авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 |

«ЧАСТЬ I. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVI ВЕКАХ Глава 2. Россия и европейский мир в XV–XVI веках 1. Начало раннего Нового времени на Западе и кардинальные геополитические ...»

-- [ Страница 2 ] --

в противном случае вы не получите ничего»48. В официальных документах юную византийскую принцессу католичку Зою называли «возлюбленной дочерью римской церкви»49. Забавно видеть на этом фоне, как Виссарион, предлагая руку византийской царевны русскому православному государю, называет ее в своем послании уже на греческий манер — Софьей — и рассказывает о ее преданности греческой вере, ради которой она якобы отказала высокопоставленным женихам-католикам:

медиоланскому герцогу и французскому королю. (На самом деле в начале 1460-х шли переговоры о выдаче Зои за маркиза Мантуи, сына Лодовико III Гонзага, а в 1466 г. стоял вопрос о ее браке с королем Кипра Иоанном III из французского рода Лузиньяков50.) Иван III со своей стороны тоже проявляет гибкость и хитрость. В 1469 г. после совещания с Боярской думой, митрополитом и матерью он посылает в Рим Ивана Фрязина, служившего в Москве монетным мастером уроженца итальянского города Винченцы, в принципе с благожелательным ответом, но тянет еще два года. Лишь в мае 1472 г. по прибытии в Рим уже второго московского посольства во главе с все тем же Иваном Фрязиным дело сдвигается с мертвой точки. В пути русские посланцы узнали о смерти Павла II, и им пришлось самим, стерев имя Павла, вписать в свою «верительную грамоту» имя нового папы Сикста IV.

Теперь маленький лист пергамента с золотой печатью сообщал на русском языке: «Великому Сиксту, первосвященнику римскому, князь Белой России челом бьет и просит, чтобы верили его послам»51. Подыгрывая папе, намекая на принятие «византийского наследства» и «византийских обязательств», Иван III называет свою страну не Русью, а на греческий манер — Россией. Папе также были вручены подарки: шуба и 70 соболей. При этом вовсе не наивность или неопытность заставила московского государя отказаться от личного обращения к папе или от выдачи своему посольству строгих инструкций. Полагая все на инициативу Ивана Фрязина, Иван III оставлял за собой свободу маневра. В любой момент он мог отказаться от принятых послом обязательств, объявив их самоуправством итальянца, превышением им своих служебных полномочий.

Посол московского государя Иван Фрязин перешел на Руси в православие, что, впрочем, не помешало ему, приехав в Рим, выступать как католик Джан Батиста делла Вольпе.

Первый раз в 1469 г. Иван Фрязин очевидно обнадежил папу Павла II относительно идеи продвижения греко-католической унии на Восток и возможности вступления Московии в войну с турками. Причем неизвестно, было ли это хитрой игрой московской дипломатии, или фряг действовал на свой страх и риск. Скорее, конечно, первое. Все правители того или иного времени легко «забывают» свои обещания, если политическая выгода или обстоятельства Панова Т.Д. Великая княгиня Софья Палеолог. М., 2005. С. 11.

См. также: Pierling P. La Russie et le Saint-Siege. Paris, 1896. Mohler L. Kardinal Bessarion als Theologe, Humanist und Staatsmann. Paderborn, 1923. 1. Schubmann G. Die “Kaiserin von Konstantinopel” in Nurnberg. Archive und Geschichtsforschung. Newstadt, 1966.

Пирлинг П. Россия и Восток. СПб. 1892. С. 14.

Панова Т.Д. Указ. соч. С. 12.

Там же. С. 13.

Пирлинг П. Указ. соч. С. 49.

ТАТЬЯНА ЧЕРНИКОВА. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVII ВЕКАХ требуют этого. Не был исключением и Иван III. (Разве не обещал он в 1478 г. новгородцам не отбирать их вотчин, имущества и не выселять их в другие земли, а к 1490-м гг. 89% лучших людей Новгорода оказались совсем не в родной земле — их новгородские вотчины были конфискованы. В 1498 г. Иван III будет венчать на великое княжение своего внука Дмитрия Ивановича, а в 1502 г. лишит его наследства и сошлет в Углич.) Как бы то ни было, московский посол Иван Фрязин обнадежил итальянцев. Несмотря на то что часть кардиналов высказали сомнения относительно пользы брака Зои Палеолог с московским монархом, ибо о земле и вере «рутенов» мало что известно, папа Сикст IV настоял на браке. А хроники городов Витербо и Виченца, через которые впоследствии ехала на Русь Зоя (Софья), отразили уверенность, что вскоре греческая Морея будет отвоевана у турок силами мужа «королевы Руссии» (la regina di Russia)52.

1 июня 1472 г. состоялось символическое бракосочетание Софьи, которую, очевидно, в этот момент следует считать униаткой, а не католичкой, и Ивана III, лицо которого представлял Иван Фрязин. Обряд совершил католический священник в присутствии папы, представителей кардиналов, знатных жителей Рима, Флоренции, Сиены, среди которых находились боснийская королева Катарина и супруга флорентийского правителя Лоренцо Медичи Клариса Орсини. 24 июня 1472 г. московское посольство и царевна Софья Палеолог в сопровождении папского легата Антонио Бонумбре и 60 всадников отправились на Русь.

Обоз тянула сотня лошадей. Ватикан выдал 5400 дукатов (из них легату приходилось 600, остальные — Софье)53. Везде в Европе по папской грамоте, где царевна была названа папой его «возлюбленной о Христе Иисусе дщерью», а московский князь Иван — «дорогим сыном», процессию встречали роскошными праздниками и щедрыми подарками54.

Из Любека процессия отплыла морем на Ревель (Колывань), а 11 октября уже прибыла в Псков, откуда через Новгород начали движение к Москве. В русских городах царевну встречали колокольным звоном, духовенство служило молебны, так же давались подарки. В день памяти Иоанна Златоуста, небесного покровителя Ивана III, — 12 ноября 1472 г. Софью и сопровождавших ее греков с католическим кардиналом Антонием уже встречали в Москве.

Папский легат на русском Севере шел во главе процессии, неся латинский крест. Однако в Москву процессия прибыла по-другому. Митрополит Филипп сообщил великому князю, что, если Антоний с «крыжом» войдет в одни московские ворота, он, митрополит, выйдет в другие:

«…потому что кто возлюбит и похвалит веру чужую, тот своей поругался»55. За 15 верст от Москвы боярин Федор Хромой, посланный Иваном III, отобрал латинский крест у Антония и спрятал его в санях. Попало и послу Ивану Фрязину: его, по известию Львовской летописи, «поимали» и «пограбили»56.

По прибытии в Москву принцессу Софью перекрестили по принятому здесь православному обряду и тут же обвенчали с Иваном III. Причем, по сообщению Второй Новгородской летописи, венчал молодых не митрополит, а коломенский протопоп Осей 57.

Очевидно, в вопросе брака с Софьей и присутствия в Москве римского посольства у государя Ивана Васильевича и митрополита Филиппа по-прежнему были существенные противоречия, что, впрочем, не нашло отражения в официальном московском летописании. Оно рисует Скржинская Е.Ч. Русь, Италия и Византия в Средневековье. СПб., 2000. С. 203.

Пирлинг П. Указ. соч. С. 68–69.

Там же. С. 70.

Соловьев С.М. Указ. соч. С. 55.

Панова Т.Д. Указ. соч. С.24.

Там же. С. 25.

ЧАСТЬ I. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVI ВЕКАХ умильную картину свадьбы, где митрополит благословляет великокняжескую чету58. Римское посольство находилось в русской столице еще два с лишним месяца и отправилось домой января 1476 г., везя богатые дары для римского первосвященника.

Русские летописцы Сигизмунд Герберштейн и Андрей Курбский свидетельствовали потом о большом влиянии Софьи и ее греко-итальянского окружения на русского государя.

Московские хронисты даже приписывают Софье внушение идеи окончательно порвать с зависимостью Руси от Орды59. Византийцы, прибывшие с Софьей, принесли на Русь идею «византийского наследства», которую, правда, москвитяне истолковали по-своему и весьма отлично от представлений греческих интеллектуалов или восточных православных монахов исихастов. Некоторые греки из свиты Софьи вполне слились с новой родиной и даже стали ее подвижниками. Так, знатный грек князь Константин, родом из Мангуп-Кале в Крыму, принял постриг в Ферапонтовом монастыре, а в 1490 г. основал под Угличем скит, где жил под именем инока Касьяна. Русская церковь причислила Касьяна Учемского (или Мангупского) к лику святых. Созданная им обитель существовала до конца XVIII в. Павел II и Сикст IV преследовали в деле брака Софьи две цели: присоединение Московии к унии, провозглашенной на Флорентийском соборе 1439 г., и побуждения России к началу активных действий против турок. Кардиналу Антонию не удалось преуспеть в обоих направлениях. В Москве мудрой Софье ничего не оставалось делать, как заявить о себе как о ярой православной. Православие, как мы знаем, сумела сохранить и дочь Ивана III и Софьи — Елена, что сделало ее брак с литовским великим князем и польским королем католиком Александром смешанным. Редкий феномен для того времени! В итоге, можно считать, что этот брак дочери Ивана III и Софьи Палеолог Елены (не давший потомства и несчастливый в личном плане) принес односторонние религиозно-политические выгоды Москве.

Не нашел сочувствия в России и второй внешнеполитический, можно сказать, глобальный цивилизационно-конфессиональный проект Ватикана: создание единого фронта христианских держав против Османской экспансии. «Обрушение» данного проекта началось давно и, конечно, не в Москве. Западный мир, за исключением Венгрии, Венеции и Генуи, сразу продемонстрировал равнодушие к этой затее. Быть может, окажись удачным крестовый поход, провозглашенный папой Евгением V в 1440 г., вскоре после принятия Флорентийской унии, ситуация и изменилась бы. Но армия крестоносцев, состоявшая главным образом из венгров, которая переправилась через Дунай в 1444 г., имела мало шансов одолеть турок.

Только миролюбие султана Мурада II, уставшего от власти и собиравшегося оставить трон своему единственному двенадцатилетнему сыну Мехмеду (будущему завоевателю Константинополя), привело к заключению мирного договора. Однако папский легат кардинал Чезарини решил, что мир — это лишь уловка, чтобы за счет вероломной неожиданности вырвать военную победу. Чезарини принудил трансильванского воеводу Яноша Хуньяди, предводителя крестоносцев, нарушить клятву (ведь клятвы, данные неверным, можно и не выполнять!). В итоге на берегу Черного моря, недалеко от Варны крестоносцы были разгромлены. После чего крайне ослабла Венгрия, войска которой уже долго являлись главной европейской силой, сдерживающий натиск турок. После всего этого в 1472 г. наивно было думать, что за счет включения в антиосманские силы православной Северо-Восточной Московии можно, если и не создать единый христианский фронт против Турции, то хотя бы добиться остановки османской экспансии на Балканах и в Центральной Европе.

Московский летописный свод // РЛ. Рязань, 2000. Т. 8. С. 299–300.

Панова Т.Д. Указ. соч. С. 58.

Там же. С. 19.

ТАТЬЯНА ЧЕРНИКОВА. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVII ВЕКАХ Оказалось, что Павел II, Сикст IV, как и многие греки-униаты, а также восточные православные, имеют с Москвой разное понимание «византийского наследства». Папа, прельщая московского государя возникшими у него вследствие брака с Софьей правами на «византийские вотчины», имел в виду войну за конкретные территории, бывшие некогда византийскими. А русский государь грезил о переносе на «семь московских холмов»

вселенских претензий Византийской империи. При этом московская дипломатия поспешила, как мы уже говорили, наладить вполне дружественные отношения с мусульманской Турцией при посредничестве Крыма, который сам вскоре оказался вассалом Турецкой империи.

Действия Ивана III вполне соответствовали политике, принятой в то время большинством западноевропейских стран.

Причины провала проекта «общехристианского союза»

В раннее Новое время политические, а главное, коммерческие интересы западных стран значили куда больше, чем стремление к религиозной солидарности. В последней битве за Константинополь против 80-тысячного войска Мехмеда II, император-униат Константин XI сумел выставить около 7 тысяч человек — 4983 грека и чуть менее 2 тысяч иностранцев61. Все иностранцы были западноевропейскими католиками, за исключением людей турецкого принца Орхана, с детства заложника, обещавшего защищать христианский город, ставший для него родным. Большинство иностранных защитников Царьграда составили венецианцы. Их колония в Константинополе во главе с бальи Джироламо Минотто приняла решение о своем участии в обороне. «Среди венецианцев, добровольно решивших защищать великий город, два с половиной века назад разграбленный их предками, многие принадлежали к самым знаменитым в республике фамилиям — Корнаро, Мочениго, Контарини и Вениеро»62.

Остались в Константинополе и два торговых корабля, возвращавшихся на родину с Черного моря. Габриэль Тревизано, капитан одного из этих судов, заявил, что делают они это «во имя Бога и чести всего христианства»63. Восемь венецианских «купцов» (пять торговых судов из Венеции и три — из венецианской колонии на Крите) с согласия их капитанов и команды были переоборудованы в боевые корабли. Не все итальянцы, оказавшиеся волею судьбы в Константинополе в его роковой час, поступали так же достойно.

В ночь на 26 февраля семь кораблей (один из Венеции, шесть — с Крита) с 700 итальянцами под руководством Пьетро Даванцо покинули Константинополь. Эти западные христиане последовали примеру довольно большого числа греческих семейств, принадлежавших ко всем слоям константинопольского общества, которые, боясь оказаться в осаде, бросили столицу. О последнем свидетельствовал секретарь императора Франдзис64. В целом христианский флот под Константинополем насчитывал 26 кораблей (10 императорских галер, 5 судов из Венеции, 5 из Генуи, 3 с Крита, по одному из Анконы, Каталонии и Прованса)65. Генуэзская колония на берегу Золотого Рога — Пера решила соблюдать нейтралитет, но часть ее жителей присоединились к защитникам Царьграда, справедливо полагая, что его падение будет означать конец не только для Перы, но и всей торговой Генуэзской державы. В январе 1453 г. на берега Босфора прибыл отряд из 700 хорошо вооруженных и обученных солдат, 400 из которых были завербованы в Генуе, а 300 — на островах Хиос и Родос. Командовал ими молодой, но уже знаменитый кондотьер Джованни Джустиниани Лонго. Император встретил Джустиниани с распростертыми объятиями и пообещал ему остров Лемнос в случае победы, однако надо было быть очень Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. М., 2008. С. 181.

Там же. С. 178.

Там же. С. 178.

Там же. С. 180. Сноска №33.

Там же. С. 180.

ЧАСТЬ I. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVI ВЕКАХ наивным человеком, чтобы надеяться, что данная благодарность когда-либо осуществится. (В отличие от Джустиниани, один венгерский пушколитейный мастер по имени Урбан, узнав, что император не может заплатить ему за службу тех денег, на которые он рассчитывал, перешел на сторону турок, и когда султан заплатил ему жалованье, в четыре раза превышавшее запросы мастера, принялся отливать для османов превосходные орудия, в том числе две гигантские пушки66, одна из которых сыграла большую роль в уничтожении константинопольских укреплений.) Среди иностранцев, которых мы знаем по именам, был инженер Иоганнес Грант (немец или шотландец по происхождению). К защитникам города присоединились отряд консула Пере Хулиа из каталонской колонии, моряки одного каталонского корабля, кастильский дворянин дон Франсиско из Толедо, считавший, что он потомок императора Алексея I Комнина, а также некоторые другие иностранцы из разных стран. Участвовал в обороне города и некто из балканских славян, который вел записи, находясь в осаде. Позже они в сильно искаженном виде, с явно вымышленными фигурами патриарха и императрицы попали в так называемую Славянскую летопись, первоначально написанную на балканском варианте старославянского языка. Позже были созданы румынская, болгарская и русская версия. Последняя приписывает авторство Нестору-Искандеру, быть может, это имя автора — участника событий. Мы так подробно остановились на иностранных христианах — участниках последней битвы за Царьград, чтобы отдать дань уважения людям, которые сумели встать выше прагматических расчетов, религиозного фарисейства и теологического догматизма и своим поведением явили в первую очередь высокое нравственное чувство христианского долга.

Однако подобное чувство разделяло явное меньшинство христиан как католической, так и православной конфессий. И наконец, проблема истинной христианской нравственности мало влияла на государственную политику всех европейских стран. Даже в Ватикане часто звучали сомнения, стоит ли продолжать призывать к помощи Константинополю, раз уния не популярна среди греков, а остальной православный Восток от нее, по сути, уклонился. Из кардиналов лишь грек Исидор, изгнанный в свое время русскими за признание унии с митрополичьей кафедры в Москве, прибыл в Константинополь. Страны дальнего европейского Запада вообще никак не реагировали ни на послания папы, ни на призывы Венеции, ни на мольбы о помощи многочисленных константинопольских послов.

Правительства Венеции и Генуи «ни на минуту не упускали из виду своих коммерческих интересов. Для их торговли было бы пагубным отдать Константинополь в руки турок, но столь же пагубным было бы и обидеть турок, с которыми они уже вели выгодную торговлю»68.

Венецианский флот, посланный слишком поздно на помощь осажденному Константинополю, так и не вошел в Золотой Рог. Флот застрял в ожидании попутного ветра около острова Хиос, где его и застали с печальной вестью о падении Константинополя генуэзцы, сумевшие вырваться из взятого турками города. В 1452–1453 гг. Генуя уклонилась от оказания какой либо официальной поддержки Константинополю, посоветовав византийским послам отправиться за помощью во Францию и Флоренцию. Король Арагона Альфонс, во власти которого находились Южная Италия и Сицилия, обещал византийцам лишь разрешить закупку продовольствия в своих итальянских владениях. Для Венгрии, ослабленной поражением у Варны в ходе крестового похода против османов 1444 г., выступить в одиночку Одна из этих пушек-монстров, установленная на стене крепости Румелихисар, одним выстрелом уничтожила целый венецианский корабль. Вторая была еще больше и мощнее. Длина ее ствола равнялась 26 футам и дюймам (8 м 3 см), толщина бронзового ствола — 8 дюймам (20,32 см), вес ядра — 1200 фунтам (543,6 кг). В доставке ее к Константинополю участвовали 200 человек, повозку тащили 60 валов. (Рансимен С. С. 167.) Там же. С. 383.

Рансимен С. Указ. соч. С. 354.

ТАТЬЯНА ЧЕРНИКОВА. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVII ВЕКАХ было равносильно самоубийству. Впрочем, регент венгерского престола Янош Хуньяди, возможно, и рискнул бы. Сосредоточив все силы у Константинополя, турки оставили границу на Дунае практически без охраны. Это давало какой-то шанс на успех, впрочем, наверное, временный. Однако Хуньяди уже не был полновластным правителем Венгрии. Король Владислав V, с которым регент имел натянутые отношения, уже достиг совершеннолетия.

Православные правители были так слабы, что даже если бы все они загорелись мыслью спасти то, что осталось от некогда великой православной империи, из этого ничего бы не вышло. Молдавские господари Петр III и Александр II находились в борьбе друг с другом.

Валашский господарь Владислав II был уже османским вассалом и без помощи Венгрии выступить не мог. Сербский деспот Георгий, вассал Турции, вынужден был послать свои войска, но в не помощь христианам, а в помощь туркам. В итоге сербы, если верить турецким источникам, хоть и сочувствовали христианам, но храбро воевали на стороне их противника.

В Албании турецким дипломатам удалось завязать внутреннюю смуту, в ходе которой Скандербег был атакован другими албанскими вождями. Грузинский царь и трапезундский император с трудом защищали свои границы.

О русских единоверцах вообще говорить не приходиться. Единое русское государство в роковые для Константинополя годы еще не родилось. Московское княжество завершало тогда 25-летнюю внутреннюю междоусобную войну. Кроме того, и высшая светская власть в Москве, и Русская Православная Церковь в осуждении Флорентийской унии и отказе иметь что-либо общее с отступниками-униатами видели прекрасный шанс для достижения собственных интересов. Русское духовенство, в массе своей мало образованное и, как тогда говорили, «некнижное», тяготилось константинопольской опекой, в результате которой большинство высших церковных должностей на Руси было занято присланными от константинопольского патриарха греками, сербами, болгарами. Их эрудиция, связи во вселенском православном мире, как и церковно-административный опыт, оставляли коренным русским церковникам мало шансов на успешную карьеру. Лишь исключительно одаренные духовные лица из русских, как митрополит Алексей или великий подвижник Сергий Радонежский, поднимались до значительных постов в русской церкви и огромного неформального авторитета у своей паствы.

Греко-южно-славянское руководство Русской Православной Церкви до 1439 г. было больше всего озабочено сохранением русской церкви как неразрывной части константинопольского патриархата. В вопросах политической жизни Руси оно стремилось играть роль самостоятельной силы, не склонной по любому случаю поддерживать и оправдывать все устремления князя, имевшего ярлык на великое княжение Владимирское.

Такая позиция принесла Северо-Восточной Руси немалую пользу. Стоит хотя бы вспомнить подъем русского искусства и русской интеллектуальной жизни под влиянием идей Палеологовского Ренессанса при митрополите-греке Феогносте и его преемниках (вторая треть XIV–начало XV в.). Неслучайно на данный период пришлась деятельность величайших русских иконописцев — византийского мастера Феофана Грека и его русского коллеги Андрея Рублева, в это же время свою подвижническую деятельность ведут Сергий Радонежский и его ученики.

Позиция митрополита Алексея, взявшего на себя фактически роль главы московского правительства в малолетство московского князя Дмитрия Ивановича, сохранила за Москвой статус главного собирателя земель Северо-Восточной Руси. Поддержи церковь перехватившего владимирский ярлык Дмитрия Константиновича Суздальско Нижегородского, процесс консолидации «подордынской Руси» мог пойти на какое-то время ЧАСТЬ I. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVI ВЕКАХ вспять. Новый центр старательно разрушал бы объединительные усилия прежнего лидера, как это уже было во второй половине XIII–первой половине XIV в. Тогда потенциальные центры объединения «кочевали» из города в город вслед за ярлыками на великое княжение, получаемыми различными князьями: Владимир, Тверь, Кострома, Переяславль-Залесский, Городец, опять Тверь — таков путь перемещений главного центра подвластной Орде Северо Восточной Руси. В первой половине XIV в. Москва, поддержанная в ее соперничестве с Тверью Сараем, разрушила начавшуюся было консолидацию русских земель вокруг Твери.

Наступило время возвышения Москвы, прервать которое и не позволил митрополит Алексей.

В отличие от Феогноста, Алексей имел русское происхождение. Он был сыном переехавшего в Москву из Литвы боярина Федора Бяконта. Крестным отцом Алексея стал московский княжич Иван Данилович, известный в будущем великий князь Иван Калита (1325– 1341), при котором Москва, второй раз захватив ярлык на великое княжение, уже больше его не выпускала из своих рук. Возможно, русское и даже московское происхождение митрополита Алексея определило его тягу к государственным делам и желание сохранить за Москвой, местом пребывания русской митрополичьей кафедры с 1328 г., роль главного политического центра Северо-Восточной Руси.

Воспитанник Алексея, московский князь Дмитрий Иванович (1353–1389), первым из московских князей вышел из роли прислужника Орды, получавшего взамен право без разбора в средствах стягивать к себе «чужие вотчины». Он понял общенациональную задачу Москвы как центра политического объединения Руси — необходимость и возможность борьбы с ордынским игом. Однако Дмитрий Донской осознал не только это. Он первым из московских князей ощутил себя государем — правителем страны, где вполне сформировался вотчинный уклад. Неслучайно известная французская исследовательница Элен Каррер д’Анкосс писала о Дмитрии Донском: «В своей борьбе против татар он защищал свою власть над другими князьями, свое будущее положение господина над Русью, но не народ»69. Окинув взором историка народные бедствия, разрушение русских городов и сел, совершенные в ходе княжеских междоусобиц, где Дмитрий Иванович, великий князь Московский, доказывал свое старшинство, известный российский историк XIX в. Н.И. Костомаров вообще отказывался воспринимать «эпоху Куликова поля» как положительный этап русской истории.

В рамки Великого Московского княжества как центрального северо-восточного русского государства-вотчины независимая церковь уже вписывалась плохо. Вотчинный уклад требовал «послушной, ручной церкви», нацеленной на обслуживание прежде всего политических и общественных интересов государя — хозяина своей земли (вотчины).

Дмитрий Донской первым из русских князей захотел увидеть в митрополите не высшего духовного отца, учителя, нравственного судью, а сподвижника или даже «подручника». Из этого обстоятельства выросла его попытка самовольно назначить на пост митрополита, освободившийся со смертью Алексея, своего кандидата — придворного попа Митяя. Неудача данного предприятия переросла в конфликт великого князя Московского и Владимирского с назначенным в Константинополе митрополитом Киприяном, сербом (или болгарином) по происхождению. По сути, это был конфликт московского князя с константинопольским патриархом и византийским императором, все еще претендующим на роль вселенского главы православных. В дальнейшем, вплоть до полного подчинения русской церкви государству в XVIII в., столкновения власти с церковью станут обычным явлением, из которого с неизменным успехом будет выходить государство. Однако государь-вотчинник был не прочь допустить для «своей церкви» изрядные экономические и общественные привилегии, взять на Э. К. д’Анкосс. Незавершенная Россия. М., 2005. С. 63.

ТАТЬЯНА ЧЕРНИКОВА. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVII ВЕКАХ себя роль главного покровителя и мецената русской церкви. Для местного «некнижного»

духовенства это открывало новые карьерные горизонты, для русской национальной церкви — возможность решить за счет государства многие свои проблемы. Таким образом, идея автокефальной церкви, независимой от Константинополя, но жестко привязанной к Москве, обретала на северо-востоке Руси плоть и кровь. И русское духовенство, и московский князь имели свои резоны стремиться к автокефалии.

Символично, что инициатором отпора «проискам» русского митрополита-униата, грека Исидора, выступил внук Дмитрия Донского великий князь Московский и Владимирский Василий II Васильевич (1425–1462). Это был правитель, мягко скажем, посредственных способностей, однако даже он инстинктивно чувствовал выгоды своего государства-вотчины в данном вопросе. Неудивительно, что обращения Константинополя к Москве за помощью незадолго до окончательного падения Византии остались без ответа70.

После падения Константинополя (29 мая 1453 г.) все в Европе затеяли двойную игру.

Венеция отозвала флот и встретила греческих христиан-беженцев постановлением 1453 г., по которому у них отобрали все имущество и деньги. Официально — на уплату прежних императорских долгов, на деле пытались возместить за счет схизматиков хоть что-то из своих убытков. Материальные потери венецианцев в Константинополе исчислялись в 100 тысяч дукатов71. Губернаторам венецианских колоний на Крите, Халкисе и Лепанто были отданы приказы готовиться к отражению возможных турецких атак, но одновременно сенат отправил в Константинополь посла Бартоломео Марчелло. На подарки султану и визирям выделялось 12 тысяч дукатов. Марчелло должен был добиваться продления договора, который Венеция в свое время заключила с отцом Мехмеда II — султаном Мурадом II. Венецианцы рассчитывали получить те же привилегии, какими они пользовались во времена поздней Византии. За первый год переговоров Марчелло договорился о выкупе из плена всех своих соотечественников и их судов. Два последующих года он безуспешно пытался оградить венецианские торговые интересы. Республика осталась не довольна своим послом. В 1456 г.

он был отозван и посажен на год в тюрьму якобы за то, что обещал султану отпустить на свободу нескольких турок, находящихся в плену в Халкисе.

Папа Николай V через четыре месяца после падения Константинополя, 30 сентября 1453 г., разослал западным монархам буллу, призывавшую каждого властителя и его подданных отправиться в крестовый поход против турок и пожертвовать на него десятую часть своих доходов. Два грека-кардинала — Виссарион и выживший, несмотря на свое непосредственное участие в защите Константинополя бывший московский митрополит Исидор, наполнили Италию посланиями в поддержку нового крестового похода. На всех немецких ландтагах в течение 1454 г. ратовал за поход сиенский гуманист Энеа Сильвио Пикколомини, оплакивающий в письме к папе «вторую смерть Гомера и Платона». На словах с ним вполне был солидарен император Фридрих III, да и все западные христианские государи.

По всей Франции раздавалась печальная погребальная песня, сочиненная Гийомом Дюфаи по случаю гибели Византийской империи. А апогеем «сопереживания» может рассматриваться «клятва фазана». В Льеже в 1454 г. на пиру у герцога Бургундии Филиппа Доброго была разыграна трогательная пантомима, в центре которой оказался юный Оливье де ла Марш. (Он всю жизнь искренне чтил погибшего при защите своей столицы Константина XI, считая его единственным подлинным императором, в отличие от его германского «коллеги».) На пиру же Оливье де ла Марш в женской одежде рядом с украшенным драгоценными ожерельями Рансимен С. Указ. соч. 177.

Там же. С. 322.

ЧАСТЬ I. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVI ВЕКАХ «византийским» фазаном изображал страдания матери-церкви, а великан-сарацин грозил ему, птице и всем присутствующим игрушечным слоном. В итоге герцог и все его окружение дали торжественную клятву: двинуться в крестовый поход, который так никогда и не состоялся.

Внутренние проблемы не позволяли европейцам объединиться во имя этого святого, но чужого для большинства западных христиан дела. Западноевропейский простолюдин совершенно не разделял пафоса интеллектуалов Оливье де ла Марша и Энеа Сильвио Пикколомини.

Он не понимал, почему его призывают жертвовать свои скудные средства на спасение тех, кого Римская церковь 400 лет учила считать еретиками. По его разумению, греки были справедливо наказаны Богом — за схизму и нежелание восстановить единство христианского мира. В отличие от обывателя, император Священной Римской империи Фридрих III понимал, какая опасность грозит Центральной Европе и, в частности, Австрии, если не помочь еще боровшимся с натиском османов Венгрии, Хорватии и Албании. Но он был слишком беден и не обладал реальной властью, способной направить всех немецких князей на войну с турками. Во Франции Карл VII должен был сначала озаботиться восстановлением собственной страны после Столетней войны. Англия, пострадавшая от этой войны еще больше Франции, стояла на пороге внутренней бойни, известной позже как Война Алой и Белой розы. К тому же британский монарх Генрих VI лишился рассудка. Престарелый арагонский король Альфонс не готов был пойти дальше защиты своих интересов в Италии.

Генуя теперь и рада была бы участвовать в крестовом походе, но от ее прежнего могущества остался мираж. Генуя, ослабленная длительными войнами с Альфонсом Арагонским, французами и миланцами, стремящимися низвести ее до положения своего вассала, после падения Константинополя, Перы и перехода проливов под монопольный контроль османов была обречена на потерю сначала своих черноморских колоний во главе с Кафой, а потом и на распад всей ее торговой империи. (Очень символично, что великий генуэзец Колумб совершил открытие Нового Света в 1492 г., но уже на службе у испанской короны.) Мелкие западноевропейские средиземноморские города поспешили довольствоваться налаживанием местной торговли с турками, чему Мехмед II вовсе не препятствовал.

На фоне всего этого позиция Ивана III, «не услышавшего» призыв папы к созданию европейского христианского союза против османской агрессии и закрывшего глаза на быструю религиозную и этническую ассимиляцию бывших византийцев в Малой Азии, выглядит логичной и чисто европейской. Сама идея такого союза оказалась мертворожденной.

Ее вдохновитель — католическая церковь стояла на пороге кризиса, авторитет ее в Европе падал. Московский государь имел возможность трезво оценить позицию других европейских стран и потенциал Турции. Империя османов находилась на взлете своих агрессивных возможностей (пик ее имперского могущества вообще раскрылся в XVI в.). Иван III понимал, что тягаться с османами в юго-восточном европейском пространстве конца XV в. для Москвы бессмысленно, да и физически невозможно. Случись такая борьба, она, может быть, и ослабила бы натиск турок на австрийские границы, Хорватию и Венгрию, но обратила бы экспансию Турции на север от Крыма, ставя под вопрос будущность России как сильного государства.

Все были по-своему правы, но в итоге раскол христианского мира явно разрастался.

Французский король-католик в борьбе с австрийскими Габсбургами за влияние в континентальной Европе нашел возможным рассматривать турок, наседавших с юго-востока на австрийские владения, как своих союзников. В 1536 г. Франция заключила с Османской империей договор о совместной борьбе с Габсбургами. Одновременно султан подписал договор о капитуляциях, по которому французские купцы получили широкие торговые, судебные и консульские привилегии на территории Турции.

ТАТЬЯНА ЧЕРНИКОВА. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVII ВЕКАХ С другой стороны, турецкая экспансия в XV–XVII вв. нисколько не мешала колониальной экспансии тех европейских стран, которые в Новое время превратились в новых лидеров европейского геополитического пространства. Более того, турецкий фактор способствовал их подъему, отодвигая центр европейской цивилизации из Средиземноморья все более на запад и северо-запад. В европейской колониальной политике наметились два подхода по отношению к населению территорий, попадавших в орбиту колониального господства. Первый сводился к резкому разграничению территорий метрополии и колонии, коренное население которых имело неравноправный с колонизаторами статус, сохраняло свои социокультурные особенности, одновременно подвергаясь нещадной эксплуатации, а то и истреблению. Совсем другая политика велась в отношении колоний, заселенных преимущественно выходцами из Европы. Здесь и метрополия, и сами переселенцы способствовали переносу европейской социокультурной организации и хозяйственной деятельности. В результате происходило расширение западноевропейской цивилизации, ее вполне целостный перенос на другие континенты: в Северную Америку, Австралию, Новую Зеландию, отчасти на юг Африки и в Южную Америку.

Единое Московское государство как империя Нечто родственное этому второму типу западноевропейской колониальной политики демонстрирует и Московия, расширяясь и колонизируя земли на восток и запад от своих исконных границ. В социально-политической области Московия стремилась перенести свою иную по сравнению с Западом организацию внутренней жизни на новые подчиненные ей территории. В результате Пограничной войны 1487–1494 гг. и военного конфликта 1500– гг. Иван III отнял у Литвы часть Южной и Западной Руси: Верховские княжества, Чернигово Северские земли и восточную часть Смоленщины. Его сын Василий III воевал с Литвой в 1512–522 гг. и завершил присоединение Смоленского княжества к своему государству. А сын Василия III — Иван IV уже решился ввязаться в 25-летнюю Ливонскую войну (1558–1583).

Он надеялся получить в Прибалтике все бывшие владения Ордена, начиная с Дерпта (основанного в начале XI в. как древнерусский Юрьев) и кончая развитыми торгово ремесленными и портовыми центрами Балтики — Нарвой, Ригой и Ревелем, где тон задавало преимущественно немецкое население. Вдобавок у Литвы и Польши (с 1569 г. — Речи Посполитой) намеревались отнять «свои вотчины» — Полоцк и другие западнорусские территории. Ливонская война не принесла России удачи, но мы знаем, что это было с лихвой компенсировано при Петре I. Победа в Северной войне (1700–1721) позволила России вернуть потерянные в конце XVI–начале XVII вв. владения у Финского залива (некогда новгородские чудскую, водскую пятины и волость Корелу), а также принесла развитые и вполне европеизированные Эстляндию, Лифляндию, часть Финляндии с Выборгом. В конце XVIII в.

Екатерина II в результате трех разделов Речи Посполитой поставила точку в старинном русско-литовском соперничестве: вся Белоруссия, Литва, Правобережная Украина (без Галиции), а заодно и Курляндия оказались в пределах российских границ. Поражение Турции в двух войнах с Россией принесло крымские владения и обеспечило русским обладание северным побережьем Черного моря. Перечисленные европейские завоевания России XVIII в., безусловно, стали самыми серьезными ее имперскими приобретениями. В то время в Европе (а значит, и в мире) империи были единственным способом существования великих держав. Не приобрети Россия Балтию, Белоруссию, Литву, Правобережную Украину и Новороссию, она бы не состоялась в XVIII столетии как великая европейская держава.

С высоты нашего времени выглядит логичным, что восточноевропейская страна, перехватившая геополитическое лидерство у Золотой Орды, сразу начала свое становление как империя, а в XVIII столетии превратилась в великую державу. Но были ли исключены и ЧАСТЬ I. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVI ВЕКАХ иные варианты развития? В конце XV в. ввиду экстравертности и большего динамизма внутреннего органического развития романо-германских стран, «новорожденная» Россия вполне могла стать частью их мира с судьбой «малой страны». Тем более что большая часть западноевропейских и западнославянских стран имела именно этот «статус».

Мог случиться и менее благоприятный исход. Суровость природно-климатических условий, обусловившая бедность русского населения, огромные территории при малой заселенности (в XV–XVI вв. в европейской части плотность населения России была меньше среднеевропейской в 10 раз!) привели к застойному сценарию развития экономики, не подававшей никаких стремлений к органической модернизации изнутри. Вспомним, что именно отсутствие модернизации постепенно превратило Азию в обширное колониальное владение Европы. Отсутствие внутренних модернизационных явлений в России XV–XVI вв.

ослабляло ее общественно-политический потенциал, негативно сказывалось на военной мощи, что вполне могло привести к совсем не благоприятному финалу. Он не исключал превращения России в полуколониальное или даже колониальное владение соседей-европейцев или Турции. Причем из-за непомерности русских земельных владений этот процесс сопровождался бы непременным распадом территориального единства русского Северо Востока.

Причины успеха средневековой Московии в модернизирующемся европейском пространстве (постановка вопроса) Что позволило России избежать перечисленных альтернатив?

«Колумб российской истории» Н.М. Карамзин и основоположник теории «официальной народности» С.С. Уваров отвечали на этот вопрос в первой половине XIX в.

однозначно: благодаря самодержавию. По Карамзину, отличие русской истории от западноевропейской состояло в том, что на Западе движущей силой исторического процесса выступало общество, а в России — власть. Абсолютная власть давала российским монархам возможность сконцентрировать все силы обширной, но бедной и «застойной» страны в единый кулак. Как ни парадоксально, но с этой точкой зрения готов согласиться в начале XXI в. американский историк Маршалл По. Правда, в отличие от Карамзина и Уварова, он отнюдь не склонен восхищаться российским самодержавием. «Государство, построенное русскими в XV в., — пишет гарвардский профессор, — изначально было устаревшим по сравнению с европейскими странами. Московиты, однако, обладали одним инструментом, который надежно защищал их от завоевания более развитыми державами. Он назывался самодержавие.

…Установление самодержавного строя было единственным способом выживания Московии в Европе. Он компенсировал отсталость России, проводя на государственном уровне необходимые реформы в сферах культуры, экономики и военной политике. /…/ Сумела ли Московия дать адекватный ответ Западу? Отметим примечательный факт: из нескольких сотен суверенных и полусуверенных европейских государств, существовавших в XV в., только некоторые дожили до 1700 года. И Россия была одной из немногих выживших держав. Она уцелела не благодаря своей мощи и талантам правителей, но из-за жестокости и деспотичности ее правящего класса. Однако самодержавие спасло страну в краткой перспективе. В длительной же оно оказалось проклятием России»72. (В своей книге “The Russiаn Moment in World History” М. По поясняет, что «проклятие» обнаружилось во второй половине XIX–ХХ в.: избыточный этатизм душил все попытки общества к саморазвитию, что консервировало социальную неразвитость, которая, в свою очередь, цементировала экономическую По М. Указ. соч. С. 27.

ТАТЬЯНА ЧЕРНИКОВА. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVII ВЕКАХ отсталость. Либеральные реформы власти оставались незавершенными, сменялись откатами, и Россия под «грузом своего средневекового самодержавного наследства» пришла к перманентному кризису в современности. Либеральные реформы не имеют завершения. Хотя они дают толчок к развитию, но порождают противоречивое состояние, мало напоминающее европейский порядок. Следствием является регулярный откат с воспеванием силы государственной власти и стабильности, которая на деле оказывается мнимым благополучием, порождает застой, увеличивая технологическое отставание от Запада. Образуется замкнутый круг, отражающий глубоко болезненное состояние России в эпохи модерна и постмодерна.) Полемизируя с Карамзиным, Уваровым и Маршаллом По в связи с мыслью о «спасительности самодержавия» в раннее Новое время или позднее Средневековье74 (то есть в конце XV–XVII вв.), хочется заметить, что самодержавие, а применительно к Московскому государству XV–XVI вв. — деспотическая форма монархической власти, были присуще не только России. Не меньшей концентрацией власти обладали иранские шахи, китайские богдыханы, индийские раджи. Но это не спасло их некогда великие (и, в отличие от России в средневековое время, более развитые в сравнении с Европой) страны от закабаления европейцами в XVI–XVIII вв., как и от окончательного превращения их в колонии и полуколонии в XIX–начале ХХ вв.

Например, в Индии империя Великих Моголов достигает наибольшего могущества при Абкаре (1556–1605), потомке основателя империи Бабура. Сказать, что Бабур, Абкар и их преемники имели абсолютную власть — все равно что ничего не сказать. Однако это не помешало португальцам основать точки своего влияния на западе Индостана в XVI в.

Торговцы из других европейских стран в XVII в. заимели фактории на его восточном побережье. В XVIII в. мы застаем англичан и французов за успешным расширением своих индийских владений. Правда, в результате Семилетней войны (1756–1763) в Европе французы оказались вытесненными из Индии, что позволило английской Ост-Индской компании во второй половине XVIII в. — первой половине XIX в. одной закабалить все страну. От могущества Великих Моголов осталось лишь воспоминание. Мелкие правители индийских территорий в обмен на субсидии и военную помощь (Ост-Индская компания располагала и своими, и туземными солдатами) получали различные льготы и привилегии и фактически управляли всей Индией. Устранение, а потом и упразднение Ост-Индской компании после антиевропейского восстания сипаев (1857–1859) привело к окончательному подчинению страны непосредственно британской короне. Был лишен императорского звания последний Великий Могол. Императрица Виктория в присутствии местной аристократии была объявлена императрицей Индии (1876).

Ни один абсолютный монарх Европы не мог и мечтать о том могуществе по отношению к подданным, которым были наделены турецкие султаны. По праву завоевателей они выступали верховными собственниками всей земли, недр, воды. Обладали высшей духовной властью над мусульманами, будучи воспринимаемы последними, как «тень Аллаха на земле».

Особа султана была объявлена священной неприкосновенной, в то время как жизнь любого турецкого подданного — от визиря до последнего галерного раба-гребца — была в воле султана. Причем саму эту волю не ограничивали ни закон, ни какая правовая традиция — напротив, восточный деспотизм прививал привычку легко и безжалостно лишать подданных головы, отчего власть монарха приобретала еще больший авторитет в глазах подданных.

Покорив малоазиатские просторы и Константинополь в XIV–XV вв., Турция успешно Po M. The Russiаn Moment in World History. Princeton, 2003.

Современные историки ведут дискуссию о хронологии и периодизации Средневековья и Нового времени, но что касается России, то она, безусловно, в данный отрезок времени находится в позднем Средневековье.

ЧАСТЬ I. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVI ВЕКАХ завоевала Балканы и глубоко вторглась в юго-восточные районы Европы. Высшая точка могущества Османской империи была достигнута при Сулеймане (1520–1566): протяженность турецких владений с запада на восток достигала 7 тысяч км, а с севера на юг 5 тысяч км. Это была великая азиатско-европейская, прежде всего средиземноморская империя. Однако XVII в. оказался для нее временем остановки как внешнего роста, так и внутреннего могущества. С поражения турок под Веной от короля Речи Посполитой Яна Собецкого (1683) начинается откат Османской империи под натиском европейцев. Россия в 1677–1681 гг. выигрывает войну у Османской империи и пресекает ее претензии на украинские земли. Государства — члены антитурецкой Священной лиги (Австрия, Венеция, Речь Посполитая) с участием России, которая, заключив в 1686 г. Вечный мир с Польшей, стала союзником Лиги, разбили Турцию в войне 1684–1699 гг. и освободили часть территорий на севере Балканского полуострова.

Военные кампании Австрии и России против Турции в XVIII в. ослабили присутствие последней на Балканах, отняли Северное Причерноморье, а по сути, лишили Блистательную Порту статуса великой державы, превратив в объект европейских колониальных амбиций.

Лишь противоречия между великими европейскими державами спасли Турцию от окончательного развала в XIX в.

Велико было самодержавие и китайских богдыханов. В конце XV–XVI вв. мы находим в Китае огромное в сравнении с европейскими странами единое государство, опирающиеся на тысячелетия цивилизации. Императоры династии Мин, соприкоснувшись с европейцами в лице мореплавателей и торговцев, поспешили закрыть свою страну от этих «варваров».

Европейская торговля была разрешена только через португальские форпосты в Макао и Гуанчжоу. В отличие от императоров, маньчжурские кочевники, начавшие захват Поднебесной империи в XVII столетии, охотно пошли на контакт с европейцами, предоставляя им за помощь торговые привилегии и право широкой торговли в китайских портах. Однако в конце XVII–начале XVIII вв. утвердившаяся на престоле Срединной империи в 1644 г. манчьжурская династия Цин решала изменить свое отношение к европейцам. Были предприняты меры к пресечению попыток русских промышленных людей и казаков Сибири к проникновению в Даурию в Приамурье (военные столкновения России и Китая, завершившиеся Нерчинским договором 1689 г.). В начале XVIII в., когда маньчжуры и их властители значительно «окитаялись», были закрыты европейские торговые фактории и христианские миссии в Срединной империи. Но все это не остановило внешнеполитический и военный упадок империи, превратившейся в XIX–начале ХХ вв. в арену военной и экономической экспансии великих европейских держав, США, а потом и Японии.

Очевидно, что дело было не в недостатке самодержавия в руках восточных деспотов — великих моголов, турецких султанов или китайских богдыханов, а в том, какую политику их самодержавие проводило, на каких принципах ее строило. В этом вопросе мы найдем большую разницу между самодержавием восточных деспотов и их не менее склонных к деспотии русских коллег, хотя в положении России и названных восточных империй была одна важная качественная родственная черта. В конце XV–XVII вв. ни в странах Востока, ни в России не наблюдалось внутренней модернизации, ставшей сутью западноевропейского социокультурного развития в Новое время. Отсутствие модернизации явилось в конечном итоге главной причиной неэффективности восточной экономики в сравнении с западноевропейской и военно-государственной слабости восточных государственных гигантов. Что и привело их к колониальной зависимости. «…Для любой колониальной и зависимой страны, — рассуждает А.Ф. Миллер, — причинами утраты независимости являлись, во-первых, ее собственная отсталость и, во-вторых, внешняя агрессия, использующая эту отсталость. Стало быть, борьба за преодоление социально-экономической отсталости является важнейшим условием восстановления подлинной независимости любой ТАТЬЯНА ЧЕРНИКОВА. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVII ВЕКАХ закабаленной страны»75. Конечно, трудно предположить, что монархи-деспоты могли в конце XV–XVII вв. понять суть проблемы своих стран подобно современному ученому. Однако сознательно или интуитивно они и окружающая их элита вырабатывала свой ответ на цивилизационный вызов Запада. При этом ни один из перечисленных восточных монархов в конце XV–XVII вв. не пытался подражать или что-либо перенимать у европейцев. Напротив, культивировались, особенно в Китае, местные социокультурные основы и традиции, предпринимались попытки закрыть свои владения от проникновения европейцев и всего, что с ними связано, будь то экономический, административный, военный или культурный опыт.

Запоздалые попытки европеизации, предпринятые в XVIII–XIX вв., уже не играли роли: время было упущено, и они только усугубляли внутренние противоречия и внешнюю слабость.


Лишь в России мы увидим другое отношение центральной власти к европейским веяниям, начиная со второй половины XV–XVII вв. Что более всего растревожило Россию в ее первом после падения ордынского ига соприкосновении с другими европейскими странами? Московия обнаружила, что часто несостоятельна в войне, дипломатии и торговле.

Неудивительно, что Московское единое государство стремилось сделать себя конкурентоспособным в этих вопросах, заимствуя то, с помощью чего европейцы теснили Россию. Уже Иван III, не столько ощутив, сколько угадывая трудности своей страны в соприкосновении с Европой, решил начать заимствовать западноевропейский военный, технический, отчасти научный и культурный опыт. Так что мы вправе говорить, что с самого рождения Московской державы началась ее европеизация.

В качестве рабочей гипотезы можно предположить, что именно сущность и особенности российской европеизации стали причиной конкурентоспособности Московской Руси. Она же определила европейскую геополитическую роль, сыгранную Российской империей в Северной Азии в Новое время. Анализ форм, целей и итогов европеизации подтвердит или опровергнет наше предположение. Возможно, будет найден и ответ на вопрос, вынесенный Маршаллом По в подзаголовок статьи для российских читателей: почему при этом сама Московия «не стала Европой»?

3. Россия и Европа: точки идейного соприкосновения и заимствования Призрак римского величия в средневековой Европе Великое переселение народов разрушило древнюю Римскую империю: западная ее часть пала под ударами германцев, а восточная под напором славян и кочевников преобразовалась в новое государство. Оно отличалось от Древнего Рима в социокультурном и геополитическом плане, и весьма символично, что его обитатели, преимущественно греки, и называли свою «римскую страну» по-гречески — Ромейской империей, а историки, чтобы не путать ее с прежней Римской империей, придумали и вовсе иное название — Византийская империя. Однако величие Древнего Рима не кануло в лету. Напротив, желание восстановить Римскую империю вдохновляло в Средневековье и византийский Восток, и европейский Запад. Причем и Константинополь, и Римская империя, провозглашенная Карлом Великим и Папой Римским на месте разросшегося королевства франков, в равной степени были убеждены, что они и есть подлинное воплощение нового — «Второго Рима». Основной смысловой осью этих воззрений была мысль, которая родилась еще в древнем Риме. Военное могущество «Первого Рима», обширные его границы, включившие в себя почти все известные Цитата по: Уколова В.И., Ревякин А.В. Всеобщая история. С древнейших времен до конца XIX в. М., 2006. С.

320.

ЧАСТЬ I. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVI ВЕКАХ тогдашнему европейскому миру страны и народы, высокая культура и успехи романизации привели жителей Римской империи к мысли о совершенстве и незыблемости римского порядка (Рим — Вечный город, urbs aeterna). Христианство, религия вселенская по своей природе, легко восприняло от языческого Рима идею вечной вселенской империи, отсвета Царства Божьего на земле. Языческий orbis terrarum превратился в tota christianitas. Раздел Франкской империи при внуках Карла Великого не разрушил мечту о Втором Риме на Западе.

В XIII–XVII вв. ее вполне олицетворяла Священная Римская империя германской нации, объединявшая, кстати, хотя и весьма в аморфной форме, не только немецкие, но и другие европейские христианские, в частности западнославянские, страны. Носителями высшей светской и духовной власти в этом западном христианском мире признавали римского (германского) императора и папу. Их конкурентами на православном Востоке оказались византийский император и константинопольский (вселенский) патриарх (симфония «царства»

и «священства»).

Одновременное существование двух «Вторых Римов» в идейном плане несло отрицание друг друга, ибо и та и другая империя полагали только себя истинным наследником «Первого Рима». Византийские императоры видели в Карле Великом, в Оттонах и Гогенштауфенах узурпаторов и воспитывали в подобном взгляде жителей всей православной ойкумены. Постепенное, но неуклонное угасание Византии убедило западный христианский мир в истинности их «Второго Рима», а на православном Востоке поставило вопрос о преемнике Константинополя.

Болгарские монархи, когда им удавалось отвоевать у Византии какой-либо фрагмент ее территории на Балканах, спешили объявить себя «царями болгар и ромеев». Болгарский царь Иоанн-Александр (XIV в.), связанный родственными узами с византийскими императорами, открыто называл себя наследником Рима, а в болгарской литературе присутствовала идея, что новый Константинополь — это болгарская столица Тырново. Не отстали от болгар и их соседи сербы. Сербский царь Стефан, кровный родич багрянородных византийцев, так же, как и его современник Иоанн-Александр, заявил о своей претензии считаться наследником Рима. Так родилась идея «Третьего Рима».

Интересно, что позже эта идея использовалась не только на православном Востоке, но и на западе Европы. Во времена борьбы за объединение Италии Джузеппе Мадзини позиционировал будущую объединенную республиканскую Италию как «Третий Рим». В подобном смысле эксплуатировал понятие «Третий Рим» Муссолини.

Поразительно, но даже турки, сокрушившие Византию, не остались равнодушны к мистическому величию Рима, конечно, в его ромейском воплощении. Османская монархия, стоящая в XV–XХ вв. во главе крупнейшей мусульманской державы, никогда всерьез не пыталась вывести свое происхождение от пророка Мухаммеда, зато султан — завоеватель Константинополя Мехмед II, «стремясь поразить своих подданных, как турок, так и греков, поддерживал версию о том, что его семья происходит от принца императорского дома Комнинов, который эмигрировал в Конью, принял там ислам и женился на сельджукской княжне»76.

Рансимен С. Указ. соч. С. 77.

Стивен Рансимен, заимствовавший эту информацию у Кёпрюлю, отметил, что Кёпрюлю считал эти рассказы выдумкой. Сам Рансимен полагал «императорские корни» Мехмеда II не таким уж невероятным вымыслом. «У династии Османов, - пишет британский историк, - могли оказаться предки как из Сельджуков, так и Комнинов;

но если это справедливо, то последние, вероятно, появились позднее, в результате брака Баязеда I с одной из гермиянской княжной». (См.: Рансимен С. С. 77. Сноска 12.) ТАТЬЯНА ЧЕРНИКОВА. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVII ВЕКАХ Не осталось чуждо к «римскому наследству» и Литовско-Русское государство.

Объяснялось это двумя обстоятельствами: во-первых, ввиду длительного общественно экономического и правового первенства русских земель стоял вопрос идеологического обоснования политического лидерства Литвы;

во-вторых, требовалось поднять идеологический престиж литовской династии Гедиминовичей-Ягеллонов, представители которой утвердились не только в Литве и Польше, но и занимали временами чешский и венгерский престолы. Генеалогические легенды о «высоком» происхождении литовского народа и правящей династии Гедиминовичей отлично справлялись с данной проблемой.

Первым заявил о римском происхождении литовцев польский историк Ян Длугош (1515– 1480). «Он записал «слух», что литовцы и самогиты — народы латинского происхождения.

Они якобы бежали с Апеннинского полуострова во времена гражданских войн — сначала Мария и Суллы (89–87 гг. до н.э.), затем Юлия Цезаря и Помпея (49–48 гг. до н.э.). Причиной эмиграции послужила уверенность в том, «что вся Италия погибнет во взаимном истреблении». К тому же, по утверждению Длугоша, беглецы были сторонниками Помпея.

После его поражения на полях Ферсала и смерти в Египте они сочли за благо скрыться. Датой исхода польский историк называл 39-й г. до н.э. Руководил переселенцами князь Вилий. По его имени была названа столица — Вильно. Новую родину стали именовать L’Italia, «Литалия». Позже это слово трансформировалось в «Литву». Эта же версия повторяется в трактате Мацея Меховского «О двух Сарматиях» (1517), а вот Михаил Литвин в своем сочинении «О нравах татар, литовцев и москвитян» (1550) утверждал, что литовцы — потомки людей Юлия Цезаря, посланных в Британию, но потерпевших кораблекрушение в Прибалтике77.

«Римским происхождением» литовского народа объясняли, почему литовцы почти столетие жившие в одном государстве с православными русскими не обратились в православие, а после Кревской унии 1385 г. легко и быстро приняли католицизм — «истинную римскую веру». Убеждение в «римских корнях» литовского народа толкнуло М. Тышкевича в середине XVI в. предложить учить в литовских школах «подлинный литовский язык — латынь» (меморандум королю Сигизмунду о государственном языке), а Иоанн Вилимовский и Абрам Кульветис открыли такие школы в 1539 г.

Легенды о происхождении литовских князей разнообразны. Причем, наиболее древние и отражающие реальную подоплеку имеют связь с варяжским и восточнославянским моментом78. «Римский» же след возникает позже: он содержится в восьми летописях (Археологического общества, Красинского, Рачинского, Ольшевской, Румянцевской, Евреиновской, Хронике Быховца, Хронике Литовской и Жмойтской), а также в трудах историка XVI в. Мацея Стрыйского79. Миндовг, Довмонт, Тройден, Витень и сын его Гедимин Филюшкин А. Сказки о Литалии. Легендарные родословия великих князей литовских и русских// Родина.

2003. №11. С. 52.

Есть самобытные легенды о «коренных доисторических» богатырях Елоне и сыне его Геллоне, избавившем литовцев от наездников-людоедов, о правнуке Гелонна Глалимине, который, будучи воспитан у союзников литовцев восточных славян дреговичей, вернулся на родину и возглавил свой народ. Знаменитый Гедимин приходился ему правнуком. Другой миф рассказывает о скандинавском происхождении всех литовских князей, происходивших от двух братьев варягов Брутене и Вейдевуте, которые возглавили борьбу литовцев против наседавших на них мазовшан. После победы Вейдевут был избран главой литовцев с титулом «судья судей»


(Криве-Кривейто). Его резиденцией стал замок Гарто (Гродно), а в одной из 12 частей, на которые разделил свои владения Вейдевут, сидел его сын Литво. От него страна прозвалась Литвой, а сам он — прародитель литовских князей. (Подробнее см.: Черты из истории и жизни литовского народа. Вильно, 1854. С. 73–83.) Филюшкин А. Указ. соч. С. 52–53.

ЧАСТЬ I. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVI ВЕКАХ оказываются потомками римского аристократа Палемона, бежавшего с пятью сотнями сподвижников (по другим версиям, с 500 родами) от тирании своего брата императора Нерона.

Легенда о шапке Мономаха и самоидентификация Московской Руси Неудивительно, что, вернувшись в европейское геополитическое пространство во второй половине XV в., единое Московское государство также отдает дань «римским легендам». Причем у российских дипломатов и идеологов эти легенды появляются в качестве аргументов для внешнеполитических претензий и апломба даже раньше литовских «сказок о Литалии».

Киевская Русь IX–XI вв. в конфессиональном и культурном плане относилась к ойкумене Византии, но и для Западной Европы она не была чужой. Международная торговля по пути «Из варяг в греки» и внешнеполитические дела связывали Русь с западноевропейскими странами. «Страна городов» была необходимой частью Европы, обладала достаточно высокой степенью престижа в христианском мире Запада и Востока, что отразилось в удачных династических браках Рюриковичей — Владимира, Ярослава Мудрого, их детей и внуков с представителями правящих династий многих европейских стран (Норвегии, Швеции, Франции, Польши, Венгрии и, наконец, Германской и Византийской империй). Понимание «Римского величия» вполне разделялось на Руси.

Международная ситуация XII–начала XIII вв., а потом Батыево нашествие кардинально изменили положение раздробленного русского пространства в Европе. Северо-восток Руси и в значительной мере русский Северо-Запад надолго оказались частью золотоордынского мира.

Но Русь вовсе не рассталась с прежним «римским ориентиром», так заворожившим Европу.

Показательна здесь судьба одной московской регалии — шапки Мономаха. Чисто московская, а не общерусская атрибутика шапки Мономаха здесь особенно важна. Ведь именно Москва была долгое время ставленницей Орды, которую татары старательно выращивали как противовес активности Твери и силе Литвы в деле консолидации русских земель. Московский подъем до середины XIV в. в значительной степени был обусловлен ролью верных улусников хана, которую играли все московские князья вплоть до Дмитрия Донского. Поэтому, казалось бы, величие империи Чингизидов именно в Москве должно было затмить воспоминания о Риме. Однако шапка Мономаха решительно отвергает данную логику.

Хранящаяся ныне в Оружейной палате шапка Мономаха относится, по мнению специалистов, самое раннее к XIII в. Заметны изменения, внесенные русскими ювелирами в XIV в., — увенчание верха венца крестом. Восточное происхождение шапки неоспоримо. По сути, это выполненная из драгоценных металлов и камней тюбетейка, отороченная ценным мехом. Такой головной убор (естественно, без креста), судя по восточным миниатюрам, украшал головы чингизидов. Очень похожие «короны» носили, в частности, правители Казанского ханства в XV–XVI вв. Можно предположить, что «шапка Чингизида» объявилась в Москве в качестве свадебного подарка хана Узбека князю Юрию Даниловичу Московскому по случаю его женитьбы на ханской родственнице Кончаке (в православии — Агафье, 1317).

Но вот что замечательно: память о шапке как отражении этого неоспоримого политического достижения московской дипломатии совершенно отсутствует. Приказав увенчать шапку христианским крестом, московские князья поспешили стереть из памяти ее восточное происхождение. Постепенно вокруг шапки создался миф, связывающий этот необычный предмет со смутными воспоминаниями о неких регалиях императора Константина Мономаха, якобы присланных византийцами на Русь по случаю занятия в 1113 г. великокняжеского киевского стола его внуком Владимиром Мономахом.

ТАТЬЯНА ЧЕРНИКОВА. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVII ВЕКАХ Миф был важнейшей универсальной формой мировоззрения человечества в архаическом и средневековом мире, а в России и на азиатском пространстве миф в таком его понимании сохраняет свои идеологические позиции даже в эпоху модерна и постмодерна. В мифе в символах и образах запечатлена картина мира, исторический эпос, сакрализация общественного порядка и власти, дана система ценностей и координат. Поэтому для историка совсем не безразлично, что ползающие у подножья золотоордынского престола сыновья и внуки Ивана Калиты пестуют в душе совсем иной ориентир. Крайнее политическое унижение православных князей от ханов-язычников, а позже — ханов-мусульман, осознаваемое на уровне общественно-политического подсознания русского православного народа, заставляет русскую власть и церковь искать и создавать виртуальный идеологический противовес, осененный святостью религиозного дела и авторитетом старины (периода Киевской Руси — «золотого древнерусского века»).

В своем законченном «священном виде» миф о шапке Мономаха присутствует в летописи, составленной в XVI в. при Иване Грозном. Там Владимир Мономах и его дед, император Константин Мономах, умерший за 50 с лишним лет до описываемых в легенде событий, действуют одновременно. Владимир посылает свои войска на Царьград, вдохновляясь примером предка — легендарного Вещего Олега. Чтобы прекратить войну, император посылает к внуку посла-митрополита с дарами: царским венцом (Мономаховой шапкой), золотой цепью и сердоликовой чашей, которая принадлежала еще самому римскому императору Августу. Митрополит от имени императора Константина просит прекратить войну во имя пребывания вселенского православия в мире «под общей властью нашего царства и твоего великого самодержавства Великие Руси»80. Владимир соглашается на мир, его венчают царским «мономаховым венцом». Так, по мнению московских книжников XVI в., еще во времена Древней Руси великие князья из династии Рюриковичей, к тому же родичи римско-византийских цезарей, стали ровней императорам Ромейской империи, разделив с ними вселенскую ответственность за поддержание мирового православия. «Мономахов венец», словно печать, закрепил данный русско-византийский договор о власти в православном мире, и этот договор символически возобновляется при вступлении на престол каждого нового русского монарха. Неслучайно русский летописец XVI в. констатирует:

«Оттоле тем царским венцом венчаются все великие князья владимирские»81.

Именно в этом идеологическом качестве легенда о шапке перекочевала из древнерусских легенд в московский официальный политический миф XIV–XV в., а потом и в летописание суверенного Московского государства XVI–XVII вв., став центральной идеологической аксиомой, а в менталитете россиян — бесспорным фактом их истории. Уже великий князь Московский Василий II Темный (1425–1462) в одном своем послании к византийскому императору называет себя «сватом святого царства его»82. Шапка Мономаха превратилась и в сакральный символ государственной идентичности русских, подчеркивающий родство и прямую преемственность власти их правящей династии от власти византийских императоров.

Именно так трактует миф о шапке Мономаха Иван III в 1498. Он венчает «на царство золотым венцом» (очевидно аналогом шапки Мономаха) внука Дмитрия (род. в 1483), отпрыска умершего Ивана Молодого (1458–1490), соправителя и старшего сына Ивана III от его первого брака с тверской княжной Марией Борисовной. В ходе этого торжества Ключевский В.О. Указ. соч. С. 117.

Там же.

Там же. С. 118.

ЧАСТЬ I. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVI ВЕКАХ митрополит обращался к Ивану III, называя его царем83, то есть императорским титулом, вошедшим в употребление на Руси с Х в. Венчание Дмитрия-внука как наследника отстраняло от престола Гавриила-Василия (род. 25 марта 1479 г.), второго сына Ивана III от его брака с Софьей Палеолог84. Естественно, Софья считала своего сына, внучатного племянника последнего византийского императора Константина XI, куда более достойным наследником.

Неслучайно мальчик, получивший при рождении имя Гавриила, был позже переименован в Василия («Царственного»). Софья полагала, что своим московским замужеством именно она делает московских государей преемниками византийских императоров. Неслучайно она позиционировала себя всегда не столько великой княгиней, сколько «цареградской царевной».

«В Троице-Сергиевом монастыре хранится шелковая пелена, шитая руками этой великой княгини, которая вышила на ней и свое имя. Пелена эта вышита в 1498 г. За 26 лет замужества Софье, кажется, пора уже было забыть про свое девичество и прежнее византийское звание, однако в подписи на пелене она все еще величает себя «царевною цареградской», а не «великой княгиней московской»85.

Такое позиционирование Софьи долгое время поддерживала и московская дипломатия:

неслучайно царевне было дано право самостоятельно принимать иностранные посольства.

Однако к моменту династического спора о преемнике Иван III стал тяготиться излишним политическим и идеологическим весом Софьи. Среди историков бытует догадка, подкрепленная зафиксированными в источниках слухами, распространившимися среди оппозиционно настроенных к Софье бояр. Говорили, что смерть 32-летнего Ивана Ивановича Молодого, больного камчугой (ломотой в ногах), которому лекарь Леон, венецианский еврей, ставил утешительный диагноз и клялся в том своей жизнью, была неестественной. Со своей стороны, Иван Молодой всегда недолюбливал порфироносную мачеху. Венецианец А.

Контарине, побывавший в Москве в 1476–1477 гг., заметил, что восемнадцатилетний старший великокняжеский сын «нехорошо ведет себя с деспиной»86. Бояре полагали, что нити отравления молодого князя вели к Софье87. В 1497 г. сторонники Софьи и ее сына Василия — дьяк Федор Стромилов, боярские дети Афанасий Яропкин, Поярков, Гусев, Стравин и кн.

Палецкий-Хруль — составили даже заговор, целью которого было убийство Дмитрия Внука, а также выезд Василия с захваченной казной из Москвы. Планы заговорщиков были открыты, а сами они казнены (1497). Софью и Василия Иван III взял под стражу и наложил на них опалу.

Средневековые люди мыслили не идеями, а жестами, символами, образами, подкрепленными легендами седой старины. Вот и Иван III, устроив внуку пышное «венчание на великое княжение», подал современникам идеологический и политический знак, направленный на пресечение чрезмерного, с точки зрения московского государя, акцента на «византийское наследство» как «дар», принесенный на Русь Софьей Палеолог. Древняя шапка Мономаха — вот доказательство старинной родственной связи Рюриковичей и византийских императоров. В свете мифа о шапке Мономаха брак московского государя и византийской принцессы должен был рассматриваться как действо равных и давних партнеров, союз которых — не новшество, а дань традиции, корни которой уходят в глубину веков. Поэтому внук Ивана III «не хуже» сына Софьи88.

СГГД. Ч. 2. М., 1819. №25. С. 27–28.

Софья Палеолог родила 12 детей, в том числе 7 сыновей: Василия (1479–1533), Юрия (1480–1536), Дмитрия (1481–1521), Ивана (1485–?), Симеона (1487–1518), Андрея (1490–1536), Бориса (? –1503).

Ключевский В.О. Указ. соч. С. 114.

Контарине А. Путешествие в Персию // Иностранцы о древней Москве. М., 1991. С. 8–9.

Соловьев С.М. Указ. соч. Кн. 3. Т. 4. С. 58.

Кстати, когда в 1502 г. Иван III все-таки решил провозгласить своим наследником Василия, обошлись без шапки Мономаха. Однако после смерти отца в 1505 г. Василий III устроил себе «венчание на великое княжение».

ТАТЬЯНА ЧЕРНИКОВА. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVII ВЕКАХ Принято думать, что брак Ивана III и Софьи был нужен России прежде всего для поднятия внешнеполитического престижа в Европе. Весьма спорное утверждение! На Западе уже 300 лет Византия не имела никакого государственного престижа. Даже в IX в. создатель Римской империи франков Карл Великий позиционировал свою страну, как Второй, а не Третий Рим, лишая Константинополь статуса Второго Рима. Личный престиж на Западе имели некоторые византийские императоры, достойно и до конца пытавшиеся использовать все средства для спасения своей родины. После 29 мая 1453 г. «византийский престиж»

окончательно пал, что подтверждает жалкая судьба византийских беженцев, включая родственников последнего императора. Лишь часть западных интеллектуалов искренне оплакивали гибель Константинополя, и то только как центра сохранения и развития традиции древней «эллинской» мудрости и искусства.

Брак московского государя с Софьей обуславливался скорее внутренними причинами.

Он венчал процесс длительного историософского поиска Северо-Восточной Русью формы своей новой русской идеи.

На Северо-Востоке вместе с полным утверждением вотчинного уклада население привыкало видеть в московском князе (сильнейшем из местных правителей) собственника, хозяина, собирающего под себя «примыслы», «прибытки» и «людишек». После падения Новгорода (1478) и Твери (1485) уже никто в Северо-Восточной и Северо-Западной Руси не мог ему противиться, но еще жила тень воспоминания о том, что великий князь — первый среди своей княжеской братии и что он был еще совсем недавно ханским улусником, а его бояре и слуги вольные имели право отъезда и с их мнением приходилось считаться. Все это уже плохо вязалось с действительностью. Но главное, мало подходило для той геополитической роли, осуществить которую у Москвы были шансы. Поднимающейся Московии нужна была политическая, идеологическая и религиозная доктрина, которая адекватно менталитету русского средневекового человека с одной стороны и растущей претензией вотчинного государства на монопольное господство в социокультурной жизни с другой объяснила бы потенциал и задачи страны в новой для нее роли полюса силы в огромном восточноевропейском и североазиатском пространстве. Эта доктрина должна была выйти из северо-восточных русских легенд, но она должна была стать общерусской, более того — «православно-вселенской».

Формой такой доктрины мог быть по-прежнему только миф, и он уже рождался, оттолкнувшись от сказаний о шапке Мономаха. Второй брак Ивана III стал дополнительным поводом. В этом смысле Папа Римский как посредник брака, сам того не понимая, оказал России немалую услугу. «Современники заметили, что Иоанн III после брака с племянницей императора византийского явился грозным государем на Московском великокняжеском столе;

он первым получил прозвание Грозного, потому что явился для князей и дружины монархом, требующим беспрекословного повиновения и строго карающего за ослушание, возвысился до царственной недостигаемой высоты, перед которой боярин, князь, потомок Рюрика и Гедимина должны были благовейно преклониться наравне с последним из подданных;

по В дальнейшем, как символ собственной древней связи Рюриковичей с Византией шапка Мономаха вошла в торжественное облачение государей всея Руси XV–XVII вв. Для каждого нового монарха изготавливалась своя «царская шапка», вариация на тему древней шапки Мономаха. В Оружейной палате Московского Кремля хранятся такие «короны», изготовленные для Михаила Романова, Алексея Михайловича, сыновей последнего — Ивана V и Петра VI. Парадокс заключается в том, что в действительности шапка Мономаха в парадном царском облачении Старомосковской Руси была единственным не византийским элементом. Во всем остальном со времен брака Ивана III и Софьи Палеолог русское царское платье копировало византийский императорский наряд.

ЧАСТЬ I. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XV–XVI ВЕКАХ первому мановению Грозного Иоанна головы крамольных князей и бояр лежали на плахе»89.

Современники, мнение которых сохранилось благодаря свидетельствам Берсеня Беклемишева и князя Андрея Курбского (первый был опальным Василия III, второй — сподвижником, а потом злейшим врагом Иванова внука — Ивана IV, тоже Грозного), приписали перемены в поведении монарха влиянию Софьи и ее грекам. В беседе с одним из них, ученым монахом Максимом Греком, Берсень оплакивал старорусские ценности: «Как пришли сюда греки, так наша земля и замешалась;

а до тех пор земля наша Русская жила в тишине и миру. Как пришла сюда мать великого князя, великая княгиня София, с вашими греками, так наша земля и замешалась;

и пришли нестроения великие, как и у вас в Царьграде при ваших царях»90.

«Обычай у московских князей издавна желать братий своих крови и губить их, убогих, ради окаянных отчин, ненасытства ради своего»91, — посетовал тремя десятилетиями позже Андрей Курбский.

В отличие от современников, историки не склонны «демонизировать» влияние Софьи и связывать перемены в общественно-политической жизни Руси с ее воздействием на мужа.

Уже в XIX в. Соловьев и Ключевский, реконструировав хронологию фактов, вскрыли внутреннюю логику преодоления «родовых начал» и становления московского «служилого государства». Однако для общества XV–XVI вв. оценка, высказанная Беклемишевым и Курбским, ностальгирующими по «старым добрым» временам, была вполне убедительной и требовала от высшей власти антитезы, которая объяснила бы даже самому последнему холопу сакральность «царской грозы» и вселенскую миссию государя и его государства-вотчины.

Акценты и «забытые» аспекты «византийского наследства» Софьи Палеолог Мифу как особому иррациональному литературно-идеологическому жанру свойственны были гиперболы — эпохальность и «забывчивость» «ненужных», частных деталей. Миф допускал смену мест между причинами и следствиями. Поэтому ошибочно толковать миф из рассудочной логики. Рациональное прочтение истории о «византийском наследстве» в свете второго брака Ивана III выглядит примерно так. Поскольку братья принцессы Софьи отказались от греческой веры, с московской православной точки зрения лишь православная Софья осталась истинной наследницей византийского трона;

через брак с Софьей Иван III и его потомки от Софьи приобретали династические права на Константинополь. Первоначально такое прочтение было естественным для восточно христианских народов, попавших в османское иго и ждущих конкретной помощи от нового высшего православного покровителя. Такое прочтение имели в виду и западные христиане в лице папы, Габсбургов, венецианцев, ищущих контактов с Москвой в надежде втянуть ее в непосредственную борьбу с турками. Все они призывали Москву, по сути, взять на себя роль погибшей империи: быть щитом Европы, отражающим натиск мусульманского Востока.

Вот здесь западных (а отчасти и восточных) христиан ждало жестокое разочарование.

Для московитов же начиналась сакральная мистика. Московский государь не собирался отвоевывать какие-либо конкретные византийские владения, завоеванные турками, по крайней мере в ближайшем будущем. (К такой постановке вопроса Россия обратится во времена победоносных русско-турецких войн эпохи Екатерины II, а также, как отмечал в своем исследовании Н.И. Ульянов92, в общественно-политическом дискурсе царствования Соловьев С.М. Указ. соч. Кн. 3. Т. 5. С. 56–57.

Там же. С. 57.

Там же.

Ульянов Н.И. Комплекс Филофея // Вопросы истории. 1994. №4. (Впервые статья опубликована в «Новом журнале» (Нью-Йорк), 1956, XLV.



Pages:     | 1 || 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.