авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации Саратовский государственный технический университет имени Ю. А. Гагарина М. В. ...»

-- [ Страница 4 ] --

идея духовной преемственности во многом и руководила старым русским генералом Н. А. Епанчиным, когда он писал свои воспоминания.

Большой интерес представляет и другой мемориальный проект, реализованный в конце 1920-х гг. в Софии. Под редакцией полковника Андрея Ивановича Золотухина (1854 – 1929) и майора Ивана Николаевича Николаева появился сборник воспоминаний русских ветеранов Освободительной войны 1877 – 1878 гг.306 Публикация на болгарском языке свидетельствовала о желании сделать ее доступной в первую очередь для местного читателя. Кроме того, книге были приданы четко установленные воспитательные, пропагандистские функции, она должна была в очередной раз подчеркнуть традиции русско болгарской дружбы. Не случайно в письме председателя Союза русских ветеранов премьер-министру Болгарии А. Ляпчеву от 18 февраля 1930 г.

говорилось, что сборник был издан по случаю празднования Дня освобождения, в который традиционно проводятся торжественные собрания в городах и селах страны. Он просил политика, чтобы тот помог распространить книгу через местные органы власти – по одному экземпляру на муниципалитет – в качестве напоминания о братской любви и бескорыстном подвиге на благо болгарского народа307.

Сборник включал в себя мемуары 21 ветерана Освободительной войны, которые эмигрировали в Болгарию в 1919 – 1920 гг. (А. Ф. Бояринов, М. Н. Васильев, Н. П. Гребеновский, Н. И. Губский, Д. Д. Дженеев, С. В. Жуков, А. И. Золотухин, Н. П. Карпов, Н. К. Кононович, Л. В. Крестовский, П. А. Лясковский, В. К. Манштейн, А. С. Мельников, А. А. Смагин, М. Н. Никольский, О. Л. Нянковский-Войнилович, Р. А. Скальский, В. И. Скоробогатов, В. А. Солнцев, А. В. Фок). Воспоминания каждого автора Спомени на руските ветерани за Освободителната война 1877 – 1878 / Под ред. на А. И. Золотухин и И. Н. Николайев. София, 1929.

Рупчева Г. Освободителната Руско-турска война 1877 – 1878 г. в спомените на руски ветерани-емигранти в България 20-те – 40-те години на ХХ век. С. 233.

сопровождались портретом и краткими биографическими сведениями. По наблюдениям болгарской исследовательницы Г. Рупчевой, все они родились между 1843 и 1859 гг., 19 из них оказались в армии еще до военной реформы 1874 г. и введения всеобщей воинской повинности. Во время Освободительной войны авторы воспоминаний имели младшие чины (капитан – 1, поручик – 2, подпоручик – 6, младший офицер – 8, солдат – 3, юнкер – 1, доброволец – 4).

Впоследствии 12 из них дослужились до генеральского чина, 5 стали полковниками, 1 – подполковником, 1 – вахмистром, 1 – действительным статским советником, 1 – коллежским асессором, 2 – журналистами, 1 – священником, 1 – доктором308. В начале 1920-х гг. все авторы, естественно, уже достигли пенсионного возраста. К моменту выхода в свет книги в 1929 г.

13 человек из их числа уже шли из жизни: трое – в 1925 – 1927 гг., десять – в 1928 – 1929 гг. Таким образом, как установила Г. Рупчева, воспоминания были написаны, в основном, еще до 1928 г. Авторы жили в 11 городах Болгарии:

Софии, Шипке, Пловдиве, Варне, Видине, Шиштове, Сливене, Ямболе, Тетевене и Бяле, причем некоторые из них когда-то участвовали в освобождении этих городов от турок309. Та же Г. Рупчева обоснованно отмечает перекличку сборника воспоминаний с «Альбомом русских ветеранов», изданном в 1924 г.

при содействии Центральной комиссии по сбору средств для живых участников Освободительной войны 1877 – 1878 гг. Воспоминания русских ветеранов выстроены в последовательности, которая отражает ход войны: от рассказов об Апрельском восстании и начале мобилизации русской армии до подписания Сан-Стефанского мира. Все они Там же. С. 231. К моменту эвакуации из России 15 человек достигли высоких чинов и званий: один командовал артиллерийским корпусом, трое – бригадами, двое – дивизиями, трое –полками, один занимал должность начальника Штаба Всевеликого войска Донского, один служил начальником артиллерии Туркестанского военного округа, один являлся начальником округа пограничной охраны, один был медицинским инспектором Донской области, один был казначеем Черноморского флота и один – комендантом Ставрополя.

Там же. С. 232.

Там же. С. 228.

являются ценными, однако не слишком известными, источниками по истории русско-турецкой войны 1877 – 1878 гг. Они ярко отражают настроения русского общества, военный быт и повседневность, восприятие Другого и т.д. Разумеется, каждый из мемуарных текстов пронизывает освободительная, героическая риторика, словно призванная объяснить российскую политику на Балканах.

Например полковник А. И. Золотухин вспоминал, как его поразили турецкие зверства во время Апрельского восстания: «Я не мог слышать мученические крики братьев и поэтому приехал 2 апреля [1876 г.] в Болгарию, в Пловдив, чтобы принять участие в борьбе за свободу … Всякий осознавал, что его смерть принесет свободу Родине. Я прибыл в самый критический момент, в последний решающий день, когда турецкие власти приняли энергичные меры по поголовному истреблению восставших, отправив в те места, где они восстали, сильные военные отряды с приказом не щадить никого … Много крови было пролито, много жертв принесено. Но не зря! Наконец, рабы были освобождены от тяжелого ига…»311.

Уже упоминавшийся немецкий историк Я. Ассман при описании феномена памяти ввел понятие «коннективная структура», которая включает в себя воспоминание, идентичность и культурную преемственность312. В случае русской эмиграции, в качестве объекта индивидуальных и коллективных воспоминаний выступала сама война 1877 – 1878 гг., символом идентичности была идея освобождения в самом широком смысле этого слова, а культурная преемственность должна была определяться героизмом, понимаемом как готовность отдать свою жизнь во имя высокой идеи. Память о войне не была обезличенной. Налицо была активная персонализация образов прошлого, иначе говоря, культ великих людей – М. Д. Скобелева, И. В. Гурко, Александра II.

Французская исследовательница М. Озуф говорила о «внеисторической»

Спомени на руските ветерани за Освободителната война 1877 – 1878. С. 81 – 83.

Ассман Я. Указ. соч. С. 15.

природе такого рода памяти, поскольку ее чистым продуктом является даже не сам великий человек, а его моральное значение и наследие313. Подтверждение этого правила мы легко можем найти в отношении эмигрантов в героям русско турецкой войны. Уместно привести тут слова Н. Н. Кнорринга, одного из первых биографов М. Д. Скобелева: Образ генерала”, «… “белого запечатленный навеки в памяти, в описаниях, в картинах овеян легендой, сотканной из доброго материала: в нем нет места низменным чувствам, он символизирует красоту подвига, талант, личную храбрость и жертвенность, подъем человеческого духа и волю к победе»314.

Пятидесятилетний юбилей русско-турецкой войны получил широкий отклик в эмигрантских кругах. Он объединил вокруг себя представителей разных воз растных, социальных и профессиональных групп. Оживление образов прошлого должно было способствовать пробуждению национального сознания, расколото го историческими потрясениями, выражением славных исторических традиций.

Юбилейные торжества 1927 – 1928 гг. представляли собой одной из попыток сложить из разорванных революцией частей коллективную историческую па мять, создать новый образ прошлого России, продемонстрировать многообраз ные выражения славянской идеи, показать неразрывную историческую связь России со славянским миром.

Для русской диаспоры в Чехословакии огромное значение имели юбилеи, связанные с возрождением чешской государственности. Ежегодно в день независимости республики (28 октября) организовывались памятные вечера и собрания. Обычно русские организации устраивали торжественный вечер, в первой части которого произносились официальные речи, а во второй проходил концерт. С особой пышностью было отпраздновано 10-летие Чехословацкой республики в 1928 г. Одним из главных центров торжеств сделался Русский Озуф М. Указ. соч. С. 161 – 162.

Кнорринг Н. Н. Генерал Михаил Дмитриевич Скобелев: исторический этюд. Париж, 1939.

С. 90.

народный университет. 20 октября 1928 г. на годичном акте университета с поздравительными речами в честь юбилея выступили М. М. Новиков, А. А. Кизеветтер, Е. А. Ляцкий. Эмигранты также принимали участие в празднествах по случаю 75-летия (1925) и 80-летия (1930) Т. Масарика315. Для большей части русских изгнанников знаменитый мыслитель и государственный деятель был настоящим кумиром. Русская диаспора чествовала не просто основателя Чехословацкой республики, но великого демократа и гуманиста всеевропейского и всемирного масштаба316. В юбилейной речи в честь 80-летия чехословацкого президента в марте 1930 г. А. А. Кизеветтер назвал его смелым борцом «с общественными предрассудками во имя Истины, Правды и Добра, во имя всех самых светлых и прогрессивных начал, которыми живо человечество»317. В июле 1927 г. в Ужгороде по инициативе Культурно просветительского общества имени А. Духновича, в работе которого участвова ло и местное население, и русские эмигранты, был заложен памятник Т. Масарику.

Дальневосточная ветвь эмиграции отмечала даты, оставившие след как в рос сийской, так и в китайской истории. Колоритную окраску носили массовые тор жества, прошедшие 11 – 12 июня 1923 г. в Харбине по случаю 25-летия основа ния города и строительства КВЖД318. Юбилей был организован совместными усилиями русских и китайцев. Отдавая дань уважения китайскому народу, было решено открыть в дни торжеств памятник первому председателю КВЖД Сюй Цзинчэну, казненному ихэтуанями в 1900 г. 11 июня состоялся молебен в Общий обзор деятельности Русского народного университета за 1928 – 1929 учебный год // Научные труды Русского народного университета. Прага, 1929. Т. II. С. 399;

Нови ков М. М. Русские эмигранты в Праге. С. 253.

См.: Фенцик С. А. Юбилей Т. Г. Масарика // Т. Г. Масарик: Юбилейный сборник по поводу восьмидесятилетия со дня его рождения. Ужгород, 1930. С. 10 – 15. В своей статье этот из вестный карпаторосский деятель писал о чешском президенте как о «стойком труженике на поле человековоспитания», который, «служа своему народу, … служил всему человечеству».

В Подкарпатской Руси культ Т. Масарика приобрел особый размах.

ОР РГБ. Ф. 566. Карт. 7. Д. 8. Л. 10.

См.: Мелихов Г. В. Белый Харбин: Середина 20-х. М., 2003. С. 376 – 383.

фойе Железнодорожного собрания, после которого прошло торжественное засе дание правления КВЖД. Вечером «был устроен грандиозный раут-спектакль:

оперный ансамбль поставил оперу “Паяцы”, был устроен стол а-ля фуршет и, конечно, был фокстрот, который танцевали во всех залах и даже на площадках второго этажа собрания»319. На следующий день состоялось открытие памятника и Юбилейной выставки в Московских торговых рядах, было проведено торжест венное заседание Общества изучения Маньчжурского края.

Многочисленные представители интеллектуального сообщества, оказавшиеся в эмиграции, отмечали юбилейные даты, связанные с историей российской нау ки: 200-летие Российской Академии наук, 100-летие со дня рождения Б. Н. Чичерина А. Н. Пыпина В. И. Ламанского (1928), (1933) (1933), Д. И. Менделеева (1934), 100-летие Киевского университета (1934), 15-летие Юридического факультета в Харбине (1936), 10-летие Русского научного инсти тута в Белграде и мн. др. Но все эти мероприятия носили узкокорпоративный характер и были выдержаны в классическом академическом духе. Обычно в честь подобных дат устраивались торжественные публичные собрания, на кото рых заслушивались сообщения о том или ином памятном событии, и которые продолжали традицию дореволюционной российской научной культуры.

Широкий размах имело празднование в 1929 г. в странах русского рассеяния 70-летия П. Н. Милюкова. Он был необычайно популярен среди широких кругов русских изгнанников по всему миру. В немалой степени этому способствовал огромный успех редактируемой им газеты «Последние новости»320. Друзья и коллеги именитого историка и политика издали в Париже, Праге и Софии юби Там же. С. 379.

«Последние новости» издавались в Париже в 1920 – 1941 гг. Это была самая многотираж ная газета Зарубежной России. Она удовлетворяла интересы разных групп читателей.

См. подробнее: Бирман М. А. В одной редакции (О тех, кто создавал газету «Последние ново сти») // Евреи в культуре Русского Зарубежья. Иерусалим, 1994. Т. III. С. 147 – 167.

лейные сборники в честь этого события321. Этот юбилей объединил многих рос сийских интеллектуалов по всему миру. Разве что праворадикальные круги эмиграции восприняли его враждебно.

Одним из главных торжеств для всей российской научной эмиграции стал 175-летний юбилей Московского университета, отмеченный в 1930 г. в разных странах. Причиной высокого внимания к этой дате был не только высокоинтел лектуальный состав эмиграции. Университет стал для ее представителей симво лом прежней России, «в которой знали цену науке, культуре и просвещению»322.

В подготовке памятных мероприятий принимали участие русские интеллектуа лы, жившие в Праге, Париже и других центрах русского рассеяния. В июле 1929 г.

в чешской столице состоялось учредительное собрание юбилейного ко митета, в котором приняли участие А. Ф. Изюмов, С. Н. Прокопович, В. В. Стратонов, Н. И. Астров, А. А. Эйхенвальд, Н. Е. Осипов, А. А. Кизеветтер, П. Д. Долгоруков, Д. М. Иванцов, С. И. Варшавский, В. А. Розенберг323. Председателем Пражского комитета по ознаменованию 175 летия Московского университета стал выдающийся ученый-зоолог, профессор Михаил Михайлович Новиков (1876 – 1965)324. Кто, как ни он, был достоин этой высокой чести! Ведь именно М. М. Новиков был последним свободно избран ным ректором Московского университета, занявшим этот пост весной 1919 г. в самый разгар Гражданской войны. Он всегда был активным борцом за академи ческие свободы. Именно поэтому еще в 1911 г., протестуя против действия ми нистра народного просвещения Л. А. Касссо, он временно покинул Московский См.: Бирман М. А. К истории изучения жизненного и творческого пути П. Н.Милюкова // Отечественная история. 1997. № 1.С. 94.

Пивовар Е. О., Вьюницкая Е. В. Питомцы и выпускники Московского университета в изгнании // Российские ученые-гуманитарии в межвоенной Чехословакии. М., 2008. С. 59.

Там же.

Александров Д. А. Михаил Михайлович Новиков: ученый, общественный деятель, органи затор науки // Деятели русской науки XIX – XX веков. СПб., 2000. Вып. 2. С. 89 – 108;

Ульян кина Т. И. «Ради русского имени» – научная и общественная деятельность М. М. Новикова в Чехословакии (1923 – 1945 гг.) // Т. Г. Масарик и «Русская акция» Чехословацкого правитель ства. М., 2005. С. 135 – 161 и др.

университет, именно поэтому он не смог ужиться и с большевиками и осенью 1920 г. оставил должность ректора в знак несогласия с их политикой в отноше нии высшей школы. Естественно, что новые власти враждебно относились к свободолюбивому профессору, да еще члену партии кадетов, бывшему депутату Государственной Думы и председателю Комиссии по реформе высшего образо вания при Временном правительстве. В 1922 г. он вместе с большой группой русских интеллигентов был выслан за границу на печально известном «Фило софском пароходе». Оказавшись на чужбине, он некоторое время работал в Бер лине и Гейдельберге, пока в 1923 г. не переехал в Чехословакию, правительство которой в ту пору проводило «Русскую акцию» – политику оказания всесторон ней помощи русским эмигрантам. Уважение к М. М. Новикову в среде русской диаспоры было высоким, и поэтому в 1923 г. он был избран ректором Русского народного университета в Праге. Благодаря общественному авторитету и неуем ной энергии М. М. Новикова, русская диаспора со всей ответственностью и не привычным для нее единством подошла к подготовке юбилея Московского уни верситета. В ходе июльского заседания в Праге было решено подготовить к из данию специальный сборник статей. Но денег на него, видимо, не нашлось. И русские пражане обратились к своим соотечественникам в Париже, которые то же образовали комитет по подготовке праздника. В итоге было решено вместе провести юбилейные торжества и совместными силами издать книгу, посвящен ную университету. Обсуждался даже вопрос об учреждении для эмигрантских студентов стипендий имени Московского университета, но денег на реализацию этой идеи не нашлось325.

Центром празднеств решено было сделать французскую столицу. 24 января 1930 г. прошел торжественный вечер в парижском зале «Гаво», на котором с ре чами выступили перед собравшимися В. А. Маклаков и П. Н. Милюков. Завер шилось собрание концертом Н. Плевицкой. На следующий день утром прошел Пивовар Е. О., Вьюницкая Е. В. Указ. соч. С. 59.

молебен в соборе Александра Невского на улице Дарю, а вечером состоялся банкет в ресторане «Мобер»326. Специально к юбилею группа видных русских ученых и общественных деятелей подготовила мемориальный сборник, который наглядно отразил особое место Московского университета в исторической памя ти. Даже в обширный исторический очерк А. А. Кизеветтера внесено много лич ного, пережитого327. Основу сборника составили воспоминания выдающихся ученых и общественных деятелей, таких как В. В. Стратонов, М. М. Новикова, Н. И. Астров, П. Н. Милюков, В. А. Маклаков, С. В. Завадский, Н. Е. Осипов, Н. Н. Кнорринг и др. Как видим, большинство из них принадлежало к либераль ным кругам. И, очевидна, политическая идентичность определили ракурс вос поминаний. Их общей метафорой стала борьба за университетскую автономию и интеллектуальную свободу, в которой авторы принимали непосредственное уча стие. Профессор М. М. Новиков, знаменитый ученый-биолог, вспоминал о по следних годах своего ректорства. До революции он отчаянно боролся с произво лом царских бюрократов из Министерства народного просвещения. В годы ре волюции он сделался упорным защитником университета перед лицом больше вистского произвола, столь сильно поразившего его. Поэтому он с горечью пи шет об «убиении свободной научной мысли», «тяжком пленении русской выс шей школы», и о том, что М. Н. Покровский и А. В. Луначарский хуже К. П. Победоносцева и Л. А. Кассо328. Пафос борьбы, причем неравной, и обли чение произвола власти – и императорской, и советской – стал лейтмотивом ме муаров. Вне всякого сомнения, он был порожден желанием опровергнуть рас хожее мнение, «будто русская, а, в частности, московская профессура свернула См.: Гутнов Д. А. Празднование 175-летия со дня основания Московского университета в Париже 24 – 26 января 1930 г. // Вестник МГУ. Сер. 8: История. 2004 № 3. С. 88 – 101.

Кизеветтер А. А. Московский университет (исторический очерк) // Московский универси тет. 1755 – 1930. Юбилейный сборник. Париж, 1930. С. 9 – 140.

Новиков М. М. Московский университет в первый период большевистского режима // Мос ковский университет. 1755 – 1930. Юбилейный сборник. Париж, 1930. С. 192.

перед коммунистами знамена свободной культуры вовсе без борьбы»329, и тем самым реабилитировать русскую интеллигенцию, столь часто, и отнюдь не все гда беспричинно, обвинявшуюся в мягкотелости и нерешительности.

Московский университет воспринимался не только как колыбель российской науки;

его коммеморация скрывала в себе нечто большее. Он был символом борьбы за интеллектуальную свободу, выходившую далеко за пределы универ ситетских стен. Именно потому А. А. Кизеветтер увидел главную его традицию и его силу в «слиянии и органическом совмещении служения научной истине с служением общественному благу», в умении «вводить свою научную работу в русло кардинальных вопросов, овладевавших общественным вниманием», в тес ной связи с судьбами всей России330. Московские профессора воплощали в себе эти идеалы, они были чужды «ремесленной учености», но представляли собой крупную социальную силу и «могучий рычаг прогрессивного общественного движения»331. Воспоминания о Московском университете были проникнуты и болью переживаний за его будущее. Бывшие профессора, приват-доценты и сту денты, выброшенные за пределы России, конечно же не могли не волноваться за судьбу своей ученой обители. Недаром А. А. Кизеветтер, размышляя о будущем университете, закончил свою мемориальную брошюру 1928 г. отрывком из «Войны и мира» о встрече Андрея Болконского со старым дубом, преобразив шей его и воскресившей тягу к жизни332. Схожую отсылку к толстовскому тек сту, пронизанного верой в будущее, содержит и очерк А. А. Кизеветтера, напи санный им специально к юбилею 1930 г. В нем он в очередной раз подчеркивал исключительное место Московского университета в русской интеллектуальной жизни и исторической памяти и наполнял свои мысли оптимистическими наде Стратонов В. В. Потеря Московским университетом свободы // Московский университет.

1755 – 1930. Юбилейный сборник. Париж, 1930. С. 194.

Кизеветтер А. А. Московский университет и его традиции: роль Московского университе та в культурной жизни России. Прага, 1927. С. 2;

Он же. Московский университет (историче ский очерк). С. 140.

Кизеветтер А. А. Московский университет и его традиции. С. 2.

Там же. С. 18.

ждами: «Сейчас университет страждет, потому что страждет и вся Россия. Мо жет ли он безвозвратно погибнуть в этой пучине? Ставить такой вопрос – все равно, что спросить: “Может ли безвозвратно погибнуть Россия”? Когда взойдет над Россией солнце жизненного обновления, тогда и славный старый дуб в Мо скве на Моховой заблестит яркой свежей зеленью и проявит вновь неиссякае мый запас творческой мощи, которую можно временно приглушить мерами гру бого насилия, но истребить которую не в состоянии никакая власть, никакая си ла»333.

Напрямую связанным с московскими университетскими традициями было ежегодное празднование Татьянина дня, которое восходило к елизаветинским временам. Поначалу он отмечался только в Москве, правда при участии едва ли не всех горожан. Но уже к середине ХIX в. превратился из праздника москов ских студентов и профессоров в праздник российский интеллигенции вообще.

Традиция шумных и веселых торжеств и гуляний были быстро подхвачена в разных городах. Перекочевала она и в эмигрантскую среду.

Укреплению сложившегося обычая на эмигрантской почве во многом способ ствовали московские профессора, оказавшиеся в вынужденном изгнании – А. А. Кизеветтер, М. М. Новиков, В. А. Стратонов и др. Главными центрами Татьянинских празднеств были Прага, Париж, Харбин, поскольку именно в этих городах имелась развитая сеть русских высших учебных заведений, концентри ровалась русская профессура и студенчество. В иных центрах русского рассея ния празднование Татьянина дня часто было невелико по масштабу, носило ка мерный характер. Тем не менее, праздник этот оставался одним из самых люби мых в среде русской диаспоры. Живший в Латвии журналист Г. Гроссен писал в своих биографических заметках: «Когда в Ригу прибыл профессор Грибов ский…, мы с ним решили открыть общество празднования Татьяниного дня… Многие живо откликнулись. В январе, кажется, 1923 г. состоялось первое собра Кизеветтер А. А. Московский университет (исторический очерк). С. 140.

ние в Русском клубе, где избрали комитет по празднованию этого значительного для русских студентов дня»334.

Формы празднование Татьянина дня в эмиграции в целом повторяли дорево люционные: те же веселые гуляния, застолья профессоров и студентов, шуточ ные куплеты и песни. Татьянинские дни занимали важное место в передаче уни верситетских традиций от старшего к молодому поколению. Бывшая студентка Северо-Маньчжурского университета в Харбине вспоминала, что празднование Татьянина дня начиналось рано утром 25 января, когда после литургии в кафед ральном соборе свершался молебен при большом стечении народа – «студентов в парадной форме, фрачных профессоров, врачей, писателей, старых инженеров путейцев, выстроивших КВЖД, и всех, кто когда-то окончил свой вуз»335. Затем, после богослужения, торжества продолжались в стенах университета за тради ционной чашкой чая.

Помимо этого, Татьянин день рассматривался как благотворительная акция.

Доходы от продажи входных билетов на праздничный бал использовались для поддержания нуждавшихся студентов, закупки учебной литературы, издания научных трудов и т.д. В Праге «многие из приглашенной чешской интеллекту альной знати по почте присылали, кроме денег за билеты, еще добавочные по жертвования»336. В Харбине устраивался торжественный бал в Северо Маньчжурском университете, как самом большом высшем учебном заведении, бережно хранившим традиции. «Почетные билеты заранее охотно раскупались коммерческим миром, жертвователями и просто хорошей публикой»337, а дохо ды от их продажи распределялись специальной комиссией в пользу нуждаю щихся, как говорили тогда «недостаточных», студентов. Причем деньги не вы давались на руки, а вносились в счет уплаты за обучение, необходимые покупки Гроссен Г. Жизнь в Риге // Даугава. Рига, 1994. № 1. С. 175.

Медведева Е. С. Татьянин день // Русский Харбин. М., 1998. С. 62.

Пушкарев С. Г. Воспоминания историка. 1905 – 1945. М., 1999. С. 96.

Медведева Е. С. Указ. соч. С. 63.

или иные непредвиденные нужды. Немалые средства в копилку праздника дава ла и организация разнообразных буфетов: «На первом этаже организовывался чайный стол. Кипел огромный самовар, и стояла большая копилка. Пили чай, в копилку, не скупясь, бросали деньги, кто сколько338 мог». Помощь в организа ции праздника оказывали и меценаты, например владелец китайской цветочной лавки на Пекарной улице, жертвовавший цветочки для бутоньерок, или фабрика «Марс», дарившая пирожные, конфеты и другие сласти. Неофициальная часть праздника готовилась самими студентами, которые организовывали юмористи ческие скетчи, вокальные номера и репризы. Затем все празднество перерастало в танцы, которые порой продолжались до самого утра. Традиция Татьянина дня уходила своими корнями в историю российского университетского образования.

В условиях эмиграции она была призвана стать прибежищем памяти об этом славном прошлом.

Менее широкими по размаху, но, отнюдь, не менее широкими по своему идейному содержанию было празднование других годовщин из российской уни верситетской истории. К ним можно отнести 50-летие Томского университета в 1938 г. Его бывший выпускник, доктор Н. П. Голубев, опубликовал небольшую мемуарную статью, содержавшую яркие и живые портреты томской профессуры – А. А. Кулябко, В. В. Сапожникова, Н. М. Кащенко, П. П. Авророва и др. Даже о строгих экзаменаторах, бывших некогда грозой студентов, таких как профес сор фармации Н. А. Александров и профессор медицинской химии Ф. К. Крюгер, он пишет с глубокой любовью и ностальгией339. «Настоящую краткую заметку, посвященную юбилейной дате, хотелось бы рассматривать как экскурсию в область самых приятных воспоминаний, как венок на могилу памя ти ушедших в вечность, как сердечную благодарность и пожелание дальнейших Там же.

Голубев Н. П. К пятидесятилетию Императорского Томского Университета // «День Рус ской Культуры»: сборник, посвященный празднованию «Дня Русской Культуры» в Харбине в 1938 г. Харбин, 1938. С. 21.

успехов нашим учителям, а также для оживления нашего затаенного желания о приближении срока встречи с дорогою Альма Матер, освобожденной от цепей интернационала», – заключал автор340.

Многочисленные юбилейные торжества представляли собой попытку сложить из разорванных революцией частей коллективную культурную память, создать новый образ прошлого России. Они служили мощным моральным стимулом в условиях экзистенциональной трагедии изгнания.

Там же. С. 22.

Глава 4.

«ЗОДЧИЕ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ»

«День русской культуры» стал самой удачной попыткой общеэмигрантского культурно-исторического праздника. Впервые его отметили в 1924 г. в Эстонии, а уже в марте 1925 г. эмигрантские организации в Чехословакии обратилась ко всем русским людям за рубежом с предложением ввести празднование «Дня русской культуры» в ежегодную практику и придать ему объединительный ха рактер. В своем обращении эти организации указывали на опасность денациона лизации молодого поколения, которая не позволит «выполнить мечту огромного большинства русских за рубежом: вернуться в Россию и работать над ее воссоз данием»341. Было предложено приурочить торжества ко дню рождения А. С. Пушкина (8 июня) и придать им неполитический характер. Цель «Дня рус ской культуры» была тройной: «объединить эмиграцию, усилить ее связи с рос сийской культурой, которые неизбежно становились все слабее, и распростра нить знание российской культуры в ведущих обществах»342.

Идея «Дня русской культуры» появилась не на пустом месте и имела свою предысторию. Еще в конце 1920 г. в «Доме литераторов» в Петрограде возникла мысль о проведении всероссийских торжеств в честь А. С. Пушкина. В органи зационный комитет, занимавшийся их подготовкой, вошли А. А. Ахматова, А. А. Блок, Н. С. Гумилев, М. А. Кузьмин, П. Е. Щеголев, В. Ф. Ходасевич и др.

Однако в социальных и политических условиях того времени воплотить в жизнь благородную идею в полной мере не удалось. Но все же в феврале 1921 г. со стоялись памятные вечера, приуроченные ко дню гибели поэта. В них участво вали Б. М. Эйхенбаум, А. Ф. Кони, А. А. Блок, Ф. К. Сологуб и др. В 1922 г.

К русским людям за рубежом // На чужой стороне. 1925. Кн. Х. С. 306.

Andreyev C., Savick I. Op. cit. P. 156.

торжества прошли уже не только в Петрограде, но в Москве и некоторых про винциальных городах. Тогда же Московское общество любителей русской сло весности предложило приурочить пушкинские торжества не ко дню гибели по эта, а ко дню его рождения343. В 1922 г. «Дом литераторов» был закрыт. К этому времени в состоянии духовного опустошения скончался А. А. Блок, был рас стрелян как участник «таганцевского дела» Н. С. Гумилев. А некоторые участ ники петроградского оргкомитета оказались в изгнании. И, так случилось, что именно на чужбине пушкинским торжествам суждено было получить поистине широкий размах и превратиться в праздник русской культуры вообще.

Идея общеэмигрантского праздника встретила большую поддержку со сто роны российской диаспоры по всему миру. Рижская газета «Сегодня» писала в 1925 г.

: «День Русской культуры, прежде всего, чужд не только партийности, но и политики. В этот день русское население, разбросанное в разных странах, стремится почувствовать свое духовное единство, осознать те великие ценности в области литературы и искусства, которые созданы творческим гением русско го народа и получили мировое признание»344. Эту же мысль выразил и знамени тый историк А. А. Кизеветтер, который, говоря о значении всеэмигрантского праздника, подчеркнул: «“День русской культуры” нам дорог, потому что в этот день мы чувствуем себя духовно объединенными»345. Ему вторил живший в Болгарии журналист М. Шишкин, словно подытоживая своими словами эмиг рантские чаяния: «Не вдаваясь здесь в политическую оценку самого факта отры ва нескольких миллионов русских людей от родной почвы и культуры, мы должны признать, что эти миллионы русских людей не могли и не должны были потерять своего национального облика, или как принято в этом случае говорить – денационализироваться, а должны были всегда чувствовать свою духовную День русской культуры: Краткий отчет о праздновании в 1927 году. Прага, 1928. С. 8 – 9.

День Русской культуры // Сегодня. Рига, 1925. 20 сентября. № 211.

Кизеветтер А. А. Смысл дня русской культуры // День Русской Культуры: Краткий отчет о праздновании в 1928 году. Прага, 1928. С. 16.

связь, единство многовековой культуры с прежним целым. Потерять или пере менить все свое нравственное существо, потерять национальный облик, обезли чится и умереть для духовно-разумной культурной жизни;

иначе говоря, поте рять именно то, что составляет основу нации, ее силу и высшую ценность.

Празднование “Дня русской культуры” имеет своею целью напомнить обеим группам, разделенных территориально русских людей, о той общей культурной связи, которая была, есть и вечно будет между ними, а самый “День русской культуры” является ясным доказательством того, что эта цель не забыта, что она осознается, и что для осуществления ее принимаются и будут приниматься не обходимые меры»346.

С середины 1920-х гг. празднование «Дня русской культуры» прочно вошло в эмигрантскую традицию, участие в нем принимали тысячи русских изгнанни ков, разбросанных по разным частям света. «День русской культуры» широко отмечался в 1920 – 1930-х гг. в Париже, Софии, Риге, Харбине и т.д. В Чехосло вакии, Франции, Германии, Болгарии, Югославии, Польше, Латвии, Бельгии, Китае возникли Комитеты «Дня русской культуры», выступившие в качестве организаторов празднеств. Эти совместные торжества сплачивали диаспору, да вали примеры широких общественных и культурных связей между соотечест венниками в разных частях света347. Тогда же формировалась единая модель празднования. Например, в июле 1926 г. выходившая в Берлине эмигрантская газета «Руль» поместила информацию, что Русское педагогическое бюро в Чехословакии объявило конкурс на создание торжественной песни для «Дня русской культуры», с которой должны были бы начинаться торжества во всех уголках русского рассеяния. В жюри вошли А. Л. Бем, С. В. Завадский, Шишкин М. День Русской Культуры // День Русской Культуры: однодневная газета. Плов див, 1929. 8 июня. С. 1.

Мелихов Г. В. Российская эмиграция в международных отношениях на Дальнем Востоке.

1925 – 1932. М., 2007. С. 212 – 213.

И. И. Лапшин, В. И. Немирович-Данченко, Е. Н. Чириков348. Однако эта идея, видимо, так и не нашла широкой поддержки, и «День русской культуры» так и остался без официального гимна.

Участие в празднествах принимали тысячи русских изгнанников, разбросан ных по разным частям света, их география постоянно расширялась. Если в 1925 г. «День русской культуры» праздновался в 13 странах, то в 1926 г. – уже в 20 странах. К концу 1920-х гг. его отмечали во всех уголках русского рассеяния.

Центрами торжеств были Нью-Йорк, Вена, Белград, Рига, София, Париж, Ницца, Прага, Харбин, Рим, Каир, Дрезден и др. В подготовке празднеств обычно участвовало сразу несколько эмигрантских научных и культурных организаций. Ими могли быть Академические группы, русские гимназии, высшие учебные заведения, творческие союзы писателей, музыкантов, журналистов и т.д. Так в Харбине подготовку празднеств координировал Харбинский комитет помощи русским беженцам. Для установления более тесного культурного сотрудничества между русскими диаспора в Европе и на Дальнем Востоке, Комитет обратился через русские газеты в Европе с воззванием к научным и общественным деятелям прислать в Харбин свои статьи для однодневной газеты «День русской культуры». На этот призыв откликнулись К. Д. Бальмонт, Е. Ф. Шмурло, Н. Н. Головин, М. А. Алданов, В. И. Немирович-Данченко и др.350 В Праге подготовкой «Дня русской культуры» первоначально руководило Педагогическое бюро. Вскоре русские эмигрантские организации в Праге взяли на себя координацию торжест вами во всей Зарубежной России. Во второй половине 1920-х гг. в Чехослова кии, Франции, Германии, Болгарии, Югославии, Польше, Латвии, Бельгии, Ки Руль. 1926. 7 июля. № 1699.

См.: День Русской культуры: Обзор празднования в 1926 году. Прага, 1927. С. 3.

День русской культуры: Однодневная газеты, посвященная празднованию «Дня русской культуре» в Харбине в 1931 г. Харбин, 1931. С. 37.

тае возникли Комитеты «Дня русской культуры», выступившие в качестве орга низаторов ежегодных празднеств.

Во многих странах местные власти оказывали содействие русским эмигран там в подготовке «Дня русской культуры». Особенно заметной была эта помощь в славянских странах – Югославии, Болгарии и Чехословакии. Русское населе ние там регулярно получали поддержку со стороны местных политических кру гов. Приведем несколько ярких примеров.

В 1926 г. в Варне торжества прошли при участии представителей местных властей. Русская колония получила приветственную телеграмму болгарского ца ря Бориса III. В Софии на празднике присутствовали военный министр, товарищ председателя Народного Собрания. В Оргкомитет входили ректор Софийского университета Стефан Петков и председатель Славянского общества известный историк Стефан Бобчев351. В словенской Любляне в 1932 г. в праздновании «Дня русской культуры» участвовали местные научные и культурные деятели.

Режиссер Национального театра К. Дебевец прочел по-словенски отрывки из «Братьев Карамазовых». С музыкальными номерами выступили словенские артистки Ц. Шкерль-Медведова, Ф. Голобова-Бернот, Г. Арко. На вечере в «Ку печеском доме» 15 июня присутствовали представители русской диаспоры, городских властей, университета во главе с проректором профессором Доленцем, прессы, культурных обществ и почетный член Русской Матицы, известная словенская деятельница Т. М. Енко352. В Чехословакии поддержку эмигрантам оказывали государственные службы (Канцелярия Президента, Министерство иностранных дел и др.) и культурные организации (Чешское радио, Национальный театр, Пражская филармония и др.). Выступая перед эмигрантской аудиторией в 1928 г. в Праге депутат парламента А. Прокупек от лица своей страны заявил: «Мы воздаем сегодня свою благодарность Русской День Русской культуры: Обзор празднования в 1926 году. С. 6.

День русской культыр в Любляне // Россия и славянство. 1932. 25 июня. № 187.

Культуре, гордости русского народа, славянства и всего мира»353. На протяжении 1920 – 1930-х гг. ежегодные праздники русской культуры проходили при активном участии чехов и словаков. Апогеем празднования «Дня русской культуры» в Чехословакии, как отмечают И. Савицкий и Е. Андреева, стали 1928 – 1930 гг. В 1930 г. очаг празднеств переместился из Праги в Брати славу, главным их событием стала постановка оперы «Борис Годунов» с Ф. И. Шаляпиным в заглавной партии354. Разразившийся мировой экономиче ский кризис еще больше ухудшил и без того нелегкое материальное положение русской эмиграции. Поддержка эмиграции чешским правительством была фак тически прекращена из-за переориентации внешнеполитического курса Чехо словакии и нормализации ее отношений с СССР355. В Финляндии покровителем «Дня русской культуры» был знаменитый генерал К. Г. Маннергейм356. В 1925 г.

в организации торжеств в Бельгии участвовали профессор Брюссельской консерватории Клоссон, в Париже – профессор Сорбонны Э. Оман, в Страсбурге – профессора С. Рошеблар, Л. Тернье и Х. Троншон, в Белграде – академик И. Цвич, профессора А. Белич, Д. Попович, С. Йованович и т. д. Празднование «Дня русской культуры» продолжалось вплоть до Второй ми ровой войны, а в некоторых странах и после нее. В Финляндии его последний раз отпраздновали в 1940 г. Запланированные на будущий год торжества не со стоялись из-за начавшейся войны358. В Праге «День Русской культуры» в по следний раз отмечали уже в годы немецкой оккупации в мае 1941 г., когда тор жества были приурочены к столетней годовщине гибели М. Ю. Лермонтова359.

Цуриков Н. А. Краткий отчет о праздновании «Дня Русской Культуры» в 1928 году // День Русской Культуры: Краткий отчет о праздновании в 1928 году. Прага, 1928. С. 9.

Andreyev C., Savick I. Op. cit. P. 158.

Ibid. P. 158.

Невалайнен П. Указ. соч. С. 304.

См.: День Русской Культуры. Отчет о праздновании «Дня Русской Культуры» за рубежом в 1925 г. Прага, 1926. С. 10 – 11, 31 – 33 и др.;

Цуриков Н. А. Указ. соч. С. 7 – 8.

Невалайнен П. Указ. соч. С. 304.

Veber V. Dny rusk kultury // Rusk a ukrajinsk emigrace v SR v letech 1918 – 1945 (Sbornk studi - 2). Praha, 1994. S. 92.

Торжества «Дня русской культуры» никогда не ограничивались лишь пуш кинской тематикой, ведь в пантеон памяти эмиграции включались и другие пер сонажи русской истории и культуры. Например, 30 мая 1926 г. главным героем торжеств в Ницце, организованных Ниццским педагогическим советом и Ниццским обществом помощи русским учащимся и ученым, стал И. А. Крылов.

Школьники украсили портрет великого баснописца цветами, пропели ему «славу». В заключении выступил профессор П. П. Микулин360.

В Праге в 1926 г. комитет «День русской культуры» остановился на значении отдельных мест России для развития ее культуры, «дав в докладах литературной и музыкальной части программ полный, цельный и законченный облик отдельных городов России, выявив их историческую роль и значение». Первый праздник был посвящен Москве. А. А. Кизеветтер выступил с речью «Москва и Россия», М. Н. Германова прочла ряд отрывков из произведений Пушкина, о Москве, чешский симфонический оркестр под управлением Ф. Ступки исполнил ряд музыкальных произведений русских композиторов, в том числе «1812». На следующий день московский городской голова Н. И. Астров прочел доклад о Москве, сопровождавшийся иллюстрациями361. В 1928 г. «День русской культу ры» в Праге был приурочен к 100-летию Л. Н. Толстого. Торжественное заседа ние прошло в Пражской городской ратуше прошло при участии видных чешских общественных и политических деятелей: депутата А. Прокупека, писателя Р. Медека, профессоров Й. Поливки и Й. Горака. С ответной речью от лица рус ской эмиграции выступил М. М. Новиков. В конце заседания был исполнен хо рал Б. Сметаны «Ты любимая Родина моя»362. В Финляндии в 1934 г. торжества были посвящены Н. В. Гоголю, в 1935 г. – Н. А. Римскому-Корсакову363. С име Возрождение. 1926. 5 июня. № 369.

День Русской культуры: Обзор празднования в 1926 году. С. 8.

Русской Культуры: Краткий отчет о праздновании в 1928 году. С. 7 – 8;

Кишкин Л. С.

Русская эмиграция в Праге: празднование «Дня русской культуры» // Славяноведение. 2000.

№ 4. С. 34 – 35.

Невалайнен П. Указ. соч. С. 303.

нем М. Ю. Лермонтова были связаны эмигрантские торжества в Эстонии в 1939 г. Они были приурочены к 125-летию со дня рождения поэта. Инициатором торжеств выступал тогда Союз Русских просветительных и благотворительных обществ. Одной из главных их задач стала просветительская работа среди рус ского населения, особенно в сельской местности. Примечательной церемони альной формой стали литературные суды, которые проводились повсеместно.

Так, 17 декабря 1939 г. в Тартуском русском просветительном обществе прошел суд над Печериным, которого обвиняли в похищении девушки, краже коня и убийстве на дуэли. Участники собрания после обсуждений вынесли обвини тельный приговор по всем трем пунктам364. Кроме того, были проведены твор ческие конкурсы среди учащихся гимназий, публичные лекции в высших шко лах, богослужение в Александро-Невском соборе в Таллинне, спектакли и кон церты. Намечавшиеся на июль 1941 г. торжества не состоялись из-за начавшей ся Великой Отечественной войны365.

Почти всегда празднование «Дня русской культуры» начиналось с торжественного богослужения. В Праге оно проходило в соборе Святого Нико лая, в Париже – в соборе Александра Невского, в Харбине – в Свято Николаевском соборе и др. В Эстонии своеобразным центром празднования был Печерский монастырь. Эмигранты стремились подчеркнуть связь русской культуры с православием. Это неудивительно, ведь в условиях жизни в иной культурной среде православие стало одним из способов подчеркнуть свою на циональную идентичность.

русской культуры» сопровождался концертами, школьными «День выставками, музыкальными вечерами и др. Все они пользовались огромной популярностью и собирали полные залы. Один из зрителей, посетивших в июне 1926 г. концерт в зале Трокадеро, вспоминал: «Я ясно, ясно почувствовал Пономарева Г. М., Шор Т. К. Русская печать и культура в Эстонии во время Второй миро вой войны (1939 – 1945). Тарту, 2009. С. 49 – 51.

Там же. С. 54.

страшную метафизическую власть прошлого, вековых отложений, власть культуры… Я услышал ее грозный и величавый зов»366.

Большим интересом пользовались оперы Н. А. Римского-Корсакова, М. И. Глинки, М. П. Мусоргского, П. И. Чайковского, иначе говоря, тех компо зиторов, которые в своем творчестве с наибольшей силой выражали националь ные традиции, русский колорит, силу и мощь отечественного музыкального ис кусства. Например русский эмигрант, скрывшийся под псевдонимом «Меццо», так писал в шанхайской газете о творчестве Н. А. Римского-Корсакова: «Все картины, которые рисует Римский-Корсаков своими звуковыми красками, так ярки, сочны, полны жизни, что невольно видишь их. Порою кажется, что умчал ся вглубь веков на “машине времени” Уэльса и сам принимаешь участие в псковском вече, а порою вслушиваясь в музыку Римского-Корсакова, чувству ешь, что несешься на современном аэроплане над бескрайними русскими степя ми, и вот-вот заблестят вдали золотые маковки московских сорока-сороков»367.

Оперные спектакли (в особенности «Борис Годунов», «Евгений Онегин», «Псковитянка» и др.) или же исполнение отдельных арий практически всегда сопровождали массовые празднества во всех центрах Зарубежной России.

В Праге и Париже, а затем и в Эстонии, практиковались радиотрансляции.

Писатель Е. Н. Чириков выступая по чешскому радио 8 июня 1928 г. Он сравнил Россию с градом Китежом, который скрылся от глаз в пору лихолетья: «Нацио нальная Россия пребывает в скрытии… Но на наших глазах свершается великое чудо, свидетельствующее о том, что жив град Китеж, жива Наша Россия»368!

Особенно популярны были радиотрансляции концертов русской музыки.

Специально ко «Дню русской культуры» был приурочен выпуск юбилейных изданий: книг, статей, буклетов, брошюр, однодневных газет, листовок. На их Днепров Р. Праздник духа // Возрождение. 1926. № 375.

Меццо. Н. А. Римский-Корсаков. 1908 – 1933 гг. // День Русской Культуры. Шанхай, 1933.

18 июня. № 1. С. 4.

Чириков Е. Н. Незримая Россия // День Русской Культуры: Краткий отчет о праздновании в 1928 году. Прага, 1928. С. 19.

страницах публиковались календари исторических дат. Все эти издания являют ся сегодня бесценным историческим источниками. Зачастую лишь они могут дать представление о масштабах, формах проведения, идейном содержании торжеств.

В «Дне русской культуры» была заложена идея духовного сплочения русской диаспоры, национального единения на основе общности языка, вероисповеда ния, культуры и исторического прошлого. В то же время празднование «Дня русской культуры» имело региональные особенности. По словам Н. Е. Андреева, «он преломлялся от города к городу, от района к району, от страны к стране», «кое-где он праздновался с подчеркиванием политического момента, кое-где – религиозного, где-то был просто русский праздник»369. Эти ежегодные торжест ва были призваны продемонстрировать всему миру силу и мощь классической российской культуры. Они способствовали укреплению связей между эмигран тами и коренным населением в странах русского рассеяния.

Часто эмигрантские учебные заведения брали на себя инициативу проведения праздника. В Харбине это было Смешанное реальное училище, в Праге – Русский народный университет и т.д. Именно они являлись очагами русской культуры и образования на чужбине. Не стоит забывать, что «День рус ской культуры» был изначально ориентирован на молодое поколение эмигрантов, для которого жизнь на чужбине могла обернуться денационализацией. Изгнание и жизнь на чужбине наносили ощутимый удар по «живому чувству Родины». Говоря об этом, историк К. И. Зайцев на страницах популярной русской газеты «Возрождение» заявил об опасности культурного разрыва поколений. Он указывает, что в Зарубежье сложились две «культурные породы»: «Порода старая, сложившаяся и созревшая под сенью мощной культуры Императорской России, и молодой, обреченной на то, чтобы созревать в отрыве от вековой культурно-национальной почвы». К. И. Зайцев подчеркивал Андреев Н. Е. Указ. соч. Т. II. С. 14.

огромную обязанность старшего поколения. Преодолеть культурный раскол – вот задача «Дня русской культуры»370. Историко-культурные празднества должны были помочь молодому поколению сохранить память о России, язык, культурное своеобразие в условиях инонационального окружения. Эмигранты сетовали, что историческая политика в СССР направлена на радикальную пере оценку прошлого, что она направлена на денационализацию в угоду интерна ционализму. Все прошлое отрицается, и в одну кучу сваливается и хорошее, и дурное. Молодое поколение намеренно отрывается от исторических корней371.

«День русской культуры» был одной из первых в российской истории попы ток конструирования поистине национального праздника, опыт которого с успе хом может быть использован и в наши дни. Он провозглашал память, освобож денную от идеологических разногласий. Официально провозглашалось, что «День русской культуры» чужд политики и идеологии, но в реальности все празднества, конечно же, были ярко антибольшевистски окрашены. «И чем глубже мы погружаемся в русскую культуру, чем любовнее мы воспринимаем всю богатую радугу ее цветов, – тем с большей остротой и властью должно охватывать нас чувство борьбы с нечестивым злом коммунистического владычества, захватившего “родное пепелище” и осквернившего “отеческие гробы”»372. Организаторы «Дня русской культуры» мыслили его как неполити ческий общеэмигрантский праздник, который должен был примирить различные противоборствующие группировки. «Празднуя День Русской Культуры …, бу дем помнить того, чья поэзия заставляет любить родную культуру, чье слово да ет возможность мыслью переноситься в родные края. А будем помнить нашего Зайцев К. И. Мысли по поводу «Дня русской культуры» // Возрождение. 1926. 6 июня.

№ 370.

Долгоруков П. Указ. соч. С. 2.

Струве П. Б. Культура и борьба // День русской культуры: Однодневная газеты, посвященная празднованию «Дня русской культуре» в Харбине в 1931 г. Харбин, 1931. С. 26.


светлого гения – забудем, хоть на праздничный день, все наши разногласия и разномыслия. Это уже первый шаг к духовному объединению»373.

Тем не менее, не обходилось без организационных трудностей.

П. Невалайнен писал, что критика программы и самой организации «Дней» име ла место, нередко слышалось «обычное в таких случаях навязшее на зубах брюзжание», «но “опрокинуть карету” это не могло»374. Нельзя не отметить, что достичь полного организационного единства русским эмигрантам не удалось.

Налицо были программные ошибки. Празднование «Дня русской культуры»

часто растягивалось почти на полтора месяца! Оно начиналось с середины мая и продолжалось до конца июня. В отдельных местах были случаи перенесения торжеств на осень. Были случаи, когда празднование «Дня русской культуры»

устраивался разными организациями отдельно и разновременно (в Лондоне и Нью-Йорке в 1926 г.).

Серьезные дискуссии разразились даже вокруг даты празднования.

А. С. Пушкин родился 26 мая 1799 г. по старому стилю. По новому стилю это 8 июня. Однако многие эмигрантские группы заявили, что при точном переводе на новый стиль «День русской культуры» нужно праздновать не 8, а 6 июня.

Вопрос этот так и не был решен окончательно. Не обходилось и без других курьезов. Так на торжественном чествовании А. С. Пушкина в Свободном театре в Софии психиатр профессор А. Е. Янишевский подверг личность поэта психологическому анализу, «отнюдь не могущему расположить слушателей в пользу Пушкина». Однодневная газета «День русской культуры», напечатанная на средства русской общины в Варне, поместила несколько критических замечаний профессора Б. Пенева о русской культуре. Речь шла о свойственной русским теоретичности, утопичности и максимализме. Немало русских было удивлено и сконфужено375.

День Русской Культуры. Шанхай, 1933. 18 июня. № 1. С. 1.

Невалайнен П. Указ. соч. С. 303 – 304.

День Русской культуры: Обзор празднования в 1926 году. С. 15.

Иногда в подготовку празднеств вмешивались политические противоречия.

Так, горячие споры вокруг «Дня русской культуры» разгорелись в 1926 г. в Париже. П. Н. Милюков и его сторонники заявили, что идея праздника возникла в «определенно-националистической среде»376. Они отказались праздновать его совместно с монархистами. Лишь «благодаря мудрому решению поручить отдельным группам организаций устройство различных частей праздника – эти группы все же приняли в нем участие»377. В результате в Париже все же прошло два вечера – один 6 июня в Сорбонне с участием П. Н. Милюкова и В. А. Маклакова, а другой – 8 июня в зале Трокадеро. Правые круги эмиграции, сконцентрированные главным образом в Белграде, попытались противопоста вить празднованию «Дня русской культуры» с символической фигурой А. С. Пушкина во главе «День русского национального сознания» в честь Свято го князя Владимира, который следовало праздновать 28 июля. Сторонники этой идеи «утверждали, что Пушкинский день задуман масонами, либералами и без божниками, которые несут главную ответственность за революцию и поражение Белой армии в гражданской войне»378. Князь Владимир воспринимался в монар хической среде как православный идеал государя и духовный отец русского на рода. Его почитание должно было призвать эмиграцию к осознанию «великих начал пути русского народа и к подвигу верности им»379. Но демарш белград ских монархистов не встретил широкой поддержки, и им так и не удалось, не смотря на усиленные попытки, обосновать особое место князя Владимира в рос сийской исторической памяти. В 1938 г. Зарубежная Россия отметила 950-летие крещения Руси. Торжества прошли в странах. К этой дате в Белграде был выпу щен сборник статей в честь князя Владимира со вступительным словом митро Чуб. Почему «два дня русской культуры» // Возрождение. 1926. 13 июня.

День Русской культуры: Обзор празднования в 1926 году. С. 12.

Раев М. Указ. соч. С. 122 – 123.

Сборник в память Святого Равноапостольного князя Владимира. Белград, 1930. С. 9.

полита Анастасия380. К участию в издании были привлечены ведущие русские исследователи-эмигранты из разных стран: В. А. Мошин, А. Л. Погодин, Г. А. Острогорский А. В. Карташев, И. И. Лаппо, Е. В. Спекторский, Г. П. Федотов, Д. А. Расовский и др. Примечательно, что статьи сборника были выдержаны в научных тонах и были лишены следов политической пропаганды, хотя сами авторы были представителями различных идеологических течений.

Таким образом, пропагандируемый правыми кругами эмиграции культ князя Владимира, который должен был, по их мнению, противостоять либеральным идеям, не смог подменить собой пушкинские торжества.

И все же имя А. С. Пушкина, несомненно, служило мощной духовной силой.

Образ поэта должен был служить противовесом нескончаемым политическим спорам эмигрантов. Для большой части изгнанников А. С. Пушкины стал «ду ховным кумиром, олицетворявшем все самое дорогое и светлое, что оставили они на родине»381. Сами они полагали, что только великий поэт, само имя кото рого превратилось в синоним русской культуры, сможет стать объединительной фигурой для российской диаспоры. Живший в Швейцарии русский эмигрант Б. А. Никольский, выступая перед соотечественниками в зале художественного общества «Атенэ» в Женеве в 1925 г., отметил: «Трудно было выбрать более яр кий символ полного слияния всего существа человеческого с Родиной. Ведь Пушкин не мыслим без России, вне ее, как Россия последнего столетия … не мыслима без Пушкина»382. А. С. Пушкин воплощал в себе национальное куль турное наследие и одновременно открытость внешнему миру, то, что Ф. М. Достоевский называл всечеловечностью русской культуры. Князь П. Долгоруков на страницах шанхайской газеты писал об отраженном в пуш кинском гении свойстве русских «воспринимать общечеловеческие идеалы, пе Владимирский сборник в память 950-летия крещения Руси. Белград, 1938.

Челышев Е. П. А. С. Пушкин в литературе русского зарубежья // Русское зарубежье:

история и современность. М., 2004. № 1. С. 3.

Цит. по: День Русской Культуры. Отчет о праздновании «Дня Русской Культуры» за рубе жом в 1925 г. С. 45.

ревоплощать свои мысли в чужие образы, не отрываясь в то же время от своей родной почвы, от глубокого чувства родины»383.

Однако образ А. С. Пушкина не сводился лишь к литературным и культурным конструктам. Многих интересовала пушкинская идеология, его отношение к уз ловым проблемам российского прошлого, а особенно к характеру взаимоотно шений власти и общества. Отсюда же внимание к имперским мотивам в творче стве поэта, столь актуальным на фоне раздумий о событиях недавнего прошлого.

Интерес к ним особенно ярко проявился в оценках «Медного всадника», одного из самых загадочных творений А. С. Пушкина. Еще в 1924 г. с оригинальной и новаторской трактовкой «Медного всадника» выступил Г. В. Вернадский. Для него поэма представлялась воплощением «пушкинской философии тайных су деб России, заключенной в поэтических символах и намеках». Историк исходил из мысли, что к концу 1820-х гг. в мировоззрении А. С. Пушкина произошел ко ренной перелом. Если в Александровскую эпоху поэт был «вольнодумцем, дру гом политики конспираторов, масоном», то с середины 1820-х гг. он постепенно превращается в «консерватора, официально почти друга императора Николая I, врага декабрьских идей пестелевского типа»384.Перемены в душе поэта Г. В. Вернадский связывал с переоценкой им современных событий (европей ские революции 1820 г., 14 декабря 1825 г. и т.д.). Г. В. Вернадский правильно заметил, что А. С. Пушкин всегда был врагом революций, поэтому выступление декабристов было воспринято им как личная трагедия. «Декабрьское восстание вскрыло для Пушкина бездну под блестящим покровом внешней государствен ности. Оно послужило для Пушкина, как бы потайным ходом в глубины истори ческой жизни Русского государства»385.

Долгоруков П. День Русской Культуры // День Русской Культуры. Шанхай, 1933. 18 июня.

№ 1. С. 2.

Вернадский Г. В. «Медный всадник» в творчестве Пушкина // Slavia. Praha, 1924. Ro. II.

Se. 4. S. 646.

Там же. С. 649 – 650.

Исходя из этих положений, Г. В. Вернадский пришел к выводу, что «Медный всадник» является отражением 14 декабря 1825 г. и содержит в себе критику идей декабристов и их предтечи – А. Н. Радищева. В поэме Г. В. Вернадский увидел две стихии: блеск и мощь империи и заговор, заливший Сенатскую площадь, грозивший перевернуть все. Г. В. Вернадский сопоставил образ Евгения с А. Н. Радищевым. Бунт героя поэмы против Всадника является ненужным и, более того, опасным безумием.

Совершенно иную трактовку «Медному всаднику» дал П. Н. Милюков, который увидел в образе Евгения черты самого А. С. Пушкина. Он полагал, что в ходе работы над «Историей Петра Великого» поэт пересмотрел прежние взгляды на царя, и вместо реформатора увидел в нем деспота. Не имея возможности высказать свои мысли официально, он заключил их в аллегорической форме в «Медном всаднике», представив себя в образе главного героя, грозившего Петру386. Вряд ли позиция П. Н. Милюкова выглядит обоснованной. Она обусловлена критическим взглядом историка на личность Петра и его реформы, сформулированную им еще в конце XIX в. Конечно, А.С.

Пушкин никогда не одобрял жестокости Петра, но он никогда не пытался усомниться в его гениальности. Историк и литературовед Е. А. Ляцкий заметил, что в Петре А. С. Пушкин «создал образ царственного гения, который ничего не потерял бы в своем величии, если бы даже оказался развенчанным самодержцем»387. С иной оценкой выступил Г. П. Федотов. Он увидел в поэме народную разрушающую стихию, которая угрожает и Всаднику, и Евгению Она воплощается в невских волнах и змее, которого топчет Всадник, выходит на первый план поэмы. Г. П. Федотов разглядел в этом не отблески 14 декабря, а зарево пугачевщины, иначе говоря, народного бунта. В этой ситуации, по Милюков П. Н. Живой Пушкин (1837 – 1937). Историко-биографический очерк. М., 1997.

С. 176 – 178.


Ляцкий Е. А. Пушкин и его историческая мысль // Научные труды Русского народного университета. 1928. Т. 1. С. 35.

мнению историка, А. С. Пушкин должен всецело быть на стороне Всадника:

«русская жизнь и русская государственность» казались ему «непрерывным и мучительным преодолением хаоса началом разума и воли»388. Евгений же является несчастной жертвой борьбы рационального и иррационального начала русской истории.

Для эмигрантских авторов большой интерес представлял вопрос о религиозных воззрениях А. С. Пушкина. Историк и правовед Е. В. Спекторский полемизировал с советскими исследователями, которые основываясь на трактовке шутливой «Гаврилиады», написанной под влиянием французских энциклопедистов и легковесных стихов Парни, пришли к выводу о безбожии поэта. По мнению ученого, мировое значение творчества А. С. Пушкина как раз и состояло в том, что он, «как и все подлинно великие художники, близко подошел к Богу»389. Согласно Е. В. Спекторскому, для А.С. Пушкина было свойственно типичное русское богоискательство, посредством которого он познал безмерную всемирно-историческую роль христианства. Историк отмечал, что в душе и сердце поэта всегда жила тяга к православию, именно поэтому «он был посредником между тем духовным заданием, которое при крещении Руси было поставлено русскому слову, и тем выполнением, которое осуществили Гоголь, Достоевский и Толстой»390. Живой интерес к православию, к героическому прошлому России, делали А.С. Пушкина «глубоко русским человеком, неразрывно связанным не только с вершинами нашей культуры, но и с народною стихиею»391.

В 1937 г., в 100-летнюю годовщину трагической гибели А. С. Пушкина, во многих уголках русского рассеяния возникли юбилейные комитеты, в задачу ко Федотов Г. П. Певец империи и свободы // Наше наследие. 1991. № 3. С. 92.

Спекторский Е. В. Пушкин и христианство // День русской славы. Белград, 1937. № 7.

С. 10.

Там же. С. 12;

Он же. Заветы Пушкина // Пушкинский сборник. Прага, 1929. С. 60.

Спекторский Е. В. Заветы Пушкина. С. 57;

Шмурло Е. Ф. Пушкин – поэт русского народа // Хозяин. Прага, 1927. № 21 – 22. С. 3 – 6.

торых входила организация памятных мероприятий. Главным из них стал Па рижский Пушкинский комитет во главе с С. М. Лифарем. В православных хра мах по всему миру служили панихиды по великому поэту. Например в столице Туниса настоятель русской церкви отец Константин (Михайловский) прочел лекцию о А. С. Пушкине-христианине и отслужил по нему панихиду392. В теат рах при участии русских артистов ставили спектакли по пушкинским произве дениям. В музыкальных театрах особой популярностью пользовалась опера «Бо рис Годунов». В разных городах и странах издавались портреты, открытии и ка лендари. Особое внимание было обращено на участие в празднестве детей и мо лодежи.

Пушкинский юбилей 1937 г. в Зарубежной России проводился в противовес пушкинскому юбилею в СССР, которому была придана политическая окраска.

Ф. А. Степун писал, что эмиграция «чествовала Пушкина, – впервые увиденного Достоевским, человека всеобъемлющей любви и всепонимающего сердца»393. В Шанхае был открыт первый за пределами России памятник великому поэту.

Бронзовый бюст А. С. Пушкина был изготовлен скульптором Подгурским и ус тановлен 11 февраля 1937 г. на территории французской концессии394. Поистине всеэмигрантский характер демонстрирует география празднеств. Русская диас пора отмечала пушкинский юбилей повсеместно. М. А. Панова показала, что в Тунисе главным очагом празднования стала Бизерта – место проживания моря ков Русской эскадры, ушедшей из Крыма в эмиграцию вместе с остатками вран гелевской армии и сотнями гражданских беженцев. Его организатором стал ви це-адмирал Сергей Николаевич Ворожейкин, бывший директор Севастопольско го морского корпуса. В театре в присутствии всей русской колонии и пригла шенных французов был устроен литературно-музыкальный вечер по произведе Панова М. А. Русские в Тунисе: судьба эмиграции «первой волны». М., 2008. С. 195.

Степун Ф. А. Духовный облик Пушкина // Пушкин в русской философской критике конца XIX – XX вв. М., 1999. С. 520.

Слободчиков В. А. О судьбе изгнанников печальной… Харбин. Шанхай. М., 2005. C. 210 – 211.

ниям А. С. Пушкина. Перед зрителями выступили оркестр и хор под управлени ем В. И. Зеленой. 21 февраля 1937 г. торжества продолжились в самой тунис ской столице. Их взял под свою опеку Союз русских офицеров и супруга гене рального резидента Франции. И опять перед зрителями выступал хор, молодежь организовала театрализованное представление по произведениям А.

С. Пушкина, исполнив отрывки из «Бориса Годунова», «Евгения Онегина» и «Цыган». Этот спектакль в марте того же года был с успехом повторен в Бизерте на литературно-музыкальном празднике, проведенном совместными усилиями русской диаспоры и местного отделения «Альянс Франсез». Выступавший перед собравшимися французский лектор говорил о мировом значении творчества А.

С. Пушкина и ставил его в один ряд с У. Шекспиром, Ф. Шиллером и И. Гете395.

Чрезвычайно большую роль в праздновании юбилея сыграли бывшие выпуск ники Александровского (Царскосельского) лицея, для которых А. С. Пушкин был частью корпоративной памяти. Столетие со дня гибели поэта в 1937 г. вос принималась ими как «важнейшая дата лицейской истории»396. Бывшие выпуск ники посвятили этому событию немало поэтических строк, которые ярко отра жали эмоциональный настрой эмигрантов и специфику их воспоминаний о про шлом. Эти стихи были частично опубликованы петербургским исследователем С. М. Некрасовым. Главная тема этих произведений – величие Лицея, освящен ное культом А. С. Пушкина. Эта тема, например, отчетливо видна в стихотворе нии А. Н. Мясоедова:

То было так давно. Едва возник Лицей, Когда в его садах, под клекот лебединый, Он начал песнь свою, свой дивный лет орлиный, И мир заворожил цевницею своей.

И современники, дыханье затая, Панова М. А. Указ. соч. С. 195 – 196.

Некрасов С. М. Лицей после Лицея. М., 1997. С. 43.

Ловили каждый звук его волшебных песен..

Но этот мир ему был слишком мал и тесен, И скоро он ушел в нездешние края.

С тех пор прошли года… За славною порой, Порой величия, настало лихолетье, И день сегодняшний, печальный день столетья, Для нас сливается с годиной роковой.

Оторваны судьбой от отческой земли, В дни безотрадные сомнений и печали, В его творениях опоры мы искали И утешение, и веру обрели.

И пусть наш тяжкий крест мы все еще несем, Пускай кругом еще туман и непогода, Он светит ярко нам. И чтим мы свято в нем Бессмертного певца великого народа397.

В череде дат, призванных увековечить память о знаменательном историче ском событии или великом человеке, трудно было найти ту, которая могла бы объединить всю эмиграцию. Лишь день рождения А. С. Пушкина смог хотя бы в некоторой степени примирить различные группировки русской эмиграции. Па мять о великом поэте была практически лишена политического налета и застав ляла задуматься о вечных ценностях российской культуры398. В своей про граммной речи на праздновании «Дня русской культуры» в Париже в июне Там же. С. 43 – 44.

Литература об образе А. С. Пушкина в культуре Зарубежной России многообразна: Пуш кин и культура русского зарубежья: Международная конференция, посвященная 200-летию со дня рождения. М., 2000;

Центральный Пушкинский комитет в Париже. 1935 – 1937. М., 2000.

Т. 1 – 2;

Бирман М. А. П. М. Бицилли – пушкинист (Заметки к библиографии ученого) // После юбилея… Jerusalem, 2000. С. 227 – 234;

Челышев Е. П. А. С. Пушкин в литературе русского зарубежья // Русское зарубежье. 2004. № 1. С. 3 – 28;

Филин М. Д. Зарубежная Россия и Пуш кин. М., 2004;

Ковалев М. В. А. С. Пушкин и его творчество в трудах историков русского за рубежья // Изменяющаяся Россия – изменяющаяся литература: художественный опыт ХХ – начала XIX веков. Саратов, 2006. С. 116 – 120 и др.

1926 г. В. А. Маклаков подытожил эту мысль: «Русская культура оказалась мо гучей и живучей, чем наша русская государственность … Наш долг поэтому бе речь нашу культуру, развивать ее, распространять ее, знакомить с ней мир»399.

Оживление образов прошлого в ходе празднования «Дня русской культуры»

способствовало пробуждению национального сознания, расколотого историче скими потрясениями. Финский историк П. Невалайнен правильно заметил, что эти торжества «привносили разнообразие и новые краски в серую будничную жизнь», «многотысячные массы людей с их шествиями, хорами и спектаклями привлекали к себе внимание …, общественность знакомилась с их традиция ми»400. Праздники давали возможность общения разрозненным представителям диаспоры, они связывали воедино разнообразные символы идентичности: язык, религию, историческую память и т.д. Русская культура и ее творцы превраща лись для эмигрантов в мощную объединительную духовную силу.

Маклаков В. А. Русская культура и А. С. Пушкин (Речь, произнесенная в день празднова ния «Дня русской культуры» в Париже 6 июня 1926 г.) // Современные записки. Париж, 1926. Кн. 29. С. 236 – 237.

Невалайнен П. Указ. соч. С. 304.

Глава 5.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ И УЧЕБНЫЕ НАРРАТИВЫ РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ 1920 – 1930-Х ГОДОВ В 1922 г. на полках книжных магазинов Европы появился напечатанный в Мюнхене учебник «История России. 862 – 1917». Его автором был крупный ученый, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской Академии наук Евгений Францевич Шмурло. Еще до революции он снискал известность как видный специалист в изучении эпохи Петра Великого, а также русско итальянских связей и был в числе первооткрывателей ватиканских архивов для мировой науки. Свой учебник Е. Ф. Шмурло закончил в марте 1922 г. в Риме, где жил с 1903 г., занимая пост ученого корреспондента Академии наук. За спиной были годы профессорства в Санкт-Петербурге и Дерпте/Юрьеве, плодотворная работа в европейских архивах, публикация заметных научных работ и сборников документов, а, кроме того, революция, которую историк не принял, и которая вынудила его навсегда остаться на чужбине.

В бытность своей активной педагогической деятельности в 1880 – 1890-х гг.

Е. Ф. Шмурло подготовил несколько литографированных курсов лекций для студентов401. Однако планов на написание собственного учебника все эти годы он, очевидно, не вынашивал. Что же заставило уже немолодого историка оставить в стороне текущие научные проекты и взяться за перо? Чтобы дать ответ на этот вопрос, обратимся к предисловию учебника: «Эта книга ставит своей задачей посильно удовлетворить одну из насущнейших потребностей нашего времени. Русская учащаяся молодежь, вынужденная покинуть Россию и См.: Шмурло Е. Ф. Лекции по истории, читанные в Павловском Институте в 1884 – 1885 г.

Литографированное издание. СПб., 1886;

Он же. Русская история. XVIII. Лекции на Высших Женских Курсах в Санкт-Петербурге, 1885 – 1886 гг. Литографированный курс. СПб., 1886.

заканчивать свое образование за границей, поставлена в условия совершенно ненормальные. Таких, кто имел бы возможность пользоваться школой, сравнительно немного, громадное же большинство вынуждено завершать свое образование домашними средствами, без преподавателей, и хорошо, если еще с учебником в руках. … Дать такое истолкование в области русской истории, посильно заменить отсутствующего преподавателя в роли ее истолкователя – поскольку, разумеется, печатная буква в состоянии заменить устное слово – и является целью настоящей книги»402.

Этими словами известный ученый очертил серьезную проблему, с которой пришлось столкнуться его соотечественникам на чужбине в 1920 – 1930-е гг.

Речь шла о создании и развитии русской средней и высшей школы за границей, которая бы дала возможность продолжить и завершить образование эмигрантской молодежи. В силу объективных причин в Зарубежной России вряд ли было возможно создать единое образовательное пространство: русские беженцы были распылены по всем частям земного шара, а уровень развития средств связи в то время не мог дать возможности для глобальных коммуникаций и обмена информацией. В довершении ко всему, материальное положение эмигрантов было зачастую плачевным. Поэтому все эмигрантские учебные заведения сталкивалось с неизбежными финансовыми трудностями и им зачастую приходилось рассчитывать лишь на собственные силы.

Еще одной серьезной проблемой, на которую Е. Ф. Шмурло обратил особое внимание, была нехватка, а то и полное отсутствие необходимых учебников и учебных пособий. Их нельзя было ни привезти с собой заранее, ни, тем более, получить из Советской России. Дефицит учебников создавал большие трудности и одновременно возлагал на учителя особую ответственность, требовал от него высокого уровня педагогического мастерства. Кроме того, в условиях эмиграции появление новых учебных пособий было возможным лишь при чьей-то Шмурло Е. Ф. История России. 862 – 1917. Мюнхен, 1922. С. V.

материальной поддержке, например по инициативе одного из русских заграничных издательств, связанной, впрочем, с большим финансовым риском.

Этот недостаток средств нередко сказывался на качестве полиграфии. Учебники нередко печатались на дешевой бумаге, издатели экономили на хорошем переплете и иллюстрациях. Например, тот же учебник Е. Ф. Шмурло был напрочь лишен визуальности: в нем не было ни одной карты, фотографии или рисунка. Между тем, параллельное развитие фотографической техники и полиграфии привело к бурному росту процента иллюстраций в учебниках.

Французский исследователь Ален Шопен установил, что в период с 1880 по 1945 гг. количество иллюстративного материала в учебниках по истории утроилось, причем пик роста пришелся как раз на 1920 – 1930-е гг. Эмигрантским авторам о подобных вещах приходилось обычно лишь мечтать.

Заслуженным авторитетом в эмигрантской среде пользовался «Учебник русской истории для средней школы» С. Ф. Платонова, увидевший свете еще в 1909 г., а затем много раз переиздававшийся. Спрос на него был высок, и поэтому в середине 1920-х гг. пражское издательство «Пламя» выпустило очередное его издание404. Однако, несмотря на высокое качество этой книги, он уже не полностью отвечал требованиям времени и новым историческим реалиям, которые стремительно изменились всего за несколько лет. Нужно было написать новые учебники, которые бы восполнили этот пробел, которые отвечали бы идейным установкам эмиграции, ее мессианскими настроениями и верой в неминуемое и скорое возрождение России. Русские ученые, оказавшиеся в эмиграции, уверенно взялись за это дело.

Эмигрантские учебники и учебные пособия по истории дают богатейший материал для исследования. Однако до сих пор они почти не попадали в поле Шопен А. Аспекты иллюстрирования и концепции учебников // Учебник: десять разных мнений. Вильнюс, 2000. С. 135 – 136.

Платонов С. Ф. Учебник русской истории для средней школы: курс систематический.

Прага, 1924. Ч. 1;

1925. Ч. 2.

зрения ни российских, ни зарубежных специалистов. Имеются, конечно, авторов405, аналитические оценки учебных нарративов конкретных но обобщающая картина до сих пор не представлена. Совершенно не исследовано и практическое использование учебников, то есть место, которое они занимали в эмигрантском учебном процессе. Без внимания осталась и тема мемориальных коммуникаций – взаимосвязи между автором учебника, преподавателями и учащимися в свете трансляции представлений о прошлом. Вопрос этот, пожалуй, является одним из самых сложных. К сожалению, на основе имеющихся источников крайне трудно выяснить отношение эмигрантской молодежи к учебникам и особенно к их содержательной части.

В то же время следует осознать, как разные эмигрантские группы участвовали в образовательном процессе, какое значение придавали они преподаванию истории. Важность этого подхода ясно продемонстрировал Йорн Рюзен, выделив различия групповых целей в процессе мемориальных коммуникаций. Например, политики ждут от преподавания истории в первую очередь политических целей, таких как «знания о национальных героях (и героинях), хорошие отношения с соседними странами, усиление национальной самосознательности и чувства гражданского долга». Иные группы в большей мере желали бы «получить знания по истории окружающей среды, истории труда, мировой или национальной истории»406. В понимании Й. Рюзена, коммуникативный аспект исторических воспоминаний важен потому, что именно «через рассказ (и слушанье) истории субъекты артикулируют (и, артикулируя, создают) свою собственную идентичность во временном значении Демина Л. И. Евгений Франциевич Шмурло // Шмурло Е. Ф. История России. 862 – 1917.

М., 2001. С. 5 – Лёев-Рорд Д. ван дер. Учебники истории в Европе. Что такое хороший учебник истории? // Учебник: десять разных мнений. Вильнюс, 2000. С. 14.

другим»407.

по отношению к Историческое сознание, таким образом, представляет собой духовную деятельность, направленную на воспоминание о прошлом, и под воздействия опыта, полученного в прошлом. Одним из проявлений этого воспоминания является рассказ историй, не просто в смысле голой формы изложения, но в значении универсальной и фундаментальной формы знания и познания. С точки зрения немецкого исследователя, «при помощи этой дидактической формы прошлое, перенесенное в будущее, выполняет ориентировочную функцию для современной жизненной практики.

Эта функция реализует себя коммуникативно между производителем истории и реципиентом»408. В этой связи изучение истории выглядит одним из способов формирования исторического сознания и формирования особой культурной идентичности.

Не вызывает сомнения, что эмигрантские учебники были призваны служить мощным средством самоидентификации и формировать особое историческое сознание. В терминологии Й. Рюзена подобные задачи объединяются в понятие компетенции», которые должны помочь вписать свой «дидактические собственный жизненный опыт в коллективный опыт и определить связь прошлого, настоящего и будущего. Естественно, что история, преподаваемая в школе, будет отличаться от истории, преподаваемой в университетах. У каждой из них имеются свои специфические задачи. Школьное изучение истории, вероятно, неотделимо от осмысления современного мира и переживаемого настоящего. Оно в большей степени, нежели университетское, связано с формированием идентичности и чувством групповой принадлежности, и большее значение в нем имеют учебные нарративы, которые нередко принимают характер канонических текстов. Поэтому и для автора учебника, и для его издателя, «жизненно важно выработать четкую концепцию относительно Рюзен Й. Идеальный учебник. Размышления о путеводителе и посредники исторического обучения // Учебник: десять разных мнений. Вильнюс, 2000. С. 35.

Там же. С. 34 – 35.

целей и задач учебника», «они должны сделать выбор содержания, ценностей, взглядов и подходов и должны объяснять по крайней мере учителям, почему был сделан именно такой выбор»409. Й. Рюзен писал: «Во-первых, учебник по истории является одним из важнейших каналов, по которому результаты исторических исследований передаются в историческую культуру общества.

Специалисты всегда намерены обращать внимание на то и стремиться [к тому], чтобы ими достигнутый уровень научного исследования как можно быстрее учитывался в учебниках. Другое основание для их участия лежит в ими представляемой концепции практического значения, созданной путем исследования знаний. … Историки в этом смысле не равнодушны к тому, как исторические знания будут использованы во время обучения в школе. И, наконец, как политически заинтересованные и очень часто имеющие соответствующие обязанности современники, они заинтересованы в учебнике как таковом, ибо он всегда является и политическим посредником. Ведь урок истории является одним из самых важных средств политического образования»410.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.