авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации Саратовский государственный технический университет имени Ю. А. Гагарина М. В. ...»

-- [ Страница 3 ] --

«Эта эпоха, в отличие от других, живет в моей памяти, поскольку я был в нее погружен, и многие мои воспоминания о том времени попросту являются ее от ражением»214. Отношение историков-эмигрантов к недавнему прошлому было Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ). Ф. 566. Карт. 6. Д. 10.

Л. 5 – 5об.

Хальбвакс М. Указ. соч. С. 22.

неоднозначным. И эту неоднозначность можно объяснить тяжестью воспомина ний, которые навевали им мысли о потерянной Родине, и о тех трагических со бытиях, которые им пришлось пережить. С одной стороны, налицо было жела ние интеллектуалов понять корни произошедшей исторической катастрофы, но, с другой стороны, воспоминания о недавних событиях травмировали душу и по этому о них желали забыть. Не поэтому ли и А. А. Кизеветтер, и Н. П. Кондаков обошли стороной в своих мемуарах тему революции и Гражданской войны?

Свою книгу воспоминаний «На рубеже двух столетий» А. А. Кизеветтер закан чивал рассказом о том, как летом 1914 г. на даче близ Можайска он встретил из вести о начале Первой мировой войны: «Но для описания того, что пришлось пережить за время войны и революции, потребовалась бы книга много больше той, которую я решаюсь предложить теперь вниманию читателей. Да и трудно было бы писать сейчас такую книгу. Тяжело бередить незакрывшиеся раны»215.

И все же образованные круги эмиграции не могли обойти стороной вопрос о причинах революции. Помимо критики власти, доведшей страну до кризиса, не менее распространенным было представление о моральной ответственности ин теллигенции. Так П. Б. Струве писал по этому поводу: «Мы слишком безоглядно критиковали и порочили перед иностранцами свою страну. Мы более чем недос таточно бережно относились к ее достоинству, ее историческому прошлому»216.

Для него само явление революции объяснялось «совпадением того извращенно го идейного воспитания русской интеллигенции, которое она получила в тече ние почти всего XIX века, с воздействием великой мировой войны на народные массы…»217 Русский экономист и историк в своей концепции пришел к выводу, что трагедия интеллигенции, с одной стороны, заключалась в отчуждении ее от государственной власти (притом по вине последней), а с другой, в том, что она Кизеветтер А. А. На рубеже двух столетий: Воспоминания 1881 – 1914. Прага, 1929. С. – 524.

Струве П. Б. Размышления о русской революции. София, 1921. С. 6.

Струве П. Б. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Пути Евразии. Русская интеллигенция и судьба России. М., 1992. С. 274.

не сумела увидеть «противокультурные и зверские силы, дремавшие в народных массах». По мнению П. Б. Струве «Россию погубила безнациональность интел лигенции»218. Таким образом, передам нами предстает попытка объяснить собы тия недавнего прошлого в русле веховской традиции.

Идея культурного разрыва между народом, интеллигенцией и властью была не нова и разделялась многими учеными, причем самых разнообразных полити ческих взглядов: от крайне левых до закоренелых монархистов. Однако причи ны существования этой идейной пропасти уже виделись по-разному. Лидер ка детов П. Н. Милюков, размышляя о предпосылках революции, пришел к выводу о катастрофичности разрыва народных масс и интеллигенции, постоянно заим ствовавшей идейные установки, что, в конце концов, привело к расколу и неспа янности общества. Таким образом, в лице русской интеллигенции монархия приобрела себе «внутреннего врага», волей-неволей расшатывавшего государст во219. С ним солидаризировался А. А. Кизеветтер, отмечавший «проникновение оппозиционного духа в среду умеренных элементов общества»220.

Подобная позиция П. Н. Милюкова поразительным образом совпадала со взглядами его политических оппонентов. Монархист С. С. Ольденбург в своей работе о Николае II также выводит тезис о «корне зла», таившемся в глубокой розни между властью и значительной частью образованного общества221.

Интеллигенция, по мнению историка, беспочвенна, т.к. постоянно заимствовала на западе «самые крайние учения». Все попытки власти привлечь ее на свою сторону заканчивались лишь всплеском радикальных настроений (убийство Александра II, студенческие волнения в начале ХХ в. и т.д.)222. О расколе российского общества накануне 1917 г. писали и другие эмигранты Струве П. Б. Размышления о русской революции. С. 17.

Милюков П. Н. Россия на переломе. Большевистский период русской революции. Т. 1.

Происхождение и укрепление большевистской диктатуры. Париж, 1927. С. 11.

Кизеветтер А. А. На рубеже двух столетий. С. 516.

Ольденбург С. С. Царствование Николая II. М., 2003. С. 33.

Там же. С. 35 – 36.

интеллектуалы. Г. В. Вернадский, рассматривая интеллигенцию как сугубо российский феномен с мышлением и теоретическими «собственным интересами», отмечал, что долгое отсутствие в России политических свобод привело к тому, что образованная часть общества занималась лишь теоретизированием, сосредоточившись «на умозрительных рассуждениях об идеальной системе будущего социального порядка»223. Эта мысль историка в свете современных исследований кажется очень убедительной;

действительно, политическая демагогия вместо решения насущных проблем привела и к краху Временного правительства, и к поражению белого движения, сыграв на руку большевикам. Профессор П. М. Бицилли ко всему прочему добавлял мысль о расколе и внутри самой интеллигенции, которая не сумела организовать единого сообщества224.

культурного Увлечение ее крайними и радикальными политическими идеями было крайне опасным, а особенно увлечение марксизмом, «злополучной, нелепой, в своем существе бессмысленной теорией сознание»225.

определяющего Беспомощность интеллигенции в «бытия противодействии большевикам вызывала жесткую, хотя, конечно, запоздалую критику со стороны многих эмигрантов. П. Н. Милюков, еще в начале ХХ в.

искренне веривший в возможность объединения всей мыслящей части общества, мобилизации всех ее ресурсов на благо государства, в эмиграции вывел тезис о беспомощности интеллигенции, утопичности ее стремлений, растрате сил на внутреннюю борьбу и игнорировании возможности большевистской угрозы226.

Можно легко заметить, сколь сильными внутренними противоречиями было наполнено восприятие эмигрантами императорского периода российской истории. Пожалуй, именно он, более всех других эпох, был наполнен оживленными спорам и острыми дискуссиями, которые, как уже говорилось в Вернадский Г. В. Ленин – красный диктатор. М., 2000. С. 13.

Бицилли П. М. Трагедия русской культуры // Бицилли П. М. Трагедия русской культуры. М., 2000. С. 366 – 367.

Бицилли П. М. Параллели // Бицилли П. М. Трагедия русской культуры. М., 2000. С. 407.

Милюков П. Н. История второй русской революции. Минск, 2002. С. 11 – 12.

параграфе о Древней Руси и Московском царстве, были вызваны переносом на зарубежную почву старых идейных споров. Одновременно с этим, именно императорский период встречал наибольший интерес в эмигрантской среде. Это явление опять же легко объяснимо, ведь в истории России XVIII – XIX вв.

большая часть русских изгнанников пыталась найти ответы на злободневные для них вопросы.

Глава 3.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРАЗДНИКИ РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ КАК ФЕНОМЕН МЕМОРИАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ С самого утра 8 февраля 1925 г. Общественный дом в Праге был заполнен русскими гостями. Среди них были представители, пожалуй, всех слоев российской эмиграции, оказавшиеся в Чехословацкой республике после революции и Гражданской войны. Собрание было довольно традиционным по форме: в начале концерт популярного в Праге Русского хора имени А. А. Архангельского, затем приветственные слова эмигрантских деятелей и в завершении – публичная лекция. Подобные русские встречи были неотъемлемой частью повседневной жизни Праги 1920 – 1930-х гг., ставшей на время интеллектуальной столицей Зарубежной России. Но в этот раз повод для встречи был особой, побудивший встретиться вместе представителей разных социальных групп и разных политических взглядов. Русская диаспора и в Праге, и за пределами Чехословакии отмечала важную историческую дату, нашедшую широкий отклик в эмигрантской среде, – 200-летие со дня смерти императора Петр Великого. Перед русской аудиторией в зале Общественного дома с публичной лекцией «Петр Великий и его наследие» выступил старейший эмигрантский историк Евгений Францевич Шмурло: «…Уже двести лет стоит Петр Великий, во весь гигантский свой рост, перед судом истории, двести лет ждет себе приговор, а суд истории, даже теперь, через двести лет, оказывается не на высоте положения и все еще не в силах, как следует, разобраться в великом деянии великого императора, – так велика и разностороння была работа Петра I, такой глубокий след оставила она по себе! Так взволнованно и неспокойно ощущаем мы и по сию еще пору полет и величавый размах его творческого гения!»227 Эти слова хорошо отражали эмоциональный и интеллектуальный настрой собравшейся в зале публики и российской диаспоры в целом. Петровский юбилей 1925 г. служит ярким примером того, как эмигра ция конструировала свою историческую память, как оценивала она прошлое своей страны.

Одним из решений проблемы сохранения национальной идентичности и исто рической памяти в условиях эмиграции стали церемонии памяти, выразившиеся в праздновании многочисленных знаменательных дат. Исторические праздники должны были способствовать сохранению эмигрантами целостной культурной традиции и их единению вокруг нее. Коллективная культурная память выступа ла одним из главных способов сохранения национальной самобытности на чуж бине, выполняла объединительные функции. Для эмиграции она служила важ ным механизмом этнической и культурной самоидентификации228.

Для российской диаспоры воссоздание прошлого было ответом на большеви стскую денационализацию, который был сопряжен с представлениями об особой культурной и исторической миссии эмиграции. Немалую роль играли в этом празднования многочисленных юбилейных и памятных дат, в процессе которых ярко проявлялись особенности коллективного сознания русских изгнанников.

Нам представляется важным рассмотреть феномен исторических праздников За рубежной России не столько с сугубо церемониальной стороны, сколько с пози ции их идейного содержания.

В дореволюционной России регулярные национальные празднества, в основе которых лежали бы исторические события, подобно Дню взятия Бастилии во Франции или Дню независимости в США, не получили распространения. При Шмурло Е. Ф. Петр Великий и его наследие. С. 1.

Ковалев М. В. Исторические праздники русской эмиграции как способ сохранения коллек тивной культурной памяти // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. М., 2008. Кн. 25/2. С. 119 – 120;

Kovalev M. V. Les ftes historiques de l’migration russe comme moyen de preservation de la mmoire culturelle collective // Patrimoine Russe/Russische Patrimonium. Bruxelles, 2008. № 3. P. 35 – 36.

меры массовых общегосударственных исторических торжеств имели место лишь в последние годы российской монархии: в 1912 г., когда праздновалось 100-летие Отечественной войны, и в 1913 г., когда помпезно было отмечено 300 летие дома Романовых. Большевики, полностью отвергая историческое прошлое России, попытались установить традицию историко-революционных празднеств, введя в пантеон народных героев всевозможных революционеров, создав новую иерархию исторических ценностей229.

Перед эмиграцией стояла сложная задача, не имевшая аналогов в отечествен ной истории. Диаспора нуждалась не просто в памятных мероприятиях, но в символическом выражении того, что даже на чужбине российская культура, на циональные традиции и язык продолжают жить. В обращении к своим соотече ственникам за рубежом в 1926 г. историк Е. Ф. Шмурло отмечал, что подобные торжества должны стать для эмигрантов напоминанием о великом прошлом, о великих духовных ценностях, созданных творческой работой предшествовав ших поколений и ставших неотъемлемым достоянием российского народа230. В более широком смысле, они должны были служить важным механизмом сохра нения и передачи исторической памяти, которую П. Б. Струве назвал «основой и зиждущей силой всякой национальной культуры»231.

Феномен исторических праздников в среде российской диаспоры начинает проявляться с середины 1920-х гг. Примерно с этого времени в сознание эмиг рантов закрадывается мысль о том, что их пребывание на чужбине затягивается на неопределенное время. Период «сидения на чемоданах», ожидание возвраще ния, поиск дороги домой сменялся ощущением безнадежного расставания с Ро диной. Угроза денационализации в условиях отрыва от России ставила перед эмигрантами задачу сохранения национальной и культурной самобытности. В См. об этом: Рольф М. Советские массовые праздники. М., 2009.

См.: Шмурло Е. Ф. Что такое День русской культуры? // Зодчие русской культуры. Прага, 1926. С. 7.

Струве П. Б. Национальная культура и историческая память // День Русской Культуры:

Краткий отчет о праздновании в 1928 году. Прага, 1928. С. 18.

особенности эта задача должна была распространяться на молодое поколение, представители которого покинули Родину в юном возрасте и теперь росли без нее. Изгнание и жизнь на чужбине наносили ощутимый удар по «живому чувст ву Родины». Е. Ф. Шмурло констатировал: «Новая чужая обстановка мало помалу вытесняет образы раннего детства;

последние становятся все бледней и бледнее;

воспоминания о русском прошло, русском быте, русском пейзаже не заметно вытравляются, а с ними и духовная связь с Россией…»232 Историко культурные празднества должны были помочь молодому поколению сохранить память о России, язык, культурное своеобразие в условиях инонационального окружения. Разумеется, что эмиграция сохраняла привычные праздничные ри туалы, связанные, в первую очередь, с религиозными праздниками. Правда и они претерпевали некоторые изменения. Жившая в Китае Н. В. Райан вспомина ла, что первым в году стали отмечать Новый год, обычно в ресторанах, клубах или больших домашних компаниях. И только затем уже начиналась подготовка к Рождеству: «В сочельник, 6 января, люди шли в церковь. После вечерни дети, в основном мальчики, ходили по домам и славили, то есть пели рождественские молитвы, за что обычно получали какие-нибудь гостинцы. В домах устанавли вали и украшали рождественские елки. Приятный свежий запах принесенной с мороза ели заполнял весь дом. Дед Мороз разносил по домам подарки детям. На православное Рождество, 7 января, в семьях, где были дети, день начинался еще до восхода солнца, дети спешили поскорее узнать, что Дед Мороз оставил им в носке, который каждый из них вешал себе на кровать. Во всех домах были на крыты столы и ждали гостей, или, как их тогда называли, визитеров … В ночь на 14 января некоторые, особенно большие охотники погулять, встречали ста рый Новый год»233. Конечно, в пантеон подобных празднеств входили и Креще ние, сопровождавшееся, по возможности, ритуальным купанием, и Пасха, и Шмурло Е. Ф. Что такое День русской культуры? С. 9.

Райан Н. В. Россия – Харбин – Австралия: Сохранение и утрата языка на примере русской диаспоры, прожившей ХХ век вне России. М., 2005. С. 83 – 84.

Троица, и Успение Пресвятой Богородицы. Религиозные праздники приобрели особое значение, ибо православная церковь стала для эмиграции важной объе динительной силой, помогавшей сохранить культурную идентичность за рубе жом. Но, безусловно, большой список праздников русской эмиграции ими од ними не ограничивался.

Формы организации памятных церемоний в Зарубежной России были разно образны. Как правило, это были торжественные собрания, литературно исторические вечера, тематические лекции, концерты, иногда балы. Популярно стью пользовались вечера, «в программу которых входили лотерея и танцы»234.

Все они предполагали широкое участие эмигрантских кругов. Тем не менее, не которые торжественные мероприятия были ориентированы лишь на определен ные слои диаспоры. Так, в многочисленной военной среде было распространено празднование памятных дат, связанных с победами русского оружия, или с па мятью о великих полководцах. Не менее многочисленные академические круги вспоминали о ярких достижениях отечественной научной мысли и чествовали великих ученых.

В организации празднеств обычно участвовало сразу несколько эмигрантских научных и культурных организаций. Ими могли быть Академические группы, русские гимназии, высшие учебные заведения, творческие союзы писателей, му зыкантов, журналистов и т. д. Масштабные празднества сопровождались одно временно научно-популярными лекциями, театральными постановками, музы кальными концертами, молебнами и т.д. Особой популярностью пользовались оперы Н. А. Римского-Корсакова, М. И. Глинки, М. П. Мусоргского, П. И. Чайковского, иначе говоря, тех композиторов, которые в своем творчестве с наибольшей силой выражали национальные традиции, русский колорит, силу и мощь отечественного музыкального искусства. Оперные спектакли или же ис Невалайнен П. Изгои: российские беженцы в Финляндии (1917 – 1939). СПб., 2003. С. 295.

полнение отдельных арий практически всегда сопровождали массовые праздне ства во всех центрах Зарубежной России.

Специально к памятным датам был приурочен выпуск юбилейных изданий:

книг, статей, буклетов, брошюр, однодневных газет, листовок. Часто на их стра ницах публиковались календари исторических дат. Все эти издания являются се годня бесценным историческим источниками. Зачастую лишь они могут дать представление о масштабах, формах проведения, идейном содержании торжеств.

Празднование памятных дат, чествование великих людей приобрело в Зару бежной России широкий размах. Бегство в прошлое не только излечивало душу, но пробуждало чувство национальной гордости. Само же прошлое постепенно закреплялось в виде культурно-исторического наследия.

Вернемся теперь к началу нашего повествования и еще раз вслед за русскими эмигрантами вспомним о Петре Великом. На фоне сложившегося в Зарубежной России культа великих людей Петр Великий занял одно из ведущих мест. Двух сотлетие со дня его смерти, отмеченное в 1925 г., послужила толчком к появле нию множества юбилейных изданий. Но внимание это было вызвано не только юбилейным настроем, но давней и прочной интеллектуальной традицией, ведь фигура Петра всегда занимала и, очевидно, будет занимать особое и ни с чем не сравнимое место в российской исторической памяти. Образ царя-реформатора на протяжении трехсот лет является одним из главных в русской культуре, исто риографии и общественной мысли. В то же время возникает немало вопросов.

Можно ли говорить о трансформации образа Петра и его эпохи в эмигрантской среде? Какое место занимал он в исторической памяти русской диаспоры? По чему вообще русским изгнанникам, разбросанным по всему свету, понадобилось обращение к памяти об императоре? Ответить на эти вопросы нелегко. Но здесь на помощь приходят многочисленные газетные и журнальные статьи, научные исследования, философские и политические работы, учебные издания и даже карикатуры и шаржи. Легко заметить, что петровский дискурс был широк. И это тоже неудивительно. Значительную часть эмиграции составляли высокообразо ванные люди, для которых размышления об истории, политики, искусстве и ли тературе были частью повседневной жизни.

Анонимный автор на страницах пражского журнала «Студенческие годы»

метко выразил причину глубокого внимания к памяти императора: «Особенно сейчас, в наши дни унижения Нации, разорения и ограбления страны, в дни дей ствия разрушающих сил, – ярок образ Петра»235. На волне большевистского ни гилизма, обесценивания исторического прошлого России и денационализации многие эмигранты увидели в Петре символ сильной государственной власти и патриотизма.

В чествовании Петра ярко проявилась извечная противоречивость оценок его царствования. Различные политические круги пытались по-своему мобилизовать память об императоре. Уже в начале 1920-х гг. некоторые эмигрантские мысли тели стали уподоблять петровские реформы революции, а в самом царе реформаторе видеть чуть ли не предтечу большевизма. Так, профессор Е. В. Спекторский, полемизируя с Л. П. Карсавиным, в юбилейной статье, по священной Петру, настаивал, что царь был твердым государственником, а, сле довательно, не мог быть революционером, ибо всякий переворот влечет за собой лишь анархию236. У либералов не вызывала сомнения правильность выбранного Петром пути сближения России и Запада. Но в то же время многие из них при знавали едва ли не главным отрицательным последствием петровских реформ глубинный культурный раскол российского общества. Правые круги эмиграции увидели в Петре один из символов сильной монархической власти. Даже в идео логических представлениях фашистских и профашистских организаций импе ратор наделялся чертами идеального национального вождя.

Петр Великий // Студенческие годы. Прага, 1925. № 1 (18). С. 16.

См.: Спекторский Е. В. Петр Великий и мы // Благовест. Новый Сад, 1925. Сб. 1. С. 53.

Память о Петре была множественной, наполненной различными интерпрета циями. Она слишком сильно выражала конфликт идей, разность политических взглядов и оценок и не могла выполнить объединительных функций. Возможно именно поэтому двухсотлетие смерти Петра не получило широкого отклика сре ди эмигрантов.

Не менее острую полемику вызвал и 100-летний юбилей декабристов в 1925 г. Примечателен случай, произошедший в Русском историческом обществе в Праге. В декабре 1925 г. профессор Д. Н. Вергун на одном из заседаний пред ложил почтить память декабристов, как борцов с самодержавием, вставанием.

По воспоминаниям Б. Н. Лосского, озадаченный Е. Ф. Шмурло заметил, «что это событие к теме вечера никак не относится, но поскольку эти слова произнесены, … встал»237. Но его примеру последовали не все. С. Г. Пушкарев, например, от казался и впоследствии отправил письмо на имя председателя с заявлением «о недопустимости, по его мнению, для научного О[бщест]ва, каковым является Русское историческое общество в Праге, торжественного почитания памяти де кабристов, приуроченного ко дню вооруженного восстании 14 декабря…»238. Он заявил о невозможности проведения специального заседания в память декабри стов. Это предложение Е. Ф. Шмурло отверг. Свою позицию он обосновал в письме к С. Г. Пушкареву 27 декабря 1925 г.: «Д. Н. Вергун, конечно, формаль но был неправ, предварительно не сговорившись с Правлением… Что же касает ся “недопустимости” Вергуновского заявления по существу (подчеркнутов в тексте – М.К.), тот тут я, к сожалению, должен разойтись с Вами. Я считал и продолжаю думать, что декабристы для нашего времени есть явление уже ис ключительно историческое (подчеркнутов в тексте – М.К.), сданное в архив, и что одиум политичности уже отпал от них. Вот почему сравнение их с убийцами 1-го марта едва ли правильно. Тот плюс, какой внесли в русскую жизнь декаб Лосский Б. Н. Указ. соч. С. 58.

ГАРФ. Ф. 5891. Оп. 1. Д. 253. Л. 10 об. – 11.

ристы, … на мой взгляд, искупает их минусы, и вот почему “по существу” я ни чего не имел бы против того, чтобы почтить их память вставанием. Этого от нюдь нельзя сказать про Желябова и Перовскую: эти разрушали, к тому же во имя идеалов, духовно роднящих их с нынешними большевиками…»239 Несмотря на возникшие разногласия, специалильное заседание в память декабристов все же состоялось240. Но и на нем не обошлось без дискуссий. Острые споры вызвал доклад А. А. Кизеветтера «Спорные вопросы в истории декабристов», сделан ный 11 января 1926 г. в Русском историческом обществе. Тот же С. Г. Пушкарев так отозвался о нем: «Я не отрицаю личной доблести большинства декабристов и благородства их побуждений, однако политическая (подчеркнуто в оригинале – М. К) роль вождей вооруженного восстания 14 декабря представляется мне от рицательной»241. Их идеалы он называл утопическими и доказывал, что для вве дения конституционных и парламентских начал, в России начала XIX в. еще не созрели необходимые условия. По его представлениям, декабристы выступили первыми «жрецами идола революции», который привел страну к кровавой ката строфе 1917 г. Этот пример ярко демонстрирует конфликт идей внутри эмиг рантского сообщества и показывает, что даже неполитические эмигрантские ор ганизации так или иначе были вовлечены в острые идейно-политические споры.

Значительная часть эмигрантов все же с воодушевлением восприняла юбилей декабристов. В зале Сорбонны в декабре 1925 г. под председательством П. Н. Милюкова прошел памятный вечер, на котором, помимо русских доклад чиков, выступил знаменитый французский историк А. Олар. В молчании про слушали собравшиеся «Похоронный марш» Ф. Шопена, исполненный в память о декабристах242.

Там же. Д. 223. Л. 2.

См.: Цепилова В. И. Указ. соч. С. 77.

ГАРФ. Ф. 5891. Оп. 1. Д. 254. Л. 6.

См.: Леонтьев Я. Может ли подвиг быть напрасным? Юбилейные заметки о декабристах // «Мы дышали свободой…» Историки Русского Зарубежья о декабристах. М., 2001. С. 20.

М. Алданов, именитый писатель, тонко чувствовавший глубину исторических событий, верно заметил: «Декабристы ничего не разрушили и ничего не создали. Ценность того, что они сделали, заключается всецело в их легенде»243. Действительно, юбилей событий 1825 г. способствовал ее укреплению. Не случайно, что в эмигрантской среде появились десятки научных и публицистических работ, осмыслявших феномен декабристов. В глазах либералов они были образцом самопожертвования во имя народного блага и борцами с произволом власти. Однако монархические круги эмиграции, вполне естественно, по-иному восприняли столетие событий на Сенатской площади.

Они расценивали подавление декабрьского выступления как победу здравого абсолютизма и законной власти над революционным безумием. Не удивительно, что во многих православных храмах в декабре 1925 г. служились молебны в честь Николая I. Консервативная парижская газета «Возрождение», редактируемая П. Б. Струве, называла декабристов предтечами революции 1917 г. Поэтому памятные торжества парижских и пражских либералов были названы «кощунственным словоблудием». Автор редакционной статьи полагал, что если бы декабристы могли прозреть сквозь время, то перед ними непременно встал бы трагический вопрос: «Не повинны ли они в русской катастрофе», не являются ли они «соучастниками, вдохновителями и подстрекателями губительной русской смуты»244? Автор, правда, считал, что декабристы не виноваты в том героическом ореоле, в той легенде, которую вокруг них создали потомки. Но она вошла в историю русской интеллигенции и в неразрывно связанную с ней историю русской революции «как некая светлая путеводная звезда на фоне “темного царства” Императорской России». Автор отмечал, что эта идея жива и сегодня и что ее поддерживают те люди, для которых Российская Империя является злом, а русская революция – добром.

Алданов М. Памяти декабристов // «Мы дышали свободой…» Историки Русского Зарубе жья о декабристах. М., 2001. С. 26.

Столетие декабрьского мятежа // Возрождение. Париж, 1925. 27 декабря. № 208.

Противоречивые оценки вызывала и личность Л. Н. Толстого, столетие кото рого было широко отмечено во всем мире в 1928 г. В Праге в течение всего юбилейного года проводились разнообразные мероприятия. Был разработан специальный курс лекций о Л. Н. Толстом для слушателей историко философского отделения Русского народного университета. 18 января 1928 г.

Университет совместно с Чешско-русской еднотой провел памятный вечер в честь великого писателя245. Несмотря на огромную популярность творчества Л. Н. Толстого в эмигрантской среде, отношение к нему было двойственным.

М. Раев обоснованно полагает, что все эмигранты признавали литературное на следие писателя, «его стиль, его абсолютно правдивое описание чувств и по ступков огромного числа русских типажей и отдельных личностей», многим симпатизировали его историософские взгляды, отводившие решающую роль случаю и стечению обстоятельств, в противовес историческому материализму.

Но, с другой стороны, для большинства эмигрантов, как для людей, переживших ужасы революции и гражданской войны, была абсолютно неприемлема толстов ская «проповедь анархизма и непротивления», которая некогда «внесла разлад в умы многих интеллектуалов и привела к бессилию интеллигенции перед лицом войны, насилия, макиавеллиевской жажды власти, характерной для Ленина и большевиков»246. Неудивительно, что в дни толстовского юбилея эмигранты пы тались говорить лишь о литературном гении писателя и старались совершенно не затрагивать его общественно-политических взглядов.

Память об упомянутых выше исторических персонажах и событиях ярко вы ражали конфликт идей внутри самого эмигрантского сообщества. Данные исто рические фигуры, как правило, служили объектом коммеморации лишь для оп ределенного круга лиц. Связанные с ними мемориальные торжества привлекали внимание главным образом интеллектуальной элиты. Ни Петр Великий, ни де См.: Общий обзор деятельности Русского народного университета за 1928 – 1929 учебный год // Научные труды Русского народного университета. Прага, 1929. Т. II. С. 400.

Раев М. Указ. соч. С. 127 – 128.

кабристы, ни Л. Н. Толстой не могли стать объединительными фигурами для российской диаспоры. Даже чествования знаменитых особ, не окрашенных по литической аурой, порой не находили отклика среди значительного числа эмиг рантов. В частности, в 1928 г. в связи с печальным известием о смерти в Москве М. Н. Ермоловой группой русских эмигрантов в Праге было принято решение организовать памятный вечер. Инициатива исходила от московских профессо ров, которые прежде имели счастье видеть великую русскую актрису на сцене Малого театра, и в памяти которых она навсегда осталась живым символом реа листических традиций русского сценического искусства. Задача организации памятного вечера легла на А. А. Кизеветтера. Но, как с прискорбием вспоминал М. М. Новиков, многочисленная «южнорусская беженская публика отнеслась к нашему призыву совершенно равнодушно», и на лекцию в честь М. Н. Ермоловой пришло всего 6 слушателей (при средней посещаемости про чих лекций – 40 человек)247.

Важно заметить, что культурная память эмиграции была многослойна, она не была полностью закрыта от внешних влияний. Помимо персонажей российского прошлого в пантеон памяти входили, правда в меньшей степени, и представите ли других народов, в особенности те из них, которые были тесно связаны с рос сийской историей и культурой. Ритуалы памятных мероприятий соответствова ли местным условиям и были во многом связаны с особенностями истории и культуры страны пребывания эмигрантов.

Большое место занимало празднование памятных дат славянской истории, что легко объяснить как высокой концентрацией русских именно в славянских стра нах, так и многовековой традицией межкультурных контактов. В конце 1920 х гг. широко отмечалось 50-летие русско-турецкой войны за освобождение бал канских народов от османского ига. Этот юбилей имел чрезвычайно широкий Новиков М. М. От Москвы до Нью-Йорка: Моя жизнь в науке и политике. Нью-Йорк, 1952.

С. 346.

отклик и особое идейное содержание. Поэтому попробуем остановиться на нем подробнее.

География торжеств вышла далеко за пределы Балкан. Активно включились в них и русские эмигранты. Разумеется, главным центром празднеств была Болга рия. Русская диаспора там с особым чувством восприняла юбилей, неразрывно связавший судьбы Родины и приютившей их страны. Особый статус ему прида вали престарелые ветераны-эмигранты, принесенные в Болгарию волной рево люции и Гражданской войны;

они «участвовали в торжествах 3 марта и дели лись своими воспоминаниями на встречах с учащейся молодежью…, они были почетными гостями на местных и национальных торжествах во многих городах страны»248.

В 1923 г. в Софии группа русских ветеранов в составе генералов А. А. Смагина, Г. Э. Берхмана, М. Р. Ерофеева и майора И. Н. Николаев высту пила с инициативой образовать специальную общественную организацию. Так было положено начало Союзу русских ветеранов Русско-турецкой войны в Бол гарии, Устав которого был официально утвержден 1 декабря 1923 г. Министер ством внутренних дел и народного здравоохранения249. Союз этот просущество вал до 1950 г.

В феврале 1922 г. согласно специальному постановлению Совета Министров Болгарии была образована Центральная комиссия по оказанию помощи прожи Рупчева Г. Освободителната Руско-турска война 1877 – 1878 г. в спомените на руски ветерани-емигранти в България 20-те – 40-те години на ХХ век // «Погасло дневное светило…»: Руската литературна емиграция в България 1919 – 1944. София, 2010. С. 233. О русских ветеранах-эмигрантах в Болгарии см. подробнее: Кьосева Ц. Ветераните от Руско турската Освободителната война 1877 – 1878 г. – эмигранты в България // Славянски летописи. София, 2001. Т. 7. С. 312 – 318;

Рупчева Г. Руските ветерани от ОсвободителнатаРуско-турска война 1877 – 1878 г. – емигранти в България през 20-те – 40-те години на ХХ век // България и Русия между признателността и прагматизма. София, 2008;

Владева П. Генарал-лейтенант Александър Викторович Фок и неговата втора родина България // http://cl.bas.bg/about-central-library/bulletin-of-central-library-of-bas/volume-46/46_4.pdf [Режим доступа: 14 апреля 2013 г., 2:09] См.: Пчелинцева Т. «Союз русских ветеранов Русско-турецкой войны в Болгарии» // Русская газета. София, 2005. 7 июля. № 26 (97).

вающим в Болгарии русским и болгарским участникам Освободительной войны 1877 – 1878 гг. при Министерстве иностранных дел и вероисповеданий.

Г. Рупчева установила, что эта комиссия уже в первые годы существования со брала для поддержки ветеранов значительные денежные суммы. Только в 1923 г. они превысила 800.000 левов, четверть из которых была передана бол гарским ополченцам, а остальное – русским эмигрантам250. Как пишет Т. Пчелинцева, с 1924 по 1927 гг. постановлениями Народного собрания и соот ветствующими царским указами участниками Освободительной войны было признано 59 человек: 5 генералов, 8 генерал-лейтенантов, 11 генерал-майоров, гражданских генералов, 12 полковников, 4 гражданских полковника, 4 подпол ковника, 3 подпоручика, 7 обер-офицеров и солдат и 2 медицинских сестры251.

По решению Народного собрания от 2 июля 1924 г. 52 русским ветеранам было пожизненно предоставлено пособие в 1.000 левов, вскоре увеличенное вдвое.

Некоторые из них в канун пятидесятилетия Освободительной войны были удо стоены высшего болгарского ордена храбрость» (С. В. Жуков, «За Л. С. Крестовский, В. К. Манштейн, А. Ф. Селецкий, А. А. Смагин, А. В. Фок и другие)252.

Юбилейные торжества растянулись на год и нашли выражение в различных ритуалах и церемониях. Места боевой славы у Шипки и Плевны стали объекта ми паломничеств и экскурсий. В православных храмах служили панихиды в па мять павших воинов. В русской эмигрантской и зарубежной славянской прессе появились десятки мемориальных статей и заметок, публиковались юбилейные брошюры и книги. Эмигранты организовывали памятные вечера, собрания, пуб личные лекции. Порой эти мероприятия растягивались на длительное время. К примеру, в Париже в Институте славяноведения (Institut d`Etudes Slaves) на про Рупчева Г. Деятельность Центральной комиссии по оказанию помощи русским ветеранам русско-турецкой войны 1877 – 1878 годов. 2005. № 5. С. 67 – Пчелинцева Т. Указ. соч.

Рупчева Г. Освободителната Руско-турска война 1877 – 1878 г. в спомените на руски ветерани-емигранти в България 20-те – 40-те години на ХХ век. С. 232.

тяжении 1927 – 1928 гг. генерал-лейтенант Арсений Анатольевич Гулевич ( – 1947) прочел серию лекций о Восточном вопросе и русско-турецкой войне 1877 – 1878 гг. До революции он был не просто высокопоставленным офицером, но также крупным военным теоретиком, профессором Николаевской академии Генерального штаба. Свой статус он сохранил и в эмиграции, став преподавате лем Зарубежных высших военно-научных курсов генерала Н. Н. Головина. Пер вую лекцию, посвященную расстановке сил накануне русско-турецкой войны, А. А. Гулевич прочел 11 февраля 1927 г. Затем 25 февраля последовала лекция об общем ходе военной кампании, 2 декабря 1927 г. – о боях у Горного Дубняка и Томина, 20 января 1928 г. – о сражении под Филиппополем, 2 марта – о войне на Кавказском театре военных действий253.

В Праге, которая в межвоенный период была интеллектуальным центром За рубежной России, празднества приобрели широкий размах. Их отличительной чертой было широкое участие как русских, так и чешских общественных орга низаций, например Союза русских соколов, Русского союза инвалидов, Общест ва славянской взаимности, Чешско-русской Едноты, Чешско-польского клуба, Чехословацко-югославской Лиги, Чехословацко-болгарской взаимности и Чеш ско-Лужицкого Общества. Интересно, что с чешской стороны одним из главных участников юбилейных торжеств был писатель Йозеф Голечек (1853 – 1929), ко торый в 1870-х гг. освещал события на Балканах в качестве корреспондента га зеты «Nrodn listy»254.

24 апреля 1927 г. в Храме Святого Николая, служившего главным приходом для православной общины, было многолюдно. В день 50-летия начала войны представители русской диаспоры в Праге собрались на панихиду в память по гибших. Она положила начало мемориальным мероприятиям, продлившимся до См.: Историческая наука российской эмиграции 20-30-х гг. XX века (Хроника) / Сост. С. А. Александров. М., 1998. С. 75, 77, 88, 92, Holeek J. vod k Rusko-tureck vlce roky 1877 // Российский государственный архив литературы и искусств (РГАЛИ). Ф. 2447. Оп. 1. Д.103. Л. 6 – 6 об.

весны 1928 г. На следующий день центр торжеств переместился в Националь ный музей на Вацлавской площади, где при участии представителей правитель ства Чехословакии, а также деятелей науки и культуры состоялось специальное собрание255.

По случаю годовщины начала войны, 3 мая 1927 г. было организовано торже ственное заседание Русского исторического общества, на котором со вступи тельным словом «Общая характеристика русско-турецкой войны 1877 – 1878 гг.» выступил его председатель Е. Ф. Шмурло. Кроме него доклады прочли А. В. Флоровский («Об общественном движении в эпоху освободительной вой ны»), М. А. Иностранцев («Об отношении политики и стратегии к тактике в рус ско-турецкую войну 1877 – 1878 гг.»), Е. Ф. Максимович («Международное по ложение ко времени начала русско-турецкой войны 1877 – 1878 гг.»)256.

Другим центром памятных мероприятий был Русский народный университет.

В его стенах состоялся тематический вечер, который открыл вступительным словом ректор профессор М. М. Новиков. Затем с большим докладом «Русско турецкая война 1877 – 1878 гг.» выступил генерал М. А. Иностранцев.

Завершили вечер воспоминания В. И. Немировича-Данченко. Профессор А. В. Флоровский 1 марта 1928 г. выступил с докладом «Война 1877 – 1878 гг. и Ф. М. Достоевский» в Семинарии по изучению Ф. М. Достоевского. Вслед за ним, 11 марта, профессор И. И. Лаппо прочел для 60 слушателей выездную лекцию «Русско-турецкая война 1877 – 1878 гг.» в городе Писеке257.

См.: Kronika kulturnho, vdeckho a spoleenskho ivota rusk emigrace v eskoslovensk republice. T. I. Praha, 2000. S. Отчет о деятельности Русского Исторического Общества в Праге за время с 7-го апреля 1927 года по 28-ое апреля 1930 года // Записки Русского исторического общества в Праге.

Прага Чешская, 1930. Кн. 2. С. 188;

Русское историческое общество в Праге за девять лет существования. 1925 – 1934. Прага, 1934. С. 6, 11;

Kronika kulturnho, vdeckho a spoleenskho ivota rusk emigrace v eskoslovensk republice. S. 268;

Ковалев М. В. Русское историческое общество в Праге (1925 – 1945) // Российская история. 2011. № 5. С. 151.

Baant Z. O vznamu a innosti Rusk lidov university v Praze // Научные труды Русского народного университета. Прага, 1929. Т. II. С. 388;

Русский Народный университет в Праге.

Отчет о деятельности за 1926 – 1927 учебный год. Прага, б. г. С. 15;

Русский Народный уни Непременным участником пражских торжеств был уже упомянутый Василий Иванович Немирович-Данченко (1848 – 1936), один из первых русских военных корреспондентов, непосредственный участник далекой войны. Он пользовался довольно большим авторитетом, в том числе и со стороны президента Т. Масарика, который регулярно оказывал ему материальную помощь. Благода ря высочайшей поддержке, его книги в 1920 – 1930-х гг. многократно переизда вались на русском и чешских языках, например романы о русско-турецкой вой не: «Гроза» (1879), «Вперед» (1883), «Семья богатырей» (1888), «Боевая голго фа» (1911) и др. Выступление В. И. Немировича-Данченко перед пражской аудиторией в апре ле 1927 г. было наполнено патриотическим пафосом, который хорошо подчер кивали упоминания в его речи «северных богатырей», «священных теней старых бойцов», «чутких душ» с их «жаждой жертвенного подвига», могил русских ге роев, ставштх «колыбелями свободы, равенства, братства и культуры»259. Войну 1877 – 1878 гг. он считал событием величайшей нравственной силы, ибо ее це лью было бескорыстное освобождение братских народов от турецкого ига. Те перь же сама Россия находилась под игом. Но писатель верил, что эту Голгофу она сможет перестрадать: «Крестный ход ее не вечен, и мы верим, что уже не далек тот час, когда торжественный гул московских колоколов возвестит миру ее светлое воскресение. И в эти счастливые дни встанут перед нею гигантские тени ее балканских витязей – Бессмертные богатыри и вожди Скобелев, Гурко, верситет в Праге. Отчет о деятельности за 1927 – 1928 учебный год. Прага, б. г. С. 27, 35;

Kronika kulturnho, vdeckho a spoleenskho ivota rusk emigrace v eskoslovensk republice.

S. 301.

Nemirovi-Danenko V. I. Kupedu: Historick roman z rusko-tureck vlky 1877 – 1878 / Auto risovan peklad O. Vanury. Praha, 1923;

Eadem. Vlena golgota / Autorisovan peklad O. Vanury. Sv. 1 – 5. Praha, 1926 – 1928;

Eadem. Rodina hrdin / Autorisovan peklad E. echa.

Praha, 1929;

Eadem. Strane ohn: Historick roman z rusko-tureck vlky. Sv. 1 – 3 / Peklad O.

Vanury. Praha, 1937;

Eadem. Kupedu: Historick roman z rusko-tureck vlky 1877 – 1878 / Au torisovan peklad O. Vanury. Praha, 1937. Sv. 1 – 4 etc.

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ). Ф. 2474. Оп. 1.

Д. 103. Л. 4 – 5 об.

Радецкий, Драгомиров, Черняев и сотни тысяч Горталовых, Калитиных и других безвестных героев…»260 Схожим настроением были проникнуты и небольшие по объему воспоминания В. И. Немировича-Данченко, опубликованные в болгар ском журнале «Славянский голос». В них он описывал посещение старых бое вых позиций под Шипкой, которое навеяло ему ностальгические чувства. Перед глазами читателя – поле прежних сражений, «мирная идиллия трагического прошлого». «Да, были герои, – восклицает писатель. – Не придуманные воен ными писателями, герои были на Шипке, Шейново, в Баязиде, умиравшие за своих славянских братьев, за их независимость и свободу. Все это было, было, и я, как сегодня, вижу их грозные и милые, но простые лица, седых бойцов Вели кой России. Были храбрецы… … Мое Отечество еще вернется к славным преданиям недавнего прошлого… К легендам самоотверженных и бесстрашных отцов. Их внуки …, воистину, ее еще воскресят»261.

Так образы прошлого получали современное звучание и наделялись объеди нительными функциями. Не случайно В. И. Немирович-Данченко говорил о не обходимости передачи потомкам «благородной памяти» и о сохранении релик вий, которые должны были напоминать о героическом прошлом российского народа и вселять надежды на его скорое возрождение. Закономерно, что после смерти писателя в 1936 г. его племянница графиня Е. С. Тизенгаузен передала все бумаги покойного Русскому заграничному историческому архиву. Среди них были и материалы об участии В. И. Немировича-Данченко в войне 1877 – 1878 гг., включая собрание писем генерала М. Д. Скобелева262.

Правда, юбилей балканской войны не обошелся без идейных противоречий и мемориальных конфликтов. На собрании в Пражском магистрате чешский про Там же. Л. 5 об.

Немирович-Данченко В. И. Вечная память (За навечерието на Освободителната война – 78 г.) // Славянски глас. 1927. Кн. 1. С. 32 – 33.

Русский заграничный исторический архив в Праге – документация: каталог собраний документов, хранящихся в пражской Славянской библиотеке и в Государственном архиве Российской Федерации / Сост. Л. Бабка, А. Копршивова, Л. Петрушева. Прага, 2011. С. 149, 247.

фессор Иржи Горак заявил, что, несмотря на героизм русских солдат, война с Турцией оказалась бы проигранной из-за бездарности русских генералов, если бы на помощь им не пришли болгарские ополченцы. Южные славяне находи лись под влиянием чешских «будителей», которые своим идейным влиянием воспитали поколение болгарских патриотов. Русские эмигранты болезненно восприняли выступление чешского коллеги. Профессор М. М. Новиков вспоми нал, что они уходили с собрания уязвленными, подавленными и глубоко потря сенными263.

Интересно, что в то же время русские ученые в своих работах доказывали, что чешское общество во второй половине XIX в. восторженно встретило весть об освобождении русскими балканских славян264. Академик В. А. Францев, опира ясь на представления о вечной вражде между славянским и романо-германским миром, отмечал, что «для трезвого и меркантильно расчетливого Запада порыв русского народа мог быть, пожалуй, проявлением донкихотства, но для всего славянства Россия была великим идеалистом, проявившим высочайшую степень христианского альтруизма и подлинного рыцарства, положившим душу своя за други своя …» Поэтому освободительная миссия России виделась ему не просто «евангельски-бескорыстным проявлением любви и братства», но самым ярким выражением подлинной русской души265. Для В. А. Францева было важно пока зать, что чешские общественные круги восторженно встретили весть о начале войне и сочувственно оценивали действия России, в противовес «западным вра гам славянства». Это воодушевление он связывал с веками жившей чешском на роде вере в особое призвание России и ее всеславянский мессианизм.

Новиков М. М. Русские эмигранты в Праге // Новый журнал. Нью-Йорк, 1957. Кн. XLIX.

С. 251 – 252.

Францев В. А. Война за освобождение славян и чешское общество // Возрождение. Париж, 1927. 16 июля;

Евреинов Б. А. Война за освобождение балканских славян (1877–1878 гг.) и чешское общество // Труды V съезда Русских Академических организаций за границей.

София, 1931. Ч. 1. С. 353 – 368.

Францев В. А. Война за освобождение славян и чешское общество.

Война, вызвавшая некогда небывалый патриотический подъем в обществе, по прежнему волновала умы множества россиян. Образы героев Шипки и Плевны, генерала М. Д. Скобелева, мечты о славянской взаимности продолжали жить в исторической памяти. «Мы, ближайшие потомки оросивших кровью своею нивы и горы Балкан героев, гордимся их великим подвигом, благодарно чтим их свя щенную память…» – провозглашал академик В. А. Францев266. «Теперь, по прошествии полвека от этих великих для истории славянства событий, обязан ностью каждого славянина является вспомнить имена, связанные с этими днями.

Как имена Плевны, Шипки и Карса дороги не только русским, так и имя царя Освободителя, имена Гурко, Скобелева, Радецкого, Лорис-Меликова и Тергука сова являются дорогими для всех славян», вторил ему гене – рал М. А. Иностранцев267. Таким образом, война воспринималась как общесла вянское «место памяти». Эти настроения, к примеру, хорошо отражает статья профессора М. Г. Попруженко 1928 г., в которой он охарактеризовал основные этапы российско-болгарских отношений от Средневековья до ХХ века. Освобо дительная война 1877 – 1878 гг. служит для него высшей точкой в развитии этих связей, закономерным итогом всего предшествующего исторического пути двух стран. Она продемонстрировала, как «братская любовь» и сочувствие русского народа вместе с русским оружием «отвоевали историческое право на свободу и возрождение национального самосознания болгар»268.

Героическое прошлое должно было утвердить эмигрантов в мысли, что переживаемые в настоящий момент их Родиной испытания не вечны, и что она, как и прежде, сможет возродиться. Ярким проявлением этих чаяний стало выступление профессора Евгения Васильевича Спекторского (1870 – 1951) на торжественном заседании Русского института в Праге в честь 50-летия русско Там же.

Inostrancev M. A. Vojna // Rusko v boji za osvobozen balknskch slovan roku 1877 – 1878.

Praha: Nakladetelstv J. Otto, 1927. S. 123 – 124.

Попруженко М. Г. Русия и Българсктого възражадне // Българска историческа библиотека.

1928. Т. 3. С. 147.

турецкой войны. Свою лекцию он назвал «Освобождающая Россия» и посвятил ее не столько прошлому, сколько настоящему и будущему своей страны.

Историю императорской России он представлял на фоне непрерывного освободительного движения, которое имело одной из своих главных целей постепенное «раскрепощение населения». Оно было начато в 1762 г., продолжено в 1861 г. и могло бы завершиться при Николае II, если бы его царствование не прервалось столь трагически. Но если бы освобождение в России ограничивалось только внутренними задачами, то ее философия истории легко укладывалась бы в европейские рамки. У нее же было другое призвание, которое состояло в освобождении других народов ценою самопожертвования.

Истоки этого мессианства Е. В. Спекторский находил еще в эпоху Средневековья, когда русские сдерживала «азиатский напор» монголов, спасая тем самым Европу. Но одновременно такой же напор сдерживали и балканские славяне, остановившие турок. Именно тогда, по его мнению, «зарождалось невидимое духовное братство, возлагавшее на сильного брата святой долг помощи славным братьям»269.


Петр Великий был первым русским правителем, пытавшимся на практике воплотить идею освобождения славян. Однако Прутское поражение отодвинуло эту задачу на много десятилетий. Запад же никогда не доверял и всегда противодействовал «освобождающей и миротворческой России». Завет Петра спасать братские славянские народы был воспринят им как попытка покорить всю Европу. Несмотря на это противодействие, в 1877 – 1878 гг. Россия показала, что «славянское призвание она понимает как жертвенный подвиг…» Продолжение этого освободительного дела Е. В. Спекторский усмотрел в Первой мировой войне, когда Россия вновь вступилась за балканских славян.

Спекторский Е. В. Освобождающая Россия // Возрождение. Париж, 1927. 13 июля.

Там же.

Таким образом, на первый план выступали мессианизм и освободительный пафос, связанные с идеей славянской взаимности271.

Празднование пятидесятилетия русско-турецкой войны было отмечено выходом в свет нескольких международных научных сборников, авторами которых были и эмигранты, и их зарубежные коллеги. Первое подобное издание под заглавием «Россия в борьбе за освобождение балканских славян в 1877 – 1878 гг.» было напечатано на чешском языке в Праге летом 1927 г. Его появление было приурочено не только к годовщине освободительной войны, но и к традиционному для эмиграции празднику – «Дню русской культуры».

Публикация на чешском языке свидетельствовала о том, что книга изначально была ориентирована на иностранного читателя и именно в расчете на него писались все статьи.

Сборник открывался введением, написанным одним из патриархов русской исторической науки Е. Ф. Шмурло. Будучи человеком умеренных общественно политических взглядов, он, тем не менее, выступил поборником идеи славянского единства. Он писал об осознании русским народом своей священной роли и высоких заветов по защите православного мира272. Для Е. Ф. Шмурло, в отличие от многих его современников-эмигрантов, был важен не столько славянский мессианизм, сколько идея противостояния азиатским началам, которые ассоциировались для него с жестокостью, произволом, угнетением. Отсюда и глубокое сочувствие к исторической жертвенности как русских под монгольским игом, так и болгар и сербов, томившихся под турецким господством. Взгляды Е. Ф. Шмурло вполне укладывались в рамки колониального имперского дискурса. Не случайно историк говорил об огромной цивилизаторской роли России во время покорения Средней Азии и во время О генезисе идеи славянской взаимности в ХХ веке см.: Кацис Л. Ф., Одесский М. П.

«Славянская взаимность»: модель и топика. М., 2011. С. 121 – 296.

murlo E. F. vod // Rusko v boji za osvobozen balknskch slovan roku 1877 – 1878. Praha, 1927. S. IX.

Балканах273.

борьбы с мусульманским полумесяцем» на «грандиозной Размышляя о «всеславянском братстве», он видел в русско-турецкой войне предвестие к освобождению всех славян, которое стало возможным только войны274.

после Первой мировой Е. Ф. Максимович, младший коллега Е. Ф. Шмурло, специально занимавшийся изучением российской военной истории, посвятил свой очерк дипломатической ситуации накануне войны и ее внешнеполитическим последствиям. Он хорошо обрисовал расстановку сил в Европе, показал достижения и просчеты российских дипломатов и покритиковал европейское лицемерие по отношению к России и славянству. Впрочем, для всех русских авторов такая критика стала почти обязательной275. Не будем отрицать, что европейское общественное мнение и политические круги в 1877 – 1878 гг. в самом деле были враждебно настроены к усилению России на Балканах. Но для чего эмигрантам через полвека после Освободительной войны потребовались обязательные обвинения в адрес Запада? Причина, думается, была сложной, она отражала в себе пережитые события недавнего прошлого. Первая мировая война пробудила к жизни эсхатологические настроения, заронила в сознание многих мысль о скорой гибели западной цивилизации. В эмигрантских кругах также происходило определенное переосмысление роли Запада, наблюдалось разочарование в европейских ценностях, породивших не только мировую Ibid. S. III, VI.

Ibid. S. XII.

Подобную критику мы, в самом деле, легко встретим почти во всех юбилейных публикациях. Разница лишь в том, на что делали акцент авторы: на политическое лицемерие Германии и Австрии или же на происки англичан. Например, живший в Болгарии профессор М. Г. Попруженко в одной из статей 1927 г. особо отмечал вероломство Англии. Она «начала готовиться к войне еще в январе 1878 года, когда только готовы были начаться мирные переговоры между Россией и Турцией, ее флот появился у Принциевых остров, гарнизоны в Гибралтаре и на Мальте были усилены, начали перебрасываться войска из Индии в Малую Азию». Уже в марте 1878 г. Англия открыто заявила о неприятии Сан-Стефанского договора, им выразила недовольство Австрия. Германия отказалась сдерживать последнюю в случае войны с Россией. «Все это заставило уставшую от войны и жертв Россию согласиться на пересмотр Сан-Стефанского договора», – объяснял причины дипломатического поражения профессор-эмигрант (Попруженко М. Г. Сан-Стефанският мир и княз Дондуков-Корсаков // Българска мисъл. 1927. Кн. V. С. 357).

бойню, но и марксизм, под знаменем которого к власти в России пришли большевики. К тому же, в массовом сознании изгнанников существовала определенного рода озлобленность на западные державы за то, что он не пришли на помощь в борьбе с большевиками276. На этой почве рождались представления об исторически сложившемся западном лицемерии и вероломстве по отношению к России. Отнюдь не нужно было быть евразийцем, чтобы прийти к этим выводам и согласиться с ними. В славянстве же, напротив, попытались найти культурную и политическую опору. Это было связано с верой в будущее славянских государств Европы и с тем, что именно эти страны оказали эмигрантам из России большую поддержку. Поэтому для того же Е.

Ф. Максимовича было важно найти в прошлом общеславянские «места памяти».

Война 1877 – 1878 гг. как нельзя удачно подходила для этой цели. С точки зрения автора, она наглядно продемонстрировала «растущее чувство славянской солидарности, которые доказали в те грозные годы исторические факторы первостепенной важности, вписав потом и кровью в историю человечества страницу великой духовной красоты»277.

Статья профессора А. В. Флоровского рассказывала о русском общественном мнении в преддверии Освободительной войны278. В ней он проанализировал взгляды И. С. Аксакова, О. Ф. Миллера, М. Н. Каткова, П. А. Вяземского, М. П. Драгоманова, Ф. М. Достоевского и других видных интеллектуалов на славянский вопрос. Это позволило ему назвать идеологию русско-турецкой Ковалев М. В. Между политикой и идеологией: метаморфозы исторической памяти русской эмиграции 1920 – 1940-х годов // Россия XXI. 2012. № 3. С. 124 – 125.

Maksimovi E. F. Diplomacie // Rusko v boji za osvobozen balknskch slovan roku 1877 – 1878. Praha, 1927. S. Сам А. В. Флоровский увлекся историей Освободительной войны еще во время своего недолгого пребывания в Софии в начале 1920-х гг. Первым исследованием в этом русле стала небольшая статья о русском управлении Болгарией в 1877 – 1879 гг. Причем историк выступил одним из первопроходцев в изучении русского оккупационного делопроизводства, что получило высокую оценку со стороны болгарских коллег. См.: Флоровский А. В. Архив на руското гражданского управление в България през 1877 – 1879 гг. // Юридически преглед.

1925. Кн. 2. С. 57 – 61.

войны славянофильской. В освобождении Болгарии он видел продолжение укоренившейся традиции, отвечавшей «единодушно царившему в русских общественных кругах сочувствию к “вековым страданиям” болгарского народа»279. Вместе с тем сам А. Ф. Флоровский не был проникнут славянофильскими настроениями, что позволяло ему критически оценивать исторические реалии. Поэтому в своей статье он говорил о том, что идея освободительного похода на Балканы встречала воодушевление отнюдь не у всех современников. Ярким выражением такой позиции он считал известный спор Левина со своим братом Сергеем Ивановичем на страницах толстовской «Анны Каренины»280. Однако сама война выполнила объединительные функции.

А. В. Флоровский отмечал, что в 1877 – 1878 гг. русское общество не было охвачено пораженческими мотивами, в отличие от времен Первой мировой.

Война во многом направлялась общественным мнением, ее объявление произошло под непосредственным давлением общества и самые разные круги желали победы. Историк приводит пример А. И. Желябова, который создал комитет помощи балканским славянам281. События 1877 – 1878 гг. с точки зрения А. Ф. Флоровского оказались освященными и «высокими альтруистическими целями» и явились ярким проявлением «гуманного славянского служения России»282. К слову сказать, в другой юбилейной статье, опубликованной еще 1927 г., ученый сравнил историческое значение Освободительной войны 1877 – 1878 гг. со значением Отечественной войной Florovskij A. V. Rusk veejn mnn v pedveer a za osvobozensk vlky 1877 – 1878 // Rusko v boji za osvobozen balknskch slovan roku 1877 – 1878. Praha, 1927. S. 42 – 43.

«– Мне не нужно спрашивать, – сказал Сергей Иванович, – мы видели и видим сотни и сотни людей, которые бросают все, чтобы послужить правому делу, приходят со всех сторон России и прямо и ясно выражают свою мысль и цель. Они приносят свои гроши или сами идут и прямо говорят зачем. Что же это значит?

– Значит, по-моему, – сказал начинавший горячиться Левин, – что в восьмидесятимиллионном народе всегда найдутся не сотни, как теперь, а десятки тысяч людей, потерявших общественное положение, бесшабашных людей, которые всегда готовы – в шайку Пугачева, в Хиву, в Сербию…» (Толстой Л. Н. Сочинения. Т. 9. М., 1889. С. 385).

Florovskij A. V. Op. cit. S. 69.

Ibid. S. 74 – 75.

1812 г., поставив их на одну планку: «Россия обнажила меч не ради себя и своих эгоистических интересов, но ради великого культурного блага – свободы родных ей славянских племен, и у самых стен заветного для многих русских патриотов Царьграда она продиктовала свободу и спасение болгар, а не свое собственное обогащение»283.


Генерал М. А. Иностранцев написал для сборника очерк боевых действий русской армии на Балканах. Он отмечал, что русско-турецкие войны прославили целую плеяду русских военачальников: «Великая деятельность этих русских богатырей тесно скреплялась борьбой с кровавыми жертвами, огромными своими итогами и своим беспримерным альтруизмом русского народа, отданного за свободу славянства»284. Он воздал должное талантам И. В. Гурко, М. Д. Скобелева, Э. А. Тотлебена и др., но при этом сдержанно оценивал верховное командование.

В заключительной статье приват-доцент Б. А. Евреинов задавался вопросом о последствиях освобождения для внутреннего развития Болгарии. Его внимание привлек вопрос о русской оккупационной администрации и ее вкладе в формирование новых органов управления. Ученый сослался на мнение французского публициста Л. Ламуша, что время российской оккупации было для Болгарии плодотворным, поскольку русские не только освободили страну, но и обучили армию, заложили основы управления285.

Другой примечательный сборник «Празднование Освободительной войны 1877 – 1878 гг.» был подготовлен совместными усилиями русских и болгарских интеллектуалов. С болгарской стороны в нем приняли участие столь известные ученые как С. С. Бобчев и В. Н. Златарски. Из числа русских историков свои Флоровский А. В. Россия в борьбе за освобождение славян // Хозяин. Прага, 1927. № 21 – 22. С. 17.

Inostrancev M. A. Vojna // Rusko v boji za osvobozen balknskch slovan roku 1877 – 1878.

Praha, 1927. S. 87.

Evreinov B. A. Rusk sprva v osvobozenm Bulharsku // Rusko v boji za osvobozen balknskch slovan roku 1877 – 1878. Praha, 1927. S. 153.

исследования опубликовали А. А. Кизеветтер, В. А. Францев, А. В. Флоровский, И. И. Лаппо, П. М. Бицилли, П. М. Богаевский, М. Г. Попруженко, В. П. Никольский. От пражского издания он отличался более широким тематическим охватом. Авторы не ограничивали себя лишь событиями 1870 х гг. Для них было важно проанализировать истоки освободительной идеологии и практики, показать основные вехи российско-болгарских отношений. Именно поэтому в сборнике появились статьи А. А. Кизеветтера о взаимоотношениях России с южными славянами в XIV – XVIII вв., П. М. Богаевского о Кючук Кайнарджийском мире, В. А. Францева об истории российского славяноведения и т.д. Отметим, что если для авторов чешского сборника было важно обрисовать основные вехи самой войны 1877 – 1878 гг., то для авторов болгарского сборника более важным казались проблемы славянской идеологии и истоков русской освободительной политики на Балканах.

А. А. Кизеветтер обзорно рассмотрел важнейшие моменты взаимоотношений России с южным славянством в XIV – XVII вв. Историк обратил внимание на южнославянские влияния при формировании мессианской идеи «Москва – Третий Рим», пропитанной мыслью о духовном единстве всех славян. С этого момента, по мнению автора, московское правительство прониклось «сознанием своей нравственной обязанности сделать все для облегчения тяжкой доли тех православных людей, которые томятся под турецким игом»286.

Статья профессора И. И. Лаппо касалась славянского вопроса в царствование Петра I. Внимание историка привлекли многочисленные памятники южнославянской литературы, в которых прославлялась Россия и царь реформатор. В первой четверти XVIII в. русские интеллектуалы приняли участие в организации школ в Сербии («славянская школа» М. Т. Суворова) и познакомили южных славян с достижениями русской просветительской мысли.

Кизеветтер А. А. Россия и южное славянство в XIV – XVII веках // Прослава на освободителната война 1877 – 1878. Руско-български сборник. София, 1929. С. 6.

И. И. Лаппо подчеркивал, что в годы правления Петра Великого Россия стал для южных славян «опорою в деле сохранения ими своей национальности, а также источником их образованности»287.

Уже неоднократно упоминавшийся В. А. Францев посвятил свою статью краткому очерку становления российского славяноведения в конце XVIII – начале XIX вв. Он отметил значительную роль путешествий русских исследователей в славянские земли в развитии отечественной науки, а также в завязывании личных контактов между российскими учеными и апостолами славянского возрождения: Й. Добровским, П. Шафариком, Ф. Челаковским, С. Стратимировичем, В. Караджичем. В. А. Францев сделал справедливый вывод, что «долговременные славянские странствования русских славистов и занятия в главных культурных центрах под руководством и при содействии выдающихся ученых и писателей … принесли богатые плоды для нашей молодой науки»288.

А. В. Флоровский рассмотрел историю болгарской эмиграции в Россию в царствование Александра I и проанализировал проекты решения южнославянского вопроса (великосербский проект Стефана Стратимировича, балканско-славянское царство В. Н. Каразина, славянская федерация А. Чарторыйского, конфедерация славянских народов В. Б. Броневского).

А. В. Флоровский полагал, что южнославянский вопрос во внешней политике Александра I «был лишь одним из слагаемых, часто отступавших на заднее место перед лицом других проблем и заданий времени»289. В этом кроется разгадка того, что ни один из выдвинутых проектов так и не нашел воплощения Лаппо И. И. Петр Великий и южное славянство // Прослава на освободителната война – 1878. Руско-български сборник. София, 1929. С. 19.

Францев В. А. Первые русские труды по изучению славянства, преимущественно южного // Прослава на освободителната война 1877 – 1878. Руско-български сборник. София, 1929.

С. 47, 53.

Флоровский А. В. Россия и южные славяне в царствование императора Александра I // Прослава на освободителната война 1877 – 1878. Руско-български сборник. София, 1929.

С. 64.

в жизнь. Вторжение Наполеона ознаменовало конец активной балканской политики, но судьбы южных славян по-прежнему продолжали волновать русское общество. Этот интерес уже вскоре выразился как в деятельности «Общества соединенных славян», так и в активной балканской политике Николая I.

Активное участие в праздновании юбилея принимали военные круги эмиграции, для которых события 1877 – 1878 гг. были важной частью корпоративной памяти и идентичности. Именно офицеры-эмигранты нередко выступали организаторами мемориальных мероприятий. В Париже 11 июня 1927 г. со специальной лекцией выступил генерал-майор Константин Иванович Сычев (1870 – 1935), который попытался дать краткий очерк боевых действий на Балканском театре военных действий.

В его понимании война носила характер Крестового похода, в основе которого лежала освободительная идея, разделяемая в России абсолютно всеми – и царем, и крестьянином. Поэтому, с точки зрения генерала, на события 1877 – 1878 гг. нельзя смотреть с общепринятой сугубо военной позиции, в них нужно видеть духовную составляющую: «Это явление высшего порядка, ибо здесь была доказана любовь, вышей которой ничего нет, так как нет большей любви, как отдать жизнь свою за ближнего своего»290. В своей речи автор, со свойственной военной педантичностью, четко определял цель и непосредственные задачи войны. Он подробно рассказывал о переправе русских войск через Дунай, о летнем походе генерала И. В. Гурко, о Шипкинском сражении. Но главное место было отведено событиям вокруг Плевны. Следует признать, что генерал стремился дать объективную оценку неудачам русской армии. К их причинам он отнес малочисленность русских войск по сравнению с Сычев К. И. Краткий очерк освободительной (русско-турецкой) войны 1877 – 1878 гг.:

Доклад по случаю 50-тилетия войны 1877 – 78 гг., сделанный 11-го июня 1927 года в «День Русской Культуры» в г. Париже, Генерального Штаба Генерал-Майором К. И. Сычевым.

Париж, 1927. С. 1.

турецкими, разрозненные и преждевременные атаки, непродуманную артиллерийскую подготовку, просчеты командования. И тут автор очень осторожно и взвешенно констатировал, что из «политической вежливости»

высшее командование не было единым: при штабе находились румынский князь Карл, великий князь Николай Николаевич и сам император Александр II. И эти обстоятельства негативным образом сказались на последствиях всей операции.

В итоге Плевна стала самым тяжелым событием войны, «повлекшим за собою существенное изменение, если не перелом в общем ходе войны, отразившимся весьма неблагоприятно на Армии и на всем народе русском»291. В то же время действия самого императора К. И. Сычев всячески оправдывал.

В Ницце главным участником торжеств стал генерал Николай Алексеевич Епанчин (1857 – 1941), живой свидетель русско-турецкой войны, прошедший ее в составе Лейб-гвардии Преображенского полка. Он принимал участие в сражениях при Горном Дубняке, Плевне, Этрополе, Орхание, Ташкисене, Софии, Филиппополе, в походе на Адрианополь и взятии Сан-Стефано. За проявленную храбрость он был награжден Орденом Святой Анны 4-й степени и Орденом Святого Станислава 3-й степени. После войны Н. А. Епанчин нес службу в Генеральном штабе, сочетая ее с активной научной и преподавательской деятельностью. В частности, он был членом Военно исторической комиссии Главного штаба по составлению описания русско турецкой войны 1877 – 1878 гг. и одним из первых ее историков. Его перу принадлежало несколько серьезных исследований, заслуживших высокую оценку современников и переведенных на английский и немецкие языки292. В центре внимания Н. А. Епанчина находилась фигура И. В. Гурко, которого он считал одним из самых выдающихся русских полководцев.

Там же. С. 11.

См.: Епанчин Н. А. Очерк действий Западного отряда генерал-адъютанта Гурко». Ч. 1 – 3.

СПб., 1891 – 1893;

Он же. Война 1877 – 1878 гг. Действия передового отряда генерал адъютанта Гурко. СПб., 1895;

Он же. Освободительная война 1877 – 1878 гг. СПб., 1902.

Специально для своего выступления старый генерал подготовил памятную брошюру293. Визуализации образов прошлого на ее страницах способствовали портреты участников войны – Александра II, великих князей Михаила Николаевича и Николая Николаевича, Ф. Ф. Радецкого, И. В. Гурко, М. Д. Скобелева, М. Т. Лорис-Меликова, герцога С. М. Лейхтенбергского.

Трудно сказать, насколько совпадал текст брошюры генерала с его выступлением 25 апреля 1927 г. Но, вне всякого сомнения, тональность их была одинаковой. Помимо Н. А. Епанчина, с памятными речами выступили еще два видных представителя русской диаспоры в Ницце: профессор Петр Петрович Мигулин (1870 – 1948), крупный экономист, разработчик проекта аграрной реформы, и дипломат, посланник России в Болгарии в 1911 – 1914 гг., Анатолий Васильевич Неклюдов (1856 – 1934). Сам генерал Н. А. Епанчин с горечью констатировал, что празднование исторического юбилея было омрачено эмигрантскими раздумьями: «Мы молились не в своих полковых храмах, перед полковыми святыми, не под сенью наших родных славных знамен, а в Зарубежье, в рассеянии, на чужбине»294.

В своем выступлении Н. А. Епанчин обрисовал Россию как многовековую, бескорыстную защитницу славян. С точки зрения генерала, ее внешняя политика всегда была основана на нравственных и гуманных началах, в противовес современной ему «реальной политике» с эгоистическими интересами во главе. О русских он говорил как о народе с «золотым сердцем», исполнявшим свою вселенскую миссию: «Христиански великий народ не может быть себялюбящим, он должен быть Человеколюбцем, иначе он не христианский и не великий»295.

Поэтому, как и генерал К. И. Сычев, он уподоблял Крестовому походу, который продемонстрировал трогательное единение «сердца Царева с сердцем народа, Епанчин Н. А. Памятка крестового похода 1877 – 1878 гг. Париж, 1927.

Епанчин Н. А. На службе трех императоров: воспоминания. М., 1996. С. 101.

Епанчин Н. А. Памятка крестового похода 1877 – 1878 гг. С. 3 – 4.

души Царской с душой народной, единение любви и единомыслия»296. Он рассматривал ее как вынужденную меру, отнюдь не желательную для России, ввиду незавершенных до конца реформ. Ответственность за обострение балканского кризиса генерал возлагал не столько на Турцию, сколько на европейские державы, которые опасались роста влияния России. Действительно, весь текст пронизан патриотической риторикой, идиллическими картинами о единении общества и власти и мессианской верой в русский народ. Русская армия рисуется исключительно как дружная семья, а представители высшего командования – как заботливые наставники, готовые плакать от умиления, русский царь исполнен доверия, человеколюбия, кротости и справедливости297.

Участники войны изображаются как наследники героических традиций древнерусских воинов, солдат Петра Великого и А. В. Суворова. Генерал даже уподобил перехода через Балканы в 1877 г. походам князя Святослава в IX в.

Свою речь Н. А. Епанчин закончил своего рода клятвой «свято и благоговейно чтить светлую личность Великого Царя-Освободителя, Царя Страдальца, Царя-Мученика и сотворить Ему и всем души свои за братьев положивших – вечную память»298. Он не мог обойти стороной убийство императора, назвав его результатом происков «темных сил», которым не нужна была «Великая Россия», а нужны были «великие потрясения»299. Генерал не сделал ссылку на автора этого выражения, но всем, конечно, известно, что им являлся П. А. Столыпин. Оба исторических образа – царь и премьер-министр – возникли тут не случайно. Подобное сопоставление было распространено в эмигрантских кругах. Александр II и П. А. Столыпин уравнивались в глазах русских изгнанников как символы несбывшихся надежд на мирную Там же. С. 10.

Там же. С. 17, 27.

Там же. С. 27.

Там же. С. 27.

модернизацию, на реформы вместо революции, чьи жизнь и дело были безвременно и трагически прерваны.

Фигура самого генерала Н. А. Епанчина довольно примечательна. Он не снискал лавров боевого героя, являясь, по сути, на протяжении всей жизни классическим примерном штабного офицера. Его участие в русско-турецкой войне осталось, пожалуй, самым ярким эпизодом в его военно-полевой биографии. Но именно оно обеспечило ему роль хранителя живой памяти об освобождении Балкан, и именно в этом качестве он выступал в эмигрантских кругах. Очевидно, сам генерал и его близкие осознавали необходимость зафиксировать воспоминания о прошлом. По инициативе своего старшего сына Николая, генерал Н. А. Епанчин в 1932 – 1939 гг. работал над мемуарами «На службе трех императоров». При жизни автора книга не была опубликована.

Несколько экземпляров рукописи хранилось в личных архивах детей и внуков генерала. В 1961 г. его сын, Николай, передал имевшиеся у него бумаги отца в Колумбийский университет. Внук генерал, видный коллекционер и меценат Эдуард Александрович Фальц-Фейн, в 1982 г. подарил имевшуюся у него машинописную копию воспоминаний Центральному государственного военному архиву в Ленинграде. Но лишь к середине 1990-х гг. благодаря усилиям журнала «Наше наследие» эти мемуары увидели свет, пополнив ряд интересных и значимых источников по русской истории рубежа XIX – XX вв.

Тогда же барон передал другие хранившиеся у него бумаги деда в фонды Российского государственного исторического архива300.

Русско-турецкой войне в воспоминаниях отведено особое место. Автор акцентирует внимание на неблагоприятной для России политической обстановке, на интригах западных держав, особенно отмечая вероломство Германии. Он описывает вступление русской армии в Систов, сражение у Кавтарадзе А. Г. Во имя истины // Епанчин Н. А. На службе трех императоров:

воспоминания. М., 1996. С. 7 – 42.

Горного Дубняка, взятие Этрополя, осаду Плевны, зимний переход через Балканы. При этом основное внимание он уделяет рассказу о действиях командования, давая, в частности, позитивную оценку великим князьям, довольно сильно расходившуюся с историческими реалиями. Но наибольшего внимания он удостоил фигуру И. В. Гурко, которого знал лично, и деятельность которого изучал еще до революции.

Представляют несомненный интерес и подробные рассказы о военном быте.

Так, например, Н. А. Епанчин пишет, как агенты товарищества «Грегер, Горвиц и Коган», взявшегося снабжать армию, обманывали болгарских крестьян. Чтобы получить продовольствие даром, они вместо денег давали местным жителям золоченый багет, в который вставляли лист какой-нибудь газеты. Печатное слово магически действовало на темное крестьянство, заключал генерал:

«Царская грамота и казаки производили на селяков магическое впечатление, и агенты увозили нагруженные подводы в интендантские склады»301.

Что побудило Н. А. Епанчина отдать несколько лет работе над своими мемуарами, не имея твердой уверенности опубликовать их? И что заставило его столь много внимания уделить описанию освободительной войны?

Прислушаемся к словам самого генерала: «С тех пор прошел шестьдесят один год, из юного подпоручик я стал восьмидесятилетним генералом, на чужбине, потеряв временно Родину, многих близких, все имущество. И вот когда я пишу эти строки [19.12.1938], я живо вспоминаю минувшие времена, моих товарищей, сослуживцев, начальников, и среди них немало знал я достойных, обаятельных лиц…» Немецкий историк Я. Ассман определил рубеж сохранения живой памяти о прошлом в сорок лет, после которых она оказываются под угрозой искажения и забвения. Вместо нее начинает складываться новая парадигма воспоминаний, Там же. С. 103 – 104.

Епанчин Н. А. На службе трех императоров. С. 118.

они начинают наполняться новым смыслом, порой совсем не тем, который вкладывали в нее современники303. Постепенный уход из жизни живых свидетелей исторического события приводит к тому, что память о нем начинала определяться уже не внутренними, а внешними рамками. Иначе говоря, индивидуальная память уступает место памяти коллективной, большое влияние на которую оказывают политика, наука, культура. Живые воспоминания начинают уступать место мемориальным мифам, история побеждает память.

История возникает тогда, когда слабеет традиция и живая память угасает. Пока же воспоминания сохраняются в сознании людей, нет необходимости фиксировать их письменно304.

Для эмиграции было важно сохранять память о знаковых исторических событиях, о тех, которые могли внушить гордость за прошлое, которые можно было противопоставить горестному настоящему. Причем прошлое должно было служить моральным и воспитательным целям для молодого поколения эмигрантов, столкнувшегося с угрозой денационализации. Сохранение памяти могло осуществляться в разных формах и ритуалах, как это уже было показано в статье. Написание мемуаров занимало при этом одно из центральных мест.

Культурная среда Зарубежной России породила чрезвычайно широкий пласт источников подобного рода. С точки зрения А. Г. Тартаковского, мемуаристика является «одним из средств духовной преемственности поколений и одним из показателей уровня цивилизованности общества, его сознательного отношения к своему прошлому, а следовательно, и к своему бытию вообще»305. Очевидно, что См.: Ассман Я. Указ. соч. С. 11 – 12.

См., например: Нора П. Между памятью и историей. Проблематика места памяти. С. 20, 22, 25 – 29;

Зерубавель Я. Указ. соч. С. 73;

Репина Л. П., Зверева В. В., Парамонова М. Ю.

Указ. соч. С. 11 – 13;

Вяземский Е. Е. Историческая память, проблемы фальсификации истории и школьное историческое образование // Культурная память и мемориальные коммуникации в современных учебниках и учебной литературе: опыт России и Западной Европы. Саратов, 2012. С. 51 – 52;

Crane S. A. Introduction: Of Museums and Memory // Mu seums and Memory. Stanford, 2000. Р. 5;

Weissberg L. Op. cit. Р. 12 – 14 и др.

Тартаковский А. Г. Мемуаристика как феномен культуры // Вопросы литературы. 1999.

№ 1. С. 35.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.