авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 18 |

«Академия искусств Украины ИНСТИТУТ ПРОБЛЕМ СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА Алексей Босенко СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА ...»

-- [ Страница 7 ] --

Считаю, что вообще следует отказаться от критики искусства. Оно само по се бе критика, более того: всегда натуралистично, с гиперреалистической точнос тью помимо желания отражает состояние общественных сущностных сил, даже когда в холуйском умилении следует за хозяевами. И не потому, что слишком па мятны попытки администрирования искусства и науки, что продолжается и по ныне. Отказ от критики означает отказ от участия в этом балагане. Эмиграция за пределы времени не в порыве чистоплюйства, а потому что не хочется опус каться до подобного уровня. В свое время обыватель, напуганный фашизмом, очень боялся «дегенеративного искусства». Это, кстати ли некстати, спасло бла гополучного и посредственного К. Орфа, главного дирижера Баховских фести валей, автора «Карамино Бурано» и проч., от забвения. Если бы не уничижитель ная оценка его творчества официальной идеологией, так бы и писал заказную музыку для гауляйтеров до конца Третьего рейха. Парадокс в том, что в самих текстах рукописи, найденной в монастыре, были невинные светские, «народные», хотя и несколько фривольные песни, и мелодии их никакого отношения к музы ке Орфа не имели. Впрочем, все об этом знают, пытаясь с помощью доктора Ро зенберга и доктора Геббельса вернуть себе «кровь и почву», вылечившись от со вести. Сейчас фашизм не столь прямолинеен, но свою тотальную основу находит напрямую в «деидеологизированном искусстве», ставшей повсеместной идеоло гией безыдейности, где атомарность, индивидность, унифицированность и одно душие (казенная душа со знаками различия, но в единой униформе, упорядочен ная), строятся стройными рядами по ранжиру, готовясь к походу против красоты (ее принято сейчас пинать, отрекаясь и всячески понося, но ни один представи тель любого направления в искусстве, ни один искусствовед или «специалист»

МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА по эстетике не знает, что такое красота). Известно и поддается употреблению только прекрасное, как выражение вещи, совершенной в своем роде и предел ограниченных, абстрактно всеобщих уподобленных чувств рассудка. Красота мерцает в человеческих запредельных видениях только как «не это», «ничто», — движение, которое несмотря на всеприсутствие и открытость, виделось не многим, и то ценой жизни. Красота «нависает» над изолгавшимся миром и враж дебна ему своей человеческой природой, совпадающей с развитием универсума и она не нуждается в человеческих жертвах. Она невозможна, но действительна.

Реальная угроза существованию времени, в то время как мир — возможность красоты. И то это — «нисходящая красота», тень ее, отбрасываемая разумом отбрасывая во тьму же аскетического бывания в творении.

Искусство предало себя и даже миф о себе. Оно всецело искусство по причи не. Предмет роскоши. Бесполезная игрушка. Но при этом — абсолютно функ циональная. Функция как таковая. Польза сама по себе, ради пользы. Имитация жизни. И это тем горше, что уже бывали времена, когда оно превышала возмож ность и действительность бытия, превращаясь в переполненное простором про странство человеческого развития, когда предметность прекрасного исчезала, растворялась в пронзительной чистоте чувств, не связанных тоской силы тяжес ти и ожиданием смерти. Само время становилось уходящим, в превращении схо дя на нет.

Критика невозможна еще и потому, что нет предмета критики. Ее бесцере монность возможна только под сенью существования искусства, о чем резко вы сказался еще Т. Адорно, после которого очень трудно найти подходящие слу чаю слова. Я могу еще понять святую параноидальную ненависть Джироламо Савонаролы, сжигающего доски Боттичелли, добровольно снесенные на костер и прочие предметы бесовского искусства, и даже брызгающего слюной Хрущева, но там были хотя бы истовость и реальное бешенство, сейчас — бутафория, кроме действительно ублюдочной уверенности творцов в собственной непогрешимос ти, да и то едва ли. Невозможно даже спровоцировать легкий скандал, заведомо изложив ложную идею. Искусство больше не руководствуется принципом «будь, что будет», а только девизом «пусть будет хоть что-нибудь». Движение подме няется механикой, упорядочивающей «броуновское движение» случайно возни кающих вещей, случайно назначенных быть произведениями, и главное, безмоз глыми для вящей непосредственности, под которой разумеют онтологичность.

Случайность искусства — ругательство, неприличный жест в ответ на команду муштрующего мира. «Тюхе». (А. Ф. Лосев, ссылаясь на работу А. Циммермана о «тюхе», замечает, что для Платона «случай» в виде некоей механической при чинности присущ только темной, иррациональной материи, до ее образования силой демиургического ума, по крайней мере, в «Тимее».) алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА Все сказанное вовсе не означает, что так не должно быть, равно как и должно.

Сразу же возникнет вопрос, а как должно? И от этого долженствования пойдет мороз по коже. Искусство ничего должно. Оно случайно. Но может быть сво бодным. И скрывается, в случае найдя убежище от прямого приказа быть как всё.

Всего лишь следствие. А значит, жесткий детерминизм. Когда в нем возникает необходимость, то и характер его изменяется, и самые бросовые его реплики, жесты, гримасы, тряпки, которыми вытирают кисти, пустые тюбики, старые пар титуры и новые ненаписанные, стертые холсты и книги обретают многозначи тельность и становятся символическими формами со своей навязчивой откро венностью, которые никакой Э. Кассирер не в силах постичь, хотя, казалось бы, сделано так много.

Но для того, чтобы искусство стало собой, оно необходимо вынужденно из бавиться от своей служебной зависимости, то есть стать необходимостью не обходимости (что означает окончательное разрешение мира необходимости от бремени свободой и финал времени вообще). Это возможно либо тогда, когда искусство становится свободным, теряя пределы и сливаясь со всеобщим про странством человеческого развития, не отражая мир, не объясняя, не удваивая, а смешавшись с реальным движением универсума хотя бы как его пред-чувствие, как то же самое движение в его переживании, либо, когда разложение оснований делает его принудительно случайным и безразличным к предметности чувств, в обесчувствленной «этости» мгновения. Только тогда исчезновение может галь ванизировать его кукольные черты, обретая закономерность в тавтологии слу чайности случайности.

Его современная незначительность, значимость, определяемая только произ вольной и случайной стоимостью, капризом рынка или жестко построенной рек ламной компанией, «промоушном», дает только одно неоспоримое преимущество — не считаться с искусством вовсе, игнорировать вообще и, скажем, писать столь же произвольно об одиночестве современного искусства или, что то же самое, — о свободе без оснований и причинно-следственных связей, о безусловности произведения и абсолютности человеческого чувства, несовместимое в своей свободе с внешней, принудительной случайностью, выполняющей роль необхо димости. Возможна ли любовь к искусству сейчас? Вопрос только один, откуда ты это знаешь, если не пережил, а если пережил, то как смог выжить? Пережить такое невозможно. Выжил — значит предал. Это по-своему уникальная истори ческая ситуация. Всеобщее предательство. Свобода обретенная, с утраченными основаниями, похищенная и захваченная. Захватанная свобода. И это субъек тивно достаточный аргумент, чтобы свободу принимать в качестве нравствен ной максимы, не рассуждая, а действуя. Но действовать в свободе можно только свободно, не вторгаясь в действие чужим, в насильственном экстазе творчества.

МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА Парадокс в том, что свобода есть, а действия свободы нет. Только возможно, но не действительно. Искусство в своих теоретических построениях отказыва ется от эстетики и тонет в банальностях, беспомощно лепечет о своей «не-от мира-не-здешности», божьей искре и своде по наследству, требуя свободу себе применения, в свободе загнанной в принципиальное бытие ожидания.

Ей не только неоткуда происходить, но и куда исчезать, превращаться некуда.

Нет пространства развития. Поэтому эта преждевременная свобода развивается в самое себя, не имея ни малейшей причины, чтобы быть. Впивается в себя. И, на конец, отсутствие не только надежды, но и самой возможности, вместе со време нем, когда всеобщие основания не предстоят, как в случае разрешения противо речия свободы, уходящей в непосредственность становления.

Будь проклята эта уникальность неразрешившегося противоречия в преддве рии красоты, но она в своем тотальном одиночестве есть, и только она — оправ дание бессмысленного изведения человеческих сущностных сил в неуправляе мой термоядерной реакции движения как такового из ниоткуда в никуда, только в этом оправдание искусства там, где оно просто — ярость происхождения без цели и идеала в порыве простого человеческого.

И это очень похоже (подобие, и только) на вечность и бесконечность освобож денной свободы, универсальной всеобщей жизни красоты без меры и предела, хотя и являет ее полную противоположность. Такое совпадение (со-падение, па дение навстречу друг другу и насквозь) бесподобия с подобным, где нет предела и снимает противоречие возможности и действительности. Одиночество не знает меры. Оно беспредельно. Ему не с чем соотнестись. Оно тотально в своей единст венности, которое даже свою единственность знать не может: нет другого. Ис ключительность его — исключенность смертью при жизни из бытия. Дейст вительное одиночество — «так и никак иначе», никогда иначе. Оно не знает себя и потому «не-в-себе-и-не-для-себя». Оно абсолютное нет. Дискретность как та ковая. Время во всей чистоте. Лишенность. Steresis (Аристотель). И с этого надо начинать.

О том, что свобода лежит в основании бытия и не имеет причины, чтобы быть, сама являясь первопричиной и в отпадении от себя первообразом необходимос ти и случайности, знали в истории философии со времен Платона, неоплатони ков, немецких мистиков, вплоть до тщательно муссировавшейся этой идеи в рус ской религиозной, и не очень философии. Вдаваться в историю вопроса смыс ла нет. Один перечень славных имен занял бы множество томов. Вопрос о том, что Божественное творение происходит из ничто, которое есть онтология Бога, очень тщательно расписан у Отцов Церкви в тончайших диалектических постро ениях. Проблема в том, что свобода бога случайна, а из случайности нельзя за ключить к необходимости. Свобода деспотична по отношению к бытию. Вместе алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА с актом творения приходит зло. Ну и так далее в роскошных решениях споров о Теодицее, которые снимают вопрос непостижимым образом, мистическим аб страктным волевым усилием. Своего рода малая теодицея знакома в опыте каж дому, кто когда-нибудь проникался экстазом творчества, которое тоже — творе ние мира из ничего, пусть даже творец является «точкой приложения творческих сил эпохи», что неплохо для мира жестких причинно-следственных связей, пора жающих нуждой и нищетой чувств все имеющееся пространство и приводящих к бесспорным «истинам» вроде «все тщетно», «все суета сует и всяческая суета»

и т. д. в вынужденном оправдании смерти и «конца света», в нынешнем изложе нии «конца истории» и прочих радостей, что все же это когда-нибудь да кон чится. Это предчувствие смерти с возможным «опосля» спасением, заставляет суетиться, и «годить», как будто творчество дарит Вечность. Какая скука.

Речь не об этом. Удивительно, как возможна онтология свободы без Бога, ес ли оно выводится не из существования, а только из самой себя, тем становясь не совершенной, неполной, так как обретая оставляет, становясь в разрыве с собой временящей. Это не предустановленная, не предзаданная свобода, не имеющая предпосылок, укорененная «в меоне». В Боге свободы нет, (впрочем, нет и необ ходимости и случайности — только произвол, который в прочем). Она должна уйти в основание, и только там, исчезнув вместе с несвободой, которая она сама, разрешить не только проблему истины, добра и красоты, не только сама свобода должна перестать быть проблемой, но и устранить власть времени, свернув его в первозданность той самой деятельностью, которая его к жизни вызвала.

В Абсолютной Красоте, атрибутом которой является безусловная свобода, исчезающая в основании, действительно существования нет — только чистая сущность, совпадающая в самопорождении с самостановлением универсума.

Укорененность в меоне, в ничто, присутствие которого заставляло биться в рели гиозном экстазе Я. Бёме и захлебываться словами Н. Бердяева и С. Булгакова (да и Восток не остался равнодушен к ничто) ведет к невозможному, непостижимо му, но неисполнимому, хотя и случающемуся, правда в неопределенное время.

Здесь же имеет смысл то, что случайность, припадкам которого подвержено искусство, в падучей создавая иные миры, несет на себе печать отверженности, отчуждения, — но отвержения и отпадения от свободы, чей отблеск играет на них остаточным светом. Произведения здесь не мера красоты. «Сослучайное и при снослучайное» (Лукианов «Торг жизней»: «Трудовая пчела», 1759). Прекрасное есть мера безобразия, безобразности: предел падения, вплоть до оскорбления существованием бытия, которое как известно для человека «вторично», созда ваемо по отношению к непосредственному движению деятельности, и потому, строго говоря, несущественно. Поэтому современного искусства не существует.

Искусство всегда несовременно, несвоевременно. Оно либо есть, либо его нет, МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА и стремится оно к вечному исчезновению, оставаясь в нем, тоскуя по вечному движению в несущем, постоянно ощущая клеймо тварности и совлекая его, стыд ливо избегает человеческих чувств, живясь ими (хотя и прививает своими создан ными вещами вакцину против оспы времени ослабленным штаммом прекрасного, но и вырабатывает иммунитет против красоты, делая чувства невосприимчивы ми к ней, зато падкими к вещам и овеществлению). Однако самое большее, что оно может — быть «объективным духом», почти по-человечески привязываясь к своему времени, которое для него изначально чужое изредка добавляя строчку к «Истории Вечности», как Борхес.

Искусство согласно быть временным. Создавать успокаивающие обывателя домашние произведения, что-то вроде плюшевых подушечек-думочек, интерьера с золотыми унитазами, обслуживать массового потребителя самым непотребным «образом», сдерживая брезгливость, согласно на все, на любые компромиссы, но ни на мгновение не забывает о своем предназначении, готово в любую минуту пустить кровь времени. А пока оно перманентно кончает жизнь самоубийством, размениваясь по пустякам, раздрызгиваясь в случайных связях с миром вещей и продаваясь по дешевке. Большая окружная дорога современного искусства оживлена как никогда.

Это ни в коей мере не морализаторство. Кто-то продает рабочую силу, кто-то интеллект, «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать…» («Наше всё»), почему бы не торгануть телом и душей. Не об этом. Не о стыде, не о совес ти («попы стыдились своих проповедей, но не усовестлялись», — писал где-то Н. Гиляров-Платонов) с ханжескими елейными речами. О том, что есть другая жизнь, не продажная, человеческая, где чувства укореняются не в разломе бытия в потрясенности, не в зазоре, в просвете где видится одна беспросветность, и са ми чувства зазорны, нет — о чувствах, об универсальном чувстве, превращенном в непосредственное движение универсума, где отпадает нужда в превращенных формах искусства, покинувшего свой затхлый мир и учащегося заново дышать опасным светом не опосредованной беспредельной красоты, не расчлененной корявыми перегородками особенных особей, обособленной индивидности (как инвалидности), тонущей в нужниках и отстойниках массового одиночества.

Вторичная свобода, которую ощущает одиночество, является отвратительным отказом от нее (и не в плоском смысле Э. Фромма). Есть два пути: преодолеть сво боду в универсальном движении, и тем лишив ее основания, не-свободу бытия в об ществе, освободив материю в разрешении противоречия ее и духа, или второй путь — отпасть в несвободу на основании собственно свободы, равнодушной к покида нию. Отрицание свободы без снятия. В одиночестве существования без бытия.

Всеобщая универсальная свобода одолевает свои границы и преображает ожи дание в действие, которым разрешается отношение непосредственным движени алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА ем, снимающим ограниченность «я», вскрывая пространства и затапливая светом катакомбы современного искусства, переводя его в иную светоносную стихию.

Это никогда не бывавшее чувствовалось всегда. Современное искусство «кана ет» существованием, оно всегда в конце, когда все в прошлом, тогда как сущность искусства — быть всегда сначала — и его не покидало, пребывая в абсолютном ста новлении началом вечной жизни, не продолжающее временем, но и не порабощая его. В этом движении единства бытия и ничто, само начало теряется в абсолютной беспредельности, но в этой потерянности, растерянно и неверно проступает кра сота, восстанавливая поруганные, повапленные, похороненные, оболганные про изведения, переполняя их свободой, которая им самим по себе не свойственна. Они теряют границы и особенности в едином переживании, и это вовсе не религия кра соты, но самое обыденное ее пребывание, пре-становление. Красота всегда накану не себя, и для нее нет иного, нет «вне». Нет прошлого и будущего. Противостояние красоты с прекрасным, антагонизм, превращающий саму свободу в борьбу со вре менем, оканчивается, поскольку любой фрагмент прекрасного воплощает в своей реальности всю красоту без иррационального остатка. Логика детерминированно го мира с угрюмым предписанием целеполагания снимается в ином, но снимается всецело в абсолютном снятии, так как утрата даже этой изжившей себя историчес кой рудиментарности, ведет к ущербности. Прошлое изменяется сохранив историю своего восхождения и происхождения, но утрачивает диктатуру.

И все это невероятно скучно, как писарство и чистописание (частнописание, частописание) вместо литературы. Философы, как Акакии Акакиевичи, им несть числа переписывают в большинстве угрюмые циркуляры, что тоже вызывает «не сказанны наслаждения» — к чему только не привыкают и все ради чина. Пустая риторика долженствования, сопутствующая любой ограниченности. Тут сраба тывает стереотип восприятия, проецирующий наше видение (даже у таких зубров как Мерло Понтии или Ж.-П. Сартра с их восприятием и воображением) на то, что нам еще недоступно, — нам, живущим во времени и временем. Не только пе реносим наши дрязги в историю, но и на будущее, цепляемся за предрассудки.

Аберрация свойственна изменять даже хорошо знакомые, устоявшиеся и цити руемые произведения. Так, все знают известное «в человеке все должно быть прекрасно…» Но мало кто помнит контекст, в котором… ну, и так далее. Ведь ужас в том (испытать его может только человек не циничный), что это говорит вдребезги пьяный Астров в «Дяде Ване»:

Астров. Я сегодня ничего не ел, только пил. У вашего отца тяжелый характер.

(Достает из буфета бутылку). Можно? (Выпивает рюмку.) Здесь никого нет, и мож но говорить прямо. Знаете, мне кажется, что в вашем доме я не выдержал и одного месяца, задохнулся бы в этом воздухе… Ваш отец, который весь ушел в свою подаг ру и в книги, дядя Ваня, со своей хандрой, ваша бабушка, наконец, ваша мачеха… МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА Соня. Что мачеха?

Астров. В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и душа, и мысли. Она прекрасна, спора нет, но… ведь она только ест, спит, гуляет, чарует всех нас сво ей красотой — больше ничего. У нее нет никаких обязанностей, на нее работают другие…»

Мы уже задохнулись в духоте времени настолько, что нам близки герои Че хова. И красота у нас праздная, или того хуже — исполняющая трудовую по винность. Однако страшно другое, если так видится искаженно прошлое не ме няющегося формально со временем текста, то на что можно надеяться, пытаясь разглядеть будущее настоящее. Одностороннее отношение пустой формальной бесконечности, отслаивающим время от времени, строится на пустой случайной форме субъективного без обратного отношения, как потустороннее конечного, а наяву — дискретность как таковая, «нетость» занятая вечным продуцировани ем своего отсутствия как тотального единства прогрессирующего одиночества.

Кстати, то же самое и с фразой Горького с его саркастическим: «Человек — это звучит гордо!», которая звучит среди рвани, на дне.

И с Достоевским Федор Михалычем, издевающимся над человечеством. Ведь знаменитый разговор о свободе и о «единственной слезинке замученного ребен ка», о котором так пекутся все, исполняющие службу пристяжных уболевате лей за духовность, взамен интеллигенции, к общему удовольствию происходит в грязном трактире, под ушицу, расстегайчики, опосля положенного, сыто цыкая зубом, среди шастающих половых, под пьяный смех и звон бутылок… «Красота спасет мир» и прочие благоглупости, оправдывающие скотство ны нешнего мира.

А если вспомнить некоторые прожекты Л. Н. Толстого относительно чистки литературы и его «могучие познания» и притязание в искусстве, оторопь берет.

Нет, никто не сомневается в гениальности этих писателей, не покушается на «статус кво» и тем более не пытается стяжать дешевую популярность, под трунивая над великими. Речь о том, что условности персонажей становятся без условными и обмельчание происходит в чувствах, которые овеществляясь раз вопощаются, обнаруживая совершенно иные качества. Это касается и принуди тельной демифологизации искусства и философии, на которую падко время.

Однако, все эти страдания кровососущей великой литературы становятся для нашего времени оправданием низости и подлости, призывающей бунт про тив красоты (которую не знают, знать не хотят, но истово ненавидят за нена добность, за инаковость, за непохожесть, любя свою ненависть, пытаясь ирони зировать над тем, что здравому, безмозглому смыслу недоступно), только без дьявольской гордыни. Красоту не затронешь, ее просто не увидишь. Любовь к ге роям Достоевского — простое свидетельства перерождения сердца. (Поневоле алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА всплывают строчки Александра Тимофеевского, автора песенки крокодила Ге ны: «…Островский с Достоевским — вот курьез, в одни и те же проживали годы.

Одно и то же видеть им пришлось, а увидали разных два народа. Как будто бы взглянувши на себя, Россия в зеркале не уместила рожу. И пятится, икая и сипя, и креститься, и шепчет: не похожа. Глаза косят и спутаны власы. И слабая улыб ка идиота — так гениальный автор «Идиота» был не похож на автора «Грозы».

Так дело не в том, «что в каждой нации две культуры», — гораздо больше, и их множественность с возвратным движением заставляет их дробиться на множес тво осыпающихся фрагментов, а пустоты подчиняются формальному единству, скрепляясь скобами авторитетов, которых принято почитать. Ну, это сейчас не актуально, как не актуально сетовать по поводу упадка культуры и «смерти искусства» — «свято место пусто не бывает».) Современное искусство в массе своей просто фиксирует этот распад, движе ние вспять, вырождение самого движения. Из этого не следует, что бунтовать не надо. Наоборот, взламывать мертвый порядок, возрождая если не самую сво боду, то, хотя бы пространство ее.

Но искусство больше не действует, как сработанный стертый механизм, вра щаясь вхолостую, потому что само время стерлось. Случайное искусство всегда по поводу. Оно имеет обыкновение и его имеет обыкновение. Построено не на исключительном, как кажется, а на типическом: на повседневной безглазой, бес характерной массы потребителей, которым жалость как милостыня, «взятка со вести» (Розанов?) Трудно решиться что-либо высказать, вызывая движение там, где только трущиеся мнения пересыпаются в случайных совпадениях.

Искусство стало болтливым. Оно забалтывается литературными наемника ми, нанятыми за умеренную плату для объяснения того, что может быть без названия. Произведения становятся плохими иллюстрациями к комментариям, даже если они музыкальные. Поденщина компилятивного искусства привела к клинической смерти искусства и философии. Радоваться нечему. Чувства при смерти.

Конечно, можно утешать себя, копаясь в завалах истории, что «понимание не обходимости случайности — это я начал говорить о другом, — само по себе необ ходимо», — как выразился В. Шкловский, и принимать все как должное (бывало и хуже), разбиваясь в кровь о собственные пределы, довольствуясь представле нием, что дальше пока пути нет. Несопротивление тоже путь. Бесстрастность с претензией на незамутненность чувствами похожа на правду. Торговать как все лежалым товаром под вывеской: «Торговля жизненными потребностями и прочим мешаным обиходом» (Илья Эренбург: «Виза времени», о закарпатских вывесках). Можно и так. Оставаясь в мифологии понятия и в очаровании идеаль ного-незавершенного.

МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА От искусства нельзя требовать понятности и современности. Оно и так не в себе. Пребывает в неравновесии сознательного заблуждения, изображая разгул и вольности динамики когда то движения. Наивное сознание искусства, инфан тильность, возведенная в культ, выстраиваются на приспособительских реакциях.

Искусство не машина для отражения: за его видимостью зеркальной поверхности выстраиваются еще зеркала, прорастая в невидимое. Причем зеркала, смысл ко торых — в способности не отражать. Атомарность, индивидность, монадность, к котороой сведено многообразие чистым отрицанием, свернутое в точку имеет, как говорилось бесчисленное количество степеней свободы, но не не знает свобо ды и самого «чистого отрицания, которое то же отрицает единчность как тковую.

«Яйность обнаруживает себя в распущенности и произволе, утверждаясь в небы тии, небывании, в нестановлении как принципиальная нестача». Бесформенное.

Одиночество формально бесформенно. (О чем писали неоднократно излишне пря мым текстом не раз, к примеру Ив-Ален Буа и Розалинд Краусс «Бесформенное:

Руководство для пользователя», убедительно показывая, что у современных пи сателей письменные столы превращаются в разделочные.) Опыт искусства всегда негативен. Он ослепителен, и произведение выстраи вает свою топографию наощупь, наослеп. Оно не может посмотреть себе вослед, но смотрит, потому что иначе не может.

Произведение желает бессмертия как счастливого конца. Поэтому искусст во отражается в чувствах, а они полностью простираются в свободном, сводном времени, являясь всецело нервной системой общественных отношений.

Предчувствие катастрофы оживляет искусство, делая его антиномии действи тельными. Всегда накануне.

Произведение отречется от чувств, лишь бы сохранить свое одиночество, по тому что случайность проще, не стоит усилий и оставляет видимость спонтан ности. Но так кажется только дилетанту. Любой профессионал знает, какие колоссальные, тотальные, ценой своей жизни усилия необходимы, чтобы сдви нуть всю неподъемную инертную массу исторического, заставить превращаться пространство в творении, в логику времени. Произведение обретает случайную самостоятельность только в формальном антагонизме субъекта и объекта на ни чейной территории и пытается закрепить это пространство как законченное, как мгновение-на-все-времена, навсегда.

Свобода, которая для искусства выступает принципиальной незавершеннос тью, а не открытостью, провоцирует его к происхождению по причине свобо ды, и тем относится к себе опосредованно, утверждая и оправдывая относитель ность существования. Здесь уже оно не властно в себе. Да и не в искусстве дело.

Оно перестает быть творцом вещей, и либо тихо угасает в прикладных дизайнер ских выходках, стремясь стать как можно более нелепым в претензиях на ори алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА гинальность, либо свободно переходит к произведению процессов, движений и становлений, руководясь бессознательной, имманентной свободой случайного, которое сопровождает искусство, как «вина за несодеянное».

Это метафизический предел современного искусства, дальнейшее бытие ко торого полностью зависит от принципиальной смены общественных отношений, обобществление, а не овеществление коих может выпустить искусство из камер одиночек работных домов. И это еще не значит, что обращенная свобода не убь ет искусство, привычное к тухлому пространству, нарисованного низкого неба «разочарованных плебеев». Плебеев не по происхождению, а по способу жизни, построенном на отказе от свободы.

Независимость от свободы — проявление господства действия, построенного на детерминации, опознании причины, которая могла бы избавить от необходи мости принимать решения, переложив всю ответственность выбора на социаль ную связь, бессильную что-либо изменить и выступающую по отношению к ху дожнику фатумом, избавляющим не только от свободы, но и от необходимости, в том числе и необходимости жить.

Произведение, взывающее к созерцанию, выступает как пауза, передышка во времени, хотя и включен в мелос целого. Образ отвлечен от воплощения, и бы тие произведения не зависит от понятия, доказывая свою неустроенность в случае, открывшемся спонтанности наличного бытия. «Идеальное и реальное основание суть одно и то же в понятии действенности», — утверждал И. Г. Фихте, вот только современное искусство такого основания не имеет. Оно не только не действенно, но и не действительно, отказавшись от чувства в пределах даже не ощущения, а его понятия, заменяемого произвольно, по случаю. (В этом принципиальная и при нудительная открытость современного произведения, вернее незаврешенность и незакрываемость, хотя смысл его не герметичен, он всецело извне. Оно не рав но самому себе, но неравенство в себе самодостаточно. Произведение подража ет эрзац-человеку растождествленному и черпающего свою неопределенность в несоответствии бытию. Существование всецело в расхождении с сущностью?

Не с представлением, с мнением о том, какой ей надлежит быть, с томительным ощущением долга и озабоченности. «Открытое произведение. Форма и неоп ределенность» Умберто Эко, его же «Отсутствующая структура» высокопарно провозглашают «создание техники бросания вызова смерти», а на самом деле утверждают долга перед костлявой, логично вытекающего из хайдегерровского бытия к смерти. От смерти кодируются, как от алкоголизма.) Стремясь стать бесподобным, искусство разрушает самобытность, приспосаб ливаясь к внешней причине, по принуждению исполняя функцию, но переставая быть собой, вступая в сговор с «анти-искусством», то есть прикладной тенден цией идеологии, выполняющей репрессивные функции, как элемент карающей МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА машины государства. Да и сама философия в целом, любая эстетическая теория в частности все больше прибегает к вялотекущим аргументам, защищающим ав тономную «волю» индивида, исполняющего роль в маске тотального самоотчуж дения, тем паче, что бессмысленно бросать искусству упрек в то, что оно играет роль да еще в маске, — дело его лицедейское такое.

Печально и то, что все это носит объективный обезличенный характер, ко торый невозможно изменить никакой оригинальностью, уникальностью и са модостаточной аскезой. Изменяется не только смысл категорий, но и самое их звучание. Ты тонешь вместе с массой в баросфере индивидности, погруженной в чуждую, агрессивную среду, и в лучшем случае силы уходят на сопротивление этой вязкой, липкой массы, а в остальном видоизменяются проблемы, решать ко торые уже не хочется. Так как угасает интерес к свободе у обывателя, так же уга сает интерес к непостижимым проблемам, которые были поставлены, но теперь смутно светятся, будто умершие «замученные» звезды, где-то в дали сознания.

Все близкое — внутри. Снаружи — даль.

Однако давку в этой тесной яме нутра никак не выразить словами.

А этот остров в море — не звезда ль Пространством позабытая, хотя она на гибель им обречена?

Р.-М. РИЛЬКЕ Субъективность обретает черты порабощенного мира, где искусство упразд нено, и внешняя, причиненная необходимость несет только обреченность ожида ния. Случайность, взятая в-себе-и-для-себя-бытии, обозначает только пустоту абстрактного вульгарного отрицания.

Из этого очень трудно создавать жизнь. Проще от нее отказаться, дескать — все равно умирать.

Современное искусство безошибочно. Оно разучилось ошибаться. Это бес страстная фиксация, добивающая чувства тем, что их пытаются сделать непре ходящими, оставить навеки.

Искусство надоедливо, как зубная боль или подагра. Реклама патентованного средства эту боль не снимает.

Странно, но отупеть можно, потеряв чувства, а не разум.

Искусство отделяет чувства от ощущений интервалом молчания произведе ния, противопоставлением чувственного, чувствующего и чувственно восприни маемого вне времени, полагая форму, остановившую, оставившую время в ка честве границы.

Вечность произведения, подобна себетождественности Я, которое в любое мгновение может кончиться, и эта окончательность, открытая всему оставлен алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА ному, откровенна всем своим существом с претензией на очевидность. А она не видна. Искажена гримасой ожидания света, устремляющегося в этот проран бывания. Чувства к восприятию не готовы. Они не готовы к себе. В растерян ности застывают среди вещей, которые не в силах узнать, потому что привык ли к иному движению, «не-иному», оставляющему мою свободу не вовлеченную в предуготовленное пространство произведения. Это требует чистого общения без утраты, во взаимовозникновении. Но именно это в одиночестве случайной свободы невозможно.

Поэтому задача трансцендентальной эстетики однозначно не формулирует ся. Она тяготится описанием этой затянувшейся агонии искусства, корчащегося в дезинтеграции общественного пространства, ощущая физически распад, но ут ратив порог боли. Тема эта неисчерпаема, но бесплодна и предназначена про фессиональным садистам.

Бессмысленно так же давать советы, как избавить искусство от мучений. Эв таназия не — для эстетики. Не ей облегчать участь, равно как и гадать о даль нейшем.

Есть известный изыск в описании реанимационных мероприятий, созданию инструкций по воскрешению и реабилитации искусства. Но мелочно гадать о бу дущем, которого нет.

Требуется известная смелость, чтобы от простой пространной констатации смерти (это может и делает любой балующийся или промышляющий искусством эстет), перейти к устранению ее причин. Это вне компетенции искусства и собс твенно эстетики, которая к таким частностям вообще отношения не имеет. (Как и к сетованиям и будущим сожалениям об утраченной несвободе, потерянном рабстве, и всех забытых негативных чувствах, эстетизирующихся по мере превра щения в прошлое, в историю, в легенду, миф и так далее, когда они возвращаются не только в кошмарах, но и кошмаром в ореоле славы и сиянии, слепя умопости гаемое зрение непостижимым блеском в тоске о никогда не бывавшей славе все того же искусства, о фантастической мудрости философии, мифической чести и совести интеллигенции, в тоске о массовом одиночестве. Власть большинства — власть мертвых.) Так о чем же идет речь? О том же, что и всегда. Об изменении не только харак тера общественных отношений и мира, как морга бытия, куда возлагают искусст венные венки времен, но и о смене оснований, изменении способа производства и уничтожении частной собственности, только и всего. Таково последнее дейс твие и аргумент трансцендентальной эстетики, ее имманентная цель. Не воспе вать страдания и сетовать на «земной удел», где властвуют беспрерывные культы «Бед смертоносных», убийства, злобы, пагубы, «юдоли плача» и прочего, стра шивших еще Эмпедокла: «Горе, о горе тебе, злополучный и жалкий род смертных:

МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА / Распрей и тяжких стенаний исполнен твой век с колыбели!» Устранение этого состояния — требование элементарной гигиены, иначе индивидуализм сожрет заживо, превратив людей в простейших, одноклеточных, которые как известно, бессмертны, но и безмозглы. Желание сохранить нынешнее состояние общества, способа производства, сродни призыву терпеть «вшей, потому что они тоже лю ди», и не нами все это заведено, — так было от века. Удивительно, как терпеливо тащатся все к гибели, хотя каждому это очевидно. Поразительно жалкую карти ну представляет собой искусство и его обитатели. Нет более трусливой публики, нежели профессиональные философы, работающих на государство даже без го норара, из гонора. Идея гибели и близкой катастрофы — что-то вроде «электро пастуха» для стада, которое единственно в массе состоит из единиц-индивидов.

Конечно, можно тешиться, что «И пред самой кончиной мира, будут жаворон ки звенеть» (Мандельштам), но вдруг не кончина, а своеобразный метемпсихоз?

И превращение во вшей кишащих в серой унифицированности, однообразности безжизненной жизни, и апология капитализма — простая грязь, защита среды обитания и антисанитария? Собственно, он давно уже опровергнут, вопрос в том, как долго будет смердеть, может быть, и вечно.

Кого-то, может быть, это заденет, вот, значит, о чем он, мы это уже проходили, ужо… Сразу скажу, что ничего вы не проходили, и более того не знаете исто рии вопроса, а посему толковать об этом бессмысленно. В принципе лавочники и «офисный планктон», торгаши и ревнители «священного принципа собствен ности» не смогут это понять соответственно способу дела их сформировавшему, иначе они бы давно это поняли и вздрогнули от омерзения. Но они отнюдь не про тивны себе, и подлость, предательство и пошлость стали давно главной доброде телью их мира. Доказывать же то, что уже написано всей историей человечества, стоит только читать, — не интересно. А то, что расписано на этих страницах, — всего лишь частный случай, который любопытен своей уникальностью и возмо жен только, когда история обращается вспять против себя, создавая в противо токе «вихрь» случайной свободы, воронку времени, в которой прежде чем погиб нуть, можно увидеть те сущностные силы, недоступные, но ясно обнаруженные, присущие абсолютной свободе и являются атрибутами Абсолютной Красоты. Это не для нищих, лишенных воображения и мышления, живущих рефлексами.

Что угодно, только не защита доктрины нового или старого миропорядка, не в наивном анархизме. Непротивление злу насилием — самое тотальное насилие (и это не в смысле вновь реанимированного опуса И. Ильина «Противление злу насилием», где он призывает к тотальной бойне и кровопусканию карающим ме чом православия, к вопросу об интеллигентности. К чести русской эмиграции, окромя Шмелева ему руку никто не подал, а то, что этого взбесившегося монар хиста усиленно и скоропостижно канонизируют и заносят в святцы на потребу алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА развивающемуся фашизму, то мотивы ясны и — к гадалке не ходи. А ведь Иван Ильин хорошим компилятором был, если вспомнить «Учение Гегеля о конкрет ности Бога и человека»). Проповедь смирения и требование сохранения сущест вующего — пошлая холуйская и обязательная к исполнению идеология господс твующего класса, который добровольно не уйдет. Однако требование смены ос нования страдает двойственностью, поскоьку переход может быть как, условно говоря, к «высшему», так и к «низшему в возвратным движении», либо «третий путь — сохранение, презервация существующего в его бесконечной воспроизво димости, ценой человеческих жизней». Здесь нет лучше или хуже, но только мер твая моральность без нравственности. В целом возврат к капитализму все равно что к рабовладению, почему сразу не к каннибализму и в реэволюции дальше к коллоидным растворам? Требование изменения оснований — простая конста тация факта, как требование воздуха, а не пощады у смерти, грубо, непрофес сионально, но верно напрямую, отнюдь не символично, персонифицированной по Бодрийяру в капитализме. Бессмысленно и, может, не безопасно оживлять смерть, воскрешая мертвецов своей кровью, в обмене труда — один, помнится воскрес и ничего хорошего не вышло. В любом случае жажда движения, пере мен — восстание против всяческой мертвечины, восстание против смерти, а не во имя ее. Такая себе «жизнь после смерти». Смена оснований — условие и раз вития и жизни. Мир все равно изменяется, хотя бы и по внешне-необходимым законам порождая случайное существование, но объективно в действительном противоречии. Следует заставить его двигаться соответственно универсальности развития, где мерой целесообразности является абсолютная красота. Пока это в большинстве своем только лозунги и заклинания, бессильные что-либо изме нить. И условия есть, и возможности, и практически все, но «тварь не захотела», нам и здесь в дерьме хорошо. (Как у Хармса: «мужики воняли и говорили: “А это ничаво, мы привыкши”».) Все напрасно. Но «зряшность» все же лучше, чище про дажности и покорности обстоятельствам. Сопротивление обстоятельствам их са мих превращает в сущностные силы человека, подобно тому как страдания, про стое безнадежное умирание превращает в трагедию, а это уже — случайная сво бода. Даже универсальная теория не спасет, но по крайней мере, позволит жить в полном сознании своей гибели, хотя бы в предчувствии красоты и неприятии, навязанной охлократией унитарности. Тут задача в создании хотя бы великой трагедии, которой бедна нынешняя жизнь в своем естественном разложении, где «сладко медленное тленье и страшен жертвенный огонь». В случайности, в оди ночестве без границ, без пределов трагедии быть не может, некуда трансценди ровать. Искусство не живет, оно просто существует без бытия, нет даже наду манного противоречия между сущностью и существованием — ни тансцензуса ни экзестенциала. Безразличное множество одиночеств, безразмерных и безот МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА носительных. Они не знают даже неравенства. Их невозможно суммировать или умножать, поскольку сто тысяч, миллион, миллиард одиночеств не больше, чем одно. Искусство утратило, вслед за человеком, возможность быть элитарным:

оно сплошь массово, достоинство его произведений определяется чистым ко личеством стоимости. И только за пределами этой господствующей идеологии еще мерцает жизнь, как протосвобода человеческих яростных чувств, которые не могут пока оформится не то что в человеческое, но просто в атомы бытия, как ядерные процессы в солнцах, оставаясь в свечении как таковом в начале времен, в неоформленности чистого становления, которое вне прстранства и времени и потому как единство бытия и ничто не является движением — пространство и время, развитие и движение «потом» и вне как созданная даль. Бытие и ничто создаются и свернуты в ином. Или, что то же (как то же самое), является спасе нием, довольствуется случайной свободой искусства — остаточными формами, остающимися от «снятия» предшествующего развития (которое может вполне сниматься как анти-, контр-снятие в абсолюте и без остатка, выступая чистым уничтожением «дальнейшего»), когда созданию из ничего противостоит ничто из создания — самоформирование, где ты в формах собственного опыта (а он тоже — свернутая история природы и общества) постигаешь все предшествую щее развитие, не останавливаемое в форме своего я и обращенного во вне лич ностью (хотя лицо, его черты лепятся теми же общественными отношениями), а как попытка вернуться в то самое развитие в самозабвении, винясь за то, что ты не сделал, когда ты сам — непоправимость. Здесь нет рецептов, партитур и кор ректур. Ты можешь быть событием и твоя жизнь — поступок, оснований кото рому нет, но есть мотив музыки универсума твоей жизнью, хотя в бесконечности и универсальности музыка дана вся и сразу и как раз мотив и мелос невозможны.

В действие вкладываешь душу, которой нет, но ее можно создать. Твоя свобода самоубийственна, но зато ты свободен от обстоятельств и прежде них. Они не ус певают тебя поймать, да и не замечаешь их. Ты живешь невозможно и невозмож ным, и в опыте преодолеваешь конечность и случайность, прорываясь в чистое движение, заведомо обреченное, теряя сознание в произведении, которое «еще не всё». Свобода в своей случайной форме неповторима, неповоротна, необрати ма, но не как пространство человеческого развития в своем абсолютном вопло щении, здесь свобода — инструментарий, органон, «струм», сама жизнь. Такого не будет никогда — в этом оправдание нашего времени и его уникальность, чис тота человечности в человеческий рост, когда это невозможно, но бывает. Одно ощущение стремительности, мгновенности и скорости превращения. Чувство свернутое, снимающее все сущностные силы человека и снимающее сознание, волю и самое себя, как единственная движущая причина, создающая непредус мотренные, случайные миры, и тут же их уничтожающее. Всему противоречит алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА скоропостижная форма «я», которое уже своей персонифицированность меша ет видеть. Это понимает любой творец, любой поэт, любой художник, потому что «я» — единственный и бескомпромиссный противник, которому не солжешь и не обманешь и который ненавидит тебя люто и буквально «по делу, фашиствуя и устанавливая диктатуру в твоем с таким трудом созданном пространстве, ок купируя его и похищая свободное время». Об этом и знаменитое В. Ходасевича:

«Я. Я. Я. Что за странное слово? Неужели вон тот — это Я. Разве мама любила такого, желто-серого полу-седого и всезнающего как змея»… И об этом же фа шиствующего Э. Паунда «К отражению в зеркале»:

О странное лицо в зеркальной мгле?

О гнусный компаньон! О дух святой!

О мой тоской-истасканный дурак, Что скажешь?

О, конечно, тьмы и тьмы Сражаются, играют и проходят, Острят, бросают вызов, противостоят, Я? Я? Я?

А ты?

Пер. с англ. В. ШИРОКОВА Поэтому сверх-задача не в сверхчеловеческом сохранении «я», а в его преодо лении, или хотя бы пренебрежении им, в самозабвении и самоотрицании дейс твия, обретающего действительность в становлении становлением. Я — раздели тельный принцип, утверждение неравненства и растождествления (даже в духе попыток К. Свасьяна), должно быть преодолено, взорванное, проросшее изнут ри, но в универсальном пространстве свободного времени, то есть по фактуре, по веществу и существу становясь свободой в спонтанной непосредственности.

Это кажется смешным и бессмысленным, потому что воспринимается как от странение и отказ, возвращение к истокам и началу начала, а не преодоление исторического предела. Тем более создание чувства не знает предыдущего, не знает псевдоматериальной основы, снимая историю в действительном движе нии. Из биологического субстрата, из природы чувства не выводятся. Из реак ции раздражителя нельзя вывести чувства, поскольку даже ощущения являют ся не просто результатом истории природы и общества, но и включены всецело в общественную форму движения материи во всей своей неопределенности и не дифференцированности. Поэтому выводить чувства из субстрата, наличия неких предпосылок все равно, что, скажем, учение о красоте Плотина — из его золоту хи, а «Снегурочку» Римского-Корсакова из страданий диареей.

ТРАНСКРЕАЦИИ СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА (От свободы до свободы от) Отречение от свободы как ритуальное самоубийство — единственный выход современного искусства. Оно в своей абстракции стало искусством вообще. Агония саморазла гающейся формы может длиться бесконечно долго и даже породить единственную в своем роде тошнотворную пус тую эстетику смерти. Если нельзя оказать сопротивление гниению, то следует оправдать дурной запах разложения.

Форма форм себя исчерпала. И значит, искомое единство должно быть достигнуто диктатом тотального принужде ния отсутствием всякой идеи. Играть до смерти со смертью насмерть. Наплевать на красоту. Долой свободу. Человек как абсолютное отсутствие человеческого. Тотальное объ ективирование пустоты. Чувства утоплены в ощущении.

Идеалом становятся простейшие, чье функционирование по принципу «реакции-раздражителя» принуждает жить «здесь-сейчас» — вне времени и пространства, но полнос тью подчиненным их диктату. Непреходящая преходящесть.

Бессмертная смерть. Все это набило изрядную оскомину (to set the teeth of on edge) и вызывают только зевоту (ywning).

Этот анти-романтизм порожден тоталитарным1 дейс твием внешней необходимости, загоняющим в одиночест во и превращающим в вещь, в подобие вещи, насилующим все, что шевелится. Превращенные формы стоимости по рождают унифицированную унылую скуку настоящего, где жизнь имитируется, моделируется, создавая видимость бытия. Искусство тяготеет к тупым американским наборам критериев (a bettery of tests) и программным анализатором (program analyzer), создавая видимость бурной деловой ак тивности и тяготится собой. Однако ничего не происходит.

алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА Искусство выдохлось и ищет внешних оправданий. История обращается вспять, тянется нудным воспроизведением в одной и той же определенности, отступая к простоте не зародыша — трупа.

Форма вечного, к которой стремилось искусство, выражалась в бесконечном двумя идеями, одно из которых в самосознании было «опять-возможностью», второе — действительностью, и как одно — порождают необходимость тоталь ного единства истины, добра и красоты.

В форме конечного, в воплощении существует только возможность действия, противоречащая действительности, и в этом противоречии впадают в необходи мость, как в то-же-самое.

Необходимость противоречит себе в необходимости самой необходимости, ста новясь случайной и свободной одновременно, врываясь во время как единственное пространство своего сбывания. Время как «лишенность», steresis (Аристотель), от стутствие открывается тотальностью всеобщего, где бесконечное, конечное и веч ное осуществляются в единстве особенного бытия произведения искусства.

Форма исчерпывает свои возможности, поскольку, как отношение и процесс в абсолютном движении не имеет ни единой возможности, кроме одной-единс твенной возможности не быть вообще, всецело. В смерти не тесно.

Искусство теряет возможность сбыться, уничтожает чувства и переживание и в достигнутой бесчувственности символизм ощущений. Утрата противоречия между духовным содержанием и единичным, субъективным ощущением, ввиду уничтожения и свободного духа и субъекта ведет к распаду и разъединению, сопровождающимся старческим сознанием, иными словами теряет душу, как соотнесенность субъективного духа с собой в субстанциальной всеобщности, и в этой смыслоутрате может удерживаться только абстрактным, формальным единством смерти.

Но это не та смерть, которая, по выражению Гегеля, есть «абсолютное до казательство свободы», а недозревшая, преждевременная, временная смертён ка, уклоняющаяся от борьбы, составляющей полноту бытия, преодолевающую время и саму смерть в тотальности свободы. Апофеоз насилия формой, когда свобода состоит в сознательном подчинении и добровольном рабстве, которое (К стр. 220) Позволю напомнить, что тотальность (totalitat — целокупность) — представляет собой абсолютное единство без всякой множественности, всеполноту, переходящую в явлении в абсолютное единство множественности, снимающее всякую ог раниченность в себетождественности. Тоталитарность же, которой стращают обывателя — навязанное формальное абстрактное единство по произволу внешней необходимости.


Принудительная ограниченность, к тому же несущественная. Положенная механическая негативность. Пустое отрицание. Дурная бесконечность.

МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА есть единственное средство господства. Холуйское сознание добропорядочного мелкого лавочника, добровольный отказ от свободы во имя приобретения и со хранения опосредующей формы стоимости — основание и закономерное возвы шение фашизма, нуждающегося в самоовнешнении в качестве всеобщей, сверх человеческой воли. В своей распущенности искусство крайне консервативно, оно тяготеет к очевидности, защищающей непротиворечивость, самое большее — ан тиномию. И желает если не бессмертия образа, то хотя бы бессменных образцов остановленного и тут же оставленного времени.

Этому иррелевантно противостоит другая, несбывшаяся судьба искусства, выходящего за пределы своих кустарных мастерских и возвращающаяся непос редственному движению чувств, прирождаемых универсуму во всей полноте.

Тотальное становление, снимающее, «растворяющее» форму, временность и ог раниченность, единственным критерием которого является красота как мера це лесообразности развития вообще.

Всеполнота сущности проливается через край избытия от избытка, и в абсо лютном уже не имеют не только значения, определенности, данности, но и сущ ности. Противоречия формы и содержания, материи и духа, пространства и вре мени, свободы и несвободы… — все противоречия детерминированного мира разрешены. Это вечное движение становления, как единство бытия и ничто.

Наличное бытие — только временящий вихрь во всеобщем потоке, некоторое время воспроизводящий себя в одной и той же определенности, воронка, инер ция остаточной, возвратной формы.

Однако искусство, равно как и трансцендентальная эстетика, ведающая о чув ствах в пространстве и во времени, собственного развития не имеет. Это отчуж денные формы, претендующие на самостоятельность, однако живущие только подобиями. Мимезис в платоновском понимании: человек жаждет уподобиться подобиям, стать тенью теней вещей. Отсюда весьма откровенный лозунг фено менологии: «Назад к вещам!» Ввиду отсутствия явлений, лишенных сущности, «самость» пустоты требует декларации несуществующих явлений, «идеатума»

(Спиноза) самодостаточных, общеупотребительных уподобительных форм. Уже не идея, а вещь претендует на субстанциальность, утверждая «этовость» (haec ceitas от haec — эти) и «чтойность» (quidditas или quaedeitas от quae — что — не правильная латынь схоластов, которой любил пробавляться, изобретая термины, Иоанн Дунс Скот /1266–1308/) как свой тотальный диктат, чуждую абсолютную власть, лишающую действительности человека.

Творить новые пространства возможно либо в актуальной бесконечности преодоленной свободы, ушедшей в основание, ставшей «имманентной бесцель ной целью», самоцелью либо в уходе от свободы в самодроблении и иллюзорном многообразии форм, распухающего количественно времени.

алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА В свободе причинно-следственные связи исчезают, но исчезает и время, при чем не только в умопостижении, в понятии, как полагал Шеллинг, но и в непос редственном движении. Здесь логика мира вещей бессильна. Любой предмет стремится к всеобщему, а не общепринятому или общепонятному. Он «рдеет навстречу» (entgegengluehen — в одно слово писал Гёте), разгораясь и светясь не присущим ему светом, становясь и происходя в чрезмерном, превосходящим его возможности бытии. Безусловная свобода простирается здесь в неограни ченной деятельности, не приближающейся к бесконечности, но в бесконечном порождении ее без заранее установленного масштаба.

В случае же вторичного бывания отказ от свободы означает отсрочку смерти, где и человек и вещь уравнены в своем одиночестве, которое — абсолютное отри цание всего, чистая, но и пустая ирония. Это тотальное «нет» и «никогда больше»

знаменитое «nevermore!» Здесь отсутствует свобода. Она отринута в абсолютно противоположное, в иное: свобода изгнана в несвободу. Эта одинокая свобода противостоит всеобщему одиночеству. И то и другое не имеют бытия — только жажду обладания. Голод небытия, инфицированный временем. Нет «искуше ния существованием», о котором так долго, всю жизнь со вкусом скорбел Эмиль Чоран (E. Cioran), имея с мировой скорби неплохие дивиденды на жизнь.

Дух даже не эксплуатируется, он уничтожается буржуазным здравым смыс лом, не приходя в сознание. Это сопровождается потерей ощущения реальнос ти и все, даже смерть, превращается в трансцендентальную иллюзию, которую вынужденно поддерживать искусство, чтобы оправдать свое «бесполезное», с точки зрения обывателя, существование. Искусство лишают права на творчест во. Оно вынуждено уничтожать и унижать человеческие чувства, утилизируя их избыток, заполняя музейные свалки, антикварные «лавки древностей» и рынки все новым и новым ширпотребом. Оно не имеет возможности даже быть собой — только потребительной стоимостью, в которую трансплантируeтся все еще живое, что добывают абортмахеры-художники (abortionist-|backstreet|), изымаю щие плоды бытия и делающие из них объекты творчества. Искусство происходит внутрь себя, блуждая в образах и развертывается вовне, напоказ, по всей види мости, на первый взгляд.

В сущности, смерть искусства, о которой так долго говорят, уже произошла давно, и теперь оно, разлагаясь, заражает трупным ядом и то, что «нетленно», — шедевры прошлого и само время. Пространство кишит и роится самовоспро изводящимися и плодящимися вещами, как навозными мухами, и произведения искусства питаются той же падалью разлагающейся эпохи.

Спрос рождает предложение. Искусство мимикрирует, приспосабливаясь к по требностям, слабостям среднего класса, обслуживая его фаст-фудом стандарт ных, стилизованных одноразовых вещей, понятных и общепринятых. Оно стало МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА искусством жрущей и пьющей толпы, даже в элитарных формах. Толпа может со стоять из одного человека. И в этом «толпаритарном» пространстве скучившись, позабыв о человеческом, а не купюрном достоинстве трутся друг о друга художни ки и «вторцы» культуры, жаждущие приникнуть к источнику, к вечному корыту, к помоям с барского стола. Творчество как обильное слюноотделение (salivation).

Изредка искусство спохватывается и, памятуя о своем так и не исполненном предназначении, пытается говорить дерзости, вспоминая о былой мифической элитарности. На самом деле оно всегда было исполнено холопским сознанием и готовностью служить кому угодно, за исключением тех случаев, когда высшей оценкой произведения был расстрел его создателя.

Вот здесь, в выжившем из ума, впавшем в старческий маразм времени, и коре нится исток того, что какие бы человеческие и нечеловеческие усилия не употреб лялись на вызывание к жизни шедевров в любой области усопшего безвременно объективного духа, будь это субъективные старания философов, музыкантов, художников, режиссеров и т. д., — все обречено на бесплодие и заведомую само довольную неудачу. (Это всего лишь борьба за признание. Здесь нет свободы — только не-необходимость. Вожделеющая себя единичность. Пассивная субстан ция абсолютной случайности. Пустая данность причинности, осуществляющей ся насилием прогресса в «дурную бесконечность», вынужденную копировать, редуплицировать себя в бесконечной повторяемости одного и того же.) На ста рых покинутых основаниях превращенной формы стоимости сделать это нельзя не потому, что таланта и мастерства не хватает, а потому, что форма, не разре шившаяся в иное, пожирает себя изнутри, обгладывая пространства, похищая воздух. И первыми задыхаются искусство и философия, как канарейки, которых в старые времена брали в шахты.

Необходимы основания свободы, какие ни искусство, ни философия породить не в силах. Они даже уже не зеркала, — похищая отражения, ничего не отра жают, замерзая насмерть и промерзая до дна. В отработанных пустых временах жизни нет. Поэтому искусство пробавляется транскреацией (transcreatio — пе ресоздание, кстати, любимый термин Г. Лейбница, позаимствованный у схолас тов), когда вещь, пробыв некоторое время в одной точке, исчезает и уничтожа ется, одновременно в другой возникает и возрождается, минуя промежуточные стадии. Философия из искусства припоминать превратилась в искусство забы вать. Воображение же вообще ампутировано за ненадобностью. Главное — не возможность искусства вернуться к истокам, в основание к непосредственному чувству предметно-чувственной деятельности, понятой как «energeia». Любое произведение, каким бы гениальным оно ни было, — мертво до рождения и да же до замысла, поскольку живет мертвым временем. Такие времена уже были не раз, когда греческие шедевры в качестве строительного бута замуровывались алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА в основания уродливых базилик, когда горели произведения Боттичелли и уро довались целые города, когда вовсе не эстетическое чувство Ж.-Э. Османа, а по лицейская необходимость сделать невозможными баррикады и создать простор пушками, картечью прямой наводкой разгонять демонстрации заставила по жи вому проложить знаменитые бульвары Парижа (так, по крайней мере, считал Walter Benjamin). И все это без злобы, в мирное время.


Сейчас просто уничтожаются чувства и сознание в самом зародыше. Искус ство спокойно фашиствует, заходясь в истерике комбинированных форм, но при этом ни один из художников, да и философов, не признает, что исполняет оп ределенный социальный заказ, притупляя порог боли, занимаясь общественной анестезией, а на самом деле — перерабатывая свободное время как пространство человеческого развития в суррогаты чувств, подменяя чувства протезами и навя зывая стеклянные глаза, видящие только себя, только то, что хотят видеть.

Этот вялотекущий фашизм чрезвычайно сентиментален, и как все сентимен тальное милостиво проводит фронтальную лоботомию, проституируя искусство и философию вседозволенностью в качестве анестезии. «Нет ничего, чтобы не льзя!..» Кроме одного — покушаться на священное право собственности и чув ство обладания. Тоталитарный режим современного искусства превосходит все, что происходило до сих пор. Найдено универсальное противоядие против сво боды — произвол, но такой, чтобы уничтожаемый еще и был благодарен за это.

Тотальный террор искусства, насилие над индивидом (поскольку о личности уже речи нет — только особи) производит опустошение опустошения, экспроприа цию даже пустоты. Вместо человеческих, слишком человеческих чувств остает ся садомазохистский почти военно-промышленный комплекс. Деструктивность как единственная возможность нисходящего движения открыто провозглашает своим лозунгом «ничтожность! нищета! нудность!» (insignificans! destitation!

tediousness!), не стесняясь дегенерации пространства нужды (straits, indigence) в нужнике (latrain) современного общества. Деконструкция — только вежли вый цивилизованный террор, выражающий тоталитарность современного бес культурья, занявшего место культуры, подобно тому, как рефлексию сменили голые рефлексы. Искусство играет роль простого раздражителя, без надежды на ответную реакцию. Подобно тому, как лакуны и пустоты, уплощающегося, стареющего мозга заполняются спинномозговой жидкостью, так отсутствующие или вовсе нерожденные чувства заменяются одноообразием простейшего парок сизма удовольствия, амёбообразной раздражимостью. (Здесь утрачивается всё, включая остроумие и чувство юмора, которое все более становится солдафонс ким и утробным. Все предается осмеянию и осквернению, покрываясь плевками поверхностных, пародийных форм. При этом искусство остается совершенно се рьезным до смешного.) МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА Любой произвол своей подоплекой в мертвом времени направлен на унич тожение, даже если он созидателен. Товарно-денежные отношения приводят к тому, что произведение становится овеществленным временем моей жизни и, питаясь моей кровью, моим временем приближает меня к смерти. Чтобы не умирать, я должен убивать себя в действии. Искусство становится фабри кой, производящей не реальность человеческих чувств, умножая их возмож ность, а препаратов, создающих и контролирующих образы поведения. Конст руируется новый функциональный миф, являя свой откровенно идеологичес кий, политизированный характер в искусстве, о чем подробно говорил еще Т. Адорно. И миф анонимный. «Лишение авторских прав искусства» (А. Данто) («Disenfranchisement of Art») обыденная реальность. (Именно это позволяет примитивной социологии искусства вторгаться в его пространства, напрямую ставя в зависимость от «производительных сил и производственных отноше ний», колебаний рынка и котировок на бирже. Причем переход от производс тва предметов к производству потребностей в потребностях, удовлетворяемых рекламой, то есть создание нужды и дефицита в качестве самоцели стало ре альностью торжествующего овеществленного времени, которое занято своей тотальной интенсификацией, идя в разгон как неуправляемый реактор. Оно всецело основано на разложении, которое в свою очередь не является изначаль ной необходимостью.) Произведение длится во времени все короче, и даже если длится вечно, то мгновенно. Это вызывает чувство бессилия и желание либо уйти, забыться, затеряться среди таких же мгновений, либо покончить со всем сразу. Суицидный характер современного искусства, имитирующий самоубийство, у массового потребителя вполне может вызвать почти животную инстинктивную реакцию са мосохранения. Тогда в порыве праведного гнева он начинает защищать «вечные ценности», трансформируя желание самоубийства и неизбежности своей смерти в смерть других, прежде всего ополчаясь на якобы анархию современного искус ства. Однако никакой анархии нет и в помине. Наоборот, есть идеология нового «нового порядка», где все творцы в один голос твердят об абсолютной освобож денности от идеологии, но с энтузиазмом рекламируют свой товар. А он, как ни крути, есть общественный продукт, и значит, полностью зависит от товарной формы, репрезентирующий и поддерживающей тотальную диктатуру все тех же продажных, гнилых и дурно пахнущих отношений, от которых с таким негодо ванием открещивались. Все это и драпируется в скромные, демократические об новки сентиментального неоромантизма, нейтрализующего и без того не шибко порядочные экзерсисы искусства. При этом даже в своей распущенности и фри вольности искусство норовит навязать в качестве бесплатного приложения мо ральную норму, мечтая о монополии на восприятие. И все это так же скучно, как алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА и самое нудное производство. Значит, следует создать себе потребителя. Какая скука! (What a bore!). Одна сплошная тоска! (A frightful bore!).

Абстинентный синдром (abstinence [withdrawal] syndrome), сопровождающий скудоумие (mindedness) современного общества, отравленного продуктами рас пада собственной деятельности, вызывает тошнотворную агрессию искусства против себя. Искусство пытается шокироваться, желая необычайного, но оста ваясь обыденным в убогих рамках «трансфигурации общих мест», о которых ве щал А. Данто еще в шестидесятых годах, в пору своего увлечения функциональ ной эстетикой. Искусство стало местом общего пользования, высекая искру из исторического дерьма, твердо усвоив жиденький тезис о том, что чувствам, осо бенно недоразвитым, можно всучить что угодно, ежели это «что угодно» с то варной маркой, угодной потребителю. Менеджеризм подменил борьбу и гибель.

Сознательный отказ от свободы, тотальное предательство искусства отнимают у него не только разум и волю, но и чувства. Оно даже не существует, только скромно просит права на существование, вид на жительство и разрешение на ра боту. При этом формируется сознательный идиотизм, заменяющей реальное воображение профессиональным ее аналогом умеренной «дифференциальной свободы в рамках детерминированности».

Но лишь лишенный свободы может подчиняться судьбе, особенно если судьба — свобода. При этом, если бы искусство не знало свободы, действующей как во ля основы, не было бы столь уничтожающего падения. Свобода преодолевается не уходом в основание, а сознательным себялюбивым отказом от нее, отторже нием во внешнюю необходимость. Свобода нужна, и только. Именно искусство участвовало в освобождении свободы, и предав ее в лице своих адептов, став ших надзирателями в лагерях уничтожения искусства, всячески пресекает любые попытки выйти за пределы овеществленного мирка, окорачивая представление положенными рамками правильных, разрешенных к производству произведе ний, имеющих спрос на рынке. Пределом мечтаний остается тезис о совпадении необходимости и свободы как предельном выражении формы. Таким образом, и образ этот пережил себя, все искусство покоится под могильной плитой пре красного, которое — всего лишь бесконечная вещь, совершенная в своем ро де. Художественная деятельность больше непротиворечива, как сама смерть.

История ничем не кончилась (it came to nothing). Она вся — ничего подобного (nothing of the kind), и окончилась только для мертвых форм сознания, заворо женных, замороженных своей смертью.

В сущности, бездарность времени определяется общественным пространст вом, которое ничего, кроме собственной гибели, породить не в силах, всячески эту гибель изображая, и, закономерно разложению, стремясь к тотальной прими тивности унификации. Сложность в том, что подобно тому, как кровососущему МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА простейшему невозможно понять человека, являющегося объектом потребле ния, так и абстрактно-всеобщий рассудок, вскормленный стоимостью, не может развиваться, а только — размножаться, повторяясь, усилено изображая жизнь, как пред-рассудок. Однако ни при каких обстоятельствах не может превзойти себя. Он не действует — уделывается. Поэтому анализ современного искусства оставим ассенизаторам-искусствоведам.

Одиночество искусства рождает агрессию любых идей, стремящихся заполо нить пространство. Привнесенное извне утверждает свое господство и требует человеческих, кровавых жертв в виде сущностных сил независимо от того, кто за хватчик: Добро или Зло, Красота или Безобразное, Истина или Ложь. Уничтоже ние происходит планомерно и методично. Без причины. Просто так. Из мститель ного эстетического чувства, но непременно тотально и жестоко. Произведение здесь схватывается ставшим, остановившимся временем как пред-образование, не преобразовываясь, опровергаясь и становясь прошлым уже в пред-стоянии.

Искусство утратило прошлое. Ему нечего больше эстетизировать.

У него нет будущего, ему нечего больше ожидать. «Философия Надежды», на которую уповал Э. Блох в качестве гомеопатического средства, не оправдала себя. Искусство заходится в истерике взбешенного времени, фонтанирующего не возможностями, а допущениями, ищущими внешних соответствий.

У него нет настоящего. Потому что оно само не настоящее. Представление отсутствия. Нетость.

Но стоит измениться времени, хотя бы в результате ослабленной хватки, те ряющего сознания формального единства, как «форма форм» взламывается, пусть случайными, паростками рвущихся в никуда побегов в живом движении, и мертвые, оставленные, забытые чувства и осколки произведений пробуждают ся и развертываются, заставляя осыпаться время и происходить в свободе безо всяких на то оснований, вне причинных связей над временем, как чистая ярость и остервенение (frenzy) жизни ради жизни. Нетерпение сердца, уставшего от ожидания современного искусства вопреки ищущей, слепой и внешней необхо димости.

Скорей же, здесь, сейчас, всегда — Нелепо бесплодное скорбное время, Влачимое «до» и «после».

(Т. С. ЭЛИОТ) Quick now, here, now, always — Rediculous the waste sad time Stretching before and after.

(T. S. ELIOT) алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА Здесь кончается временное искусство, ведь время само вторично, оно всегда время не-бытия. Время причинно, и потому само не является причиной — только освобожденным смертью, преходящестью, исчезновением, простором возникно вения. От искусства ничего не зависит и вне зависимости у него есть выбор: быть свободным или свободно, добровольно порабощенным, склоняющимся в услу жении, в лицемерном смирении с ханжеской моралью религии стоимости. Время выбора не имеет.

Искусство вольно оказать сопротивление тоталитарному диктату времени, абстрактной силе обстоятельств или сдаться, выкинув белые флаги, утверждая единичность как единственность. Теодицея искусства возможна, но она — сви детельство капитуляции. Случайная свобода искусства, свобода вопреки осно ваниям позволяет не искать причины, обосновывающей создание пространства свободы и красоты из ничего, когда нельзя быть свободным от собственной сво боды и нет ни одной причины, чтобы быть, кроме чистого действия в вечном на чале, создающем и место, и время, и свободу в непосредственном преображении предопределения, совпадающим с бесконечным становлением универсума. Как говорили немецкие классики: «Воля основы свободно сменяется свободной во лей любви». Свобода не имеет градаций и степеней. Она вся сразу и бесконечна, тотальна и неопределенна, поскольку абсолютна. Воля искусства в сопротивле нии. А то, что судьба его печальна, то это не со зла, а от избытка чувств, покида ющих обреченную, конечную жизнь и бывающих вечным образом, но от случая к случаю. От свободы до свободы от.

MA NON TROPPO (На краю времени) Когда произведение требует комментария, оно становится болтливым.

Живопись Виктора Сидоренко молчалива. Она не тре бует объяснений. Она очевидна. Прозрачна. Всем видом, по всей видимости ввиду откровения, скрытого и близяще гося к поверхности, но грозящего уйти в глубину навсегда, навеки. Пространная, пространственная ссылка на эпоху.

Это не проект, не акция, скорее партитура, где ритм развертывания — не последовательность образов, мани фестирующих перед созерцающим (который как соучаст ник невольно втягивается в движение массового действа) в размере марша на две четверти. Так отпевают эпоху. Еще чуть-чуть, и произведение выглядело бы как обвинение. Но судить прошлое, которое к тому же факт биографии, заня тие скучное. (Хорошо быть умным, как моя жена «потом».) Прошлое ничего не знает о настоящем.

Здесь ничего не отражается, не изображается.

Здесь схватывается прошлое как «здесь». В неверной па мяти, в замяти образов, полустертых и запыленных прошед шим и являющихся из прожитого будто «неужели-это-было».

В желтизне старых фотоснимков, шорохе граммофонных пластинок, где поют те, кого уже нет, и письмах из прошлого, которое расползается, плавится, как старая исцарапанная кинолента. Эпоха оставляет нас, уходя вперед, а не отступая, бросая как ненужный хлам. А мы, мы силимся что-то разгля деть, привстав на цыпочки из-за спин провожающих, и оста емся в зале ожидания. Наше время еще не наступило.

С возрастом мы не становимся мудрее. По праву ныне живущего мы оставляем себя на «потом», и нам кажется, алексей босенко. СЛУЧАЙНАЯ СВОБОДА ИСКУССТВА что все прежнее только и мечтало воплотиться в нашем переживании, мнящего себя пределом мечтаний истории и ее вожделенным результатом. Это не нос тальгия по эпохе, это ностальгия по юности. Брошенное в пространство «жаль, все могло быть иначе».

Стало модно говорить (об этом вещают с видом утомленных жизнью стариков даже первоклассники), что «история не знает сослагательного наклонения». Зато она вся в страдательном залоге. Прошлого уже нет. Будущего еще нет. Остается тоска настоящего, сочиняющего себе историю, как родословную, чтобы оправ дать существование. Апология настоящего ввиду того, что современное искусство оказалось не у дел. Ни к чему. Потому оно грустно вопрошает: «для чего все это?», и этим вносит смысл в бессмысленность бытия. Искусство делает осмысленным страдание. Оно — покров грусти, сопутствующая конечной жизни светлая печаль, обещание, что все было и было не напрасно. Упрощение прошлого как проще ние вносит императив наива, в духе греческого природного и сентиментального, взращивающего принудительный миф о былом (как тут не вспомнить знаменитое шиллеровское различие между наивной и сентиментальной поэзии). Образ, раз вертывающийся в саморазрушении единственной поступательной возможности, пытается стать прирожденным, осуществив экспансию на прошлое, с претензией на абсолютную истину, но никогда не достигает действительности. Он, посколь ку прошлое прошло, уже не обязан двигаться стройными рядами. Именно наве денная галлюцинация воображаемого прошлого освобождает прошлое от пока яния и делает его если не свободным, то хотя бы независимым, иррелевантным.

Прошлое даже не пытается мерещиться, оно привидится как желание другого, где именно настоящее, «как если бы…», становится неосуществленной возмож ностью, той самой единственной, которой нет у Бога перед актом Творения. Он имеет все возможности, кроме одной — единственной. Как-будто-история всту пает в свои права, осуществляя в ложных формах, освещенных ложными солнца ми истину не того времени, которое осуществилось в истории, но времени между событием до стертой пыли убегающих сиюминутностей, прах человеческих дел, просыпающих в сердце настоящего. Дальше все как будто… Как будто ничто прошлого истирается в пустое прошлого через миг нынеш него. «Организованная пустота» (П. Булез). Будущее ничто аннигилирует с чис тым бытием прошлого, сливаясь в бесконечной мгновенности настоящего, и этим настоем времени опоена вселенная. До любого времени проистекла вечность и после вечность, но уже другая, предстоящая и форма «я» — бегущая трещина, распалина бытия, предел вечности и бесконечности, пространства и времени, не обходимости и случайности, жизни и смерти — ветвящийся предел всему.

Немое кино картины красноречиво. Это мучительное воспоминание того, что не хотелось бы вспоминать, и бессознательная клевета на время, которое отнюдь МАССОВОЕ ОДИНОЧЕСТВО СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА не такое дряхлое, как его хотят представить. Высмеять и упростить его грозную силу еще не удавалось никому. Пародийное настоящее поневоле вызывает духов прошлого, чтобы осознать свою значительность. Несбывшееся неутоленное сбы вается. Порыв и страсть не терпит игры, даже если она ведется всерьез. Поэтому физкультурные парады прошлого превращаются в мистерию и настоящее в па родийных сатурналиях, силящееся высмеять прежнее в анекдотах, раскрывает свою неполноценность, несущественность, привязываясь с маниакальной, нуд ной идеей тотального «разоблачения» к уже осуществившемуся, раздевая про шлое догола, как перед расстрелом, уничтожает дотла собственные основания.

Тактика выжженной земли. Не беспредельность, а беспредел. И лучше бы исто рию оставить в покое. «Ты бурь уснувших не буди, под ними хаос шевелится».

Вписывая между строк прошлого свое время симпатическими чернилами совре менного искусства, мы вызываем мутацию своих чувств и своего сознания, кото рые нас же и уничтожат1.

Но в данной партитуре, кластеры образов, алеаторика смыслов создают му зыку в области неслышимого. Это как огромная пустая сцена, театральный за дник, расписанный в манере настоящего, но не стилизованный под прошлое, а сотканный из самого пространства и времени образ, основанный на отрицании В современном искусстве средства воспроизведения превосходят воспроизводимое.

Технология размножения, совокупление контекстов умножает время, мультиплицирует его, подменяет движение его имитацией. «Тотальное воспроизведение искусства в эпоху массовой воспроизводимости» (В. Беньямин) репродуктивные средства требуют редупли кации фиксированных фикций. Искусство теряет неповторимость и потому желает стать мгновенным, интуитивно чувствуя неповторимость, уникальность смерти. Но достигает обратного эффекта, в самодроблении становясь унифицированным. Серийная живопись, как и музыка, пародирует неповторимость каждого сегмента. Это не тождественность произведения с самим собой, — это воплощенное неравенство. Не себеравенство меха низма, а самодостоверность. Образ бежит себя, спешит вернуться в неразличенность пер возданного, избегая недержания фиксируемой формы.

Поэзия, говорил Х. Р. Хименес, начинается тогда, когда, скажем, дождь изображается без упоминаний дождя, воды, облаков, мокрого и так далее. О живописи следует писать так, чтобы не упоминать о ней вовсе. Как правило, о картине нечего сказать, чего нельзя сказать о художнике. (Хотя, как правило, любое исследование творчества напоминает не кролог.) Современная эстетика этого не понимает, и потому пробавляется брошюрками, мод ными в двадцатых годах прошлого века, вроде: «Как накормить канарейку», подразуме вая под канарейкой искусство. При этом обносит прошлое как сады, не давая плодам созреть.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.