авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации Саратовский государственный технический университет имени Ю. А. Гагарина М. В. ...»

-- [ Страница 2 ] --

В составе Речи Посполитой оно пользовалось весьма широкими привилегиями и фактически сохраняло свою независимость. Историк полагал, что Люблинская уния 1569 г. была своего рода компромиссом польских и литовско-русских требований и заключала в себе начала унитаризма и федерализма101. Даже после ее заключения Литовско-Русское государство сохранило свою казну, бюрократическую систему, независимые от поляков сеймы и т.д. Следовательно, Речь Посполитая была федеративным государством, и ни о какой инкорпорации Литвы речи быть не может. Этот статус был подтвержден Литовским статутом 1588 г. и «Coaequatio jurium» 1697 г. Поэтому уважение ученого вызывали те исторические персонажи, которые боролись за самостоятельность Литвы. Такой фигурой для него был Витовт, чье историческое наследие он видел в идее самостоятельности Великого Княжества Литовского и его защите от польских притязаний: «Без дела и заветов Витовта восторжествовали бы в жизни дело Ягайла и Польская программа полного и Лаппо И. И. Литовско-Русское государство в составе Речи Посполитой // Научные труды Русского народного университета. Прага, 1929. Т. II. С. 65.

Лаппо И. И. Литовско-Русское государство и Польша в XVII столетии // Труды IV съезда Русских академических организаций за границей. Белград, 1929. Ч. 1. С. 143.

Лаппо И. И. К вопросу о первом издании Литовского статута 1588 года. Каунас, 1928;

Он же. Уравнение прав Великого Княжества Литовского и Короны Польской в 1697 г. // Записки Русского научного института в Белграде. Белград, 1930. Вып. 1. С. 53 – 67;

Он же. Литовский статут 1588 года. Каунас, 1936. Т. 1: Исследование;

1938. Т. 2: Текст.

бесповоротного слияния Великого Княжества Литовского с Польшею. От этой, нависшей уже над Литовско-Русским государством судьбы его спас Витовт»103.

Своими работами И. И. Лаппо разрушал устойчивые национальные мифы.

Например он научно доказывал необоснованность польских притязаний на Вильнюс, который поляки считали своей исконной территорией. Точка зрения И. И. Лаппо, не польская и не московская, а литовская104. Он с большим воодушевлением относился к становлению и развитию независимой Литвы в 1920 – 1930-е гг., верил в ее будущее. В марте 1938 г. И. И. Лаппо, к тому времени уже перебравшийся из Праги в Каунас, рассказывая о текущих делах, писал В. А. Францеву: «С Польшею у нас восстанавливаются диплом[атические] сношения. Но при ознакомлении и более или менее широких кругов Польских с теперешнею Литвою их, конечно, ждет разочарование. Привычной им Litwy уже не существует»105.

Иное отношение к Литве было дано у евразийцев. Г. В. Вернадский считал противостояние Москвы и Литвы важнейшей частью русской истории. В нем они видели конкуренцию западных и евразийских начал. Ключевым событием в борьбе стала битва на Ворскле 1399 г. между литовскими и ордынскими войсками, закончившаяся для Витовта сокрушительным разгромом. Поражение литовцев произвел «заминку в деятельности Витовта и его попытке овладеть Москвой… Русские православные воины Витовта усеяли костьми своими поле сражения;

тем не менее поражение Витовта оказалось спасением для православной Руси»106. Для евразийцев это было еще одно доказательство несостоятельности западного пути.

Лаппо И. И. Витовт и литовско-русское государство // Труды V Съезда Русских академических организаций за границей. София, 1930. Ч. 1. С. 404.

См.: Мякишев В. П. И. И. Лаппо – ученый с живым чувством исторической действительности // Вестник Воронежского государственного университета. 2004. № 1.

С. 170.

Письмо И. И. Лаппо В. А. Францеву от 19 марта 1938 г. // Literrn archiv Pamtnku nrodnho psemnictv. F. Francev V. A. 2/E/4.

Вернадский Г. В. Начертание русской истории. С. 133.

Как видим из всего сказанного, оценки московского периода русской истории были двойственными. Московское царство с его твердой государственной платформой принимало в глазах многих историков характер государственного идеала и стабильной политической системы. Его прошлое приобретало налет идеализации и романтического героизма. В то же время, с точки зрения М. Раева, бытовала его негативная оценка, поскольку в представлении эмигрантов Московское царство ассоциировалось с господством церкви в области культуры и зарождением самодержавия. Воплощением этих негативных элементов была личность Ивана Грозного, чье правление было отмечено жестоким разгромом вольнолюбивых Новгорода и Пскова, произволом и жестокостью, выразившимися в опричнине, которая столь живо напоминала о большевиках и красном терроре107.

Это негативное отношение к эпохе Ивана Грозного выразил в своей книге «Святой Филипп митрополит московский» Г. П. Федотов. В ней он сделал наблюдение, важное для понимания всех политических процессов в русской истории. Г. П. Федотов не был склонен представлять народ жертвой Ивана Грозного, но считал его в определенной мере соучастником царских преступлений. Потворство злу не ограничивалось робким молчанием и страхом, но выражалось во всеобщей деморализации: «На ложных доносах люди строили свое благополучие, обогащались имуществом казненных и опальных. Выгоды опричной службы были соблазнительны не только для проходимцев, но и для представителей старого дворянств, даже княжат…»108 Обратим внимание на дату выхода книги – 1928 г. В то время как в Париже печатался труд выдающегося русского мыслителя, на его Родине начинался «великий перелом»

с коллективизацией, большим террором, культом личности, выдвижением новой номенклатуры, проходившей тем же путем, какой описал Г. П. Федотов.

Раев М. Указ. соч. С. 216.

Федотов Г. П. Святой Филипп митрополит московский. М., 1992. С. 84.

Получалось, что говорил он не столько о XVI в., сколько о ХХ в. К сравнению Московского царства и большевистской России философ вернется еще не раз. В его статьях можно найти сравнение сталинской коллективизации, рассматриваемой им как классический вариант русской революции сверху, со временами Ивана IV109. В формах и методах опричнины он усматривал родство со сталинским террором, а самого диктатора вполне ожидаемо уравнивал с Иваном Грозным. В русской революции победили не В. И. Ленин и не М. А. Бакунин, а Иван Грозный. «Сталин и есть перевод его на современность», – заключал Г. П. Федотов110. Это же сходство отметил в 1930 г. П. Б. Струве, который воспринял коллективизацию как «выкорчевывание крестьянства теми же самыми методами, которыми Иван III и Иван IV “выводили” неугодные им социальные элементы», как «повсеместное истребление русской “земщины”» и насаждение «новой опричнины»111. Поэтому эмиграция пресекала попытки исторической реабилитации Ивана Грозного. Показательная история с книгой Р. Ю. Виппера, увидевшей свет в 1922 г., в которой делалась попытка оправдать действия царя сложной внешнеполитической ситуацией112. Несмотря на то, что сам Р. Ю. Виппер покинул Россию, среди коллег-эмигрантов появление его книги вызвало острую критику. Например А. А. Кизеветтер отметил в качестве ее несомненного достоинства попытку изобразить политику Ивана Грозного на фоне европейской истории. Но в то же время он не принял главной идеи, которая определяла связь между опричниной и неудачами в Ливонской войне.

Военные поражения А.А. Кизеветтер объяснял тем, что действия армии не были подкреплены колонизационными процессами, иначе говоря, оседанием русского населения в Прибалтике113. В своей оценке Ивана Грозного сам А. А. Кизеветтер Федотов Г. П. Проблемы будущей России. Сегодняшний день // Федотов Г. П. Избранные труды. М., 2010. С. 229.

Федотов Г. П. Завтрашний день // Федотов Г. П. Избранные труды. М., 2010. С. 518.

Струве П. Б. Дневник политика (1925 – 1935). М. – Париж, 2004. С. 530.

См.: Виппер Р. Ю. Иван Грозный. М., 1922.

Цепилова В. И. Указ. соч. С. 118.

явно ближе к В. О. Ключевскому, чем к С. Ф. Платонову. Он отмечал, что невозможно понять царя и его эпоху, если представлять его «тираном с могучей, несокрушимой волей, спокойно уверенным в своих силах во вкусе его деда Ивана III, тоже прозванного в свое время Грозным;

но все становится понятным, если посмотреть на Ивана IV как на тирана-упадочника, истерика, подчинявшего свой несомненный ум порывам воспаленного чувства, губившего этим собственные государственные начинания и приведшего своим неистовым “людодерством” Московскую Русь к самому краю бездны, которая развернулась перед ней в Смутное время»114. А. А. Кизеветтер трактовал правление Ивана Грозного с позиций исторического психологизма, в противовес «социальной»

концепции С. Ф. Платонова и Р. Ю. Виппера.

«внешнеполитической»

А. А. Кизеветтер отрицательно относился к Ивану Грозному и его эпохе, отмеченной «сочетанием величия и низких падений, государственного глазомера и рокового затмения ума под силою слепой ярости»115. Не удивительно, что концепция Р. Ю. Виппера встретила с его стороны резкую критику, которую, впрочем, не разделяли многие из его коллег116.

Но было бы упрощенным связывать неприязнь к Московскому царству исключительно с фигурой Ивана Грозного. Немалому числу эмигрантов ошибочным казался сам исторический путь Москвы. Одним из них был Н. А. Бердяев. Для него московский период был «самым плохим периодом в русской истории, самым душным, наиболее азиатско-татарским по своему типу, и по недоразумению его идеализировали свободолюбивые славянофилы». В Московском царстве не было места свободе, поэтому в его «удушливой атмосфере … угасла даже святость». Его политический режим философ характеризовал как тоталитарный, видя в гипертрофии государства роковую Там же. С. 119.

Кизеветтер А. А. Опричнина Ивана Грозного в русской историографии // Сборник Русско го института в Праге. Прага, 1931. Т. II. С. 28.

См.: Андреев Н. Е. Указ. соч. Т. II. С. 323 – 324.

Бердяев Н. А. Русская идея // О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 45.

ошибку русской истории118. Но в Московском царстве не было внутренней целостности, оно не обладало способностью к перерождению. Это заложило основы конфликта между обществом и государством, который и привел в конечном счете к революции.

Еще более жесткая критика Москвы содержалась в работах Г. П. Федотова. Во-первых, он отказывал ей в праве быть колыбелью Российского государства: «…не с Москвы началась Россия. Где же среди нас Руси?»119.

русский человек Киево-Новгородской Во-вторых, для него московские князья представали бездушными самодержцами, в которых «дух тиранов Ренессанса, последних Медичи и Валуа» скрывался под «византийско татарской тяжестью золотых одежд»120. В-третьих, сам процесс собирания осуществлялся жесткими и деспотичными методами. Последствием этого стало подавление национального самосознания. Г. П. Федотов задавался актуальным вопрос: «Кто из тверичей, рязанцев, нижегородцев в XIX веке помнил имена древних князей, погребенных в местных соборах, слышал об их подвигах, о которых мог бы прочитать на страницах Карамзина… Малые родины потеряли всякий исторический колорит, который так красит их везде во Франции, Германии и Англии. Русь становится сплошной Московией, однообразной территорией централизованной власти: естественная предпосылка для деспотизма»121. Но Г. П. Федотов поставил вопрос еще глубже: а не следует ли искать корни культурного раскола, приведшего к революции, в средневековой эпохе: «…Разве наше поколение не расплачивается сейчас за грехи древней Москвы? Разве деспотизм преемников Калиты, уничтоживший и самоуправление уделов, и вольных городов, подавивший независимость боярства и Церкви, – не привел к склерозу социального тела империи, к Там же. С. 46, 50.

Федотов Г. П. Письма о русской культуре // Федотов Г. П. Избранные труды. М., 2010.

С. 504 – 505.

Федотов Г. П. Три столицы // Федотов Г. П. Избранные труды. М., 2010. С. 47.

Федотов Г. П. Россия и свобода // Федотов Г. П. Избранные труды. М., 2010. С. 602 – 603.

бессилию средних классов и к стилю на родной “черносотенному” “большевистской” революции?»122 Вопрос этот по сей день остается без ответа!

Один из главных упреков Москве был брошен за то, что она подчинила себе церковь и искоренила духовную свободу. И здесь в сознании критиков Москвы всплывал образ Нила Сорского, которого Н. А. Бердяев назвал «предшественником вольнолюбивого течения русской интеллигенции»123. В противовес фигуру его оппонента Иосифа Волоцкого называли «роковой фигурой» в истории русского православия и русской государственности вообще, ибо его идеи обосновали деспотическую власть московских князей. В борьбе иосфлян и нестяжаталей Г. П. Федотов был явно на стороне последних. XV век для него представляется «веком свободы» и «духовной легкости», на смену которым стремительно пришел деспотизм. Поэтому и победа иосифлян стала возможной благодаря созвучию их идей устремлениям московских князей, замене духовной свободы подчинением124.

Размышления о власти и свободе неминуемо выводили эмигрантов к образам первых русских политических беженцев, особенно к образу князя А. М. Курбского. «Мы, кстати, только теперь в изгнании, вполне оценили значение Курбского и Герцена для русской национальной чести. Курбский и митрополит Филипп – эмигрант и святой – одни спасают достоинство России в век Ивана Грозного», – писал в 1936 г. живший в Париже историк и философ Г. П. Федотов125. Л. М. Сухотин в своем учебнике по истории говорил о том, что Федотов Г. П. Правда побежденных // Федотов Г. П. Избранные труды. М., 2010. С. 362.

Бердяев Н. А. Указ. соч. С. 48.

Федотов Г. П. Трагедия древнерусской святости // Федотов Г. П. Избранные труды. М., 2010. С. 310 – 311.

Федотов Г. П. Защита России // Федотов Г. П. Избранные труды. М., 2010. С. 456. К аналогичному выводу пришел в 1926 г. живший в Югославии видный знаток русской истории XVI – XVII вв. Л. М. Сухотин. Он написал цикл школьных учебников для эмигрантских детей, которые широко применялись в практике преподавания, в том числе и в Праге. Так в своем учебнике по русской истори он отметил, что на фоне всеобщего молчания и покорности «один только боярин князь Курбский решился выступить с обличением против царя, но выступил, будучи за границей, где Грозный ничего с ним сделать не могу».

на фоне всеобщего молчания и непокорности «один только боярин князь Курбский решился выступить с обличением против царя, но выступил, будучи за границей, где Грозный ничего с ним сделать не могу»126.

В интеллектуальной культуре Зарубежной России произошла смена ориентиров. Если прежде русская наука и общественная мысль видели в А. М. Курбском предателя, то эмиграция усмотрела в нем первого борца с деспотизмом. Князь превратился в нравственный ориентир, в «Герцена XVI столетия», который «спас своим пером, своей культурной работой честь русского имени»127. Но если А. М. Курбский сделался борцом за правду и первым русским изгнанником, то другой видный деятель XVI в. Иван Пересветов стал восприниматься как идеолог политического деспотизма. В его бесхитростных сочинениях с внутренними противоречиями и непоследовательностью разглядели черты позднейших тоталитарных идеологий.

А. А. Кизеветтер назвал его «родоначальником многих наиболее роковых наших общественных явлений»: «Когда нам говорили, что достижение политической свободы и конституции может быть вредно для блага народа и что под мечом самовластия скорее может быть осуществлена социальная справедливость;

когда нам говорили и продолжают говорить, что путь к самой свободе может лежать через тиранию и что деспотической палкой всего лучше можно вогнать человеческое стадо в земной рай, хотя бы оно и стало при этом упираться – во всех этих случаях в разнообразных модификациях воскрешался основной мотив идеологии Ивана Пересветова» 128.

Эмигрантская среда стала благодатной почвой для зарождения и развития разнообразных политических мифов. Значительная часть русских изгнанников вполне осознанно участвовала в их создании, желая обосновать особую Сухотин Л. М. Учебник русской истории. Новый Сад, 1926. Ч. 1. С. 86.

Федотов Г. П. Россия и свобода. С. 603.

Кизеветтер А. А. Иван Пересветов // Сборник статей, посвященных Петру Бернгардовичу Струве ко дню тридцатипятилетия его научно-публицистической деятельности. 30 января 1890 – 30 января 1925. Прага, 1925. С. 288.

эмигрантскую идентичность и попытаться сконструировать идеальное прошлое и будущее. Это стремление порождало соединение противоположностей, например совмещение идеи Империи и идеи Православного царства.

Противоречивые оценки истории Московского государства стали результатом переноса на эмигрантскую почву старых идейных споров, например дискуссий между консерваторами и либералами. Но споры эти приобрели новое звучание, наполнились новым смыслом. Для политического мифотворчества и конструирования идеального образа Московского царства была характерно героизация образов московских правителей с их подлинными и мнимыми достоинствами. При этом, естественно, все негативные моменты, связанные с их жизнью и политической деятельностью, из мифа вытеснялись. Парадоксальным выглядит то, с какой легкостью многие эмигранты, пострадавшие от большевиков, стали мечтать об авторитарных способах властвования. Но как бы ни было велико желание уйти в утопию для многих эмигрантов, оно, в конечном счете, обернулось разочарованием. Миф о Московском царстве в силу своей изначальной противоречивости так и не смог стать объединительным для всех русских за рубежом.

Глава 2.

ИМПЕРАТОРСКАЯ РОССИЯ ГЛАЗАМИ ЭМИГРАНТОВ:

ЦИКЛИЧНОСТЬ ИЛИ АПОКАЛИПТИЧНОСТЬ?

Не менее сложным и противоречивым было восприятие императорского периода российской истории. Как писал все тот же Марк Раев, основным достижением этой эпохи признавалось создание великой культуры, в особенности литературы. В это время Россия встала на путь модернизации, который был резко прерван войной и революцией. Но в то же время эмигранты остро критиковали самодержавие, которое препятствовало реформированию социальной и политической системы и лишало интеллигенцию свободы слова.

Таким образом, вина за революцию отчасти возлагалась на Романовых, с их приверженностью бюрократическим и самодержавным «недальновидной методам правления, их искаженным и ограниченным взглядам на культуру»129.

Эмигранты стали свидетелями гибели Российской империи и последовавшей за ним новой русской смуты. Перед ними возникал закономерный вопрос о при чинах столь стремительного крушения всего того, что казалось незыблемым.

Это заставляло еще раз переосмысливать весь исторический путь России в XVIII – начале XX вв. Императорский период воспринимался как время упущенных возможностей. Почему Россия не сумела реализовать свой государственный по тенциал? Где следует искать истоки русской революции? Почему империя, соз дававшаяся на протяжении столетий, столь стремительно рухнула? Представле ния об императорской России были пропитаны раздумьями о русской смуте. В историческом сознании диаспоры на первый план выходила парадигматическая роль революции. В этом смысле интересным примером служит петровская эпо ха, которая всегда была предметом ожесточенных споров историков. В Зару Раев М. Указ. соч. С. 216.

бежной России полемика вокруг нее не только не затихла, но приобрела новую силу и значимость. Вполне закономерно, что в переломные моменты истории интерес к его персоне, к методам и результатам его деятельности возрастает.

Петровская эпоха становится местом особого преломления индивидуальной и коллективной исторической памяти, в ней пытаются отыскать ответы на совре менные вопросы. Для эмиграции в спорах о петровском наследии тесным обра зом слились и злободневная проблема взаимоотношений России и Запада, и по иск истоков русской революции.

На фоне сложившегося среди русских изгнанников культа великих людей и героизации прошлого Петр занял одно из ведущих мест. На собрании в Праге в июне 1932 г. в честь «Дня русской культуры» А. А. Кизеветтер выразил мысль, что образ Петра «закреплен в нашем сознании на веки и его не смогут выкорче вать из нашего сознания никакие, хотя бы самые зловещие вывихи в ходе наше го исторического существования …»130. Образ Петра стал объектом коллектив ной коммеморации. Во многом этому способствовала 200-летняя годовщина со дня смерти императора, отмеченная в 1925 г. русскими изгнанниками в разных частях мира. Эта дата послужила толчком к появлению множества юбилейных изданий.

Еще в январе 1925 г. в Праге был создан Комитет по чествованию памяти Петра Великого, в который вошли А. А. Кизеветтер, И. И. Лаппо, Е. В. Спекторский, В. А. Францев, Е. Ф. Шмурло, С. Г. Пушкарев и др. Этот комитет, почетным председателем которого был избран академик Н. П. Кондаков, утвердил программу юбилейных мероприятий: торжественное заседание под эгидой Союза Русских академических организаций за границей, специальны собрания Русского исторического общества и Русского института, панихида131.

Кизеветтер А. А. Пушкин и Петр Великий: Речь, произнесенная в Праге 7 июня на собрании «Дня русской культуры» // Россия и славянство. Париж, 1932. № 187. 25 июня.

ГА РФ. Ф. 5776. Оп. 1. Д. 60. Л. 1 – 2, 4.

Памяти императора было посвящено первое заседание Русского историче ского общества в Праге 7 апреля 1925 г. Причем инициатива здесь исходила от его председателя Е. Ф. Шмурло. После вступительного слова, произнесенного самим историком, был заслушан доклад бывшего ректора Киевского универси тета профессора Е. В. Спекторского «Политические заветы Петра Великого»132.

Роль царя-реформатора он определял не только его деяниями, но и теми неписа ными заветами, которые он после себя оставил: «Великая, национальная, куль турная Россия как цель, служение отечеству, общественный подбор и закон ность, как средства»133. Он обращал особое внимание на произведенный царем переворот в понимании феномена власти. В Европе на протяжении веков она персонифицировалась непосредственно с монархом. Все в государстве должно было служить его фигуре. Петр же поставил выше себя интересы России и благо народа в целом. Обращаясь к образу Петра и его наследию, Е. В. Спекторский писал не столько о прошлом, сколько о настоящем, пытался спроецировать ис торический опыт императора на современный мир. Заветы Петра, по его мне нию, будут всегда актуальными для России.

Примечательно, что в эмиграции многие прежние критики царя переосмыс лили свое отношение к нему. Самым ярким примером, пожалуй, служит кадет ский лидер и знаменитый историк П. Н. Милюков, некогда выступавший после довательным критиком царя-реформатора134. В 1925 г. он опубликовал в журна ле «На чужой стороне» программную статью «Петр Великий и его реформа», в которой отразилась эволюция его взглядов на царя. От развенчания Петра он ГА РФ. Ф. 5891. Оп. 1. Д. 253. Л. 2 об.;

Д. 254. Л. 1 об. Вскоре на заседаниях Общества были прочитаны еще два доклада о петровской эпохе: сообщения Е. Ф. Шмурло о неизданной грамоте Петра Великого 1705 г. и С. Г. Пушкарева о принципах торгово-промышленной политики царя-реформатора (См.: Русское историческое общество в Праге за девять лет существования. С. 9).

Спекторский Е. В. Заветы Петра Великого // Записки Русского исторического общества в Праге. Прага, 1927. Т. I. С. 80.

См. об этом: Бон Т. Русская историческая наука (1880 г. – 1905 г.): Павел Николаевич Милюков и Московская школа. СПб., 2005. С. 141 – 154.

пришел к осознанию его огромной роли. П. Н. Милюков воздал должное гению императора, подчеркнул национальный характер его реформ, их необходимость и органичность 135.

В чем же причина этой идейной эволюции? Немецкий исследователь То мас Бон заметил, что революция заставила П. Н. Милюкова признать значитель ную роль личности в историческом процессе, что отразилось и на его отноше нии к Петру. К тому же, царь-реформатор «был нужен ему как союзник для ук репления ориентации России на западные демократии, что ставилось под сомне ние большевиками и евразийцами», он «мобилизовал русский патриотизм для своих собственных демократических целей» 136. Действительно, упреки в адрес евразийцев то и дело появляются в тексте статьи П. Н. Милюкова. В заключении он особо подчеркивал неизбежность европейского пути развития для России.

Историк призывал преклонить голову перед Петром и «поблагодарить его от имени многих поколений русской интеллигенции за то, что своей деятельностью он освободил нас от доказательств, что Россия – не Азия, и за то, что его рефор ма и теперь продолжает служить живым опровержением и защитой от новояв ленного русского обскурантизма»137.

Евразийцы попытались проанализировать деятельность Петра с критических позиций. Они обвиняли его в нарушении непрерывности исторического разви тия России. Их отношение к Петру было довольно неоднозначным, в их взглядах часто не было последовательности. Насильственная европеизация и особенно глумление над православной церковью вызывали негодование со стороны евра зийцев. Один из евразийских идеологов князь Н. С. Трубецкой писал, что до петровских реформ Россия была самой даровитой продолжательницей Визан тии. В ходе преобразований она вступила на путь «романо-германской ориента См.: Милюков П. Н. Петр Великий и его реформа // На чужой стороне. Прага, 1925. Кн. X.

С. 5 – 28.

Бон Т. Указ. соч. С. 154.

Милюков П. Н. Петр Великий и его реформа. С. 28.

ции» и поэтому «оказалась в хвосте европейской культуры», на задворках циви лизации»138. И все же евразийцы считали Петра глубоко русским человеком, а европеизацию объясняли простой материальной необходимостью в заимствова нии научных знаний и технических навыков. Но царь слишком увлекся преобра зованиями и позаимствовал много лишнего139. Главную заслугу Петра евразий цы видели в создании могучего государства. Они полагали, что «построенная этим царем по европейским образцам Российская Империя фактически не была ни Европой, ни Азией, а представляла собой образование подлинно “евразий ское”»140.

Образ Петра Великого, казалось бы призванный стать объединяющей фигу рой для эмигрантов, часто служил орудием в идеологическом соперничестве. Та или иная политическая группа пыталась по-своему мобилизовать память об им ператоре.

В Советской России память о Петре также переживала глубокие трансфор мации. Поначалу большевики уделяли императору крайне малое внимание. Ни колай Рязановский показал, что марксистский акцент на безликих силах истори ческого процесса «отвергал личностный фактор, который был доминирующим в изображении Петра Великого со времен Феофана Прокоповича и до М. М. Богословского»141. Советских историков-марксистов в 1920-е гг. интере совало не Великое посольство, ни даже Полтавская битва и Ништадтский мир, но возвышение дворянства и положение крестьян. Поскольку симпатии этих ученых были на стороне «эксплуатируемого народа», то главными элементами Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. С. 127.

См.: Вернадский Г. В. Начертание русской истории. С. 232 – 234.

Алексеев Н. Н. Духовные предпосылки евразийской культуры // Евразийская хроника.

Париж, 1935. Вып. XI. С. 15.

Riasanovsky N. The Image of Peter the Great in Russian History and Thought. N.Y. – Oxford, 1985. P. 237.

оценки Петра Великого в первые годы советской власти стали обвинения, разо блачения и даже ненависть142.

На фоне общественно-политического осуждения Петра в начале 1920-х гг.

появились литературные опусы А. Н. Толстого и Б. Пильняка, в которых дава лась резко отрицательная трактовка образа императора. По отзыву А. А. Кизеветтера оба авторы «намалевали образ Петра в виде какого-то омерзи тельного чудовища, потопившего в водке и сифилисе и ум, и совесть, зверски жестокого, тупоумного, безобразного и по наружности и по всем своим поступ кам». Вместо реального Петра у них получилась «зловещая гримаса»143. Их про изведения получили негативную оценку С. Ф. Платонова в биографическом очерке о царе-реформаторе144. Появление этой книги было восторженно встре чено русскими эмигрантами, и вскоре труд знаменитого ученого был переиздан в Берлине (1926). А. А. Кизеветтер заметил, что книга С. Ф. Платонова, состав ленная «с одинаково беспристрастным обозначением доблестей и пороков Пре образователя», должна показать читателям «сколь невежественны попытки бел летристов представить Петра омерзительным чудовищем»145. Восторженный от клик на нее поместил на страницах парижской газеты «Возрождение» и П. Б. Струве, отметивший, что «Петр был воплощением подлинной государст венной силы»146. Однако ни А. Н. Толстой, ни Б. Пильняк литературного ответа от эмигрантских писателей и поэтов не получили.

Отношение эмигрантов к роману А. Н. Толстого «Петр Первый» было проти воречивым. Как известно, писатель работал над ним с конца 1920-х гг. и до кон ца жизни, хотя сама петровская тема впервые проявилась в его творчестве в Ibid.

Кизеветтер А. А. Петр Великий // Сегодня. Рига, 1925. № 3. 4 января;

Он же. [Рец.] Платонов С.Ф. Петр Великий. Личность и деятельность. Издательство «Время». Ленинград, 1926. 114 с. // Современные записки. Париж, 1926. № 29. С. 495.

См.: Платонов С. Ф. Петр Великий: Личность и деятельность. Л., 1926.

Кизеветтер А. А. [Рец.] Платонов С.Ф. Петр Великий. С. 497.

Струве П. Б. С.Ф. Платонов о Петре Великом // Возрождение. Париж, 1928. № 19. То же:

Записки Русской академической группы в США. 1973. Т. 7. С. 201 – 204.

1918 г. Роман публиковался по частям. Возможность познакомиться с ним име ли и читатели Зарубежной России. В 1930 г. А. А. Кизеветтер откликнулся на публикацию в Берлине первой части романа. Его рецензия была выдержана в спокойном и объективном духе. Он признал несомненной удачей автора изо бражение реальных исторических лиц, но при этом назвал необъективным вос создание московской жизни конца XVII в. По убеждению историка, А. Н. Тол стой собрал воедино все ее темные стороны и намеренно сгустил краски. Подво дя итог, А. А. Кизеветтер отметил: «…Предлагаемая автором картина есть несо мненный навет на тогдашнюю Русь… И потому вместо правдивой исторической картины у него получилась отвратительная карикатура»147. Правда историк не уловил политической тенденции, которая, несомненно, способствовала обраще нию А. Н. Толстого к образу Петра.

Образ Петра перекликался с популярным в эмигрантских кругах образом А. С. Пушкиным. Многие авторы отмечали, что император направил Россию на путь преобразований, которые способствовали возникновению могучей культу ры. Великий поэт же был ее самым ярким символом. На торжественном собра нии в Праге по случаю «Дня русской культуры» в июне 1932 г. А. А. Кизеветтер подчеркивал тесную духовную связь между Петром Великим и А. С. Пушкиным, назвав его плодом слияния творческой гениальности русского народа и европейских ценностей148.

Вместе с тем отдельные авторы пытались вообще дистанцироваться от поли тических оценок императора. Примечательна личность Е. Ф. Шмурло, который еще до революции опубликовал ряд работ о Петре Великом, до сих пор не поте рявших научного значения149. Историк впервые обратился к петровской эпохе еще в 1880-х гг. В то время он читал общий курс истории России в Павловском Кизеветтер А. А. [Рец.] Алексей Толстой. Петр I. Т. I. Издание 1-е. «Петрополис». Берлин, 1930 г., стр. 193 // Руль. Берлин, 1930. 26 марта. № 2837.

См.: Кизеветтер А. А. Пушкин и Петр Великий.

Ковалев М. В. Петровская эпоха в научном наследии Е. Ф. Шмурло // Новый век: история глазами молодых. Вып. 5. Саратов, 2006. С. 39 – 53.

институте. В 1884 г. совместно с С. Ф. Платоновым разработал специальный курс лекций по отечественной истории XVIII в.150 В это время появились его первые исследования, затрагивавшие петровскую тематику. В 1889 г.

Е. Ф. Шмурло прочел специальный курс по истории Петра Великого в Санкт Петербургском университете, в котором он «стремился не только обрисовать петровскую реформу, но и заставить своих слушателей почувствовать эпоху как жизнь, представить ее жизненною и живою, проходящею перед ними в развер тывающейся ленте образов и быта»151. В 1893 г. в Юрьевском университете в рамках семинарских занятий по истории России Е.Ф. Шмурло вел «Практиче ские занятия по эпохе Петра Великого», а в 1899 г. прочитал цикл лекций «Зако нодательные памятники Петровского царствования»152. В начале ХХ в. он обоб щил результаты своих исследований в цикле статей «Критические заметки по истории Петра Великого»153.

На рубеже XIX – XX вв. Е. Ф. Шмурло заинтересовался слабоизученными сюжетами дипломатических сношений петровской России с Германией, Венеци ей, Польшей и Святым Престолом. Он извлек множество документов из вати канских, парижских, венских, гаагских, падуанских, венецианских архивов и библиотек, которые проливали свет на практически неизвестные сюжеты исто рии международных отношений в конце XVII – начале XVIII вв., на место Рос сии в них, содержали ценнейший материал о взаимоотношениях православной и Шмурло Е. Ф. Лекции по истории, читанные в Павловском Институте в 1884 – 1885 г.

Литографированное издание. СПб., 1886;

Он же. Русская история. XVIII. Лекции на Высших Женских Курсах в Санкт-Петербурге, 1885 – 1886 гг. Литографированный курс. СПб., 1886.

Лаппо И. И. Памяти Б. А. Евреинова, А. А. Кизеветтера и Е. Ф. Шмурло // Записки Русского исторического общества в Праге. Прага Чешская – Нарва, 1937. Кн. 3. С. 21.

Дубьева Л. В. Евгений Францевич Шмурло – профессор Тартуского (Дерптского / Юрьевского) университета в 1891 – 1903 гг. // Российские университеты в XVIII – XX веках.

Воронеж, 2004. Вып. 7. С. 109.

Шмурло Е. Ф. Критические заметки по истории Петра Великого // Журнал Министерства народного просвещения. 1900. № 5. С. 54 – 98;

№ 8. С. 193 – 234;

№ 10. С. 335 – 366;

1901.

№ 12. С. 238 – 249;

1902. № 4. С. 421 – 439;

№ 6. С. 232 – 256. К этим же статья логически примыкает опубликованная ранее работа «Падение царевны Софьи» (Шмурло Е. Ф. Падение царевны Софьи // Журнал Министерства народного просвещения. 1896. № 1).

католической церкви. Результаты этого поистине титанического труда легли в основу фундаментального сборника документов, изданного в Юрьеве в 1903 г. и не имеющего аналогов по сей день154.

Всю свою жизнь Е. Ф. Шмурло мечтал написать большое монографическое исследование о Петре и его времени. Им была подготовлена книга «Петр Вели кий: От колыбели до Великой Северной войны», рукопись которой осталась в Петрограде во время последнего посещения историком России в 1916 г. и так и не была никогда опубликована155. В эмиграции Е.Ф. Шмурло по памяти пытался восстановить свой труд. В 1931 г. в Праге была опубликована одна из его глав, посвященная первым годам петровского правления156.

Е. Ф. Шмурло, как в свое время С. М. Соловьев, полагал, что необходимость реформ назрела в русском обществе задолго до Петра, первостепенные задачи этого пути уже были сформулированы предшествующими поколениями.

Признавая гениальность царя-реформатора, историк вовсе не был склонен рассматривать его появление на троне, его реформаторский курс как нечто необычное, случайное. Личность для него отражала эпоху, и сама оказывала на нее влияние. При этом, «индивидуальность человеческой воли, человеческого понимания вносят бесконечные вариации, бесчисленные оттенки в жизнь общества…»157 Е. Ф. Шмурло не противопоставлял Петра и его время всему предшествующему развитию России. Титаническая фигура царя не заслоняла дореформенного прошлого, как это было, например, у М. П. Погодина.

Шмурло Е. Ф. Сборник документов относящихся к истории царствования императора Петра Великого. Т. 1. 1693 – 1700. Юрьев, 1903.

Исключение составила только одна глава «Детство Петра I», опубликованная С.В. Ефимовым: Ефимов С. В. Российский историк Евгений Францевич Шмурло и его неизданная монография «Петр Великий: от колыбели до Великой Северной войны» // Ораниенбаумские чтения. Вып. I (Эпоха Петра Великого). СПб., 2001. С. 245 – 279.

Но и вновь подготовленная к изданию рукопись не вышла в свет. Шмурло Е. Ф. Государст вование Петра Великого в первые годы по воцарении // Сборник Русского института в Праге.

Прага, 1931. Т. 2. С. 29 – 58.

Цит. по: Саханев В. В. Евгений Францевич Шмурло. С. 63.

Петровская эпоха была закономерным итогом предшествующего развития России.

В 1929 г. в Праге вышла книга Е.Ф. Шмурло о взглядах Вольтера на Петра и его время158. Историк тщательно проследил обстоятельства создания француз ским просветителем его знаменитой книги о царе-реформаторе, источники зна ний автора о Петре, реакцию современников на появление его труда. Детальное знание темы и глубина ее раскрытия были соединены с блестящим литератур ным изложением, что превратило работу Е.Ф. Шмурло в увлекательное научное произведение. По сей день книга русского историка дает «наиболее развернутую характеристику и оценку главного сочинения Вольтера о Петре I»159.

В Праге Е.Ф. Шмурло неоднократно выступал как популяризатор знаний о Петре и его эпохе. В 1925 г. он выступил с лекцией «Петр Великий и его насле дие»160, а вскоре опубликовал серию небольших научно-популярных статей, по священных отдельным сюжетам истории военно-морского флота России в нача ле XVIII в. и роли царя-реформатора в ней161. Историк был горячим поклонни ком Петра. Вместе с тем он никогда не закрывал глаза на недостатки самодерж ца, не стремился затушевать их. Для Е. Ф. Шмурло, как и для большинства эмигрантов, образ Петра вселял надежду на возрождение России. Уже упомяну тую популярную лекцию 1925 г. историк закончил следующими словами: «Нет, Петр еще не умер! Его дух еще живет и веет среди нас! Его великие заветы слу Шмурло Е. Ф. Вольтер и его книга о Петре Великом. Прага, 1929.

Мезин С. А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. Саратов, 2003.

С. 73.

ГА РФ. Ф. Р-5965. Оп. 1. Д. 46;

Шмурло Е. Ф. Петр Великий и его наследие. Прага, 1925.

Шмурло Е. Ф. Петр Великий – основатель русского военного флота // Морской журнал.

Прага, 1928. № 1. С. 7 – 9;

Он же. Месяц январь в жизни Петра Великого // Там же. С. 9 – 10;

Он же. Кто был первым адмиралом русского флота // Там же. № 3. С. 6 – 9;

Он же. Первое появление Петра Великого на Балтийском море (май 1703 года) // Там же. № 5. С. 5 – 9;

Он же. Первые этапы Петра Великого на пути к морю (июнь 1688 г.) // Там же. № 6 – 7. С. 10 – 16;

Он же. Отзыв итальянца о русском флоте 1706 года // Там же. С. 16 – 17;

Он же. Петр Великий на Белом море // Там же. №. 9. С. 9 – 11 и др.

жения родине продолжают звучать набатным колоколом! Его мысль еще горит для нас ярким светочем! А с таким вождем-светочем нам не погибнуть!» Примеру Е. Ф. Шмурло следовали и молодые историки. Предметом при стального внимания С. Г. Пушкарева стали экономические преобразования Пет ра163. Историк ставил в заслугу императору признание частных интересов глав ным двигателем промышленного развития и осознание им необходимости сво бодной конкуренции. С. Г. Пушкарев доказывал, что петровскую экономиче скую политику нельзя рассматривать как политику меркантилизма, и что сам этот термин толкуется по-разному и не является научной догмой. С его точки зрения, элементы меркантилизма всегда присутствуют в экономике любого го сударства. Примечательно, что работа получила высокую оценку В. И. Пичеты, который мог познакомиться с ними, находясь в научной командировке в Праге в 1920-х гг. Он отметил тщательное изучение своим эмигрантским коллегой ис точников и литературы и согласился с его доводами. В подтверждение выводов С. Г. Пушкарева В. И. Пичета заключал, что «меркантилистические следы мож но найти в политике Петра, но считать последнего след за Брикнером и Ключев ским представителем так называемого чистого меркантилизма не приходит ся»164.

Таким образом, можно засвидетельствовать, что интерес к петровской эпохе объяснялся не только прочной научной традицией, но и желанием эмигрантов ответить на злободневные вопросы современности, в том числе и на вопрос об истоках русской революции. Иногда это желание приобретало необычный ис следовательский ракурс. Многие разделяли идею о «запаздывании» русской ис тории, имея в виду слишком позднее освобождение дворян, отмену крепостни чества, создание парламента, искусственное торможение верховной властью ре Шмурло Е. Ф. Петр Великий и его наследие. С. 6.

Pukarev S. Zsady obchodni a prmyslov politiky Petra Velikho // Sbornk vd prvnch a sttnch. Praha, 1926. T. XXVI. № 3. S. 271 – 318.

Архив РАН. Ф. 1548. Оп. 1. Д. 424. Л. 1.

форм. Эмигранты искали в прошлом такие упущенные возможности. Они пыта лись понять, что нужно было сделать, или чего не нужно было делать, чтобы из бежать революции.

Примечательна полемическая статья А. А. Кизеветтера о «затейке верховни ков» в 1730 г.165 Историк продолжил линию изучения дворянского политическо го движения в 1730 г., начатую еще до революции Д. А. Корсаковым, П. Н. Милюковым и др. Именно со взглядами последнего полемизировал в эмиграции А. А. Кизеветтер. П. Н. Милюков считал, что группа русских дворян во главе с Д. М. Голицыным предполагала осуществить многообещающие ре форматорские планы и ограничить самодержавную власть по примеру Польши и Швеции. П. Н. Милюков идеализировал Д. М. Голицына и переоценивал его по литическую программу. Для него главным было доказать, что еще в XVIII в. в России обнаруживается стремление к демократии и парламентаризму.

В противовес П. Н. Милюкову, А. А. Кизеветтер усомнился в конституцион ных планах Д. М. Голицына. Он отрицательно оценивал шляхетское движение и сделал вывод, что его участники выступали отнюдь не конституционалистами, а как устроители союза между самодержавной властью и частью дворянства. Со юз этот, по мнению историка, в конечном счете превратился в оплот реакции и встал в оппозицию к истинному конституционному движению.

История императорской России представлялась как волна реформ и реакции.

Но даже к реформаторам, как было показано на примере Петра, отношение было противоречивым. Это правило касалось и Екатерины II. В среде пражской эмиг рации появилось немало работ о ее царствовании.

А. В. Флоровский начал заниматься историей Екатерины II еще до револю ции, работаю в Новороссийском университете. В первые годы эмиграции, сна чала в Болгарии, а затем и в Чехословакии, он продолжал заниматься избранной Кизеветтер А. А. Дворянские политические проекты 1730 г. // Научные труды Русского народного университета. Прага, 1929. Т. II. С. 77 – 88.

темой. Очевидно, историку удалось вывезти с собой за рубеж некоторые мате риалы и наработки, сделанные за время работы в Новороссийском университете.

Однако, в отсутствии возможности работы с российскими архивами и при не хватке нужной научной литературы, которая не всегда была представлена в за рубежных библиотеках, А.В. Флоровский постепенно отошел от екатерининской тематики. И если в первой половине 1920-х гг. он опубликовал ряд ценных ста тей по этой теме, то уже в 1930-х гг. появилась всего лишь одна его работа166.

А. В. Флоровского интересовали экономические взгляды Екатерины167, работа Уложенной комиссии168, контакты с просветителями169, европейские отклики на «Наказ»170 и др. Он высоко ценил императрицу и показал ее деятельное участие во многих начинаниях, будь то написание ей комментариев к докладной записке о развитии в России промышленного производства 1767 г., составление документов, определяющих характер работы Уложенной комиссии, или ее споры с Дени Дидро.

Иную оценку императрице давал А. А. Кизеветтер. Он несколько принизил ее роль в модернизационных процессах. Для него историческая роль Екатерины II была предопределена ее предшественниками. Она лишь пожинала плоды их трудов. Удача Екатерины заключалась в том, что она оказалась в нужное время в нужном месте: «по условиям исторического момента», она была «не ниже и не выше своей задачи, а как раз вровень с нею»171. Фигура Florovskij A. Rusko, Polsko a vchodn otzka v 2. polovin 18. vku // Djiny lidstva od pravku k dneku. Praha, 1939. T. VI. S. 421 – 464.

Флоровский А. В. К истории экономических идей в России в XVIII веке // Научные труды Русского народного университета. Прага, 1928. Т. I. С. 81 – 93.

Флоровский А. В. К характеристике императрицы Екатерины II – законодательницы // Сборник Русского института в Праге. Прага, 1929. Т. 1. С. 261 – 278.

Флоровский А. В. Две политические доктрины («Наказ» и Дидро) // Труды IV съезда Русских академических организаций за границей. Белград, 1929. Ч. 1. С. 113 – 119.

Флоровский А. В. Шведский перевод «Наказа» императрицы Екатерины II // Записки Русского исторического общества в Праге. Прага, 1927. Т. 1. С. 149 – 159.

Кизеветтер А. А. Екатерина Вторая: личность императрицы в свете новых изысканий // Сегодня. Рига, 1925. № 223. 4 октября;

Он же. Екатерина II // Кизеветтер А. А. Исторические силуэты. Ростов-на-Дону, 1997. С. 120.

Екатерины на русском троне – случайна, но вот действия ее вполне закономерны. При Екатерине завершилось оформление сословно-дворянской империи, которой она смогла сообщить тот «культурный лоск и блеск, которого вообще можно было достигнуть при тогдашнем уровне русской монархии»172.

А. А. Кизеветтер не считал Екатерину творческой натурой. Более того, он многократно подчеркивал, что ее начинания были проникнуты духом дилетантизма и посредственности. Во всех своих действиях она руководствовалась только эгоистическими интересами, желая, однако, всегда представить их как заботу о народном благе. Эгоизм сливался в ней с сознанием того, что только она способна на истинные добродетели, что только она сможет обеспечить процветание своих подданных. Екатерина ни на минуту не сомневалась в правоте своих действий, в своем мессианизме.

Приговор А. А. Кизеветтера Екатерине выглядит строгим и суровым.

Императрица была наполнена противоречиями: провозглашала свободу совести, но покарала московских масонов, заявляла о необходимости свободы слова, но расправилась с А. Н. Радищевым173. Историк признавал в ней бодрую, яркую, незаурядную натуру, «жадную до впечатлений бытия», но направленную при этом на «вбирание в себя всей полноты этих впечатлений и гораздо менее – на борьбу с окружающей действительностью»174. Эта непоследовательность власти в своих собственных поступках не давала возможности провести законченную модернизацию, что в конечном счете породило кризис, приведший к крушению империи.

Екатерину II остро критиковали за церковную политику. Особо в этом преуспели историки-евразийцы. Г. В. Вернадский назвал ее церковные преобразования «сокрушительным ударом по всей исторической системе Кизеветтер А. А. Екатерина II. С. 136.

Кизеветтер А. А. Критически заметки по истории политических идей в России // Научные труды Русского народного университета. Прага, 1928. Т. I. С. 77.

Кизеветтер А. А. Потемкин // Кизеветтер А.А. Исторические силуэты. Ростов-на-Дону, С. 135 – 136.

религиозно-нравственного воспитания русского народа»175. В этих условиях масонство стало выполнять роль «суррогата» церкви, привлекая множество сторонников, особенно среди интеллектуальной и политической элиты. Масоны группировались вокруг цесаревича Павла, что вызвало резкое недовольство Екатерины176. Свои взгляды Г. В. Вернадский изложил в популярной лекции «Десница и шуйца императорского периода», прочитанной в начале 1920-х гг. в популярном в Праге русском ресторане «Огонек». Историк доказывал, что «основные явления, которые вызвали к жизни … злые силы, приведшие в конце концов к революции, и есть отмена патриаршества и вообще отношение государства к церкви»177.

В декабре 1925 г. русская диаспора за рубежом отмечала сразу два знаковых исторических события – столетие со дня смерти императора Александра I и восстания декабристов. Обе даты, неразрывно связанные между собой, способствовали появлению обширного круга научной и популярной литературы.

Юбилеи способствовали пробуждению интереса к истории Александровского царствования и к личности самого императора. Во-первых, его эпоха всегда была и без сомнения будет оставаться одной из самых притягательных для российских и зарубежных историков. И дело не только в том, что на первую четверть XIX в. пришлись столь колоссальные подвижки на европейской внешнеполитической арене. Сама личность российского императора, по словам А. Н. Фатеева, была достойна «сюжета шекспировской трагедии»178. Интерес к ней всегда был неизменно высок как среди историков, так и среди литераторов.

Вернадский Г. В. Начертание русской истории. С. 243.

Verandskij G. Le csarvitch Paul et les franc-maons de Moscou // Revue des tudes Slaves.

Paris, 1923. T. III. Fasc. 3 – 4. P. 80 – 121.

Козляков В. Н. Обзор коллекции документов Г. В. Вернадского в Бахметевском архиве Библиотеки Колумбийского университета в Нью-Йорке // Вернадский Г. В. Русская историография. М., 2000. С. 442.

Fatev A. La problme de l’individu et de l’homme d’tate dans la personalit historique d’Alexandre I, empereur de touts les Russes // Записки Научно-исследовательского объединения при Русском свободном университете. 1936. T. III (VIII). № 16. P. Не стоит также забывать, что Александровская эпоха была временем упущенных возможностей для России: отмены крепостного права, широких государственных реформ, введения конституции и народного представительства и т.д. Она была ярким примером того, как задуманные широкие реформаторские планы постепенно измельчали и обернулись реакцией.

В одной из юбилейных статей А. А. Кизеветтер писал, что долгое время об Александре неверно судили как о слабовольном правителе, который легко попадал под чужое влияние. На самом деле император был уступчив лишь по отношению к тому, что его не интересовало. Он лишь разыгрывал из себя уступчивого человека, чтобы заставить окружающих людей служить его целям.


Ключ к этому двуличию следует искать в душе императора, который всегда жил «миром мечты и миром действительности», и поэтому одновременно нуждался и в М. М. Сперанском, и в А. А. Аракчееве. Историк пришел к заключению, что «Александр I был одним из тех исторических деятелей, которые не поддаются изображению немногими крупными мазками». Поэтому следует долго и пристально вглядываться в и порой противоречивые «многообразные проявления его сложной психики, чтобы найти подход к тайне его личности»179.

Этот призыв нашел отражение в работах А. Н. Фатеева. Свои исследования он, будучи чрезвычайно разносторонним и эрудированным человеком, строил на стыке истории, правоведения, психологии, философии, социологии и т.д. Он обращал внимание на «политический темперамент», идеалы, интересы истори ческих деятелей и ввел понятие «политического профиля», под которым пони малась совокупность общественно-политических взглядов, формирующихся под влиянием внешних и внутренних жизненных обстоятельств.

На протяжении 1936 – 1939 гг. в Праге на французском языке выходила его большая монографическая статья об Александре I180. Работе был присущ Кизеветтер А. А. Александр Первый // Сегодня. 1925. № 271. 2 декабря.

Fatev A. La problme de l’individu et de l’homme d’tate dans la personalit historique d’Alexandre I, empereur de touts les Russes // Записки Научно-исследовательского объединения глубокий исторический психологизм. А. Н. Фатеев не случайно уделил главное место фигуре царя как человека с его чувствами и страстями. Мы не найдем в этой статье описаний полей битв или хитросплетений дипломатической игры, зато увидим моральный облик ведущих представителей эпохи, бессознательные впечатления детства, отложившиеся в душе Александра, его привычки, манеры и т.д. Судьба императора и его деяния рассматривались с точки зрения противоречия в нем индивидуума и «государственного человека». Перед нами даже не биография, а историко-психологический портрет человека на фоне эпохи, пусть даже увенчанного царской короной.

Историк в своих построениях исходил из того, что в душе Александра развивался конфликт между человеческой натурой и его высоким государственным предназначением. Этот раскол только усиливало его понимание собственного предназначения. Взойдя на престол, он вывел для себя правило, будто монарх не может следовать путем, которое чертит ему сердце.

Он убеждал себя в несовместимости трона и широкой политической деятельности с человеческими чувствами. У Александра не было личной жизни, а была жизнь двора. «Государственный человек» подавлял в нем индивида181.

Психологический разлад в душе императора проявлялся на политической арене на всем протяжении его царствования.

История царствования Александра I не раз становилась сюжетом обсуждения на заседаниях Русского исторического общества. 4 декабря 1925 г., как вспоминал Б. Н. Лосский, состоялся вечер, посвященный «“прекрасному” началу и печальному концу царствования “Александра Благословенного” – со вступительной речью председателя вечера Е. Ф. Шмурло, обстоятельной лекцией Г. В. Вернадского и, должно быть, художественным при Русском свободном университете. 1936. T. III (VIII). № 16. P. 139 – 178;

1937. T. V (X).

№ 26. P. 1 – 36;

1938. T. VII (XII). № 40. P. 1 – 42;

1939. T. IX (XIV). № 65. P. 1 – 47.

Fatev A. La problme de l’individu et de l’homme d’tate. T. III (VIII). № 16. P. 159, 164;

T. V (X). № 26. Р. 5 etc.

дивертисментом»182. В своем докладе императоре Александре I»

«Об Е. Ф. Шмурло дал критическую оценку императору. Он признавал его одной из самых сложных и противоречивых фигур в российской истории. Ключ к пониманию этих противоречий он искал в самой личности царя, в характере его окружения и воспитания, в косвенном участии в убийстве отца. На первый план у Е. Ф. Шмурло вышел не государь, а личность. Историк отметил, что у Александра не было никакой определенной ни внутри-, ни внешнеполитической программы. Он не смог реформировать государственной системы, не извлек нужных для страны выгод от падения Наполеона и дал воспользоваться ими другим. Е. Ф. Шмурло огласил суровый приговор: «Как государь, Александр, быть может, не заслуживает снисхождения, но, как человека, его нельзя не жалеть»183. Г. В. Вернадский посвятил свой доклад славянскому вопросу в первую половину царствования Александра I. В своем докладе историк осветил движущие мотивы русской дипломатии в решении славянского вопроса, выявил источники, повлиявшие на славянскую политику Александра. Он исследовал попытки реализации этих внешнеполитических планов в разгар наполеоновских войн184. Г. В. Вернадскому принадлежало весьма ценное исследование о Государственной уставной грамоте 1820 г.185 в своей книге он затронул ГАРФ. Ф. 5891. Оп. 1. Д. 254. Л. 4 – 4 об.;

Лосский Б. Н. Указ. соч. С. 56 – 57;

Kronika kulturnho, vdeckho a spoleenskho ivota rusk emigrace v eskoslovensk republice. Praha, 2000. T. I. S. 217.

Шмурло Е. Ф. Император Александр I (К характеристике его личности) // Записки Русского исторического общества в Праге. Прага, 1927. Т. 1. С. 42.

ГА РФ. Ф. 5891. Оп. 1. Д. 254. Л. 4 – 4 об.;

Вернадский Г. В. Славянский вопрос в политике императора Александра I в первую половину его царствования // Записки Русского исторического общества в Праге. Прага, 1927. Кн. 1. С. 10 – 11. В 1927 г. во французском журнале «Revue des tudes Slaves» появилась статья Г. В. Вернадского «Александр I и славянская проблема в первую половину его царствования», которая была подготовлена не основе его доклада в Русском историческом обществе. См.: Vernadskij G. Alexandre I et le problme Slave pendant la premire moiti de son rgne // Revue des tudes Slaves. Paris, 1927.

T. VII. Fasc. 1 – 2. P. 94 – 111. Русский перевод статьи: Вернадский Г. В. Александр I и славянская проблема в первую половину его царствования // Славянский сборник:

Межвузовский сборник научных трудов. Саратов, 2009. Вып. 7. С. 145 – 159.

Вернадский Г. В. Государственная уставная грамота Российской империи 1820 г. Прага, 1925.

ключевой вопрос Александровского царствования преобразование – государственного строя. Г. В. Вернадский не был склонен делить правление императора на две части: реформаторскую и реакционную. Наоборот, он единство186.

доказывал его логическое Историк был убежден, что Государственная уставная грамота, составлявшаяся в 1817 – 1820 гг. по личному распоряжению Александра I, представляет большое значение для исследования государственно-правовых идей в России. Это был проект, сочетавший федеративное устройство с монархической властью. Грамота не была «случайным или малообдуманным наброском политической реформы», а наоборот, занимала важное место в политической системе Александра I, задачей которой было «приспособить начала западной (французской, английской, американской) политической теории к основам русской исторической жизни»187.

Государственная уставная грамота так и осталась проектом. И все же Г. В. Вернадский полагал что, «если бы не безвременная кончина Александра I, то вероятно Уставная грамота так или иначе перешла бы из области предположений в область действительности»188.

Взгляды Е. Ф. Шмурло и Г. В. Вернадского оказались противоположными.

Если первого из них поражали в императоре «сочетание либерализма с крайним Эту идея Г. В. Вернадский впервые высказал на III съезде Русских академических организаций за границей в октябре 1924 г. В своем докладе он попытался отойти от шаблонного представления о второй половине царствования Александра I как периоде политической реакции. Он доказывал, что именно в это время готовились всеобъемлющие государственные реформы и предположил, что введение военных поселений было шагом на пути к отмене крепостного права (См.: Кизеветтер А. А. Историческая наука на съезде в Праге // Руль. 1924. 16 октября. № 1117). Сообщение историка вызвало многочисленные споры. Его противниками выступили как либералы (А. А. Кизеветтер), так и пражские эсеры, особое негодование которых встретил тезис ученого о целесообразности крепостного права для государственного развития на определенных этапах. Г. В. Вернадский писал отцу: «Меня … продолжают травить за мои выступления на съезде ученых …, мое имя у эсеров и большевиков стало совсем крамольным – им надо было выдумать что-нибудь про съезд и русскую эмигрантскую науку – вот я и явился козлом отпущения» (См.:

Сорокина М. Ю. Георгий Вернадский в поисках «русской идеи» // Российская научная эмиграция: Двадцать портретов. М., 2001 С. 340).

Вернадский Г. В. Государственная уставная грамота. С. 1.

Там же. С. 45.

деспотизмом, его неустойчивость, неуравновешенность», то второго привлекали его «широкий государственный ум…, который особенно ярко проявился в постановке славянской проблемы»189.

На уже названном заседании Русского исторического общества 4 декабря 1925 г. попытался взять слово профессор Д. Н. Вергун, который пожелал сделать сообщение о Федоре Кузьмиче. Однако Е. Ф. Шмурло слова ему не дал и заявил, что его доклад будет заслушан в следующий раз. Очевидно, что историк не хотел давать слово своему коллеги в силу огромной спорности и мифологизированности его темы. И все же Д. Н. Вергун добился своего и вскоре выступил. По его инициативе 23 декабря 1925 г. прошел еще один вечер, посвященный Александру I. В своем докладе историк пытался доказать, что император и сибирский старец представляют одно и тоже лицо190. Он апеллировал к слухам, будто при вскрытии могила Александра I оказалась пустой. Для окончательного разрешения вопроса он предлагал созвать комиссию, включавшую и историков, оставшихся в России. Этот доклад вызвал очень острую дискуссию. А. А. Кизеветтер, В. В. Саханев, С. В. Завадский убеждали собравшихся, что «Император Всероссийский не иголка, чтобы его могли потерять в стоге сена»191. Археолог А. П. Калитинский занял нейтральную и примиренческую позицию. Он обратил внимание на противоречивость многих свидетельств и фактов и доказывал, что точку в вопросе о Федоре Кузьмиче и Александре ставить пока рано. А. А. Кизеветтер раскритиковал докладчика с позиций историка-реалиста, который видел в отождествлении Александра I и Федора Кузьмича продукт спекулянтского мифотворчества. Доводы своего коллеги он сравнил с рассказом о капитане Копейкине в гоголевских «Мертвых Русское историческое общество // Возрождение. 1925. 16 декабря. № 197;


Русское историческое общество // Руль. 1924. № 1239.

Вергун Д. Н. Легенда о Федоре Кузьмиче и новейшие данные о гробнице императора Александра I // Записки Русского исторического общества в Праге. Прага, 1927. Кн. 1. С. 9 – 10.

Андреев Н. Е. Указ. соч. Т. I. С. 297 – 298.

душах»192. В то же время Д. Н. Вергуна поддержал В. Ф. Булгаков, правда привел в качестве доказательства странный аргумент. Он рассказал о том, что во время своего посещения жилища старца в Сибири обратил внимание на … отхожее место, которое было в XIX в. редкостью в тех краях! Но затем все же заключил, что «как бы то ни было, воспоминание о Кузьмиче дорисовывает моральный портрет Александра I»193. Показательно, что старая легенда о смерти Александра I продолжала жить и неожиданно оживилась в эмигрантской среде, она отражала тягу к историческим сенсациям.

История несостоявшихся реформ привлекала внимание и к фигуре М. М. Сперанского, чему также способствовала столетняя годовщина создания Полного свода законов Российской империи. А. Н. Фатеев исследовал жизнь и деятельность М. М. Сперанского. К этой теме он обратился еще до революции, когда работал в Харьковском университете. В конце 1920-х гг. он подготовил к печати большой 500-страничный труд о великом реформаторе, который так и не был издан. Но отрывки из этой книги А. Н. Фатеев выносил на суд читателя в эмигрантской периодике на всем протяжении 1920-х – 1930-х гг. К столетнему юбилею издания Полного свода законов А. Н. Фатеев опубликовал несколько тематических работ194. Историк прибег к сравнительному изучению истории ко дификации законодательства во Франции, Германии, Англии и пришел к выво ду, что нигде в Европе нельзя найти аналогов грандиозной работе М. М. Сперанского.

Значительное место уделялось эмигрантами осмыслению движущих сил, идеологии и последствий общественного движения в России XIX в. Чрезвычай но популярной была декабристская тематика. Эмигранты отмечали современ Лосский Б. Н. Указ. соч. С. 57.

Там же. С. 57 – 58.

Фатеев А. Н. К истории и теории кодификации // Научные труды Русского народного университета. Прага, 1931. Т. IV. С. 3 – 22;

Он же. Академическая и государственная деятельность М. И. Балугьянского (Балудянского) в России // Карпаторусский сборник.

Ужгород, 1931. С. 146 – 208;

Он же. Свод законов и его творец // Записки Русского научного института в Белграде. Белград, 1932. Вып. 7. С. 27 – 92 и др.

ность декабристов. А. А. Кизеветтер писал: «Не археологический интерес связан для нас со столетним юбилеем их выступления. Чествуя их память, мы чувству ем дрожание многих струн собственного сердца»195. Восстание декабристов он относил к событиям, которые не просто вызывают волнение современников, но сохранят «электризующую силу» и для последующих поколений. В этом собы тии все поражало исключительностью: и отвага молодых офицеров, бросивших вызов всемогущей власти, и их самоотверженность, и сами их политические идеалы196. Эмигранты стремились противопоставить памятные мероприятия за рубежом аналогичным действам в СССР. Большевики попытались монопольно присвоить себе память о декабристах. Они подрывали основы либерального ми фа о декабристах и провозглашали новую легенду. Большевики порождали не просто новую парадигму революционного движения, но и новую память, что вызвало возмущение среди граждан Зарубежной России. Поэтому статьи эмиг рантских авторов были проникнуты полемикой с историками-марксистами, про возглашавшими новый, классовый подход к изучению декабристского движе ния.

Парижские «Последние новости» в редакционной передовице, написанной, вероятно, П. Н. Милюковым, писали, что большевики не имеют ни морального, ни исторического права отмечать юбилей декабристов: может «Не правительство насильников, тщетно пытающееся погасить идеи провозвестников свободы среди дыма и грязи, на мрачном пепелище неоконченной борьбы – не может это правительство начинать свою историю с декабристов и объявить их своими героями»197.

Примечательны работы А. А. Кизеветтера, написанные в полемике как с со ветскими историками, так и правыми кругами русской эмиграции198. В отличие Кизеветтер А. А. Столетие декабристов // Руль. 1925. № 1541. 25 декабря.

Кизеветтер А. А. Декабристы // Сегодня. 1925. № 25 декабря. 291.

Годовщина восстания декабристов // Последние новости. 1925. 27 декабря. № 1742.

Цепилова В. И. Указ. соч. С. 130 – 133.

от М. Н. Покровского и Н. А. Рожкова, он считал идеологию декабристов над классвой и полагал, что им удалось перешагнуть через сословные интересы. Де кабристы стояли за уничтожение сословий и крепостничества, поэтому «все по пытки большевистских историков изобразить декабристов защитниками узко сословных дворянских интересов лишены … всякого основания и стоят в пол ном противоречии с историческими данными»199.

Тем же полемическим пафосом проникнута статья А. А. Кизеветтера о книге Казимира Валишевского. В 1923 – 1925 гг. в Париже увидел свет последний большой труд польского историка о царствовании Александра I200. Он принижал уровень духовного развития российского общества в начале XIX в. и полагал, что все оно было пронизано стихией большевизма, а декабристы были его предшественниками. А. А. Кизеветтер увидел в ней карикатурно изображение эпохи201. Он оценивал декабристов как обреченных жертв, которые не рассчиты вали на успех своего выступления и даже предвидели его печальный конец, но все же прибегли к демонстрации протеста против самодержавия. Историк назвал их действия «политическим харакири» и «добровольным самозакланием, рас считанным на психологическое воздействие, если не на современников, то на потомство»202. Он подчеркивал самоотверженность, которой, очевидно, не хва тило противникам большевиков: «Элемент самоотвержения пронизывал все ми росозерцание этих политических идеалистов… Можно, сколько угодно, крити ковать те или иные их положения. Можно признавать за некоторыми из них не малые личные слабости. Но все это отступает на задний план перед нравствен ным блеском их самопожертвования»203.

Кизеветтер А. А. Декабристы // Сегодня. 1925. № 291. 25 декабря.

Waliszewsky K. La Russie il y a cent ans. La rgne d’Alexandre I. Paris. 1923 – 1925. Vol. I – III.

Кизеветтер А. А. Валишевский об Александре I // На чужой стороне. Берлин – Прага, 1925.

№ 13. С. 228 – 244.

Кизеветтер А. А. Заметки о декабристах // Современные записки. Париж, 1923. Кн. 16.

С. 400.

Кизеветтер А. А. Столетие декабристов // Руль. Берлин, 1925. 25 декабря. № 1541.

Все авторы отмечали современность и актуальность декабристского наследия. Выйдя на Сенатскую площадь, декабристы опередили свое время.

Лишь сегодня история подготовила условия для осуществления их идеалов.

Социально-политическое равенство, республика, федерализм оказались главными лозунгами современности. Споря с историками-марксистами, А. А. Кизеветтер подчеркивал, что в отличие от большевиков декабристы руководствовались не классовыми интересами, а общенациональным благом, что они были не интернационалистами, а патриотами, и что они были сторонниками укрепления государственности: «Каковы бы ни были недостатки личного характера отдельных декабристов, – образ этих баловней фортуны, добровольно разбивших свои жизни во имя блага родины, этих привилегированных дворян, поднявших восстание против сословных привилегий, этих рабовладельцев, требовавших уничтожения крепостного права и народного рабства, – никогда не померкнут в памяти потомства»204.

Гораздо сложнее было объяснить развитие революционного движения во второй половине XIX – начале ХХ вв. Как уже говорилось выше, провозглашен ный евразийцами «конструктивный подход» к революции вызвал ожесточенную критику среди интеллектуалов старшего поколения. Налицо было стремление противопоставить русских революционеров XIX в. большевикам. В этом плане примечательно отношение к фигуре Н. Г. Чернышевского. Его фигура была предметом противоречивых оценок в среде русской эмиграции205. После собы тий революции 1917 г. многие стали видеть в нем предтечу русской смуты, идейного вдохновителя и одного из учителей В. И. Ленина. Тем более что он сам восторженно отзывался о Н. Г. Чернышевском, хорошо знал и почитал его рабо ты.

Кизеветтер А. А. Декабристы // Сегодня. Рига, 1925. 25 декабря. № 291;

Цепилова В. И.

Указ. соч. С. 131.

Широкую известность получил роман В. В. Набокова «Дар», в котором устами главного героя писатель выражает негативную оценку наследия Н. Г. Чернышевского.

Еще до революции широкое распространение получил апологетический взгляд на писателя, «его человеческие слабости, наивные и решительные суждения об искусстве, художественная беспомощность романа – все не замечалось или оправдывалось в свете образа подвижника-революционера»206.

Продолжателем этой линии в кругу эмигрантов был историк и литературовед Е. А. Ляцкий, который еще до революции славился как крупнейший специалист по творчеству Н. Г. Чернышевского. К столетнему юбилею русского революционера Е. А. Ляцкий напечатал в Праге небольшую статью, в которой пытался реабилитировать своего героя в глазах тех, кто видел в нем предвестника русской революции. Он специально обратил внимание, что именно Н. Г. Чернышевский одним из первых в Европе опровергал постулаты социального дарвинизма, иначе говоря, доказал, что классовая борьба вовсе не является обязательным условием прогресса и достижения социальной справедливости. В глазах читающей публики Зарубежной России которая на себе успела ощутить, что такое классовая борьба по-большевистски, такое замечание могло бы быть принципиально важным.

Иная позиция была отражена в известном романе В. В. Набокова «Дар»

(1937), в котором устами главного героя писатель выразил негативную оценку Н. Г. Чернышевского. В. В. Набоков обращался к нему как к самой крупной фи гуре в революционном движении второй половины XIX в. и через призму его судьбы пытался понять истоки революционных потрясений ХХ в. Приговор мо лодого русского литератора звучал столь сурово, что редакция журнал «Совре менные записки» при первой публикации романа опустила четвертую главу, ко торая как раз была посвящена творчеству Н. Г. Чернышевского.

Показательно и уважительное отношение русской эмиграции к А. И. Герцену. Правда здесь их роднил, в первую очередь, общий Качурин М. Чернышевский в романе Набокова «Дар» // Новый журнал. Нью-Йорк, 2003.

Кн. 233. С. 258.

изгнаннический статус. Одной из форм сохранения памяти об А. И. Герцене, его общественной и журналистской деятельности стало собирание его архивных материалов, инициаторами которого выступили историки-архивисты из Русского заграничного исторического архива. Судьба этих бумаг напоминала настоящую приключенческую историю, настолько необычную, что она заслуживает подробного изложения.

После смерти А. И. Герцена его личного архива стал сын Александр (1839 – 1906), профессор физиологии, работавший во Флоренции, а затем в Лозанне, и перевезший туда бумаги отца. После смерти Н. П. Огарева в 1877 г. его документы также осели в Швейцарии, куда их вывезла из Англии дочь А. И. Герцена Наталья. Но целостность коллекции была вскоре нарушена.

Наследникам П.-Ж. Прудона, Л. Блана и А. Саффи в ответ на настойчивые просьбы была возвращена переписка их революционных предков с А. И. Герценом, было утеряно собрание писем А. И. Герцену известных современников: Л. Кошута, К. Шурца, Т. Карлейля, Д. Клапки и др.

Сам А. А. Герцен считал все материалы своего отца национальным достоянием. И поэтому в середине 1890-х гг. он начал частично передавать его бумаги в Москву в Румянцевский музей. Почти все они касались литературной деятельности А. И. Герцена и не затрагивали истории освободительного движения. По-видимому, А. А. Герцен побоялся передавать такие материалы в Россию, оправданно полагая, что они будут использованы полицией.

В то же самое время в начале 1880-х гг. живой интерес к герценовским материалам проявил М. П. Драгоманов, живший в ту пору в Женеве. Видный украинский историк с большим уважением относился к фигуре А. И. Герцена, несмотря на некоторые теоретические расхождения с ним. По сути, А. И. Герцен был единственным человеком в русском революционном движении, к гуманизму и либерализму которого М. П. Драгоманов относился с полным доверием. Он обратился к А. А. Герцену с предложением издать бумаги его отца. Эта идея нашла поддержку, и вскоре значительная часть герценовского архива была передана историку. М. П. Драгоманов поставил своей задачей публикацию эпистолярного наследия А. И. Герцена и Н. П. Огарева207. В 1881 – 1883 гг. он издал в женевском журнале «Вольное слово» письма И. С. Аксакова, Б. Н. Чичерина и подготовил к печати серию писем К. Д. Кавелина, И. С. Тургенева и М. А. Бакунина к А. И. Герцену. Но М. П. Драгоманов скоропостижно скончался в 1895 г. в Болгарии, не успев завершить свою работу.

Часть документов вернулась к А. А. Герцену и была им впоследствии передана в Румянцевский музей. Большая же часть архива осталась в Софии в руках Л. М. Драгомановой, дочери украинского ученого, вышедшей замуж за болгарского историка И. Шишманова. В 1918 г. она ездила в Киев в качестве болгарского посланника при гетмане П. П. Скоропадском и, вероятно, увезла с собой некоторые бумаги А. И. Герцена, которые затем безвозвратно пропали. В 1932 г. Л. М. Драгоманова-Шишманова передала личные документы своего отца в Варшаву, куда, очевидно, попала и часть рукописей А. И. Герцена и Н. П. Огарева208. Судьба этих бумаг также неизвестна, но, можно предположить, что они безвозвратно погибли во время Второй мировой войны209.

М. П. Драгоманов писал 22 февраля 1888 г. И. Я. Франко: «Никак нельзя отложить работу над корреспонденцией старого Герцена, которую передал мне его сын. На первую долю пошли письма Огарева с 1833 до 1848, страшно интересный материал… Дни и ночи проводим мы с женой над этими письмами…» (Листування Івана Франка та Михайла Драгоманова.

Львів, 2006. С. 275).

От редакции // Литературное наследство. Т. 61: Герцен и Огарев. I. М., 1953. С. 1 – 2.

В конце 1930-х гг. Украинский научный институт в Варшаве предпринял публикацию части архива М. П. Драгоманова. Предполагалось издать несколько томов, но до начала Второй мировой войны успел выйти в свет только один из них. См.: Архiв Михайла Драгоманова. Т. 1: Листування Киiвськоi староi громади з М. Драгомановим (1870 – 1895 р.р.). Варшава, 1938. Он включал в себя публикацию переписки М. П. Драгоманова с Б. В. и В. И. Антоновичами, Т. Г. Лебединцевым, О. Ф. Кистяковским, М. В. Лисенко и др.

украинскими национальными деятелями. Герценовские материалы в этот том не вошли, хотя в самих письмах имя русского революционера упоминается не раз (С. 168, 268, 271, 272, 305, 383, 402). Имя А. И. Герцена многократно встречается и в недавно опубликованной переписке М. П. Драгоманова с И. Я. Франко, что еще раз свидетельствует о его внимании к личностям и идеям русского революционера (Листування Івана Франка та Михайла Драгоманова. С. 9, 17, 31, 32, 42, 275, 312, 349, 449, 508).

Герценовские материалы попали во внимание представителей Русского заграничного исторического архива еще в конце 1920-х гг. Но только в конце 1932 г. его сотрудники при посредничестве профессора В. А. Мякотина и чехословацкого посла в Болгарии П. Максы приобрели у Л. М. Драгомановой Шишмановой архив ее отца за 24.000 крон210. Герценовская коллекция Русского заграничного исторического архива пополнилась весной 1937 г., когда после смерти старшей дочери А. И. Герцена – Н. А. Герцен, – хранившиеся у нее документы были переданы в Прагу211.

Таким образом, к концу 1930-х гг. в чешской столице была собрана внушительная коллекция герценовских материалов. Но пражское собрание никогда не было всеобъемлющим. Оно включало в себя остатки личного архива самого А. И. Герцена, собранную после его смерти коллекцию писем к детям, комплекс писем 1860-х гг. А. И. Герцена к Н. П. Огареву, бумаги Н. А. Герцен, архив М. К. Рейхель, рукописи М. А. Бакунина и других лиц из окружения А. И. Герцена и Н. П. Огарева, коллекцию портретов, фотографий, семейных реликвий212. Самой ценной частью были рукописи А. И. Герцена и огромный массив его корреспонденции, содержавший часть редакционной переписки «Колокола», письма в связи с изданием романа Н. Г. Чернышевского «Пролог», письма И. С. Тургенева, М. А. Бакунина, Л. И. Мечникова, П. Л. Лаврова, А. С. Серно-Соловьевича, Н. И. Утина, В. И. Кельсиева, Ф. И. Родичева и других видных российских и зарубежных общественных деятелей. Однако по настоящему изучить герценовские документы никто из историков-эмигрантов не Однако в Прагу были переданы не все материалы. Часть из них оставалась в Софии в собрании И. Шишманова, которое после его смерти было передано на хранение в Болгарскую академию наук и долгое время оставалось научно невостребованным. Только в 1953 г. после публикации первого тома материалов А. И. Герцена и Н. П. Огарева в сборнике «Литературное наследство» (М., 1953. Т. 61) болгарский ученый П. Миятев подготовил статью с описанием герценовской коллекции. Президиум Болгарской академии наук решил подарить эти материалы СССР, и в начале 1954 г. они были перевезены в Москву.

Vron zprva slovanskch archiv Ministerstva vc zahraninh // Roenka Slovanskho stavu. Sv. X za rok 1937. Praha, 1938. S. 245.

От редакции // Литературное наследство. Т. 61: Герцен и Огарев. Ч. I. М., 1953. С. 2.

успел. Этому помешала сначала начавшаяся Вторая мировая война, а затем передача всего собрания Русского заграничного исторического архива в СССР.

Но одновременно с уважительным отношением ко многим деятелям освободительного движения среди историков-эмигрантов распространилась и позитивная оценка отдельных официальных политических деятелей второй половины XIX – начала ХХ вв. То есть речь шла о представителях власти, которые еще недавно подвергались жесткой критике как со стороны либералов, так и со стороны традиционалистов. Переоценка затронула, в частности, императора Александра II. Император стал восприниматься если не как образцовый государь, то по крайней мере как мудрый политик, осознавший кризисное положение России, и сумевший путем реформ предовратить революцию. Показательны слова А. А. Кизеветтера, произнесенные им во время публичной лекции об отмене крепостного права в России: «…Ал[ександр] II, можно сказать, поднялся на высшую ступень политич[еской] мудрости. Ибо истинная задача мудрой власти в том и состоит, чтобы уметь предубеждать внутренние потрясения, своевременно беря в свои руки проведение крупных и смелых реформ, отвечающих назревшим потребностям народной жизни. И как раз именно то обстоятельство, что для принятия такого решения Ал[ександр] II д[олжен] был отрешиться от своих прежних предубеждений к[ак] бы сказать – переломить сам себя, – увеличивает его историч[ескую] заслугу (подчеркнуто в тексте – М.К.)»213.

М. Хальбвакс писал об особом восприятии человеком новейшей истории, ко торая даже специалиста интересует иным образом, чем история других веков:



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.