авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации Саратовский государственный технический университет имени Ю. А. Гагарина М. В. ...»

-- [ Страница 5 ] --

Вернемся к книге Е. Ф. Шмурло. Есть все основания предполагать, что это был первый учебный нарратив, созданный в эмигрантской среде. Его автор воплощал в себе «идеальный тип» дореволюционного профессора, чей педагогический опыт был связан с преподаванием как в средней, так и в высшей школе. Не будем забывать, что работа в гимназии была для многих привычным способом подработки и одновременно апробации своих идей. Даже великий В. О. Ключевский не был тут исключением. Обратим теперь внимание на дату выхода работы Е. Ф. Шмурло 1922 год. Совсем недавно отгремела – Гражданская война, еще не был официально оформлен СССР, в памяти русских беженцев еще слишком ярко жили воспоминания о бегстве из России, но в то же Лёев-Рорд Д. ван дер. Указ. соч. С. 14.

Рюзен Й. Указ. соч. С. 31 – 32.

время среди них еще не растаяла вера в скорое возвращение назад. В начале 1920-х гг. эмиграция почти в буквальном смысле еще «сидела на чемоданах», пребывание на чужбине казалось лишь временным испытанием. Тем не менее, старшее поколение изгнанников было озабочено проблемой образования молодого поколения. Многие русские дети обучались в иностранных школах, следовательно, их учебные программы не предусматривали систематического изучения российской истории. Старшее поколение эмигрантов беспокоила их возможная денационализация. Л. М. Сухотин утверждал, что именно для них нужно создать «хорошее учебное руководство по русской истории, способное вызвать интерес к русскому прошлому и любовь к России», и что сам он «был бы счастлив заронить в детскую душу неугасимую искру любви к родной стране»411. Национальная история сделалась для эмиграции важнейшей точкой опоры. Проблема образования, таким образом, в конечном счете, сводилась к задаче сохранения национальной и культурной самобытности за рубежом. Для того же Е. Ф. Шмурло эта задача казалось очевидной. Видимо, это и был главный мотив, который заставил его взяться за работу над учебником. Свою книгу он предназначил для учащихся среднего школьного возраста, которые уже имели возможность познакомиться с родной историей в объеме гимназического преподавания. По мнению автора, они имели и силу, и нравственную обязанность «разобраться и отдать себе отчет в исторических судьбах своей Родины и, возможно, сознательнее отнестись к своему настоящему, которое всегда и везде есть фатальный продукт прошлого»412. Е. Ф. Шмурло хотел показать, какое место занимает Россия в контексте всемирной истории и в чем именно состоит ее историческая миссия. Ответы на эти вопросы были чрезвычайно актуальны в свете переломных исторических событий, пережитых накануне не одними русскими эмигрантами, но и всей Европой, всем миром.

Сухотин Л. М. Учебник русской истории. Младший курс. Часть I. Новый Сад, 1926. С. 3.

Шмурло Е. Ф. История России. С. V – VI.

На глазах русских беженцевокружающий мир изменился до неузнаваемости.

Первая мировая война, революция в России, последовавшая за ней братоубийственная Гражданская война подорвали веру в прогресс, заставили задуматься о кризисе всей западной цивилизации. Как заметил немецкий историк Николаус Катцер, произошел распад привычных общественных организаций, разрыв социальных связей. Империи подорвали свой авторитет нетерпимой, насильственной внутренней и внешней политикой413.

Одним из последствий катастрофических событий стал стремительный распад сразу нескольких империй – Австро-Венгерской, Германской, Османской и Российской. Конечно, Первая мировая война отнюдь не покончила с миром империй. Они по-прежнему продолжали восприниматься большинством как «локомотив прогресса и цивилизации»414. Но кризис их уже был четко обозначен. Это отчетливо чувствовали и некоторые русские эмигранты, ощущавшие углубление центробежных процессов в мире. Все эти события, а особенно их причины и последствия, было нелегко объяснить даже профессиональным ученым. Но как донести их смысл до молодого поколения?

Как обрисовать для него новые исторические реалии? Для старшего поколения эмигрантов имперское прошлое, в независимости от отношения к монархии, определяло его идентичность, оно было для него частью живых воспоминаний.

Для молодого поколения оно было размытым, отрывочным, являлось сферой не столько памяти, сколько истории.

Попытаемся теперь взглянуть, как оценивали авторы эмигрантских учебных нарративов имперское прошлое России и можно ли говорить о существовании единой мемориальной модели? Таким образом, одна из главных задач этой главы сводится не столько к методическому или дидактическому анализу Katzer N. Probleme des Ersten Weltkriegs und des Brgerkriegs in Russland. Mythen und «Zonen» des Verschweigens // Культурная память и мемориальные коммуникации в современных учебниках и учебной литературе: опыт России и Западной Европы. Саратов, 2012. C. 93 – 94.

Ливен Д. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней. М., 2007. С. 40.

эмигрантских учебников, сколько к попытке проникнуть в одну из неисследованных пока сторон эмигрантской исторической памяти, непосредственным образом связанную с наукой и идеологией. Учебные нарративы служат для этого великолепным материалом, ибо они наглядно выражают в себе коллективные исторические представления, имеют своих героев и свои мифы, демонстрируют уровень развития науки своего времени, отражают не только устойчивые идейные конструкции, но и острые мемориальные споры, содержат свои зоны молчания и забвения.

Большое внимание к имперскому проекту в эмигрантских учебных нарративах было отнюдь не случайным. Еще в XIX в. начался расцвет национальной истории, конструирование моделей национального прошлого. По словам Н. Е. Копосова, такие концепции истории транслировались в массовое сознание в первую очередь через систему школьного образования и массовую литературу. Учебники превратились в один из жанров «национального романа».

Их авторы обосновывали идею об особой роли государства в истории России, цивилизации»415.

выступавшего в качестве агента Следует «главного согласиться со словами немецкого историка Карла-Эрнста Йесманна, назвавшего учебники «автобиографией нации»416. Повышенное внимание к роли государства в отечественной истории, свойственное большинству эмигрантских учебных нарративов, было, конечно же, не случайным. Оно базировалось на прочном дореволюционном фундаменте, когда учебники, одобренные Министерством народного просвещения, выражали официально санкционированное прочтение национальной истории и создавали пантеон ее героев417. Обратим внимание и на еще один важный факт, не связанный напрямую с государственной идеологией, но оказывавший едва ли не решающее См.: Копосов Н. Е. Память строгого режима: история и политика в России. М., 2011. С. 33.

Цит. по: Радкау В. Подготовка учебника в Германии // Учебник: десять разных мнений.

Вильнюс, 2000. С. 108.

Шенк Ф. Б. Александр Невский в русской культурной памяти: святой, правитель, национальный герой (1263 – 2000). М., 2007. С. 198.

влияние на архитектонику всех учебников. Позитивистский подход, господствовавший в историческом образовании, прививал ученикам монолитную концепцию прошлого, а сам процесс его познания сводился к запоминанию имеющихся в учебнике фактов. Нельзя, конечно, сказать, что эмигрантские учебники порывали полностью с этой традицией. Важно учитывать другое – эмигрантская школа и система образования вообще развивались в особых условиях. Кроме того, сама интеллектуальная культура русской эмиграции формировалась на пересечении разных традиций и под влиянием переломных исторических событий, о чем уже говорилось в предыдущих главах.

В этом контексте учебники Е. Ф. Шмурло примечательны как, пожалуй, никакие другие. Уже вскоре после издания в Мюнхене «Истории России»

пражское издательство «Пламя» опубликовало «Введение в русскую историю»

(1924). Оно не было продолжением предшествующей работы, ибо ставило иные задачи, иной круг проблем и имело новую целевую аудиторию. В предисловии автор уточнял, что его книга выросла из университетских лекций, и что в ней он стремился дать общие представления об особенностях российского исторического процесса, а не излагать всем известные факты и события. Но и эта книга не стала последней. До конца 1920-х гг. Е. Ф. Шмурло упорно работал над обобщающим курсом русской истории, который стал одним из главных трудов историка и своеобразным итогом всей его научной деятельности. Три его тома (второй том состоял из двух частей) выходили в Праге в течение 1931 – 1935 гг. литографированным изданием при мизерном тираже в 100 экземпляров.

Если «История России» была ориентирована на читателей школьного возраста, то «Введение в русскую историю» и «Курс русской истории» были рассчитаны на студентов и предназначались для университетского преподавания. Несмотря на эти различия, попробуем оценить содержательную сторону представленных нарративов и их идейный стержень.

При чтении всех трех работ бросается в глаза следование автора одной из генеральных линий российского романа» XIX века «национального – повышенному вниманию к исторической роли государства, ярко отражавшего дух создавшего его народа. Для самого Е. Ф. Шмурло кажется очевидным, что таким народом являются русские. Русский народ у него, по сути, тождественен России, а остальные этнические группы исторически находятся на правах «младших братьев». В своем «Введении в русскую историю» (1924) он активно отстаивает эту мысль, говоря, что именно русский народ создал государство, придал ему настоящий вид, «остальные народности играли и играют в ходе этого построения и развития до настоящей минуты лишь второстепенную, служебную роль». Другой особенностью нарративов является большое влияние на них постулатов географического детерминизма, столь популярного в европейской науке второй половины XIX века. Для Е. Ф. Шмурло географический фактор был одним из определяющих моментов в русской истории. России как стране континентальной, не имевшей перед собой естественных природных границ, было предначертано создать единое обширное государство419. Вслед за В. О. Ключевским он считал колонизацию одним из главных элементов русской истории, именно колонизация становится главной метафорой учебника. Причем колонизационное движение рассматривается как желание найти оптимальные естественные границы и обезопасить себя от враждебных соседей. Поэтому экспансия на Восток видится исторически предопределенной, она объясняется необходимостью защищаться от постоянного натиска «полуварварских племен и степенных кочевников»: «… вечные распри этих азиатов неизбежно втягивали и нас в их дела. Культурная народность не может безучастно смотреть на дрязги и междоусобицы соседних Шмурло Е. Ф. Введение в русскую историю. Прага, 1924. С. 70.

Ср.: «На Западе природа, можно сказать, заранее предопределила быть нескольким, даже многим государственным единицам, сравнительно небольших размеров, с точно определенными, ярко очерченными границами» (Шмурло Е. Ф. Курс русской истории. Т. 1:

Возникновение и образование русского государства (862 – 1462). СПб., 2000. Т. 1. С. 28).

полудиких народов, так как они всегда отзовутся неблагоприятно на его собственном развитии. Путем ли покровительства или завоеваний всегда приходится сдерживать эти силы, занимать вражескую землю или устраивать живую изгородь, чтобы заслонить и обеспечить повседневную жизнь мирного человека от возможных нарушений … Шире и шире раскрывались перед нами двери Востока, и точно какая неумолимая сила толкала нас туда»420.

В учебных нарративах Е. Ф. Шмурло завоевания описываются как средство к мирному существованию и безопасности. Равнинная территория России не позволяла отгородиться от врага естественными границами, поэтому нужно было лишь оттеснять его и занимать его место. И в этом движении, по убеждению Е. Ф. Шмурло, не было империалистических устремлений.

Экспансия изначально не ставила целью завоевание новых земель. Она лишь выражала желание отбросить врага как можно дальше от собственных границ421.

России пришлось «вынести двух с половиной вековое монгольское иго, вести борьбу с крымскими татарами;

приходилось вынужденно 300-летнюю углубляться в Кавказские горы, в заволжские и зауральские степи, дойти до самого Памира, и все это с единственной целью – оградить мирное население от кочевника, который не мог жить иначе, как разбоем. Мы его отгоняли, отодвигали свою границу, но на новом месте повторялась прежняя история…» Термин «завоевание» применительно к российской политике заменяется термином «инкорпорация»423. Если не было российского империализма, значит, не было и колоний: «Россия не имела колоний, и сама не была метрополией.

Поступательное движение русского народа – это одна сплошная непрерывная лента, целый ковер, разостланный от Вислы и Прута до берегов Камчатки»424.

Как видим, в своих учебниках Е. Ф. Шмурло отрицает колониальный характер Шмурло Е. Ф. Введение в русскую историю. С. 131 – 132.

Шмурло Е. Ф. Курс русской истории. Т. 1. С. 45.

Шмурло Е. Ф. История России. С. 5.

Шмурло Е. Ф. Введение в русскую историю. С. 133.

Шмурло Е. Ф. Курс русской истории. Т. 1. С. 48.

Российской империи, признавая при этом ее континентальный характер. Таким образом, движение на Восток воспринималось как поиск естественной природной границы, приведший, в конце концов, к берегам Тихого океана. В доказательство своей позиции Е. Ф. Шмурло отмечал стихийность русской колонизации, ее изначальную независимость от воли государственной власти.

Правительство лишь санкционировало присоединение новых земель. В экспансии не было умысла, а лишь воплощение народного духа.

В своих учебниках Е. Ф. Шмурло непременно подчеркивал позитивные явления, которые несла русская колонизация: «Русский Drang nach Osten был победою европейской цивилизации над азиатским Востоком»425. Для взглядов ученого характерно хрестоматийное представление об исторической заслуге России, которая заслонила собой Европу от азиатского натиска, словно отсылающее читателя к знаменитым пушкинским словам. Кроме того, Россия принесла присоединенным народам гражданственность, приобщила их к просвещению и христианской культуре. Цивилизаторская миссия в Азии становится в глазах историка одной из главных исторических задач. Россия должна мирным и ненасильственным путем придать Востоку черты европейско христианской цивилизации. В качестве примера Е. Ф. Шмурло приводил завоевание Средней Азии в XIX в., которое стало финальной точкой в борьбе с азиатским Востоком: «Имп[ератор] Александр II явился и в Средней Азии тем же царем-освободителем, каким он был и в самой России;

существовавшее там рабство (невольничество) и постыдный торг людьми были уничтожены;

положен предел жестоким наказаниям (смертная казнь, пытки, сажание на кол, отрубание носа, ушей, сажание в клоповник и т.д.);

улучшено правосудие;

низшие классы, дотоле приниженные и обездоленные, легче вздохнули – для них подчинение русской власти явилось прямым благодеянием и настоящим освобождением. Вообще, обширный край, живший дотоле изолированно, в Шмурло Е. Ф. Введение в русскую историю. С. 138.

стороне от просвещенных народов, вступил с ними в общение и получил возможность пользоваться благами культурного мира»426.

По мнению Е. Ф. Шмурло, Россия и Азия никогда не могли бы мирно существовать, поскольку «две культурные нации сумеют ужиться на одном поле, культурная и некультурная – никогда»427. Россия исторически находилась между Европой и Азией, но всегда принадлежала именно к европейской цивилизации. С Востоком же она была связано фатально, вынужденно, навязано.

Соседство это носило исключительно отрицательный характер, оно было своего рода историческим роком, трагизмом русской истории428. Европейскую идентичность России Е. Ф. Шмурло постоянно подчеркивает в своих текстах.

Европа выступает у него символом культуры, развития и движения, а Восток воплощает застой и варварство429.

Таким образом, мы видим, что размышления о русской истории и особенно об имперском периоде строились у Е. Ф. Шмурло вокруг идеи противостояния Запада и Востока. России в этом противостоянии отводилась своего рода мессианская роль как «передового бойца за Европу против Азии»430.

Утверждение на Востоке, начиная от похода Ермака в Сибирь и заканчивая русско-японской войной, для Е. Ф. Шмурло есть историческая необходимость.

Интересно, что практически все войны, которые вела Россия, оценивались им как навязанные, а политика западных держав по отношению к ней как вероломная и лицемерная. Можно, конечно, отнести все эти идеи исключительно на счет автора, воспитанного в имперском консервативном духе.

Однако интеллектуальное пространство эмиграции не ограничивалось лишь Шмурло Е. Ф. История России. С. 503.

Шмурло Е. Ф. Курс русской истории. Т. 1. С. 123.

Шмурло Е. Ф. История России. С. VI;

Он же. Введение в русскую историю. С. 146 – 147;

Он же. Курс русской истории. Т. 1. С. 43.

Шмурло Е. Ф. Введение в русскую историю. С. 110.

Там же. С. 139.

учебными нарративами Е. Ф. Шмурло, и поэтому важно сравнить их с другими аналогичными текстами.

В середине 1920-х гг. в образовательном пространстве Зарубежной России появились учебники Льва Михайловича Сухотина (1879 – 1948). Он принадлежал орловско-тульской дворянской фамилии, известной своим родством с И. С. Тургеневым. Кроме того, он был пасынком Татьяны Львовны Толстой, на которой вторым браком был женат его отец Михаил Сергеевич Сухотин431. До революции Л. М. Сухотин был видным земским деятелем, гласным Новосильского уездного и Тульского губернского земств. В годы Первой мировой войны он стал уполномоченным Земгора. Но все же известность ему принесли научные труды по русской истории XVI – XVII вв. и в первую очередь ценные публикации источников432.

Революция расколола большую дворянскую семью. Л. М. Сухотин уехал на юг России, откуда эмигрировал в 1920 г. вместе с остатками белой армии, а его младший брат, Алексей (1888 – 1942), остался в Советской России, стал одним из ведущих специалистов в области славянского, индоиранского и тюркского языкознания, членом Орфографической комиссии АН СССР и в этом качестве участвовал в разработке письменности для народов СССР. Л. М. Сухотин после беженских скитаний оказался на Балканах. Он поселился в Белграде, где стал преподавать историю и латинский язык, а с 1929 по 1941 гг. занимал пост директора Русско-сербской женской гимназии. В сербской среде Л. М. Сухотин прослыл выдающимся популяризатором русского языка433. В 1947 г., после См.: Сухотин Л. М. Род дворян Сухотиных. М., 1908.

Земельные пожалования в Московском государстве при царе Владиславе 1610 – 1611 гг. / Под ред. и с предисл. Л. М. Сухотина. М., 1911;

Сухотин Л. М. Четвертчики Смутного времени (1604 – 1617). М., 1912;

Первые месяцы царствования Михаила Федоровича: столбцы Печатного приказа / Под ред. и с предисл. Л. М. Сухотина. М., 1915;

Сухотин Л. М.

Замечания на исследование П. Г. Любомирова «Очерк истории нижегородского ополчения 1611 – 1613 гг.». М., 1915;

Кончаревич К. Вклад представителей русской диаспоры в практику составления учебников по русскому языку для сербской аудитории // Руска диjаспора и изучавање руског jезика и утверждения у власти в Югославии коммунистов, он уехал в Бельгию, где и скончался.

Л. М. Сухотин был единственным автором, который разработал всю линию школьных учебников, включая и историю России434, и историю зарубежных стран435. Кроме того, в отличие от работ Е. Ф. Шмурло, его учебники прошли официальное утверждение – они были одобрены Советом при Державной комиссии Королевства сербов, хорватов и словенцев по делам русских беженцев в качестве учебного пособия для русских средних школ.

В отличие от того же Е. Ф. Шмурло, Л. М. Сухотин не уделял в своих работах большого места методологическим вопросам, интуитивно следую позитивистской научной программе. Однако в своих учебниках он кратко очертил свои взгляды на всемирно-исторический процесс и в соответствии с ними выстроил изложение материала. Обратимся непосредственно к тексту, чтобы уяснить авторскую позицию: «Предмет всеобщей истории – рассмотрение и описание развития человечества. Человечество, не развивающееся или развивающееся чрезвычайно медленно и долго не выходящее из состояния первобытной дикости, не находит места во всеобщей истории. История изучает жизнь народов культурных и притом тех их них, которые приняли участие в общей культурной работе, являющейся основой и современной нам цивилизации. Когда-то все люди были дикими, а многие народы пребывают в дикости и до настоящего времени. Ни теми, ни другими история не занимается»436. В этих словах легко уловить сильное гегелевское влияние, руске културе у инословенском и иностраном окружењу (Београд, 1 – 2 jун. 2011): Реферати.

Београд: Славистичко друштво Србије, 2012. С. 257, 263, 264.

Сухотин Л. М. Учебник русской истории. Младший курс. Часть I. Новый Сад, 1926;

Часть II. Белград, 1927.

Сухотин Л. М. История Древнего Мира: учебное руководство для средней школы. Белград, 1925;

Он же. История Средних веков: учебное руководство для средней школы. Белград, 1929;

Он же. История Нового времени: учебное руководство для средней школы. Белград, 1931.

Сухотин Л. М. История Древнего Мира: учебное руководство для средней школы. С. 5.

усвоенное романтической историографией XIX в. Развитие национального духа Л. М. Сухотин пытался показать прежде всего через «культурную историю», отдавая ей предпочтение перед внешней политики и вообще перед всеми фактами, которые излишним балластом для памяти «представляются учащегося»437.

Учебник Л. М. Сухотина по русской истории, вышедший в двух частях в 1926 – 1927 гг., был ориентирован на начальный курс и предназначался для учеников III – IV классов. Первая часть книги охватывала период от истории восточных славян в древности до Смуты, вторая часть – от первых Романовых до революции 1917 г. Автор сделал уклон в пользу чисто событийной истории, с минимальным числом оценочных суждений. Он был убежден, что именно такую историю школьнику проще всего воспринять и понять в возрасте 12 – 13 лет.

Вторая часть ориентирована уже на детей 13 – 15 лет и поэтому налицо в ней было постепенное усложнение материала.

Как и для Е. Ф. Шмурло, русская история представляется автору как постепенное освоение и заселения русским народом окружающего пространства, в первую очередь на Востоке438. При этом генеалогию империи он четко возводил к Петру Великому, при котором Россия вошла в «семью цивилизованных стран Европы», овладев балтийским побережьем и начав культурное сближение с Западом439. Петр воплощал для него империю не только своим официальным титулом, но всей своей мощью и духом. Автору было Там же. С. 3.

Сухотин Л. М. Учебник русской истории. Младший курс. Часть I. С. 5.

Там же. С. 61. Л. М. Сухотин не был тут оригинален. Петровский дискурс имел в среде русской эмиграции особое значение. Образ Петра был наполнен разнообразными интерпретациями. Одни видели в нем «большевика на троне», другие – выдающегося русского западника. Но независимо от оценок, все авторы склонялись к особой роли Петра в строительстве империи. См.: Ковалев М. В. Петровская эпоха в научном наследии Е. Ф. Шмурло // Новый век: история глазами молодых. Вып. 5. Саратов, 2006. С. 39 – 53;

Он же. Петр Великий в исторической памяти русской эмиграции // Национальная идентичность в проблемном поле интеллектуальной истории: Материалы Международной научной конференции. Ставрополь – Пятигорск – М., 2008. С. 334 – 342.

важно подчеркнуть незаурядность Петра как человека и государя, его всестороннюю кипучую деятельность. Он возводил его в идеал правителя, осознававшего себя первым слугой Отечества. В учебнике многократно подчеркивается работоспособность Петра, его скромность, аскетизм в быту: жил в скромном помещении, «довольствовался обыкновенной пищей», «ходил в простом из толстого русского сукна платье, притом поношенном, с заплатами, в заштопанных чулках, стоптанных башмаках». Мы видим царя, который сокращает расходы на содержание двора, занимает парадный экипаж у А. Д. Меншикова за неимением своего440. Такой правитель честен, не терпит лжи и фальши. Именно он способен создать подлинную империю, придать ей могущество и славу.

Л. М. Сухотин сожалел, что после смерти Петра Великого к власти пришли мелочные и недальновидные люди, не имевшие конкретных целей. Под влиянием иностранцев русская политика перестала быть национальной, пошла по ложному пути: «Россия вмешалась в дела Западной Европы без всякой пользы для своих интересов»441. Они не заботились о величии страны, не отстаивали ее интересы. Россия вела бесцельные войны, стоившие ей колоссальных людских и финансовых потерь. Ситуация принципиально изменилась в екатерининскую эпоху. Россия вновь ощутила свое могущество, самым ярким выражением которого Л. М. Сухотин называет победоносную внешнюю политику: «Внешняя политика русских правительств в XVIII в., особенно Петра Великого, Елизаветы Петровны и Екатерины II, которой тоже, как и Петру, присваивается наименование Великой, вознесла Россию на степень первостепенной державы Европы и подняла дух русских людей до небывалой высоты. Международная сила России и подъем русского духа проявились Сухотин Л. М. Учебник русской истории. Младший курс. Часть I. С. 63.

Там же. С. 67.

наиболее в царствование Екатерины и сообщили Екатерининской эпохе особенный блеск»442.

Размышляя о присоединении и освоении новых территорий, особенно азиатских, Л. М. Сухотин делал упор на «некультурности» коренного населения.

Между тем он отнюдь не склонен замалчивать факты многочисленных национальных восстаний и их жестокого подавления, например восстания башкир при Петре Великом или казацких волнений. Но в то же время действия правительства он объяснял государственной необходимостью. Например, разорение города Батурина А. Д. Меншиковым оправдывается в качестве ответной меры на предательство гетмана Ивана Мазепы443.

Л. М. Сухотин, как, впрочем, и Е. Ф. Шмурло, отнюдь не идеализирует царский режим, не рисует лубочной картины о единстве народа и власти. Он признает, что в России налицо было социальное неравенство, что управление зачастую было неэффективным, просвещение затрагивало лишь высший слой, что имперский блеск были лишь декорацией, прикрывающей внутренние недостатки. Успехи внешней политики и расцвет культуры не способствовали улучшению общественного строя. Поэтому уже с начала XIX в. начали нарастать оппозиционные настроения. Правительство не оправдывало ожиданий общества, немало представителей высших кругов перестали верить в настроениями444.

возможность реформ и прониклись революционными Императорская власть не осознавала необходимости перемен. Особенно отчетливо проявилась эта черта в царствование Николая I, которое Л. М. Сухотин характеризует как застоя» с присущим ему «время взяточничеством, судебной волокитой, административным произволом, полицейским надзором. Образованное общество все более проникалось недовольством и оппозиционным духом, интеллигенция стала новой Там же. С. 79.

Сухотин Л. М. Учебник русской истории. Младший курс. Часть II. С. 55.

Там же. С. 102.

общественной силой. Она не находила себе применения в жизни, поэтому уходила с головой в науку, искусство, литературу445. Это подрывало стабильность империи, особенно на фоне обострения международных отношений.

Однако Л. М. Сухотин позитивно оценивает имперскую политику на Кавказе и Средней Азии. Он не слишком глубоко вдается в причины экспансии России в этих регионах, а лишь повторяет расхожее мнение современников о необходимости обезопасить границы от набегов воинственных горцев или «беспокойных киргизов». Поэтому он высоко оценивает, например, жесткие действия А. И. Барятинского и Н. И. Евдокимова на Северном Кавказе.

Проводимое ими выселение горцев он считает необходимой мерой: «Для замирения края горное племя черкесов выселяли из их горных аулов в равнину северного Кавказа;

но очень многие из них (до 200 тысяч) предпочли выселиться в турецкие пределы»446. При этом, разумеется, не говорится о колоссальных жертвах среди мирного населения. Зато автор акцентирует внимание на то, что переселившиеся черкесы влились в отряды башибузуков и зверски подавляли Апрельское восстание в Болгарии в 1876 г.447 Высокую оценку мы видим и применительно к покорителям Средней Азии, особенно по отношению к М. Д. Скобелеву: «Своей безумной храбростью он производил сильное впечатление и на своих солдат, и на неприятеля. На белой лошади, одетый в белый китель, он был всегда впереди, ободряя всех своим личным примером, поразительным спокойствием и полным презрением к смерти. Солдаты боготворили своего начальника и готовы были идти за ним в огонь и воду»448.

Одной из главных боевых заслуг генерала Л. М. Сухотин называет умелое взятие Геок-Тепе и покорение воинственных текинцев. О жертвах речь, Там же. С. 105.

Там же. С. 118.

Там же. С. 121.

Там же. С. 120.

разумеется, не ведется, ибо внешнеполитическая цель оправдывала любые средства. Ведь, с точки зрения Л. М. Сухотина, присоединение и Средней Азии, и Кавказа сопровождалось распространением культуры и развитием экономики.

Для Л. М. Сухотина важно показать, что западные державы с недоверием смотрели на усиление России, старались помешать и навредить ей, постоянно вмешивались в ее внутренние дела, провоцировали национальные движения.

Это отчетливо видно на примере рассказа о польских восстаниях, именуемых автором не иначе, как «мятежи», а их участники – как «бандиты». Автор вскользь пишет, что имперскими властями были приняты «самые крутые меры», но признается, что другого выбора у них не было449. В этой связи можно говорить и об определенных симпатиях историка к Александру III. Да, «в либеральные учреждения Александра II был внесен ряд изменений, извращавших их смысл и значение», да, новый император пытался вернуть Россию к порядкам николаевского времени, да, это обострило отношения между обществом и правительством450. Но Л. М. Сухотин не думает ставить под сомнение глубоко национальный и мирный характер его политики, что искупало многие ее негативные стороны. Доказывая любовь императора ко всему русскому: музыке, литературе, живописи, архитектуре, быту, истории, – Л.

М. Сухотин приводил рассказ, как на приеме депутации от народа царь заметил в задних рядах крестьянина, одетого не в русскую поддевку, а в пиджак: «Он подозвал этого крестьянина и выразил ему сожаление о том, что он променял национальный костюм на костюм иностранного образца»451. Л. М. Сухотин говорит читателю о вынужденном характере русификации, называет ее непопулярной, но единственно возможной мерой. Он лишь констатирует, что в прибалтийских губерниях ликвидировались основы автономии и вводился повсеместно русский язык. О реакции со стороны местного населения не Там же. С. 123.

Там же. С. 127.

Там же. С. 129.

говорится ничего, как, впрочем, не говорится и о росте революционных настроений в самой России. Например о рабочем вопросе, о проникновении идей марксизма и формировании социал-демократических кружков Л. М. Сухотин не пишет не слово. Будто бы потом большевики возникли из ниоткуда. К слову сказать, радикальное оппозиционное движение вообще никак не дифференцируется, его представители маркируются как «революционеры», «террористы», «левые деятели», независимо от имевшихся между ними различий и разногласий, в том числе и по тактическим вопросам. В результате и политические убийства начала ХХ в., и участие в Первой русской революции описывается как результат действия неких абстрактных, обезличенных сил.

Примечательно, что Л. М. Сухотин не называет ни одного из имен революционеров начала ХХ в., даже самого В. И. Ленина, но зато упоминает их жертв – В. К. Плеве и великого князя Сергея Александровича. Справедливости ради заметим, что Л. М. Сухотин отнюдь не рисовал революционеров кровавыми фанатиками. Порой вообще складывается впечатление, что он уделял большее внимание не внутренним, а внешним силам. Вероломство западных держав у Л. М. Сухотина доказывается постоянными ссылками на попытки втянуть Россию в чуждые ей конфликты. Примечателен в этом смысле рассказ о русско-японской войне. Само проникновение на Дальний Восток объясняется объективной потребностью в выходе к незамерзающим морям. Но поспешность, с которой эта политика осуществлялась, списывается не столько на придворных авантюристов, сколько на … Германию («В эту дальневосточную историю, так плачевно кончившуюся для России, втягивал императора Николая II германский император Вильгельм II, которому было выгодно отвлечь Россию от интересов в Европе»452). Сама война, столь остро пережитая русским обществом, воспринималась Л. М. Сухотиным и как национальная катастрофа, и как место героической памяти. Не случайно, что ей уделено больше места, чем Там же. С. 133.

Отечественной войне 1812 г. Цусимское сражение описывается подробнее, чем Полтавская битва и Бородино вместе взятые. Война открыла дорогу потрясениям, втянула ее в роковой водоворот событий, но «император Николай II не внял общему голосу страны, предостерегавшему его о революции, и не изменил курса своей политики»453. Одновременно Л. М. Сухотин подчеркивал роль Германии в организации революции 1917 г. и ее непосредственное участие в доставке в Россию из эмиграции видных революционных деятелей.

Итак, в учебных нарративах Л. М. Сухотина, как и у Е. Ф. Шмурло, большое место отводится имперской экспансии, ее идеологическому и практическому обоснованию. Расширение территории, колонизация, цивилизаторская миссия становятся главными метафорами учебника. Правда мотив борьбы с азиатским началом у Л. М. Сухотина выражен менее ярко, чем у его старшего коллеги, но для него также характерно представление о цивилизаторской миссии России на Востоке. Однако были ли эти представления общепринятыми? Или же в эмигрантской среде имели место попытки построения учебных нарративов на совершенно иной идеологической основе.

Роберт Юрьевич Виппер (1859 – 1954) был одним из талантливейших ученых своего времени, чья судьба сделала немало причудливых поворотов на виражах истории. Ученик В. И. Герье и В. О. Ключевского, он в 1894 г. был удостоен сразу докторской степени за диссертацию «Церковь и государство в Женеве XVI веке в эпоху кальвинизма». Впоследствии он преподавал в Одессе и Москве. Революцию Р. Ю. Виппер не принял и в 1924 г. уехал в Ригу, где до 1941 г. был профессором Латвийского университета. После присоединения Прибалтики к СССР он получил приглашение вернуться в Москву и в 1943 г.

триумфально был избран Академиком АН СССР. Поговаривали, что сам И. В. Сталин ценил его книгу об Иване Грозном, написанную еще в 1922 г., в Там же. С. 141.

которой давалась положительная оценка первого русского царя454. Еще до революции Р. Ю. Виппер подготовил серию учебников, затем многократно переиздававшихся, и сделавших его имя известным для преподавателей, учеников гимназий, а также студентов455. Они отразили в себе огромный педагогический опыт ученого и оригинальность его научных построений. Один из биографов Р. Ю. Виппера отметил, что его талант ярче всего проявился именно в лекционных курсах и учебниках456. Исследователь, действительно, был увлечен вопросами теории и практики преподавания истории, опубликовав до революции немало статей об этом в журналах «Историческое обозрение», «Русская школа» и «Вестник воспитания». В годы эмиграции профессор активно включился в строительство русской школы в Латвии. К слову сказать, в 1919 г.

национальные меньшинства этой прибалтийской республики, к которым относились русские, получили автономию в вопросах организации школьного дела и право на обучение на родном языке. При Министерстве образования были созданы специальные национальные отделы. Таким образом, русские школы были включены в государственную систему образования и стали получать поддержку властей457. Специально для их учеников Р. Ю. Виппер в 1925 – 1928 гг. создал серию из трех учебников по истории, каждый из которых хронологически охватывал особый период – Древность, Средние века, Новое время458.Их появление было тепло встречено читающей публикой. Рижская газета «Сегодня» писала: «Учебники маститого ученого по всеобщей истории пользуются заслуженной популярностью не только как прекрасное руководство См.: Бурдей Г. Д. Историк и война. 1941 – 1945. Саратов, 1991. С. 46, 187, 189.

Виппер Р. Ю. Учебник Древней истории. М., 1900;

Он же. Учебник истории Средних веков. М., 1903;

Он же. Краткий учебник истории Средних веков. М., 1911;

Он же. Краткий учебник Новой истории. М., 1912;

Он же. Древняя Европа и Восток: учебник для младших классов гимназий. М., 1914.

Володихин Д. М. Критика теории прогресса в трудах Р. Ю. Виппера // Вопросы истории.

1992. № 2. С. 154.

Фейгмане Т. Русские в довоенной Латвии: на пути к интеграции. Рига, 2000. С. 245 – 246.

Виппер Р. Ю. Учебник истории: Древность. Рига, 1925;

Он же. Учебник истории: Средние века. Рига, 1925;

Он же. Учебник истории: Новое время. Рига, 1928.

при прохождении курса, но и как книга для чтения. В силу этого пользование ими дает учащемуся не только необходимые знания по предмету, но и в значительной степени удовлетворяет его любознательность и стремление к известной детализации предмета»459. Однако эти издания ни в коей мере нельзя считать простым повторением дореволюционных аналогов. Р. Ю. Виппер тщательно переработал свои прежние труды, не только дополнив их свежим материалом, но и приспособив к новым условиям существования русской школы и к новым требованиям, предъявляемым к ее ученикам временем и обстоятельствами. К слову сказать, еще в начале 1920-х гг. учебники Р. Ю. Виппера были переведены на идиш и изданы в Литве и Германии. К сожалению, пока не удалось ничего узнать о практике их использования в еврейских школах Европы.

Что же представляли собой учебники Р. Ю. Виппера с содержательной точки зрения, какие методические подходы они отражали? Сам автор подчеркивал, что он стремился избегать условных описаний и отвлеченных характеристик, помещаемых под заголовками «суд», «религия», «военное устройство», «феодализм», «горожане». Отталкиваясь от своего педагогического опыта, он доказывал, что ученики обычно плохо усваивают такой материал, мало интересуются изложенными обобщениями, а, главное, не видят связи с конкретными событиями: «Поэтому казалось более правильным постараться изобразить учреждения, нравы и понятия каждой эпохи в виде действий и столкновений выдающихся или типичных личностей. Так, напр[имер], судебный процесс средневековья хорошо представить на двух, трех реальных случаях:

клятве папы Льва III в 800 г., произнесенной вместе с соприсяжниками, судебном поединке, происходившем в присутствии Оттона саксонского и др.

Или, напр[имер], нравственные понятия Киевской Руси могут быть отчетливо обрисованы деятельностью Владимира Мономаха;

характер восточно Цит. по: Фейгмане Т. Русские в довоенной Латвии: на пути к интеграции. С. 318.

христианских сект лучше всего изобразить на истории первых вселенских соборов;

старинная торговля наилучше выступает в поездках русских в Царьград и т. д. … Учебник должен, по мнению составителя, дать не обобщения, а фактический материал для них. Познакомившись с таковым, ученики, под руководством преподавателя, могут с пользой поработать над выделением фактов из цепи развивающихся событий и над сопоставлением их для разных аналогий и сравнений. Тогда, в виде решения некоторых элементарных исторических задач, они сами сделают те выводы и обобщения, которые предлагались им прежде в виде готовых сухих формул» Исследователями творчества Р. Ю. Виппера было отмечено, что он был сторонником проблемного обучения, и именно по этому принципу были построены его учебники461. Он использовал дидактический прием сравнений, причем основываясь не только на сопоставлении хронологически близких феноменов, но и обращаясь к примерам отдаленных друг от друга явлений. При помощи этого приема он пытался актуализировать содержание учебников.

Например сознательная модернизация античной истории должна была пробудить интерес к прошлому, разрушить привычные представления о гармонии античного мира и сопоставить древность с российской действительностью, лишить ее условности, наполнить историю актуальным оттенком. Р. Ю. Виппер еще до революции при переработке своих учебников усиливал в них современное звучание. Он хотел «приблизить закостеневшее прошлое к реалиям предреволюционной России»462. Критики настороженно относились к вольным аналогиям, например к использованию терминов «сеньоры», «военные вассалы», «индустриальные группы», «крупный капитал», Виппер Р. Ю. Учебник истории: Средние века. Рига, 1925. С. 3.

Новиков М. В., Перфилова Т. Б. Р. Ю. Виппер и историческое образование: вопросы дидактики Ярославский педагогический вестник. № 3.

// 2007. http:// vestnik.yspu.org/releases/istoriya/36_1/ Новиков М. В., Перфилова Т. Б. Р. Ю. Виппер и конструирование «образа» античной истории в учебной литературе «торгово-промышленный класс» для описания реалий античного мира. Правда в своих эмигрантских учебниках Р. Ю. Виппер во многом откажется от таких вольностей. Подобные модернистские подходы были характерны для эпохи, в которой жил ученый. Достаточно вспомнить о Роберте Пельмане или Гульельмо Ферреро с их стремлениями осовременить античность. Если же говорить о Р. Ю. Виппере, то он не просто хотел облегчить восприятие материала учащимися, но желал выразить свое отношение к специфике исторического процесса, а именно, сделать акцент на представлении об «историческом круговороте»463.

В своих учебниках русский профессор по сути отказывался от линейной трактовки истории. Для Р. Ю. Виппера казалось несомненным, что в истории разных народов и государств существуют периоды возникновения, развития, упадка, гибели, и что аналогичные явления имеют свойство повторяться в разные эпохи. Он ясно слышал, например, современное звучание опыта гражданских войн в Древнем Риме, пытался уловить в античной истории примеры перерастания внешних военных конфликтов во внутренние междоусобия. Еще в 1923 г. Р. Ю. Виппер опубликовал сборник очерков под названием «Круговорот истории», в котором попытался обосновать свои взгляды464. Эти очерки были написаны в период с 1917 по 1920 гг. и отразили стремление автора понять переживаемые события: «Невольно хотелось отвлечься от впечатлений ближайших и непосредственных, в силу которых современность кажется результатом последних катастроф, войны и гражданского междоусобия. Напротив, в самых катастрофах думалось увидеть естественные последствия роковых данных, заложенных в предшествующей культуре, которую мы привыкли звать культурой XIX века. Обозревая свои статьи и лекции в целом, автор чувствует, что как бы ни была специальна тема, Новиков М. В., Перфилова Т. Б. Р. Ю. Виппер и историческое образование: вопросы дидактики.

Виппер Р. Ю. Круговорот истории. М. – Берлин, 1923.

лежавшая в основе каждой из них, он неизбежно возвращался к критике системы жизни и мировоззрения XIX века»465. Его пугали натиск неумеренного и неконтролируемого технического прогресса, обернувшегося на практике совершенствованием разрушительного оружия, нагнетание нетерпимости между разными народами, лицемерие правящих кругов, социальная неустроенность, жестокость и воинственность, упадок нравов, идейные противоречия и, как следствие всего этого, закат культуры. История еще не знала примеров «столь быстрого распадения едва сложившейся цивилизации», со страхом и горечью писал ученый466. Р. Ю. Виппер отнюдь не был склонен считать причиной кризиса Первую мировую войну. Напротив, сама война была для него лишь «показателем и результатом крушения всей системы европейской жизни», она лишь «обнаружила глухой ужас, клокотавший под спокойной на вид поверхностью Европы»467. Если свести авторскую позицию к одному тезису, то Р. Ю. Виппер выступал критиком «воинствующего империализма», составными частями которого для него являлись колониальные захваты и индустриализация.

Представление Р. Ю. Виппера о единстве исторического процесса отразилось на понимании им предмета истории России. Пожалуй, главной особенностью его латвийских учебников было включение ее в контекст всеобщей истории.

Например, говоря о Северной войне, профессор подробно излагал материал о внутреннем развитии и внешней политике Швеции в конце XVII в. Такой подход был принципиально новым и не свойственным для дореволюционных учебных нарративов. Не будем забывать здесь о специфике образовательных стандартов. Программы русских школ в Латвии должны были соотноситься с программами национальных школ, а поэтому о выделении истории России в отдельный предмет не было речи. Она должна была изучаться в рамках всеобщей истории. Но причина здесь кроется не только в особенностях развития Там же. С. 5 – 6.

Там же. С. 6.

Там же. С. 17.

русской зарубежной школы. Р. Ю. Виппер как талантливый историк и вдумчивый наблюдатель, не мог не осознать глобальность произошедших на его глазах потрясений, сам дух эпохи, который так ясно осветил кризис все западной цивилизации. И, естественно, он пытался осмыслить место России в этих процессах. Учебники Р. Ю. Виппера отражали взгляды человека, пережившего ужасы Первой мировой войны, революции, изгнания, и потерявшего веру в поступательный прогресс человечества. Если в 1908 г. в своем учебнике по Новой истории он писал, что одной из главных черт современности, отличающей ее от всех предшествующих эпох, является «быстрое неостанавливающееся движение вперед во всех сторонах трудовой жизни и особенно возрастающее торжество знания и разума»468, то уже через двадцать лет он не был столь оптимистичен. Первая мировая война пробудила невероятную жестокость, продемонстрировала, как технические достижения могут быть использованы для уничтожения людей. В своем эмигрантском учебнике он не скупился на описание беспощадного характера войны, повергшей «культурную Европу» в глубины варварства: «Еще в 1870 г.

Германия объявила, что сражается только с французской армией, но не с народом. В новейшей войне противники безжалостно забрали все запасы у населения захваченных территорий, а само население этих областей свели на положение каторжных невольников, которые сгонялись на самые тяжелые работы по возведению укреплений для победителей. Громадные пространства земли были приведены в полное запустение, лучшие работники во всех профессиях были перебиты или изувечены. Как раз мирным жителям старались нанести возможно больший вред: германские подводные лодки топили атлантические пароходы с тысячами обыкновенных пассажиров, аэронавты Парижем»469.

сбрасывали бомбы над Лондоном и Впрочем, схожие Виппер Р. Ю. Учебник Новой истории. 3-е издание. М., 1908. С. 2.

Виппер Р. Ю. Учебник истории: Новое время. С. 451.

апокалипсические настроения были свойственны не одному лишь Р. Ю. Випперу, а многим европейским интеллектуалам. Достаточно вспомнить Освальда Шпенглера и его знаменитый «Закат Европы». Рисуя ужасы войны, явно заставившей его разочароваться в прогрессе, Р. Ю. Виппер, тем не менее, крайне осторожно делал прогнозы на будущее Европы и мира. Трудно сказать, было ли это молчание вызвано особым пониманием истории как науки о прошлом. Очевидно лишь, что свое повествование в учебнике он обрывал констатацией факта о созыве Версальской конференции и образовании Лиги наций, которая должна была упреждать будущие конфликты. Вряд ли сам историк в 1928 г. мог предположить, как скоро, как стремительно изменится ситуация в мире, и какие неожиданные зигзаги сделает его собственная жизнь.

Но чтобы понять причины кризиса, следовало внимательно вглядеться в прошлое и попытаться найти в нем ответы на вопросы. Эти размышления привели Р. Ю. Виппера к довольно сдержанному, а то и критичному восприятию российского имперского проекта. Не будем забывать, что, вопреки многим своим предшественникам, он высказывал решительно позитивное отношение к Ивану III и Ивану IV, обосновывал значимость их политических, экономических и военных деяний, и при этом критиковал Романовых, и особенно Петра Великого470. Создание Российской империи воспринималось им, прежде всего, как возврат в европейскую семью народов, как возможность наверстать упущенное в науке, культуре, ремеслах за время вынужденной борьбы с кочевой Азией471. Но одновременно российские правители встали на опасный путь империалистических захватов и вмешательства в международные дела, порой вопреки национальным интересам. Допетровская Россия расценивается Р. Ю. Виппером как государство национальное. Но с момента вхождения в европейскую семью, она занялась вмешательством в чуждые ей дела и тратой Ковальчук С. Историк и его история: Роберт Юрьевич Виппер // Русский мир и Латвия:

Альманах. Рига. 2011. Т. XXV. С. 200 – 210.

Виппер Р. Ю. Учебник истории: Новое время. С. 451.

сил на посторонние народу цели: «Петр положил начало этой опасной политике присоединением балтийских земель и своей системой заграничных брачных союзов;

при его преемниках русские войска участвуют в западноевропейских войнах, устраивая интересы Австрии, Франции, Пруссии. При Екатерине II политика расширения достигла высшей степени: государственная власть как нельзя более отклонилась от заботы об основной великорусской народности;

России стремительно поглощает новые и новые территории, причем эти захваты не могут быть оправданы ни теснотой жизни русского народа, ни необходимостью для него выселения»472. Но власти не сумели в полной мере извлечь выгоду из этих приращений, более того, они не сумели интегрировать население этих земель в имперскую нацию, примером чего для него служил провал русификации в Польше, Прибалтике и Финляндии.


Перед Р. Ю. Виппером стояла сложная задача: как объяснить молодым читателям причины гибели Российской империи? И как сделать так, чтобы объяснение это не отвратило их от собственного прошлого? Действительно, размышления над собственным прошлым нередко пробуждали в детях его негативное восприятие. Говоря о кризисе, Р. Ю. Виппер возлагал вину не на происки революционеров или внешние силы, а на неспособность государственной власти и порожденной ей бюрократии эффективно управлять огромной страной в условиях динамично меняющегося мира. Поэтому Российская империя на рубеже XIX – XX вв. представляется в его учебнике как страна, внешнее могущество которой не отвечало внутреннему состоянию.

Стремительное развитие капитализма, ломка традиционного уклада поставили такие задачи, с которыми старая бюрократия была не в состоянии справиться.

По убеждению Р. Ю. Виппера, на этом этапе развития России требовалась «гораздо большая самодеятельность общества», в то время как правительство всеми силами пыталось удержать существующее положение, не желало Виппер Р. Ю. Учебник истории: Новое время. С. 251 – 252.

двигаться по пути дальнейших реформ, а, наоборот, искусственно тормозило их473. К началу ХХ в. Россия, действительно, включилась в процесс индустриализации, но при этом среди индустриально развитых стран она заняла довольно скромное положение, «имея собственные колонии, отчасти сама превратилась в колонию, из-за которой спорили не только большие капиталисты, Франция, Англия и Германия, но вожделенно “зарились и маленькие, разные бельгийские и шведские компании”»474. Этого не могли понять даже, казалось бы, прогрессивные чиновники. Интересно, что Р. Ю. Виппер рисовал для школьников довольно нелицеприятный портрет С. Ю. Витте, чья фигура нередко воспринималась и воспринимается до сих пор (в том числе и в школьных учебниках) как символ идеи успешной модернизации. Перед читателем же предстает чиновник, который ничего не сделал для бедствующего и отсталого крестьянства, который путем введения винной монополии лишь извлекал доход из народного пьянства, и который разделял реакционные взгляды в вопросе о расширении прав земств475. Из учебника следовало, что рост революционных настроений на рубеже веков был отнюдь не случайным, но вполне закономерным процессом, порожденным неспособностью имперской власти эффективно управлять. Вообще для Р. Ю. Виппера свойственно во многом сочувственное отношение к русским революционерам и необычайно подробное на фоне других учебников описание политических событий в России в начале ХХ в. Он обращал внимание на факты жесточайшего подавления властями любого инакомыслия. Для этого, например, он вставил в текст рассказ о том, как усмирители Декабрьского вооруженного восстания в Москве в 1905 г. сожгли рабочие кварталы Пресни и перевешали персонал станционных служащих на Казанской железной дороге, заподозренных Там же. С. Ковальчук С. Указ. соч. С. 200 – 210.

Там же. С. 432.

ими в симпатии к восставшим476. Справедливости ради надо сказать, что критикует он и оппозицию, из-за разлада в рядах которой Первая русская революция не выполнила своих задач. Если Е. Ф. Шмурло бегло, конспективно излагал этот период, то Р. Ю. Виппер представлял читателям развернутую картину, насыщенную фактами.

С наибольшей силой имперские мотивы отражалась в идеологии евразийства.

Глобализм притязаний его творцов был направлен, в том числе, на создание собственной историографии. Французская исследовательница Марлен Ларюэль указывает, что именно с ее помощью евразийцы пытались обосновать свои теоретические постулаты477. Особое место принадлежало здесь «Начертанию русской истории» Георгия Владимировича Вернадского, изданному в Праге в 1927 году. Предвидя критику читателей, сразу оговоримся, что эту книгу невозможно однозначно идентифицировать как учебный нарратив. Он никогда не использовался в эмигрантском образовательном процессе478. Но евразийцы придавали книге Г. В. Вернадского важное значение в деле пропаганды своих идей. Для них он был своего рода учебником истории по-евразийски. Сам автор подчеркивал, что «Начертание» выросло на основе его лекций, прочитанных еще до революции петербургским студентам. А. В. Антощенко сделал интересное наблюдение, сравнив эту работу с «Историей государства Российского» Н. М. Карамзина и обнаружив сильное влияние последнего на евразийскую историографию. Обращение к Н. М. Карамзину А. В. Антощенко назвал возвратом к «событийной истории». Главное внимание Г. В. Вернадского было сосредоточено на геополитических аспектах, отражавших процесс установления контроля над новыми территориями;

«поэтому ведущими в книге Там же. С. 437 – 438.

Ларюэль М. Идеология русского евразийства или мысли о величии империи. М., 2004.

С. 192.

Любопытно, что первое переиздание книги в России в 2000 г. сопровождалось рекомендацией к использованию в качестве учебного пособия для студентов. См.:

Вернадский Г. В. Начертание русской истории. СПб., 2000.

стали разделы, посвященные внешней политике, главным направлением которой признавалось восточное»479.

Своей исторической концепцией евразийцы попытались обосновать новую русско-евразийскую историческую идентичность. Н. В. Рязановский расценивал эту попытку как «решительный разрыв» с предшествующей традицией русской мысли об Азии и Европе480. Евразийцы во многом подрывали основы традиционной историографии. Они отказались от традиционного деления русской истории на киевский, московский и петербургский периоды, а взамен и предложили новую диалектическую периодизацию истории, которая выражалась в понятии «ритм». В основе каждого ритма лежали диалектические взаимоотношения двух пространств – Леса и Степи481. Г. В. Вернадский выделял пять ритмических периодов русской истории: «Попытки объединения Леса и Степи» (до 972 г.), «Борьба Леса и Степи» (972 – 1238 гг.), «Победа Степи над Лесом» (1238 – 1452 гг.), «Победа Леса над Степью» (1452 – 1696 гг.), «Объединение Леса и Степи» (1696 – 1917 гг.).

Представление о цикличности истории нашло отражение в анализе прошлого, настоящего и будущего Евразии. Ее история представлялась Г. В. Вернадскому как последовательный ряд попыток по созданию единого государства, которое объединило бы все евразийские территории. Этот процесс был ритмичным и периодическим. Таким образом, Г. В. Вернадский считал закономерными проявления центробежных и центростремительных сил в истории Евразии:

I. А) Единая государственность (Скифская держава) Б) Система государств (сарматы, готы) II. А) Единая государственность (Гуннская империя) Антощенко А. В. «Евразия» или «Святая Русь»? (Российские эмигранты в поисках самосознания на путях истории). Петрозаводск, 2003. С. 208 – 210.

Рязановский Н. В. Азия глазами русских // В раздумьях о России (XIX век). М., 1996.

С. 412.

Ларюэль М. Указ. соч. С. 193.

Б) Система государств (авары, хазары, камские болгары, русь, печенеги, половцы) III. А) Единая государственность (Монгольская империя) Б) Система государств – первая ступень распадения Монгольской державы (Золотая Орда, Джагатай, Персия, Китай) В) Система государств – вторая ступень распадения Монгольской державы (Литва, Русь, Казань, киргизы, узбеки, ойраты-монголы) IV. Единая государственность (Российская империя – Союз Советских Республик…?) Логикой своей схемы Г. В. Вернадский предвидел распад СССР. Но в то же время, исходя из нее, образование нового евразийского государства есть процесс неизбежный. Таким образом, имперская государственность в России-Евразии обосновывается исторически. Но такая империя основана не на подчинении, не на противостоянии Запад-Восток, а на синтезе культур. Движение на Восток, «против солнца», Г. В. Вернадский считал одним из ключевых и одновременно закономерных процессов во всей российской истории. Поэтому и история русского народа воспринималась им как «история постепенного освоения Евразии»483. При этом Г. В. Вернадский отрицательно относился к российской экспансии, которая выходила за пределы естественных границ, и тем мерам, которыми она осуществлялась (русификация Польши и империализм на Дальнем Востоке). В идеологии евразийства имперский и антиколониальный пафос парадоксальным образом соединялись воедино.

«Начертание русской истории» Г. В. Вернадского помянуто здесь не случайно, и не только в контексте евразийской пропаганды и назидательности. В год выхода книги ее автор получил предложение о работе в США и навсегда покинул Европу. Начало американского этапа биографии ознаменовалось для Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 32.

Там же. С. 29.

Г. В. Вернадского попыткой донести свои научные идеи до читающей публики посредством публикации популярного обзора русской истории на английском языке. В конце 1927 г. он предложил издательству Йельского университета напечатать «Очерк русской истории» («Outline of Russian History»). Идея была воспринята положительно, однако автору предложили изменить название484. В результате ускоренной работы уже весной 1928 г. книга под заглавием «История России» была завершена. Сравнивая ее с пражским «Начертанием», Н. Н. Болховитинов пришел к выводу, что это была все же новая работа, а не простой механический пересказ485. Хотя автор и не отказался от евразийской концепции, он значительно смягчил наиболее спорные посылы. Не случайно, его знаменитый отец, академик В. И. Вернадский, писал сыну в июле 1929 г.: «Эта книга гораздо лучше твоей русской»486. Г. В. Вернадский по-прежнему отводил большое внимание историческим контактам России как с Европой, так и с Азией, своеобразию ее культурного развития, роли монголов в русской истории.


Свое повествование историк довел до середины 1920-х гг. и затем по мере перезадания своей книги хронологически расширял его. Первое издание «Истории России», вышедшее в 1928 г., встретило теплый прием со стороны рецензентов и читающей публики и обеспечило книге авторитетный статус в качестве учебного нарратива. О его популярности свидетельствовал тот факт, что уже к осени 1929 г. тираж книги разошелся, и издательство прибегло к допечатке487. Впоследствии, вплоть до смерти Г. В. Вернадского в 1973 г., его книга переиздавалась в США 6 раз и заняла положение одного из главнейших Болховитинов Н. Н. Русские ученые-эмигранты (Г. В. Вернадский, М. М. Карпович, М. Т. Флоринский) и становление русистики в США. М., 2005. С. 70.

Болховитинов Н. Н. Русские ученые-эмигранты (Г. В. Вернадский, М. М. Карпович, М. Т. Флоринский) и становление русистики в США. С. 71 – 72.

Цит. по: Болховитинов Н. Н. Русские ученые-эмигранты (Г. В. Вернадский, М. М. Карпович, М. Т. Флоринский) и становление русистики в США. С. 73.

Болховитинов Н. Н. Русские ученые-эмигранты (Г. В. Вернадский, М. М. Карпович, М. Т. Флоринский) и становление русистики в США. С. 74.

учебных пособий по русской истории. В этом же качестве в 1940 – 1950-е гг. она стала в Нидерландах, Аргентине и Японии.

Учебник Г. В. Вернадского открывает еще одну малоизвестную страницу.

Прежде здесь говорилось об учебниках, созданных для эмигрантских детей и молодежи. Однако существовал значительный пласт учебников, учебных пособий, курсов лекций, написанных русскими учеными для иностранных читателей. Наиболее известные из них были созданы уже после Второй мировой войны, например знаменитый учебник М. Т. Флоринского, по которому училось не одно поколение американских студентов. Однако уже в 1920 – 1930-е гг.

некоторые русские ученые начали читать курсы лекций по русской истории в зарубежных университетах488. В США преподавали Г. В. Вернадский и М. М. Карпович, в Болгарии – П. М. Бицилли и В. А. Мякотин, в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (Югославии) – А. К. Елачич, в Китае – И. И. Гапанович, в Чехословакии – А. В. Флоровский. Даже специалисты по всеобщей истории, такие как М. И. Ростовцев, П. Г. Виноградов, Н. П. Оттокар, были востребованы в качестве лекторов по русской истории. Выдающемуся антиковеду М. И. Ростовцеву при устройстве на работу в Висконский университет в начале 1920 г. помимо начального курса Древней истории было поручено читать лекции по истории России489. Для самого ученого такое предложение очевидно стало неожиданным и 6 января 1920 г. он писал из Оксфорда, где в тот момент находился, заведующему историческим департаментом профессору Ф. Паксону: «…Я не специалист по истории России.

Конечно, о преподавании русской истории как самостоятельной дисциплины в иностранных школах речи идти не могло. Она просто не существовала там в качестве отдельного предмета. Хотя были исключения из правил. Например во Французском муниципальном колледже в Шанхае, предназначавшемся для иностранцев, специально для многочисленных русских учеников в программу были введены курсы русского языка, русской истории, Закона Божьего. Историю России преподавал известный ученый эмигрант И. И. Гапанович. См.: Ван Чжичэн. История русской эмиграции в Шанхае. М., 2008. С. 426.

Бонгард-Левин Г. М. М. И. Ростовцев в Америке. Висконсин и Йель // Скифский роман. М., 1997. С. 147 – 148.

Как всякий образованный русский человек и как всякий русский ученый, я знаю историю своей страны и могу передать все, что знаю, аудитории. Но я никогда специально не занимался этой областью истории, кроме самого раннего периода, а именно историей скифов и греков. И поэтому мне бы хотелось знать, какой курс русской истории Вы от меня ожидаете: вводный курс по всей истории России или более детальный по одному из периодов или по какой-либо конкретной тематике (экономика, искусство, религия и т.д.). Я такими оговорками я вполне готов взять на себя преподавание в течение года в Вашем университете»490. Американский коллега в ответ сообщил М. И. Ростовцеву, что курс будет рассчитан на студентов старших курсов и аспирантов, и что слушатели, несмотря на новизну предмета, уже будут иметь некоторую историческую подготовку. Тем не менее предполагалось, что лекции должны носить скорее общеобразовательный, чем узкоспециализированный характер491.

М. И. Ростовцев прочел курс русской истории лишь однажды, и уже на второй год работы в США переключился на исключительно профильные для себя предметы.

Так или иначе, но во многих странах ученые-эмигранты зачастую стояли у истоков чтения специальных университетских курсов по русской истории.

Причем им нужно было донести свои идеи до публики, которая зачастую имела поверхностное представление о России и ее истории, даже если речь шла о зарубежных славянских странах. К примеру, в университетской жизни межвоенной Чехословакии заметный след оставили лекционные курсы А. В. Флоровского. В середине 1920-х гг. он преподавал на Русском юридическом факультете в Праге и в Русском педагогическом институте имени Я. А. Коменского. К этому времени относится, например, издание курса лекций по истории русской педагогики.

Там же. С. 149.

Там же. С. 149 – 150.

Еще до революции А. В. Флоровский активно занимался социальной историей России XVIII в., подготовив ряд ценных работ по истории екатерининской эпохи. В первые годы эмиграции, сначала в Болгарии, а затем и в Чехословакии, он продолжал заниматься избранной темой. А. В. Флоровского интересовали экономические взгляды Екатерины, работа Уложенной комиссии, контакты с просветителями, европейские отклики на «Наказ» и др. 492 Он высоко ценил императрицу и показал ее деятельное участие во многих начинаниях, будь то написание ей комментариев к докладной записке о развитии в России промышленного производства 1767 г., составление документов, определяющих характер работы Уложенной комиссии, или ее споры с Дени Дидро.

Одновременно в эмиграции А. В. Флоровский увлекся петровской темой, которая стала одной из главных во всем его научном творчестве. В 1934 – 1935 гг. он прочел курс лекций «Петр Великий и его эпоха» в Карловом университете. Их текст никогда не издавался, однако в архиве ученого сохранились черновые наброски, которые и позволяют судить об авторской концепции и трансляции его научных идей. К Петру Великому он возводит генеалогию Российской империи, замену мечтаний о Православном царстве имперской идеологией. Именно при Петре раскрывается истинная имперская сущность России: «Россия П[етра] I = сравнить с Россией предшествующего времени = совершенно новый мир. А не только в организационном и реально практич[еском] смысле. Но и в самом сознании русского населения, особенно в сознании самого П[етра] I и руководящего его окружения. Нельзя забывать, что См.: Флоровский А. В. Шведский перевод «Наказа» императрицы Екатерины II // Записки Русского исторического общества в Праге. Прага, 1927. Т. 1. С. 149 – 159;

Он же. К истории экономических идей в России в XVIII веке // Научные труды Русского народного университета. Прага, 1928. Т. I. С. 81 – 93;

Он же. К характеристике императрицы Екатерины II – законодательницы // Сборник Русского института в Праге. Прага, 1929. Т. 1.

С. 261 – 278;

Он же. Две политические доктрины («Наказ» и Дидро) // Труды IV съезда Русских академических организаций за границей. Белград, 1929. Ч. 1. С. 113 – 119 и др.

Россия Петра I = есть Россия = Империя. Не только потому, что Петру после Ништадтского мира Сенат поднес титул императора – но по существу»493.

Правда А. В. Флоровский, несмотря на свое особое место в чешской историографии, собственного учебника по истории России для иностранных читателей не создал. И, судя по всему, такие попытки им не предпринимались.

Иные же коллеги ученого, напротив, преуспели в этом направлении. Свои учебники для иностранных читателей подготовили П. М. Бицилли, Г. В. Вернадский, А. К. Елачич, В. А. Мякотин, Н. П. Оттокар, Д. П. Святополк Мирский. Как соотносились они с нарративами, предназначавшимися для эмигрантских читателей? Следует обратить внимание на одно принципиальное отличие между ними. Учебники для иностранных читателей никогда не применялись в практике школьного преподавания, ибо в иностранных школах история России не составляла отдельного предмета. Следовательно, эти книги были рассчитаны на более взрослую аудиторию, например на студентов, или на читателей, интересовавшихся российской историей и желавших иметь ее краткий и емкий очерк. Перед учеными стояла непростая задача популяризировать знания о России, но при этом сохранить высокий научный уровень повествования.

К числу авторов наиболее известных и влиятельных учебников принадлежал Николай Петрович Оттокар (1884 –1957), выдающийся русский медиевист. Еще будучи студентом Петербургского университета, он увлекся историей западноевропейской средневековья, что привело его в круг учеников знаменитого профессора И. М. Гревса. В 1906 г. он впервые побывал во Флоренции, и этот город навсегда запал в его душу. Мог ли он, двадцатидвухлетний начинающий ученый, предположить тогда, что с Флоренцией неразрывно будет связана вся его последующая жизнь, что его имя [Konspekty pednek na FF Karlovy university] III. Istorija Rossii v epochu Petra I. 1. Petr Veli kij i jego epocha (letnij sem. 1934/1935). rkp. // Slovansk knihovna v Praze. Trezor.

А. V. Florovskij. T-Flor. Krab. XXXVII.

будет вписано в историю этого великого города, и что он станет его почетным гражданином? Думается, что нет. Как не мог предугадать неожиданных изломов своей судьбы, вызванных революцией и Гражданской войной. С началом Первой мировой войны Н. П. Оттокар был вынужден вернуться из Италии, где он с 1911 г. находился в научной командировке. Вместе со своим другом Л. П. Карсавиным он преподавал в стенах своей alma mater, а также в Психоневрологическом институте и на Высших курсах П. Ф. Лесгафта. Летом 1917 г. Н. П. Оттокар был избран профессором недавно созданного Пермского университета. Молодой историк активно включился в научно-педагогическую работу. Об уважении к нему коллег во многом свидетельствовало его избрание деканом историко-филологического факультета, проректором, а в апреле 1920 г.

и ректором. Несмотря на суровые условия Гражданской войны, оторванность от библиотек и архивов, Н. П. Оттокар не прекращал научной работы и именно в Перми подготовил свое первое крупное исследование – монографию «Опыты по истории французских городов в Средние века». Однако Италия все сильнее манила его. И осенью 1921 г. Н. П. Оттокар добился у советских властей права выезда в Европу. Он поселился в любимой им Флоренции и поступил на работу в местный университет. Итальянская среда приняла Н. П. Оттокара любезно, и довольно быстро он достиг больших научных успехов и добился заслуженного уважения коллег. Он, русский эмигрант, стал признанным и авторитетным специалистом по истории коммунального движения в средневековой Италии494.

Но Н. П. Оттокар оставил след не только в этой области науки. Ему было суждено оказать влияние и на развитие знаний о России в итальянской среде.

Еще в середине 1920-х гг. редакция «Итальянской энциклопедии» обратилась к нему с просьбой привлечь коллег-эмигрантов для написания статей по истории и культуре России. Н. П. Оттокар писал в Прагу А. В. Флоровскому: «Личная моя См.: Морозов А. А. Некоторые вопросы методологии истории средневекового города в работах Н. П. Оттокара // Вестник Омского университета. 1999. Вып. 4. С. 77 – 80.

роль в Enciclopedia Italiana не официальная и сводится, в сущности, только к тому, что я даю … советы в постановке отдела русской истории. Сам я не русский историк (в флорентийском университете я занимаю кафедру западноевропейского средневековья), и поэтому отклонил всякое официальное руководство отделом русской истории»495. Правда за русскую историю Н. П. Оттокару все же пришлось вскоре взяться. Именно он написал для энциклопедии большую статью о России и СССР. И именно эта статья, как считают его биографы, побудила Н. П. Оттокара написать свой краткий курс истории России496. Так в 1936 г. в Бари на итальянском языке вышла его «Краткая история России: главные линии»497. Сам автор признавался, что, в сущности, этой темой прежде не занимался. Трудно сказать, что побудило его взяться за перо: выгодное предложение издательство Laterza или стремление понять исторический путь России и особенно события недавнего прошлого, которые вынудили его самого жить на чужбине, хоть и в любимой, но все же не родной Флоренции. Так или иначе, но книга Н. П. Оттокара имела большой успех. Очевидно, этому способствовал академический характер изложения материала и стремление автора к политической беспристрастности, что для эмиграции было порой делом нелегким. Его книга охватывала период от древнейших времени и до 1930-х гг. Н. П. Комолова, одна из исследовательниц творчества Н. П. Оттокара, подметила стремление автора понять ход недавних событий. Как и большинство своих коллег-эмигрантов, историк видел пагубность участия России в Первой мировой войне, которая оказалась чужда национальному духу, породила разочарование в правительстве и власти вообще и открыла дорогу большевикам. Н. П. Оттокар заключал, что революция покончила со старой Россией, и что большевики попытались воссоздать страну Цит. по: Клементьев А. К., Клементьева В. А. Три университета Николая Петровича Оттокара: Санкт-Петербург – Петроград – Пермь – Флоренция // Русские в Италии:

культурное наследие эмиграции. М., 2006. С. 388.

Там же. С. 392 – 393.

Ottokar N. Breve storia della Russia: linee generali. Bari, 1936.

на совершенно новой материальной и духовной основе. Но созданная ими система была ничем иным, как «государственным капитализмом». И. В. Сталин же укрепил ее, пойдя на окончательный разрыв с ленинским наследием498.

Вопрос о том, какое влияние оказал учебник Н. П. Оттокара на итальянских читателей еще нуждается в прояснении, но о его востребованности во многом говорит факт переиздания в 1945 г. Кроме того, уже на склоне лет Н. П. Оттокар вновь вернется к русской истории, когда в начале 1950-х гг.

напишет по заказу издательства «Lemonnier» «Краткий очерк истории России»500.

Современные исследователи практически обошли стороной еще одну примечательную работу во всеобщую историю» Петра – «Введение Михайловича Бицилли, написанное под влиянием новейших историографических тенденций, и опубликованное на сербском языке в начале 1920-х гг. Имперская проблематика заняла в его учебнике существенное место, причем автор намеренно придал теме компаративный аспект. Он делает упор не столько на различные формы экспансии и эксплуатации, сколько на феномен имперского сознания, межнациональные отношения, представления о подданстве и гражданстве, категории народа и нации. В этом смысле П. М. Бицилли методологически продвинулся дальше всех остальных авторов эмигрантских учебников. Он также более внимателен к изучению национального вопроса в России, нежели его коллеги. Академик Ю. С. Пивоваров заметил, что П. М. Бицилли в своем научном творчестве одним из первых стал использовать «фундаментальные категории западной науки»

(такие, например, как nation-state) для описания российских реалий501.

Комолова Н. П. Профессор Флорентийского университета Н. П. Оттокар // Россия и Италия. Вып. 5: Русская эмиграция в Италии. М., 2003. С. 163.

Ottokar N. Breve storia della Russia: linee generali. Bari: G. Laterza e figli, 1945. 421 p.

Клементьев А. К., Клементьева В. А. Указ. соч. С. 396;

Ottokar N. Compendio di storia della Russia. Firenze, 1950.

Пивоваров Ю. С. Два века русской мысли. М., 2006. С. 440 – 441.

В своем учебнике П. М. Бицилли сравнивает исторический опыт России с другими государствами. Важной чертой, отличавшей ее от прочих империй, он называет инкорпорацию национальных элит в имперские социальные и политические структуры. Национальная политика России кажется ему более либеральной, чем, к примеру, британская, ибо она была лишена представлений о национальной исключительности. Русификация, конечно, имела место, но не была всеобщей и распространялась, в первую очередь, на Польшу, Финляндию и Кавказ. Однако сам процесс создания империи протекал хронологически и органически одновременно с процессом создания русской нации502. В итоге сильное национальное ядро так и не было сформировано. Профессор, разумеется, не склонен идеализировать межнациональные отношения в России, а, напротив, пытается осознать причины их обострения. Ведь, по его мнению, именной региональный сепаратизм стал одной из причин стремительного распада государства в 1917 г., который по своей сущности был подобен распаду Римской империи. В итоге П. М. Бицилли обозначает актуальную проблему:

«Вопрос о характере кризиса сегодняшней России зависит от того, как мы воспринимаем ее деградацию: как окончательный факт или как явление вероятное»503.

Как правило, авторы всех без исключения учебников, а особенно тех, которые были ориентированы на эмигрантскую аудиторию, старались обойти стороной подобные вопросы. Например Л. М. Сухотин прямо говорил, что наиболее кратко в своем учебнике он изложил события двадцати последних лет, ибо этот период «еще не стал достоянием истории, и объективное изложение его весьма затруднительно»504. Размышляя о причинах революции, Е. Ф. Шмурло тоже был осторожен в оценках. На страницах своего учебника 1922 г. он писал, что лишь в будущем можно будет объективно оценить причины переживаемых Бицилли П. Въведение в световната история. София, 2007. С. 88.

Там же. С. 89.

Сухотин Л. М. Учебник русской истории. Младший курс. Часть II. С. 4.

ныне событий. Правда, он все же заметил, что одной из них стало отсутствие во всех слоях российского общества истинного патриотизма и сознательной любви к своей стране, готовности отбросить ради общего блага политические противоречия. Самодержавие допустило роковую ошибку, оно создало огромную империю, но при этом не способствовало превращению своих подданных в граждан. Течение общественной жизни усложнялось, а правительство словно не замечало этого. Неразвитость гражданского начала стала одной из причин национальной катастрофы505.

Можно сказать, что имперский период оценивался как время упущенных, нереализованных возможностей: постоянные метания от реформ к реакции, поздняя отмена крепостного права, слишком долгое отсутствие гражданских свобод, запоздалое введение парламентаризма. Но при этом сам исторический путь России отнюдь не считался тупиковым, имперский проект оценивался положительно, независимо от взглядов конкретного автора учебного нарратива.

Впрочем, это явление легко объяснить, ибо еще до революции русский экспансионизм «формировали конкурирующие философии, каждая из которых представляла определенный взгляд на судьбу России как империи»506.

Н. В. Рязановский справедливо подчеркивал, что империалистические настроения широко распространились в России в период между Крымской войной и 1917 г. Они идейно подпитывались колонизацией Средней Азии, строительство Транссибирской магистрали, активными действиями на Дальнем Востоке и в Персии и проникли в умы интеллектуалов. Причем эти взгляды довольно легко смыкались реакционными и либеральными, западническими и антизападническими воззрениями507. Поэтому нет оснований удивляться Шмурло Е. Ф. История России. С. 552.

Схиммелпеннинк ванн дер Ойе Д. Идеология империи в России имперского периода // Ab Imperio. 2001. № 1 – 2. С. 215.

Рязановский Н. В. Указ. соч. С. 403.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.