясь именем Ромео, Все совершенства дивные твои На йоту не изменятся. О, милый!

Сними его! Оно тебе нейдет (Оно не ты, хотя бы и отчасти) И получай меня всю целиком!

Ромео Ловлю тебя на слове. Назови лишь Меня Любовью, и, перекрещен, Не буду сзываться я Ромео (перевод мой – А.Ф.) [7] Здесь звучат знакомые темы переименования и, главное, слияния с возлюбленным в имени («Капулетти я не буду впредь», т.е. буду Монтекки, так же как и ты). Достойно внимания и то, что свои «Ромео и Джульетта» – Джованни и Анджелика – жили на Корсике. Они порвали с враждующими семьями, связали свои судьбы и, что особенно важно, соединили имена, породив фамилию Джованджели. В этой истории (которая едва ли была известна Распутину) замечательно сложение имен в контексте «шекспировского» любовного сюжета.

На интертекстуальном уровне можно выделить еще два пласта, релевантных для новеллы Распутина. Прежде всего, это греческий миф о Гермафродите. Важно не только то, что боги буквально соединили с ним влюбленную в него нимфу Салмакиду, создав гротескного «андрогина», но и его синтетическое имя, в котором слились имена его родителей – Гермеса и Афродиты. «Рудольфио» создано по тому же принципу.

пседвоитальянское Кроме того, это имя, напоминающее стилизованные имена А.С. Грина. Светлая, душевно щедрая Ио, пытающаяся вернуть «Несбывшееся» Рудольфу, подобна Фрези Грант из «Бегущей по волнам», а «Рудольф», сохранивший романтическую струнку в душе и тоскующий по «Несбывшемуся», действительно, похож на Гарвея. Впрочем, Грин не упоминается в распутинской новелле, а только угадывается. Они для нее не обязательны, но и не чужеродны.

Став «Рудольфио», Ио и Рудольф меняют свой статус: они возводятся в ранг литературных героев. Сама Ио сравнила их с Ромео и Джульеттой. Через ономастический код вводится и другая параллель. Ио замечает:

– Рудольфио, у нас с тобой самое красивое имя. Вот посмотри, даже у писателей нет лучше (…) Может быть, только вот у этого. Эк-зю-пе-ри.

Правда, красивое?

– Да (…) А ты не читала его?

– Нет.

Таким образом, для Ио пока существует только имя, не наполненное никаким содержанием, только звук. И, разумеется, оно тоже произносится по слогам, оно тоже проверяется и выдерживает проверку. Образ Экзюпери принципиально важен в смысловой структуре новеллы.

Впоследствии будут упоминаться имена его героев – Боннафуса, Барка, но главным окажется, конечно, Маленький Принц, причем Ио воспримет его своеобразно (т. е. небанально):

– (...) хорошо, что он так и остался Маленьким Принцем. Потому что страшно: а вдруг потом он стал бы самым обыкновенным?

Категория необыкновенного является в этой новелле структурообразующей. Вспомним, что в самом начале героев привлекли не вполне обычные имена друг друга. Обыкновенного прочтения Экзюпери для Ио тоже не существует. Она пропустила ту самую фразу, которую знают все: «Ты навсегда в ответе за тех, кого ты приручил». Этих слов нет в новелле Распутина, однако именно этой максиме подчинил Рудольф свое поведение. То есть она существует не на поверхности текста, а в его глубине.

Имя «Рудольфио», строго говоря, существует только для девочки. Ее мать убеждена, что «Рудольфио» – подлинное имя друга дочери («Я мать Ио, – начала она. – Вы простите, вас, кажется, зовут Рудольфио»). Она удивилась бы, узнав, что ее дочь – тоже Рудольфио. Но это забывает и Рудольф, его приходится поправлять («Я все забываю об этом. Это, конечно, накладывает на меня определенные обязанности», – иронизирует он, хотя его поведение в высшей степени серьезно и ответственно).

Философ М.К. Мамардашвили красной нитью проводит через свои сочинения мысль, наиболее четко выраженную в лекции «Метафизика Арто»: человек редко сбрасывает придуманные для себя маски и совпадает с самим собой. Он лишь «впадает» в это состояние и очень скоро теряет его [4]. Так и Рудольф, очарованный умными, проникновенными рассуждениями девочки об Экзюпери, охваченный волной нежности, сам называет ее «Рудольфио», но через несколько минут сбивается.

Распутин не пишет об этом прямо, но дает понять, что в семейной жизни Рудольф не счастлив, хотя к жене он относится бережно – по тому же принципу: «Ты навсегда в ответе за тех, кого ты приручил». Ио, понимая все это, по-детски ревнует его к жене. Избегая слова «жена», девочка заменяет его эвфемизмами:

– Ее правда нет?

– Жены?

– Ну да. Мымра она у тебя (...) – Где ты взяла это слово?

– В великом русском языке. Там для нее ничего более подходящего нет.

(сравним с репликой Рудольфа «Ты, оказывается, подобрала для меня более подходящее имя») – Но, ну нельзя же так.

– Не Ио, а Рудольфио.

Как бы желая поставить эксперимент, девочка спрашивает:

– Как ее зовут?

– Кого – жену?

– Ну да.

– Клава.

– Ничего себе нагрузочка.

Он рассердился:

– Перестань.

Интуиция подвела ее. Рядом с «Рудольфио», даже просто с «Рудольфом» и «Ио», само по себе вполне почтенное римское имя Клавдия выглядит если не вульгарным, то вопиюще прозаичным. Понимая, что со стилистической точки зрения Ио права (имеет значение, конечно, разговорная форма этого имени), Рудольф досадует на себя за эту «предательскую» мысль. В имени «Клава» наиболее существенна его заурядность. Определенный смысл может иметь и его семантика:

«хромая», т.е. Убогая, обиженная судьбой. Впоследствии это имя в ее устах будет звучать как синоним слова «мымра»: «Ты пойдешь к своей Клаве?». Сказать «к жене» она по-прежнему не в состоянии.

Возможно, многие читатели поняли образ Рудольфа как еще один вариант «русского человека на rendez-vous»: с годами он утратил душевную молодость и, когда судьба одарила его настоящей любовью, испугался ее, оттолкнув девочку жестокими словами: «В губы целуют только самых близких», на самом деле любовь сбылась в прекраснейшей форме. Умная и добрая девочка попыталась вернуть праздничность мироощущения человеку, молодость которого катастрофически уходит. В свою очередь, Рудольф не посмел сломать ее жизнь – даже ценой ее жестокого разочарования. Распутин знает, что совестливым, нравственно щепетильным людям вообще живется не очень комфортно и что к жизни ведут тесные врата.

Ио тяжело восприняла случившееся. Когда на следующий день Рудольф зашел к ней, он увидел, как она изменилась:

– Рудольфио! – позвал он (…) – Рудольфио!

– Перестань, – брезгливо сморщилась она. – Какой ты Рудольфио, ты самый обыкновенный Рудольф. Самый обыкновенный Рудольф, понимаешь?

Фраза «Какой ты Рудольфио, ты самый обыкновенный Рудольф»

построена химерически. Ее части несовместимы интонационно: первое предложение восклицательное, второе – нет;

семантически первое предложение представляет собой риторический вопрос, синонимичный отрицанию (= Ты не Рудольфио), второе предложение – экзистенциальное, с квалификативным предикатом. Они эклектично соединены для того, чтобы можно было с максимальным эстетическим эффектом отделить и укрупнить часть второго из них. Этот эффект создается резким броском от химерического бессоюзного объединения к парцелляции «Самый обыкновенный Рудольф».

Происходит деноминация, но невосстановление statusquo. Ио возвращает Рудольфу первоначальное имя, которое теперь уже не ассоциируется с забавным слоном в зоопарке. Теперь это символ филистерской пошлости. Если раньше в нем было нечто необычное, теперь это «самый обыкновенный Рудольф». Нас поражает неожиданно жесткое звучание имени «Рудольф», сразу же после «Рудольфио». Впервые мы видим такое сочетание. Раньше рядом с «Рудольфио» стояли оба имени Рудольф и Ио, только Ио или Рудик. И вот «Рудольфио» и «Рудольф»

впервые соединились безо всякого опосредования. Мы почувствовали их несовместимость, бездну между тем, что было, и тем, что стало. Кроме того, меняется «национальный» колорит: итальянский на немецкий. Это можно прочесть по-разному: и как смену романтизма на прагматизм, и сугубо литературно (Италия – страна любви, родина Ромео и Джульетты;

Германия – страна Гофмана, герои которого мечтают о счастье, борются за него», но в конце концов превращаются в «самых обыкновенных»

обывателей).

Новелла завершается вопросом: «А куда же дальше?». Об этом думает Рудольф, выйдя на берег реки (вероятно, Ангары). Вопрос выглядит пессимистическим, но хочется верить, что на самом деле в нем заключается надежда.

Это воспринимается как знак неизвестности, а не безысходности.

Ясно, что ни для него, ни для Ио месяцы этой целомудренной, светлой дружбы не пройдут даром. Сама река прочитывается как образ стремительно несущейся жизни ( Гераклита).

Итак, метаморфозы имен в этом тексте отражают тончайшие движения душ героев, кроме того, динамика имен создает изощренный интертекст, в который включаются Ио и Рудольф. Его опорные точки – античная культура, Ренессанс, французский экзистенциализм (Экзюпери).

Память человечества, мировая культура интенсифицируются в этом произведении. Все это близко и дорого героям Распутина. Его новелла говорит и о том, что культура бессмертна и управляет жизнью людей вне зависимости от того, осознают они это или нет.

Литература 1. Горбовский Г. Розовый слон. // http://www.karaoke.ru/song/6867.htm.

2. Дискурс прозы Валентина Распутина: попытка бегства от реальности // http://vpnews.ru/referat6924.htm.

3. Ионеско Э. Лысая певица: Пьесы. М.: Известия, 1990. 224 с.

4. Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. Метафизика Арто.

http://society.polbu.ru/mamardashvili_understandphilo/ch34_i.html.

5. Пять ликов «Рудольфио». Нимфолептическая рецензия – литературоведческое послесловие // http://lj.rossia.org/users/gorgonius_z/ 1002.html.

6. Распутин В.Г. Век живи – век люби. М.: Молодая гвардия, 1988.

382 с.

7. Шекспир У. Ромео и Джульетта: Перевод А.В. Флори // Русский Шекспир.

8. http://rus-shake.ru/translations/Romeo_and_Juliet/Floria/2010.

ТЕМАТИЧЕСКАЯ ГРУППА «ФИНАНСИРОВАНИЕ В АМЕРИКАНСКОМ ОБРАЗОВАНИИ» (НА МАТЕРИАЛЕ СОВРЕМЕННОЙ ПРЕССЫ) В.В. ШЕВЦОВА valeriya111@mail.ru Кубанский Государственный Университет, г. Краснодар Ключевые слова: thematic group, financing, American education Америка представляет собой образец экономического развития, и упоминания об этой сфере американского общества особенно часты, и в данном случае образование не стало исключением. Так, в рамках исследования концепта «Образование» нами была зафиксирована группа «финансирование американского образования», в которую вошло единицы. Анализ примеров данной группы (материал был взят из журнала The Economist 2008-2012 гг.) позволил выделить три подгруппы:

1) финансовый вклад государства, 2) финансовые отношения со студентами/учениками, 3) финансовые отношения с учителями.

Изучение подгруппы «финансовый вклад государства» показало вовлеченность американского правительства в финансирование образования. Так, ключевой можно назвать единицу incomprehensible (incomprehensible – difficult or impossible to understand – трудный или невозможный для понимания): The structure for education funding is incomprehensible – Структуру образовательного финансирования невозможно понять. Если сама основа является трудной для понимания, то, соответственно, невозможно регулировать на должном уровне образовательные процессы.

Попытки прийти к какому-либо решению неоднократно заканчивались провалом. Во время президентской кампании 2008 года экономические вопросы поглотили важные вопросы образовательного процесса: During the election campaign the economy submerged most talk of education. – Во время предвыборной кампании экономика скрыла большинство разговоров об образовании.

Использование глагола submerge с семантикой to cover, to hide (покрывать, прятать) несет в себе отрицательную оценку и ставит приоритетными проблемы другого плана.

The American government has anunusual model of financing higher education, in which it lends to students. – Американское правительство имеет необычную модель финансирования высшего образования, в которой она дает в долг студентам. Еще одно доказательство попыток правительства привести в соответствие финансирование высшего образования – выдвинуть «необычную» модель, состоящую в возможности выдачи кредита студентам. «Необычность» данной модели раскрывается за счет использование прилагательного unusual (rare, not common – редкий, нечастый). Употребление отрицательного префикса un- усиливает непривычность данного восприятия.

Негативный фон слышится и в следующем примере: The government doesn’t subsidize education institutions directly – Правительство не финансирует образовательные учреждения прямо. Невозможность выполнения данного условия приводит к повышению платы за обучение (simultaneously raising tuition fees – одновременное повышение оплаты за обучение;

charge tuition fees – взимать плату за обучение), отмене части занятий для экономии денег (to eliminate Friday classes to save money – отменить занятия по пятницам, чтобы сэкономить деньги).

Как свидетельствует анализ языкового материала, в данной подгруппе четко просматриваются проблемы, связанные с финансовыми затратами в разных типах учебных учреждений.

Так, в финансировании колледжей и университетов можно отметить понижение финансирования и увеличение платы за обучение (decrease funding, increasetuition charges). Употребление антонимичной пары decrease – increase в одном предложении усиливает расстановку приоритетов государства. Еще одним подтверждением данной политики может послужить пример deep budget cuts for public universities (большие сокращения бюджета для университетов).

Как выяснено в ходе изучения, в школах также существует множество финансовых проблем: частные школы дорого стоят, а католические школы закрывают свои двери из-за снижения набора учащихся и недостатка финансирования (expensive, declining enrolment, straight finances).

Следует отметить, что нехватка денег в школах вынуждает руководство собирать плату за дополнительные уроки, учителя просят учеников покупать школьные принадлежности (schools are charging fees for certain classes or activities, elementary school teachers ask their pupils to buy school supplies).

Отсутствие денег приводит к тому, что в обучение вовлекается такой фактор, как семейный доход, и ученики распределяются по школам на основании уровня финансового дохода семьи: to assign pupils to schools based on levels of family income. Основным же лейтмотивом в исследуемом языковом материале проходит мысль о том, что деньги – это лучший способ улучшить школы и чем богаче родители, тем лучше школы: The richer the parents the better the schools.

Тем не менее, как показывает анализ материала, в финансировании школ также есть и положительные стороны. Одна из них – финансирование школьного питания. Данная проблема во всех примерах приобретает мелиоративную окраску:

Investment in child nutrition – инвестиции в питание ребенка;

subsidized lunches – субсидированные ланчи;

more money for school lunches – больше денег для школьных обедов;

more funding for school meals – больше финансирования на школьное питание.

Такие лексемы, как investment, subsidized, more money, more funding, не могут не вселять уверенность и надежду на перемены в лучшую сторону.

Следующая подгруппа «финансовые отношения со студентами/учениками» охватывает всю возрастную группу учащихся от учеников начальной школы до выпускников университетов:

Funding per pupil in the state has dropped almost 11% in the past two fiscal years. – Финансирование на одного ученика в штате упало на 11% за последние два финансовых года.

High-school students sell cup cakes and wash cars to raise money for the prom. – Ученики средней школы продают кексы и моют машины, чтобы заработать денег на выпускной бал.

To ask students to pay more for their education – Просить студентов платить больше за образование.

Как свидетельствуют примеры, неудовлетворенность в процессе обучения вынуждает многих студентов бросать учебу. Тем не менее руководство учебных учреждений полностью выплачивает сумму, если студенты выбывают в течение первого семестра: to offer students a full refund if they drop out during the first term.

Примечательно, что студентам с полной рабочей занятостью предлагаются курсы, таким образом, государство пытается решить проблему отсутствия финансирования, с одной стороны, и низкого уровня образованности – с другой.

Проанализировав подгруппу «финансовые отношения со студентами», можно сделать вывод, что деньги играют не последнюю, а порой и даже самую главную роль в образовательном процессе, но мы хотели бы отметить, что это проблема в большей мере касается студентов высших образовательных учреждений:

Students borrow to fnance theireducation – студенты берут взаймы, чтобы профинансировать свое образование;

student debt – студенческий долг;

student loans – студенческие займы.

Последняя подгруппа «финансовые отношения с учителями»

оказалась наименее представлена (4 единицы). В данной группе, однако, преобладают единицы с положительной коннотацией: To motivate teachers – мотивировать учителей;

teachers’ salaries increased – зарплаты учителей увеличились;

to evaluate teachers – оценивать учителей;

to pay teachers by results – платить учителям по результатам.

Мотивация учителей обусловливается повышением заработной платы и объективными условиями, когда оплата осуществляется по результатам их труда.

Таким образом, в результате исследования языкового материала английских единиц, обозначающих финансовые процессы американского образования, было выявлено несколько основных подгрупп, номинирующих участников данного процесса: государство, образовательные учреждения, учителя, студенты/ученики. Отрицательная оценочность, преобладающая в большинстве примеров, связана с негативными последствиями недостаточного финансирования образования. Тем не менее была замечена тенденция к попыткам решить данные вопросы, что проявилось на языковом уровне в плане использования мелиоративной лексики.

Литература 1. The Economist. 2008-2012.

НОМИНАЦИИ ТОПОНИМИЧЕСКОГО И АНТРОПОНИМИЧЕСКОГО ХАРАКТЕРА КАК СРЕДСТВО ЭКСПЛИКАЦИИ КОНТРАСТА В ТЕЛЕПЕРЕДАЧЕ «ОДНАКО»

А.В. ШКВЫРИНА ashkvyrina@yandex.ru Удмуртский государственный университет, г. Ижевск Ключевые слова: manipulative discourse, presupposition, intention, the concept of contradiction, concept of attempt, contrast, “middle component”,complementarity «Величайшие социальные изменения, произошедшие за два последних десятилетия в России, привели к коренному преобразованию социальных отношений в нашем обществе. Политики, ученые, бизнесмены, публицисты – едва ли не каждый гражданин страны – стремятся осмыслить российскую социальную реальность на рубеже тысячелетий» (Чудинов, 2001). Попытки такого осмысления действительности предпринимает в своей программе «Однако» (Первый канал) и телевизионный ведущий Михаил Леонтьев.

Сам формат телевизионного выступления М. Леонтьева вербально не определен: родившись как самостоятельная программа, «Однако»

постепенно включается в структуру информационно-аналитической программы «Время». Более того, «Однако» до сих пор обозначается то как «(телевизионная) программа» или «(телевизионная) передача», то как «(авторская) программа Михаила Леонтьева». Подобная размытость границ жанра, скорее всего, не случайна. Во всех определениях акцентируются «нужные» Первому каналу рейтинговые и «репутационные» индексы: авторские программы наиболее «смотрибельны», поскольку чаще всего выражают точку зрения, отличную от официальной, но официальность и авторитетность программы «Время»

увеличивают кредит зрительского доверия к любой информации, включенной в ее состав. Уже с этого начинается манипуляция зрительским восприятием процесса коммуникации между ведущим (М.Леонтьевым) и зрителем. Тем более что информация авторской программы воспринимается якобы от лица «частного», тем самым достигается эффект интимной беседы – прием, которым пользовалась журнальная публицистика XIX столетия.

Вспомним различие внешнего облика ведущих программы «Время»

и М. Леонтьева. Е. Андреева, Ф. Толстой и пр. подчеркнуто «незаметны» с точки зрения стиля, они унифицированы в своем облике через классические фасоны, прически, цвета (серый, черный, темно-синий) – такой стиль не отвлекает внимания от содержания вербального высказывания. Невербальные средства как «язык тела» используется минимально – и это характерно даже для мимики. Из паралингвистических средств используются, пожалуй, лишь нюансы интонации для выражения трагических или «праздничных», торжественных нот в голосе.

В этом смысле М. Леонтьев как ведущий, с одной стороны, вписывается в контекст информационно-аналитической программы «Время» – строгие цвета, умеренность интонаций, - но, с другой стороны, «противоречит» стилю основной программы – под официальным пиджаком «проглядывает» футболка, пусть и темного цвета, лицо нарочито «мужское» – усы, борода (своего рода доказательство тезиса, что у политики неженское лицо). Хотя «язык тела» также немногословен, паралингвистические средства, в отличие от сходных в официальной части, носят иронический характер, порою не скрывается не только насмешливость тона, но и откровенная ухмылка. Возможно, этот образ есть некий «ностальгический» имидж некогда выбивающегося из общего видеоряда, вольнолюбивого телевизионного «движения» под названием программа «Взгляд», а затем в целом – телекомпания «ВИД», ставшая лицом телекомпании ОРТ (Первый канал). Исследователь, как и зритель, может предполагать авторскую интенцию, видеть пресуппозитивно текст.

Итак, как видим, телевизионная передача «Однако» репрезентирует атрибуты манипулятивного дискурса. Одним из маркеров манипуляции является внушение. Суггестия носит латентный характер и эксплицируется посредством ряда стилистических приемов. Важным приемом и средством публицистического стиля воздействующего типа является антитеза: она представлена в манипулятивной публицистике интенционально, иными словами, требует декодирования, что и является целью данного исследования.

В «Однако» противопоставляются, в первую очередь, страны (государства) и их правители, а следовательно, и номинативы – топонимы и антропонимы (или единицы, функционально с ними сходные). Причем антитетичность как атрибут текста выражена в различных грамматических конструкциях, а не только в собственно лексических антонимах. Поэтому гипотетические, топонимы и антропонимы выражают понятийный (идеологический, концептуальный) компонент текста.

Вот, например, начало передачи от 31.01.2007 г.: «Однако здравствуйте. Все энергоресурсы, в первую голову, российские, должны Соединенными Штатами.

контролироваться В этом смысл законодательной инициативы американского Сената» (здесь и далее курсив – А.Ш.). Пейоративные коннотации формируются в оппозиции российские – Соединенные Штаты через «срединный» компонент должны контролироваться, поскольку сами по себе топонимические номинации не являются носителями оценки. В этом смысле можно говорить о дополнении классификации антонимов проф. Дибровой, поскольку в представленном случае комплементарность безоценочных лексем и понятий формируется «срединным» компонентом оценочного характера, но эта оценочность носит контекстуальный характер и читается пресуппозитивно. Подобные зрительские пресуппозиции формируются, стандартизируются и унифицируются (одним словом, идеологизируются) общим массивом телевизионной информации: вспомним, к примеру, монологи сатирика от TV М. Задорнова с его «ну, какие же они тупые!»

(про американцев).

Или в середине текста слышим: «Американская попытка наказать Россию за свое поведение на срочно созванной сессии НАТО провалилась»

(20.08.2008). Пейоратив выражается через глагол наказать.

Концептуальное значение номинации передачи «Однако»

конструируется, таким образом, через отрицание пейоративов: должны контролироватья, /однако: это не реальное действие, а предполагаемое, конативное [термин: Милютина 2006]/, наказать /однако: попытка, провалилась/. Отметим попутно, что одним из ключевых понятийных компонентов «Однако» становится план: это понятие выражается как напрямую через лексему «план», так и опосредованно через выражение темпорального («действующего») и статуального будущего.

А вот заключение одной из передач: «Нынешняя ситуация на Украине – двоевластие. /…/ Раскол Украины не политический, он геополитический. Страну поставили в раскоряку именно оранжевые, пытаясь оторвать от России и пристегнуть к Западу. В итоге страну разрывают в разные стороны. Чем может кончиться такое двоевластие, без слов понятно. Заметьте, главные виновники торжества останутся в стороне. Американцам явно не до Украины, у них теперь на очереди Иран.

Однако, до свидания» (03.04.2007).

Подобные номинации встречаются на протяжении всего текста:

открывают «тезис», разворачивают его и подводят итог. Это и слова лейтмотивы, и ключевые слова одновременно. Они «кочуют» из передачи в передачу, становясь «скрепами» микротекстов, формируя макротекст телевизионной программы «Однако». Лексико-семантическое окружение таких единиц, как правило, носит экспрессивно-оценочный характер.

«Существуют глобальная нестабильность, поднимающаяся из развалин новая Россия и Соединенные Штаты, находящиеся в состоянии системного кризиса и шизоидного внешнеполитического возбуждения.

Вот, чтобы оценить степень стабильности, можно оставить Соединенные Штаты наедине со своим статус-кво. Ну, хотя бы в Ираке,».– это выдержки из передачи от 25.09.2003 года.

Вот фрагменты микротекста от 19.11.2003 года: «Американская реакция на происходящее в Ираке все больше напоминает обыкновенную истерику. Американские войска продолжают массированные военные операции в ряде районов Ирака /…/»;

«Массированные бомбардировки городов, только что освобожденного и осчастливленного Ирака, – это вообще называется часто употребляемым термином «неадекватное применение силы». Употребляемым, кстати, в первую очередь, в отношении России и наших действий в Чечне, где нашим до американской разнузданности ой как далеко. Оно и понятно: не у себя дома».

31.01.2007 г. слышим (читаем): «Все энергоресурсы, в первую голову, российские, должны контролироваться Соединенными Штатами.

В этом смысл законодательной инициативы американского Сената. /…/ Конечно, главный, кто грозит энергетическим оружием, – Россия. Есть и другие нехорошие страны, в частности, сенатор поминает Иран и Венесуэлу. /…/ Дело в том, что российский газ, идущий по трубам, биржевым товаром не является, и картельные соглашения здесь малоэффективны. Иранское положение – больше политическое. /…/ Вот в том-то и дело, что меньше всех в какой-либо энергетической безопасности, кроме собственной, заинтересованы именно Соединенные Штаты. И Россия виновата единственно в том, что она может, и, мало того, предлагает создать такую безопасность для всех».

О чем бы ни велась речь, вся «информация» сводится к двум полярным (контрарным) понятиям: Россия и Америка (США). Это политическое противопоставление основывается на двух концептах:

«противоречие» и «попытка». «Попытка» отрицательно характеризует действия США, поскольку «противоречие» становится результатом неосуществленного действия. Политика «попытки» становится идеологической подоплекой иронии и даже сарказма новостного рисунка, который магическим образом рисуется на глазах телезрителя. Чечня, Украина, Иран, Ирак, Венесуэла вводятся в контекст как «срединные компоненты», на которых вновь и вновь строится контрастная фигура, а в ней черная (негативная) сторона – это Америка, светлая (позитивная) – Россия.

В узком контексте топоним / антропоним звучит одинаково – без синонимических замен, но такие контексты являют слушателю «заместителей» понятий, когда антропоним выполняет функцию топонима, например:

«После того, как отец был осужден за убийство своего осетинского родственника в пьяной драке, семья была вынуждена переехать в Тбилиси, где Ираклий взял фамилию матери. Государственной карьерой обязан нынешнему президенту Саакашвили. В 2001 году 27-летний Ираклий стал Саакашвили, заместителем назначенного министром юстиции»

(02.05.2006). «На самом деле, судьи – кто? Соединенные Штаты. Все свои войны постсоветские, открытые и тайные, вели за контроль над энергоресурсами и путями их транспортировки. В конце концов, Соединенные Штаты, искусственно сдерживая собственную добычу нефти и, таким образом, являясь крупнейшим импортером, искусственно сами подрывают энергетическую безопасность всех, кроме себя самих. Вот в том-то и дело, что меньше всех в какой-либо энергетической безопасности, кроме собственной, заинтересованы именно Соединенные Штаты» (31.01.2007). «Ираклий» и «Саакашвили» намеренно «замещают» понятие «Грузия», поскольку оценка и экспрессия текста направлены не на Грузию и ее народ, а на правительство Саакашвили.

Таким образом, данное исследование обнаруживает ряд закономерностей в употреблении топонимов и антропонимов и номинаций, функционально сходных с ними:

1. Топонимы и антропонимы и номинации, функционально сходные с ними, имеют одинаковые характеристики и предназначение в тексте номинациях «Однако», поэтому в целом можно говорить о топонимического и антропонимического характера.

2. К характеристикам номинаций топонимического и антропонимического характера можно отнести следующие:

- они являются ключевыми словами и словами-лейтмотивами в тексте «Однако»;

- они могут быть взаимозаменяемы в тексте: топоним может характеризовать свойства лица, означенного антропонимом, и антропоним может стать «представителем» топоса, выраженного в топониме;

- одним из ключевых процессов, выраженных в номинациях такого типа, является генерализация смысла;

- подчинение единой идее (генерализация) часто выражается в унификации, стандартизации номинаций топонимического и антропонимического характера – через так называемый «срединный компонент», который вовлекает контекст в зону оценочности, и через саму эту зону, которая строится, чаще всего, на прямооценочной лексике.

3. Оценочность носит однозначный взаимонаправленный (комплементарный) характер, что можно обозначить как стилистический прием – контраст.

4. Данный прием основывается на экспликации глубинных связей между понятиями через концепт «противоречие», который выражается в самом заглавии телепрограммы «Однако».

5. Концепт «противоречие» относительно топонимов и антропонимов проявляется в двух контекстуально контрарных понятиях – Россия и США, прочая система топонимики и антропонимики в тексте подчиняется этому основному противопоставлению.

6. Антитетичность публицистического стиля воздействующего типа противопоставляется в телепередаче «Однако» «однозначности»

публицистического стиля информационного типа информационно аналитической программы «Время», что еще раз подтверждает тезис о подтекстной и затекстовой «работе» концепта «противоречие».

7. Концепт «противоречие» находится в тесных взаимосвязях с концептом «попытка» в тексте «Однако» – данный тезис требует дальнейшей тщательной проработки, что указывает на перспективность данного исследования.

Литература 1. Современный русский язык. Теория. Анализ языковых единиц:

учебник для студентов высш. учебн. заведений. В 2 ч. Ч.1. /[ Е.И.Диброва, Л.Л.Касаткин и др.];

под ред. Е.И.Дибровой. – 3-е изд., стер.-М.:

Издательский центр «Академия»,2008.-480 с.

2. А.П. Чудинов. Россия в метафорическом зеркале: когнитивное исследование политической метафоры (1991-2000). Екатеринбург, 2001. 238 с.

3. www//http.1tv.ru ПЕТЕРБУРГСКИЙ И ЛОНДОНСКИЙ ТЕКСТЫ: ОПЫТ СОПОСТАВИТЕЛЬНОГО АНАЛИЗА О.С. ШУРУПОВА shurupova2011@mail.ru Липецкий государственный педагогический университет, г. Липецк Ключевые слова: culture, supertext, Petersburg text, London text, concept В настоящее время все более пристальное внимание исследователей языка привлекает его взаимодействие с культурой как системой, развитие которой во многом определяется этим взаимодействием. Современные лингвисты нередко рассматривают культуру в качестве особого семиотического уровня, возвышающегося над уровнем текста.

Подвергаясь многократной интерпретации носителями языка, тот или иной текст приобретает полную, окончательную определенность, становится единицей уровня культуры, которая, как отмечает Л.Н. Мурзин, «разлагается на тексты, состоит из текстов, хотя качественно и не сводится к ним» [Мурзин 1994, 165]. Однако единицами культуры должны быть признаны не только тексты, но и сверхтексты, то есть практически в любой культуре отводится сверхтекстам, то есть системам интегрированных текстов, имеющих общую внетекстовую ориентацию, отмеченным смысловой и языковой цельностью. Важнейшими составляющими большинства европейских культур являются так называемые городские тексты – сверхтекстовые системы, которые организуются вокруг образа города, сыгравшего особую роль в истории страны (Москвы, Петербурга, Лондона, Рима и т.д.).

Разумеется, цельный образ того или иного города-текста всегда индивидуален, но в то же время можно говорить о нескольких основных типах города. Так, Ю.М. Лотман выделяет города концентрического и эксцентрического типов: «Концентрическое положение города в семиотическом пространстве, как правило, связано с образом города на горе (или на горах). Такой город выступает как посредник между землей и небом… Эксцентрический город расположен на краю культурного пространства: на берегу моря, в устье реки… Это город, созданный вопреки Природе и находящийся в борьбе с нею... Вокруг имени такого города будут концентрироваться эсхатологические мифы» [Лотман 1992, 10].

Эксцентрическим городом, несомненно, является Петербург, вокруг образа котоpого сформировался один из наиболее значимых для отечественной культуры сверхтекстов, куда вошли произведения А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского, А.А. Блока, А. Белого, А.А. Ахматовой и др. Как утверждает В.Н. Топоров, «ни к одному городу в России не было обращено столько проклятий, хулы, обличений, поношений, упреков, обид, сожалений, плачей, разочарований, сколько к Петербургу, и Петербургский текст исключительно богат широчайшим кругом представителей этого “отрицательного” отношения к городу, отнюдь не исключающего (а часто и предполагающего) преданность и любовь» [Топоров 1995, 263]. Уникальность Петербургского текста во многом объясняется двойственным восприятием города, который с самого момента своего создания был не похож на другие русские города и не мог не вызывать у носителей традиционной культуры, с одной стороны, искреннего восхищения своей красотой, с другой – столь же искреннего страха. По словам Н. Анциферова, «вряд ли найдется другой город в мире, который потребовал бы больше жертв для своего рождения, чем Пальмира Севера. Поистине Петербург – город на костях человеческих… Здесь все повествует о великой борьбе с природою» [Анциферов 1991, 34].

Великолепный город создавался как антитеза природе, стихии, как дерзкий вызов им, как воплощение могучей воли, преодолевшей все преграды.

Петербургский текст, так не похожий на другие русские сверхтексты (например, Московский), однако, обнаруживает сходство с Лондонским текстом англосаксонской культуры, что, думается, немаловажно для понимания обеих культур и обеспечения межкультурного взаимодействия.

Казалось бы, русская и английская культуры не только не схожи друг с другом, но и обладают противоположными чертами: русская, по наблюдениям исследователей, характеризуется статичностью, коллективной ориентированностью, тогда как англосаксонская может быть признана деятельностной и личностно ориентированной. Тем не менее ведущие для обеих культур сверхтексты – Петербургский и Лондонский – обнаруживают много общего. Изучение этого феномена дает возможность постичь противоречия, а быть может, и осмыслить пути дальнейшего развития обеих культур. Так, в настоящее время необходимым представляется выявление сходных концептов как Петербургского, так и Лондонского текстов и исследование особенностей их функционирования в пределах данных сверхтекстов.

Лондон, который был в XIX в. главным индустриальным центром Европы, богатым и шумным, предстает в посвященных ему текстах Ч. Диккенса и др. не столько как роскошная столица Британской империи, сколько как мрачный, серый, неуютный город на берегу большой реки, который, как и Петербург, ломает человеческие судьбы, губит слабых и беззащитных. Лондон, как и Петербург, открывается читателю с довольно мрачной стороны, и анализ обоих сверхтекстов позволяет выявить ключевые для них концепты тоска, уныние, болезнь, смерть (в Петербургском тексте), gloom, hopelessness, death (в Лондонском).

«Теперь за мной, читатель мой, / В столицу севера больную, / На отдаленный финский брег!..» (Блок. Возмездие).

« Such a black, shrill city, combining the qualities of a smoky house and a scolding wife;

such a gritty city;

such a hopeless city, with no rent in the leaden canopy of its sky;

such a beleaguered city, invested by the great Marsh Forces of Essex and Kent» (Ch. Dickens. Our Mutual Friend) / «Черный, крикливый город, сочетающий в себе все свойства коптильни и сварливой жены;

пыльный город;

унылый город, без единого просвета в свинцовом своде небес;

город, осажденный подступившими к нему болотными ратями Эссекса и Кента» (Ч. Диккенс. Наш общий друг).

«Пусть с какой-то тоской безотрадной / Месяц с ясного неба глядит / На Неву, что гробницей громадной / В берегах освещенных лежит» (Некрасов. О погоде);

«A grey, dusty, withered evening in London city has not a hopeful aspect.

The closed warehouses and offices have an air of death about them, and the national dread of colour has an air of mourning. The towers and steeples of the many house-encompassed churches, dark and dingy as the sky that seems descending on them, are no relief to the general gloom» (Ch. Dickens. Our Mutual Friend) / «Пыльно-серый, чахлый вечер в лондонском Сити не способен внушать надежды. В запертых на замки товарных складах и конторах есть что-то мертвенное, а присущая нам, англичанам, боязнь ярких красок придает всему траурный вид. Колокольни и шпили церквей, стиснутых домами, – темные, закоптелые, как и само небо, которое того и гляди навалится на них, ничуть не разряжают сумрачности городского пейзажа» (Ч. Диккенс. Наш общий друг).

В описаниях Петербурга немалую роль играют концепты, связанные с погодными явлениями, в особенности дождь, снег и туман, а также примыкающий к ним концепт ветер: Погода была ужасная: ветер выл, мокрый снег падал хлопьями (Пушкин. Пиковая дама);

Мокрый ветер хлестал одежду прохожих… Туман и дождливая холодная изморось густо наполняли воздух, в котором царствовали мгла и тяжесть (Крестовский. Петербургские трущобы).


Символом викторианского Лондона тоже становится туман, который, плотной пеленой спускаясь на тускло освещенные улицы, становился покровом для воровства, грабежей, насилия. Ключевым концептом Лондонского текста, несомненно, является mist: «It was a very dark night.

The day has been unfavourable, and at that hour and place there were few people stirring… A mist hung over the river, deepening the red glare of the fires that burnt upon the small craft moored off the different wharf» (Dickens. Oliver Twist) / «Ночь была очень темная, погода стояла плохая, и в этот час и в таком месте людей было мало… Над рекой навис туман, сгущая красные отблески огней, которые горели на маленьких судах, пришвартованных к различным пристаням» (Диккенс. Оливер Твист);

Таким образом, анализ концептосферы Петербургского и Лондонского текстов доказывает их глубинное сходство, несмотря на различия между культурами, в рамках которых эти сверхтексты возникли.

В основе данных сверхтекстов лежат образы эксцентрических городов, и итогом дальнейших сопоставительных исследований может стать общая культурная схема «экцентрического» городского текста.

Литература 1. Анциферов Н.П. «Непостижимый город…»: Душа Петербурга.

Петербург Достоевского. Петербург Пушкина / Сост. М.Б. Вербловская. – СПб.: Лениздат, 1991. – 335 с.

2. Лотман Ю.М. Символика Петербурга и проблема семиотики города // Избранные статьи в трех томах. Т. II. – Таллинн: Александра, 1992. – С.

9-22.

3. Мурзин Л.Н. Язык, текст и культура // Человек-Текст-Культура:

Коллект. монография / Под ред. Н.А. Купиной, Т.В. Матвеевой.– Екатеринбург: ИРРО, 1994. – С. 160-169.

4. Топоров В.Н. Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ:

Исследования в области мифопоэтического: Избранное. – М.: Издат.

группа «Прогресс» – «Культура», 1995. – 624 с.

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И МЕЖКУЛЬТУРНАЯ КОММУНИКАЦИЯ В КОНТЕКСТЕ ЯПОНСКОЙ КУЛЬТУРЫ НА ПРИМЕРЕ МАНГА Р.В. ЯКУБОВА Raiya1@rambler.ru Удмуртский государственный университет, г.Ижевск Ключевые слова: globalization, intercultural communication, manga, language, american comics, animation, symbols Набирающая обороты глобализация мировой культуры находит сегодня свое выражение в слиянии и интернационализации крупнейших культур мира, а культурная диффузия, т.е. стихийное и никем не контролируемое заимствование культурных ценностей, имеет как позитивные, так и негативные аспекты. С одной стороны, она позволяет народам больше общаться между собой и узнавать друг о друге. Общение и познание способствует сближению народов. С другой стороны, чрезмерно активное общение и заимствование опасно потерей культурной самобытности. Распространение одинаковых культурных образцов по всему миру, открытость границ для культурного влияния и расширяющееся культурное общение заставили ученых говорить о процессе глобализации современной культуры.

Можно выделить интересующий нас аспект глобализации в современной Японии, который можно объяснить с точки зрения распространения молодежной субкультуры – манги – за пределами страны.

Именно поэтому здесь уместно рассматривать японскую культуру в двух аспектах: распространение в мире и ее взаимодействие с другими культурами и внешнее воздействие на нее.

После реставрации Мэйдзи, когда японский железный занавес пал и началась модернизация страны, художники также начали учиться у своих иностранных коллег (у голландцев и американцев) особенностям композиции, пропорциям, цвету – вещам, которым в укиё-э не уделялось внимания, так как смысл и идея рисунка считались более важными, нежели форма. В период 1900-1940 г. манга не носила роль значимого социального явления, была скорее одним из модных увлечений молодежи. Манга в своем современном виде начала становление во время и особенно после Второй мировой войны. Большое влияние на развитие манги оказала европейская карикатура и американские комиксы, ставшие известными в Японии во второй половине 19 века.

Слово «манга» дословно означает «гротески», «странные (или веселые) картинки». Этот термин возник в конце 18 – начале 19 века с публикацией работ художников Канкэй Судзуки «Манкай дзуйхицу» ( г.), Санто Кёдэна «Сидзи-но юкикай» (1798 г.), Минва Аикава «Манга хякудзё» (1814 г.) и в знаменитых гравюрах Кацусики Хокусая, издавшего серию иллюстрированных альбомов «Хокусай манга» («Рисунки Хокусая») в 1814-1834 гг. Считается, что современное значение слова ввел мангака Ракутэн Китадзава.

В настоящее время комиксы представляют собой наиболее значительное явление японской печатной культуры. Книги комиксов традиционно не вносятся в списки бестселлеров наряду с обычной литературой, но многие из них выходят тиражами в сотни тысяч экземпляров. Это обусловлено расширением читательской аудитории с возрастным потолком 45 лет, которое в свою очередь объясняется тем, что молодежные и дамские журналы комиксов обрели популярность и среди других категорий населения.

Отличительные особенности японских комиксов и анимации, делающие их непохожими на американские и европейские аналоги, – это целые фонтаны эмоций, полная открытость внутреннего мира персонажей, детские лица (в подсознании беззаботность и душевное благополучие ассоциируются именно с периодом детства). Смысл, который в марвеловских комиксах доносят до читателя диалоги, а в диснеевских мультфильмах – пространные речи героев, в манга и аниме отображается посредством мимики лица персонажей, а также соответствующим фоном картинки: падающим листом, скользящей тенью, идущим дождем. Кроме того, в них самым важным является прорисованность героев, их характерность, доступность пониманию. Если же персонажи хорошо прорисованы, то они уже сами создают сюжет. Для того же рассказа, что и в западном комиксе, в манга используется гораздо больше рисунков, чем текста.

Язык манга отличает огромная скорость передачи информации, он удивительно легко поддается изучению. Поэтому он как нельзя лучше подходит японцам с их вечной занятостью, которая требует быстроты развлечений. По мнению ряда врачей, чтение на японском языке тренирует ту часть мозга, которая осмысливает увиденное, и по этой причине японцы легко воспринимают манга. При чтении японского текста необходимо опознавать каждый иероглиф, его значение и произношение, исходя из сочетающихся с ним знаков – умственный процесс, близкий к чтению манга, где смысл извлекается из рисунка. Вероятно, поэтому многие манга переведены и получили признание в большинстве азиатских стран, использующих иероглифику. Европейские же языки требуют трансформации буквы в звук, а затем звука в смысл – то есть процесса абсолютно иного.

Большинство вышеперечисленных отличий указывают на то, что манга более символична и во многих смыслах близка иероглифике, тогда как западные комиксы ближе к книжкам-картинкам или просто иллюстрированной литературе – рисунок в них, как правило, вторичен.

Иными словами, манга состоят из большого количества условных знаков (включая фоны, ракурсы, форму рамок отдельных кадров и т.д.) и заключают в себе множество смыслов, задействованных в качестве важных элементов повествования. Рисунки западных комиксов также содержат символику, но она более примитивна в сравнении с манга и больше походит на иллюстрации, притом, что значительная часть истории передается в тексте. Поэтому в них больше пояснений и прямой речи, которые в манга замещаются рисунком. Исходя их этих характеристик можно даже сказать, что манга – это скорее универсальный язык, чем медиа в общепринятом понимании, что делает ее интернациональной – понятной для любого в любом уголке мира.

С точки зрения экономического рынка, манга мало отличаются от обычных медиа. Но в художественном отношении они унаследовали устаревший ярлык дешевого развлекательного издания для детей.

При исследовании выяснено, что наиболее заметным фактором столь бешеного роста популярности комиксов является прежде всего их визуальность. Следует также отметить, что комиксы рассматриваются как дешевая и доступная форма досуга. Это выражается в том, что манга в Японии читают везде: в электричке и дома, на перемене в школе и в обеденный перерыв на работе. Их читают все: мужчины и женщины, школьники и студенты, клерки и профессора. Полки для комиксов отведены почти в каждом книжном магазине.

По данным одного опроса, проведенного в университетах Японии, из десяти самых читаемых студентами периодических изданий четыре составляют журналы с манга. В целом ежегодно в стране выходят миллионы сборников с комиксами, что составляет более трети всей публикуемой в Японии печатной продукции.

Манга и аниме занимают доминирующее положение в индустрии развлечений Японии. Теперь у этих жанров современного популярного искусства появились новые, более масштабные задачи.

Поэтому, переосмысливая стратегию развития страны, японцы решили основной упор сделать на использовании так называемой мягкой силы – продвижении собственной цивилизационной привлекательности.

Хорошим примером для подражания им послужили США, эффективно осуществлявшие культурную экспансию в послевоенное время. По расчетам нынешнего японского кабинета министров, усиление японской «мягкой силы» и более активная экспансия манга (комиксов) и аниме (мультфильмов, снятых в основном по этим комиксам) на внешние рынки поможет не только вывести экономику страны из кризиса, но и улучшить имидж Японии во всем мире.

Японские комиксы и мультфильмы, конечно, пользуются широкой популярностью в мире, однако пока преимущественно среди школьников.

Нечто подобное в свое время происходило и в самой Японии. Эксперт по манга Харуюки Накано говорил, что когда-то комиксы считались развлечением для пятнадцатилетних подростков, но в послевоенной Японии эти дети продолжали читать свои любимые манга и после того, как совсем выросли. В итоге эти комиксы стали широко распространенным элементом японской культуры. Идеологи глобального продвижения манга надеются, что нечто подобное теперь произойдет с поклонниками японских героев и по всему миру.


Новые горизонты для манга были открыты в связи с тем, что манга и аниме выбраны как один из способов вывода страны из экономического кризиса и улучшения ее имиджа на мировой арене. «Превращая популярность японской “мягкой силы” в бизнес, мы можем к 2020 году создать колоссальную индустрию стоимостью в 20-30 триллионов иен и дать работу еще примерно 500 тысячам человек», – говорил Таро Асо, представляя стратегию развития будущего.

Глобальная экспансия японских комиксов и анимационной продукции послужит и достижению другой цели. Аниме и манга, по мнению японцев, способны пробудить у иностранца интерес к Японии.

Нечто подобное уже произошло с нынешними западными фанатами японских комиксов и мультиков: некоторые теперь даже ходят на курсы японского, а большинство, пусть и попутно, читает разделы о самой Японии и ее культуре на сайтах, посвященных манга и аниме.

Понятие «манга» вне Японии изначально ассоциируют с комиксами, изданными в Японии. Так или иначе манга и ее производные, помимо оригинальных произведений, существуют в других частях света, в частности на Тайване, в Южной Корее, в Китае, особенно в Гонконге, и называются соответственно манхваи маньхуа. Названия сходны потому, что во всех трех языках это слово записывается одними и теми же иероглифами. Во Франции, «la nouvelle manga» (фр. новая манга) – форма комиксов, созданная под влиянием японской манги. Комиксы в стиле манга, нарисованные в США, называют «америманга» или OEL, от англ.

original English-language manga – «манга англоязычного происхождения».

В настоящее время, в 21-ом веке, очевидны тенденции глобализации и процессы межкультурного обмена. Прежде всего следует сказать о том, как в мире принимаются манга и аниме по мере развития информационного общества и процессов глобализации. Самое лучшее объяснение, почему манга и аниме столь привлекательны для европейцев, дал один посетителей сайта манги. По его словам, отличительная особенность настоящего отаку – «это желание всегда быть молодым, полным сил, счастливым оптимистом, несмотря на все убожество реального внешнего мира. Возможно, это очередная попытка убежать. Но даже если так, то она того стоит. Уж больно комфортно себя чувствуете».

В заключении необходимо сказать, что, хотя Япония и подверглась влиянию «модернизации» и «глобализации», а также открылась для межкультурного обмена, мы продолжаем изучать богатую культуру Японии: традиционную культуру, куда можно отнести чайную церемонию, икебану, каллиграфию, а также «концепцию красоты», куда можно отнести такие понятия, как «ваби» – простота, безыскусность, «саби» – паутина времени, «ики» – элегантность, изящность, и такое новое явление, как манга.

Говоря о манга, можно сказать, что это прогрессирующий эксперимент, и для всех, кого хоть немного интересуют комиксы, новые виды медиа, новые пути передачи информации, грамота вообще, манга может стать интересным объектом изучения.

Это явилось в значительной степени результатом целенаправленного проведения культурной дипломатии для реабилитации образа Японии в мире. Интересные исследования в данной области принадлежат профессору Университета Васэда – Ивабути Коити. Он заявляет, говоря о процессах глобализации, что массовая культура и японский транснационализм рассматриваются в рамках роста японского культурного влияния с точки зрения децентрализации глобализационного процесса и показывает, как культурные взаимодействия Японии с другими странами Азии и других областей мира формируют особенности ее азиатской идентичности как находящейся внутри Азии, но над ней, как являющейся одинаковой с остальными, но превосходящей их.

На основании представленного материала о японской культуре мы можем сделать ряд выводов: во-первых, юго-восточная Азия – один из ведущих регионов глобальной социокультурной трансформации современного человечества;

во-вторых, разные страны по-разному адаптируются к мировым процессам с учетом их социокультурной и национальной специфики;

в-третьих, опыт социокультурных трансформаций – это материальная база для возможного развития сфер культуры на его глобальном и локальном уровнях.

Литература 1. Бергер П. Л. Культурная динамика глобализации / В сб.

«Многоликая цивилизация. Культурное разнообразие в современном мире» / Под ред. П. Бергера, С. Хантингтона. – М. : Аспект Пресс, 2004. – С. 8-24.

2. Николаева Н. С. Япония – Европа. Диалог в искусстве. М., 1996. – 325 с.

3. Накорчевский А.А Синто СПб., 2000. – 464 с.

4. Пронников В.А., И.Д. Ладанов Японцы (этнопсихологические очерки). Издание 2-е, исправленное и дополненное. М., Главная редакция восточной литературы издательства Наука, 1985. – 348 с.

5. Многоликая цивилизация. Культурное разнообразие в современном мире» / Под ред. П. Бергера, С. Хантингтона. – М. : Аспект Пресс, 2004. – 379 с.

6. Тамоцу Аоки. Некоторые аспекты глобализации современной Японии / В сб. «Многоликая цивилизация. Культурное разнообразие в современном мире» / Под ред. П. Бергера, С. Хантингтона. – М.: Аспект Пресс, 2004. – С.77–97.

7. Сетевые ресурсы 8. Ю. Лотман. Семиотика кино и проблемы киноэстетики Сетевая библиотека User Line: http://lib.userline.ru/ ЭССЕНЦИАЛИЗАЦИЯ СОЦИАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ В ЯЗЫКОВЫХ СТРУКТУРАХ ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО ДИСКУРСА А.В. ЯРКЕЕВ alex_yarkeev@mail.ru Удмуртский государственный университет, г. Ижевск Ключевые слова: ideological discourse, social reality, language structures, floating signifier, essentialism, absolute subject, representation Согласно научному рационализму, вырастающему на почве естественной установки повседневного опыта, субъект-объектные отношения, согласно логике «tertiumnondatur», не могут быть опосредованы ничем «третьим», поэтому язык выступает здесь абсолютно прозрачным и потому непросматриваемым средством, индифферентно фиксирующим результаты деятельности познающего разума. Мир описывается якобы таким, какой он есть на самом деле, поскольку предполагается, что между разумом и миром существует отношение «естественной» сигнификации. Это совпадение является следствием господства номинативной, или репрезентативной (репродуктивной), теории языка, предполагающей наличие первичной реальности, которую можно было бы копировать, воспроизводить (ре-продуцировать), то есть той первичной сущности, которая скрывается под лингвистическим термином (так называемое «трансцендентальное означаемое», предшествующее всякой сигнификации). Полагается, что по сути своей знаки есть некоторая деривация, что они вторичны относительно бытия и используются для его описания в модусе «так, как это существует в действительности». Возникает принцип «удвоения реальности». В силу такой установки из поля зрения выпадает радикальная произвольность и перформативность любой номинации, направленной на схватывание «внеязыковых» структур социальной действительности.

Стремление мыслить общество в качестве чего-то такого, что можно наблюдать извне, объективно, беспристрастно протоколируя результаты исследования с помощью категорий языка, приводит к трансценденции позиции наблюдателя и объективации языковой практики конструирования социальной реальности. Операциональные различения языка, используемые исследователем как методологический инструментарий при тематизации социальной реальности, гипостазируются, рассматриваются как налично данные факты, как объективные различия. Социальный субъект, применяющий различения для осуществления конструирующей операции наблюдения за социальной реальностью, исключает самого себя из того, что он наблюдает, становясь тем самым «исключенным третьим» своего наблюдения, безотносительным к тому, какое он использует языковое различение.

Таким образом, сама практика обозначающего различения не проявляется, не рефлектируется в этом различении. Она существует как «слепое пятно»

системы социального знания, как «место» отсутствующего субъекта или «место»-положение рационализирующей объективации социальной субъективности как пространства «социального воображаемого».

Возникает представление о социальной действительности как естественно историческом целом, существующем по объективно-историческим законам, где социальная реальность объективируется как идеологический текст абсолютного субъекта, находящегося за пределами критики.

Разрыв между языком как означающей цепочкой и порядком означаемого как вовлекаемой в сигнификативные сети реальностью носит двойственный характер. Во-первых, прецессия означаемых всегда, по крайней мере на «один такт», отстает от движения означающей цепочки, непосредственное существование индивида носит запаздывающий по отношению к языку характер (индивид рождается в язык, который уже до него существовал). Во-вторых, язык с самого начала дан как бесконечная тотальность, в которой заранее уже все возможное обозначено;

по отношению к языку означаемые серии производны и остаются лишь бесконечным, асимптотическим приближением. Другими словами, языка всегда больше, чем того, что можно с его помощью обозначить.

Означающие последовательности поэтому характеризуются избытком, а означаемые – нехваткой. Лакуна между двумя сериями функционирует в качестве инстанции «плавающего означающего». Эта инстанция представляет собой своеобразную функцию хаоса в системе порядка и является местоположением субъективности в структурах языка. Не обладая никаким конкретным содержанием, нулевое означающее как «место пристежки» во взаимном семантическом скольжении двух серий способно задавать идентичность дискурсивного поля значений, что является, согласно К. Леви-Стросу, «установлением нулевого типа». «Эти установления (нулевого типа. – прим. А. Я.), – пишет К. Леви-Строс, – не обладают никакими особыми им присущими качествами, они лишь создают предварительные условия, необходимые для существования социальной системы, к которой они относятся, хотя сами по себе они лишены значения;

только их наличие позволяет этой системе выступать как некое целостное единство… Эта проблема состоит в существовании установлений, не имеющих другой функции, кроме той, что они придают смысл обществу, которому они принадлежат» [Леви-Строс 1985, 143].

Такой институт «нулевой степени» сигнализирует о присутствии и актуальности социальных институтов как таковых в оппозиции к их отсутствию, досоциальному хаосу. Именно связь с таким установлением нулевого типа позволяет всем членам общества переживать себя в качестве таковых, членов одного и того же общества. С. Жижек называет это установление нулевого типа «идеологией в чистом виде, прямым воплощением идеологической функции обеспечения нейтрального всеобъемлющего пространства, в котором стирается социальный антагонизм, в котором все члены общества способны себя узнавать»

[Жижек 2003, 120]. Борьба же за гегемонию являет собой в таком случае то, «как именно установление нулевого типа будет сверхдетерминировано, в какое именно значение оно будет окрашено» [Жижек 2003, 120-121].

«Натурализованные» конструкты нулевого типа как «естественная»

установка мышления служат нейтральным основанием институтам, воспринимаемым как социальные артефакты. «Нация», или «национальная идентичность», переживается как по крайней мере минимально «естественная» принадлежность, основывающаяся на «крови и почве», и в качестве таковой она противопоставляется «искусственной принадлежности» собственно социальным институтам – государству, профессии и т.п.

Эссенциалистская иллюзия в дискурсе социальной идеологии возникает вследствие отставания означаемого от движения означающей цепочки и состоит в том, что произвольное значение того или иного понятия, социального конструкта («нация», «класс» и т.п.) не задается интервенцией в поле свободно циркулирующего означающего господствующего маркера, выступающего центрирующим фактором, а заложено изначально в его форме как имманентная сущность. Некое понятие якобы «в любом из возможных миров» имеет жестко ограниченный и фиксированный набор признаков, объективированных качеств, предъявляющих соответствующее социокультурное явление как данность, как оно есть «по самой своей природе». В эссенциализме означаемое (содержание понятия) имеет логический приоритет над планом выражения: множество объектов, к которым относится слово, определяется универсальными свойствами, охватываемыми его значением.

Данное представление, присущее номинативной, или дескриптивной, теории, воплощается в таком устройстве языка, которое каждому означающему ставит в строгое соответствие свое означаемое. Однако именно здесь у дескриптивизма и возникают наибольшие проблемы и затруднения, что прослеживается хотя бы на примере теории «языковых игр» Л. Витгенштейна. Действительно, если значение – это предзаданная идеальная норма, то как тогда объяснить, что в различных контекстах его употребления оно меняется вплоть до противоположного исходному. В эссенциалистском подходе к языку как прозрачному вспомогательному инструменту не рефлектируется, не просматривается то обстоятельство, что, во-первых, связь между означающим и означаемым носит радикально произвольный характер (именно эта произвольность и является, согласно Ф. де Соссюру, условием стабильности связи) и, во-вторых, идентичность какого-либо социального объекта конституируется перформативным действием его собственного означающего – объект таков именно потому, что он так называется. «Соединение означающего и означаемого (их прикалывание), о котором я говорю, – писал Ж. Лакан, – еще никому не удавалось совершить, ибо точка их схватывания всегда мифична, так как означаемые всегда находятся в состоянии блуждания, «соскальзывания»… напротив, можно осуществить соединение (прикалывание) означающего к означаемому и посмотреть, что из этого выйдет. Но в этом случае всегда происходит нечто новое… а именно возникновение нового значения»

[Лакан 1995, 43].

Инстанция «плавающего означающего», в которой размещается субъект-наблюдатель, придающий фиксированное значение полю означающего, в эссенциалистском тексте идеологии выносится за пределы этого поля, превращаясь во «всевидящее око» трансцендентного зрителя, или реифицируется в конструкте «трансцендентального означаемого», предшествующего всякой сигнификации и, более того, ее детерминирующего. «Элемент, – отмечает С. Жижек, – репрезентирующий в структуре высказывания то, что значение высказывания имманентно акту его провозглашения, воспринимается как некий трансцендентный гарант.

Элемент, просто-напросто занимающий место нехватки, элемент, чья «телесность» есть не что иное, как воплощение нехватки, воспринимается как точка предельной полноты. Короче – чистое различие воспринимается как Идентичность, исключенная из игры отношений и дифференций и даже гарантирующая их гомогению» [Жижек 1999, 105].

В противоположность номинативной модели языка Ж. Лакан предлагает рассматривать цепочки означающего и означаемого как направленные в разные стороны и пересекающиеся в двух гипотетических точках, отрезок между которыми выступает в функции «места пристежки».

Основной особенностью данной конфигурации является то, что вектор субъективного намерения пристегивает вектор означающей цепочки в обратном направлении, то есть ретроактивно: он покидает эту цепочку в точке, предшествующей той, в которой он встречается с данной цепочкой.

Поэтому имя является «неизменным» «задним числом», то есть однажды мы оказываемся «уже с ним». «Ретроверсивный эффект» продуцирует иллюзию, которая состоит в том, что нечто воспринимается как существовавшее изначально и, кроме того, лежит в основании воображаемого измерения социальной идеологии, при котором взгляд на социальные объекты «не замечает» сам регистр языка.

Ретроверсивный эффект есть самообращающийся язык, обнаруживающий себя в качестве объекта, в результате чего происходит объективация языковой деятельности. Структурой самообращения языка является «диалогический монолог» как «разговор» языка с самим собой, овеществляющийся в знаках социального текста. Как мы полагаем, сферой бытия идеологического дискурса является «область» языковой деятельности, в которой осуществляется эссенциализация социальных значений и отношений.

Литература 1. Жижек С. Возвышенный объект идеологии. – М.: Художественный журнал, 1999. – 240 с.

2. Жижек С. Хрупкий абсолют, или почему стоит бороться за христианское наследие. – М.: «Художественный журнал», 2003. – 178 с.

3. Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе. – М.:

Издательство «Гносис», 1995. – 192 с.

4. Леви-Строс К. Структурная антропология. – М.: Издательство «Наука», 1985. – 535 с.

МЕТОДИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ОРГАНИЗАЦИИ УЧЕБНОЙ РАБОТЫ ПО РКИ С ПОМОЩЬЮ РЕСУРСОВ ИНТЕРНЕТА И.И. ЯРОСЛАВСКАЯ IYaroslavsk@yandex.ru Московский государственный университет экономики, статистики и информатики, г. Москва Ключевые слова: Russian, Internet, Russian language resources, Russian as foreign language, teacher of Russian Интернет в настоящее время становится одним основных источников образовательной информации, выполняет важнейшие функции канала письменной коммуникации. При анализе образовательных ресурсов Интернета важно представить особенности структурирования и описания материала, а также установить основные категории пользователей этих ресурсов. Анализ показывает, что множество образовательных электронных изданий и ресурсов достаточно обширно. Наиболее многочисленные образовательные функции предоставляются образовательными порталами. Специализированные порталы и ресурсы по русскому языку имеют некоторые дополнительные сервисы, например, систему электронных словарей, орфографическую проверку слова, тесты, Интернет-Олимпиады по русскому языку (см., например, портал www.gramota.ru). Отмечается следующая закономерность: чем больше дополнительных услуг на том или ином ресурсе, тем выше его посещаемость, что, соответственно, повышает рейтинг ресурса.

Любой веб-ресурс характеризуется на основе следующих компонентов: концепция, цели, аудитория;

контент (содержание);

трафик;

дизайн. Контент – это содержание данного сайта, все информативное содержание сайта – тексты, картинки, фотографии, музыка, анимация, структура сайта. Трафик измеряется в посетителях и посещениях (хостах и хитах). Значимость того или иного сайта определяется трафиком. Дизайн предполагает всю систему оформления сайта. Интернет-ресурсы предлагают два возможных способа общения с посетителем – офлайновый и онлайновый. Онлайновый режим предполагает следующие формы общения: 1) телеконференции в режиме реального времени, 2) письмо по электронной почте, 3) общение через ICQ, Skype или аналогичные коммуникационные системы, 4) дискуссия в форуме, 5) общение и взаимодействие с помощью социальных сервисов (ВКонтакте, Facebook и др.).

На веб-страницах происходит сосуществование и взаимодействие текстов с разными коммуникативными функциями. Так, в образовательных веб-порталах представлены следующие функциональные элементы (см., например, www.edu.ru): поиск, новости, электронные библиотеки, базы данных, ссылки на другие ресурсы и др. Основополагающим элементом веб-страницы является гипертекстовая ссылка, которая выполняет различные функции: номинативную (служит названием), информативную (в краткой форме информирует о содержании информации), регулирующую (определяет направление поиска информации), экспрессивную (выделяет наиболее значимые информационные блоки) и др. Понятие гипертекста является одним из основных понятий, определяющих особенности Интернета. «Гипертекст – это модель организации электронного текста, характеризующаяся специфической структурированностью и разветвленной системой программно поддерживаемых внутритекстовых и межтекстовых переходов, предполагающая возможность читательского интерактивного воздействия на последовательность воспроизведения композиционных единиц»

[Дедова 2008, 50].



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.