авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 14 |
-- [ Страница 1 ] --

А. Г. Федоров

Масон

Аннотация

"Масон" – роман, выстроенный по законам

детективного жанра. Но в нем слишком много далеких

от обыденного реализма "дрожжей", возбуждающих

фантазию. Тема и манера письма обеспечивает

экзистенциальный подход, то есть движение к истине

через сугубо личные переживания героев, да и

самого автора романа. Наука психология и, тем более реальное поведение людей, содержит слишком много непознанного, субъективного, загадочного – все это переплетается с мистикой и откровенной чертовщиной.

Жанр произведения говорит сам за себя: повороты сюжета нестандартные и очень запутанные, насыщены историческими и житейскими аналогиями, аллегориями.

Они открывают простор для фантазии читателя, являются поводом для построения психологических параллелей. Наконец, возможен и спор с автором и героями произведения – но только так и формируется взаимосвязанный творческий процесс в литературе.

Основным "материалом" книги является исследование жизни людей, вообще, то есть в "бесклассовом представлении". Но, если угодно, основой художественного анализа являются особенности образа мысли и поведения людей, принадлежащих к "странной профессии" – медицине. А она, спору нет, является в большей мере областью искусства, чем науки.

Медики максимально приближены к проблемам "жизни и смерти", "фокусам эмоций", "плотских запросов", "интеллектуальному полету", "смешению нормы и патологии". Медицина так прочно спаяна с социальными процессами, с человеком, что ее невозможно вычленить из реальной жизни – ни отдельной личности, ни толпы.

Содержание Глава первая Глава вторая Глава третья Post scriptum МАСОН (ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЙ ДЕТЕКТИВ) А.Г.ФЕДОРОВ "И сказал: доселе дойдешь, и не перейдешь, и здесь предел надменным волнам твоим?".

Книга Иова (38: 11) Глава первая Друг Сперва я услышал непонятный звук – вроде бы что-то треснуло поблизости, но, скорее всего, то был легкий щелчок по стеклу наружных створок окна.

Звук был слабый, цокающий, мгновенный. Он быстро замер и не желал повторяться, что меня озадачило.

То была как бы "проба пера", скрипнувшего по еще не обкатанному листу бумаги, приготовленному автором-новичком для обстоятельного письма.

"Зачинатель действия", видимо, пытался настроиться на написание серьезного романа-детектива. Уж слишком много тайны навивал столь ранний час – а было сейчас где-то около пяти утра!..

Звук щелчка по стеклу повторился примерно через две – три минуты. Только тогда я и решил оторвать зад от стула, встать из-за письменного стола, переключить зрение с экрана компьютера на тяжелые оконные шторы, отделяющие мою "берлогу" и мой образ мысли от внешнего и, скорее всего, чуждого мне, агрессивного мира … Я ждал нового появления звука для того, чтобы определить – собственно какое из двух окон в моей комнате "насилуют внешние факторы"? Щелчок не заставил себя долго ждать: вот он легкий удар маленьким камешком по правому от меня окну… "Врага" надо было ловить в момент совершения агрессивной акции также решительно, как ловят воришку "на кармане". Я подскочил к правому окошку, сместил глухую штору в виде маленькой амбразурки и выставил свою природную бинокулярную систему обзора как можно ближе к стеклу… Было начало апреля: весна несколько "загуляла", припозднилась, никак не желая расцеплять тесные узы однополой любви с уходящей зимой. Но ее подгонял ударами сапога в спину и несколько ниже суровый и неумолимый хронометр матери-природы.

Внутренняя рама окна уже была мною распахнута примерно неделю тому назад. Городское начальство – сплошь состоящее из придурков и казнокрадов – истязало сограждан жаром от разгоряченных батарей центрального отопления, словно спеша побыстрее и побольше сжечь газа, поступающего в котельные города. Начальство усердствует для видимости:

необходимо оправдать большие коммунальные поборы с населения. Часть из них – слегка прикрытая, другая – вовсе нагая взятка классу расторопных бюрократов. Все уже привыкли к тому, что на местном уровне обычно совершеннолетние дети и жены "великих администраторов" втягивались в орбиту решения государственных задач. Случай с нашим городом был типичным: сын помогал отцу править бал в теплоснабжении квартир горожан.

Злые языки судачили: "второй срок губернаторства обнажает аппетиты, теперь "семье" терять нечего".

По известной российской тупой наглости, дельцы, вошедшие во власть, гнали все коммунальные поборы транзитом через выгодные подряды себе и камарилье в карман. Говорят, что верховная власть страны уже пыталась "поправить" нашего губера. Но он "ломал Ваньку": словно наивный русский увалень, мелко дрожа конечностями, всю вину валил на супругу. Кто же не знает, как неукротима может быть женщина, вошедшая в раж, основательно взнуздавшая собственного мужа и его верную камарилью… Сколько еще поколений "государственных деятелей" придется с треском снимать с работы пока не будет выведена особая порода "слуг народа", ценящих больше "честь", чем "бесчестный гешефт" Жилой фонд ветшал и разрушался на глазах, дороги превратились в "кроссовые трассы" для проверки выносливости вездеходов, но главный бюрократ города настойчиво мостил Невский проспект копеечными камешками, обходившимися "де-факто" бюджету почти по цене золотых слитков. В подобных работах отсутствуют сложные технологии, не требуется уникальной техники и материалов – вали песок, щебень, а сверху накрывай подделкой под дорогостоящий гранит. Ударный инструмент здесь – простая совковая лопата, клещи зацеп, трамбующий агрегат или ручная "баба".

Справляются с такой нехитрой работой несколько не очень трезвых мужиков, не имеющих серьезной квалификации, полагающихся на простой глазомер.

Работы ведутся и зимой, когда набавляется "зимнее удорожание", издержки, связанные с разогревом почвы. Потом летом камни откажутся лежать ровно, но их поправят, списав деньги вновь на "ремонт мостовых". Главная хитрость заключается в том, что "процентовки" подрядчик выставляет бюджету, не стесняясь "американского аппетита" – все увеличится троекратно, пятикратно, десятикратно… Навар сам – минуя печь – течет в карман! Только подставляй его! Можно приписать использование любой техники, ювелирную нивелировку, выравнивание и прочее по самой грандиозной программе – никто вас и проверять не собирается, потому что "рука руку моет"… А попробуйте вы поковыряться с восстановлением "мелочевки", разрушающей жилой фонд, – хотя бы починить все водосточные трубы, карнизы, отвесы, а если присовокупить к тому "лепнину" фасадов, внутреннюю отделку парадных, отопительную систему, горячее и холодное водоснабжение, канализацию. Для таких работ потребуется разнообразная техника, квалифицированные сварщики, сантехники, жестянщики, штукатуры, маляры. В отдельных случаях и жильцов придется расселять на маневренную площадь, а она-то уже давно вся "распродана", "проторгована"… При таком раскладе в карман положишь лишь малую толику!..

Однако, с какой стати я растявкался, как старый кобель на луну… В нашей стране возрождается капитализм, и сейчас разворачивается стадия создания первичного частного капитала – чему же тогда удивляться!.. Все движется почти что законным путем… Мысль-туча даже не проплыла, а прошмыгнула, как ловкий конокрад, успевший вскочить на спину резвому, быстроногому жеребцу фантазии… Я приник к стеклу первой рамы, расплющив нос и лоб, превратив себя в поросенка: там внизу, с высоты приземленного второго этажа моего дома было нетрудно различить одинокую фигуру моего давнего и самого закадычного друга – Олега Верещагина. Крыло здания на Гороховой с моей квартиркой размещалось в небольшом дворе, втугую забитом автомобилями "новых буржуев". Олег смирно стоял между лимузинами, задрав вверх голову, прицеливаясь очередным камушком в мое оконце… Неожиданно заверещала сигнализация ближайшего от Олега автомобиля. Я распахнул первую раму и свесился через подоконник, известным жестом, требовательным кивком головы, давая понять моему другану, что нечерта торчать внизу, колотить в окно камнями, а надо, как все нормальные люди, быстро подниматься наверх. Боковым зрением я заметил мелькнувший слева в дальнем окне третьего этажа женский силуэт. Потому, что женский силуэт не застопорил моего внимания – у меня даже не зашевелилось никакого хотения, – я понял, что наблюдает за нами явная старуха, товарный вид которой и слова-то доброго не стоит!..

Олег оказался растяпой: он стучал в мое окно только потому, что забыл шифр кодового замка на железной двери парадной. Я не стал оглашать двор выкриками номера кода, а вернулся к письменному столу, написал известное число на бумажке, дополнил его универсальным матерным словом, содержащим исчерпывающее определение, и сбросил послание из окна вниз… Как водится у чудаков на букву "М", Верещагин не поймал на лету бумажку, поскольку находился в состоянии, подобном психологическому ступору. Теперь он стал корячиться между машин, заглядывать им под днище, отыскивая "шифрограмму". Женский силуэт между тем внимательно наблюдал за его упражнениями… Я чувствовал, что Верещагин еще долго будет "выступать" там внизу, но принимать участие в таком аттракционе мне не хотелось: он и так достаточно отвлек меня от работы. Время близилось к пяти тридцати утра – самое плодотворное время для разумного писателя, следующего взвешенным нормам гигиены умственного труда. Мне всегда лучше работалось над рукописью именно в утренние часы. Чтобы не терять времени, я вернулся к компьютеру, решив хоть немного продлить магию работы над текстом – и время полетело в сторону Бесконечности… 1. "После тяжелейших сражений, дальних переходов, тянувшихся больше года, рыцарям – участникам первого крестового похода – удалось отвоевать у неверных Никею и Антиохию. Весь христианский мир еще хорошо помнил призыв папы Урбана II на Клермонском соборе в 1095 году к возвращению силой оружия Святой Земли.

Папа по происхождению был французом, в недалеком прошлом являлся приором аббатства Клюни, а затем кардиналом-епископом Остии.

Кардинальская коллегия собралась в 1088 году в Террачине и избрала Оддона де Лажери папой, дав ему новое – "престольное" имя – Урбан II. Папе сходу пришлось включиться в борьбу с антипапой Климентом III, заседавшим в Риме. Урбан II, как и его предшественник Григорий VII, обратился за помощью к норманну Роже I, и тот протянул руку помощи: папе удалось войти в Рим и поселиться на одном из островов на Тибре. Население Рима приняло папу-француза без особого восторга, но военная сила – это серьезный аргумент даже в религиозных симпатиях. Климент III тогда уже не мог рассчитывать на поддержку императора Генриха IV, основательно завязшего во внутренних распрях.

Антипапе пришлось покинуть Рим, и Урбан II занял трон в Храме Святого Петра.

Византийский император Алексей I из рода Комнинов в 1081 году вступил в переписку с папой, подвигая его к более решительной поддержке восточного христианства в борьбе с набирающим силы исламом. Тогда-то папа и проникся идеей осуществить великий военный поход христианского рыцарства для освобождения из-под владычества сарацинов Иерусалима и других мест прошлого пребывания Христа. С этой целью Урбан II лично отправился в 1095 году во Францию в Клермон – столицу Оверни – дабы провозгласить на Соборе начало первого крестового похода. Папа обещал силою, полученной им от Святого Петра, отпустить грехи (indulgentia) всем участникам похода, и в формируемое войско хлынул поток не только святых людей, но и отпетых уголовников. Всех манил "запах" легкой наживы!..

Первый крестовый поход начался под стенами столицы православия – Константинополя: здесь слились четыре армии крестоносцев. Армией Северной Франции и Лотарингии командовал Готфрид Бульонский и его брат Балдуин Булонский.

Армией французов из междуречья Сены и Луары, а также воинством из Северной Италии руководили несколько полководцев – Гуго, граф Вермандуа, являвшийся братом французского короля Филиппа I, Стефан, граф Блуа и Роберт Коротконогий (сын Вильгельма Завоевателя). Армию Южной Франции возглавлял Раймунд Сен-Жилльский, граф Тулузы.

Армию сицилийских нормандцев вели в бой Боэмунд Тарентский и его племянник Танкред. Боэмунд был сыном нормандца Роберта Гвискара, захватившего в свое время Сицилию и часть Южной Италии.

Сравнительно легко крестоносцы одержали победу над турками 1июля 1097 года при Дориле, а затем и достигли стен Антиохии. Но разгрызть этот орешек рыцарям удалось только после восьми месяцев изнурительной осады, длившейся с 20 октября по 28 июня 1098 года. Боэмунд, в категорической форме напомнил собратьям по оружию свои заслуги при взятии города, добился того, чтобы остальные вожди крестового похода уступили ему покоренную Антиохию. Основанная им династия антиохских князей просуществовала до 1268 года. Балдуин, благодаря несложной интриге, вылившейся в отказ помочь армянскому князю Торосу подавить бунт в войсках, оттяпал у него Эдессу. Графство Эдесское в Киликии под предводительством наследников Балдуина продержалось только до 1144 года, когда его захватил атабек Мосула Зенги.

Разделавшись со "шкурными делами", 7 июня года измотанные жарой, болезнями, отвратительным питанием, последствиями ранений рыцари и их свиты добрели до стен Иерусалима. Египетский правитель крепости приказал засыпать и отравить все колодцы вокруг города, всех лишних овец отогнать подальше в пустыню. Христиан выпроводили из города навстречу крестоносцам, дабы еще больше осложнить их жизнь дополнительными заботами о населении.

Но среди изгнанных нашелся очень полезный человек. Им оказался местный христианин по имени Жерар. Когда-то он был хозяином приюта для паломников в Амалфи. Он явился к руководителям рыцарского воинства и поведал тайны Иерусалима, облегчающие его возможный штурм. Вскоре один монах, сопровождающий крестоносцев, получил во сне видение того, как можно победить неверных.

Бог потребовал, чтобы войско прекратило все ссоры и распри, отказалось от грехов, три дня постилось, босыми смиренно обошло Святой город и только тогда принялось штурмовать крепостные стены. Обстановка осложнялась тем, что на помощь египетскому военачальнику шло большое войско из Каира. Надо было поспешать выполнять видение… Тесное общение с Божьим промыслом вдохнуло новые силы в рыцарей. Они уже не так трагически принимали муки жары, калившей железные доспехи воинов, вынужденных еще и носить под тяжелой броней толстые шерстяные блузы, смягчающие удары. Засыпав ров, окаймлявший стены, воины подтащили три штурмовые башни и начали осаду крепости. На девятый день сражений, как и предупреждало Святое видение, Иерусалим был взят.

Заряженные ненавистью, как правило возникшей в страшном сражении, в борьбе с невзгодами, рыцари влились бушующим потоком в улицы города и принялись убивать и старого, и младого. Кто-то пустил слух о том, что неверные загодя заглатывали драгоценности, и тогда рыцари стали вспарывать всем живым и мертвым животы, чтобы извлечь золото и брильянты.

В донесении папе римскому сообщалось, что кони рыцарей у врат Соломоновых и в Храме ходят по колено в крови бывших покорителей Иерусалима, горы трупов со вспоротыми животами разлагаются повсюду… Евреи собирались в синагогах и молились, дабы отделить себя перед лицом правоверных фанатиков от мусульман. Но завоеватели выгоняли их из синагог и тут же убивали, преследуя ту же цель – поиск драгоценностей. Крестовые походы требовали больших средств, и рыцари собирали их, впадая в греховную наивность. Однако папа римский свободно отпускал своему воинствующему авангарду такие грехи. Присутствие смерти в Святых местах трактовалось, как великая победа. Раймунд Агилерский цитировал псалом 117: "Сей день сотворил Господь;

возрадуемся и возвеселимся в оный".

Маленькая монашеская обитель Амалфи, содержащая приют для паломников, была награждена: ее осыпали богатыми дарами, а монастырь расширили. В 1118 году новый настоятель обители – французский аристократ – добился нового названия для нее: "Госпиталь Святого Иоанна Иерусалимского". Затем цитадель нового рыцарского ордена была переименована в Орден Иоанна Крестителя. Ловкий настоятель ведал всеми приютами, больницами. Так было положено начало жизни нового монашеского ордена – "госпитальеров".

Вскоре у него появился конкурент – воинский орден "Бедные воины Христа и Храма Соломонова", то была цитадель ордена тамплиеров. Главным заветом таких орденов было: пребывание в нищете, целомудрии и послушании"… В дверь моей квартиры застучал кулак Олега, потом башмак с правой ноги, его сменил левый башмак. Это сильно отвлекало меня от чтения рукописи моей новой книги – я проводил, так называемую, редакторскую правку, и мне требовалось сосредоточение над материалом сложной исторической работы. Все дело в том, что я, как автор "эпохальных трудов", страдаю еще и "философской маниакальностью". Я не могу обходиться без того, чтобы не потолковать о "вещем", "высоком", "экзистенциальном"… Потому я не спешил откликаться на стук в дверь – выжидал, диагностировал силу нетерпения и личностного порока просителя, "стучальника", алкающего дружеской поддержки, "внешней помощи". Мне казалось, что поздний гость – это рыцарь, прибывший с эстафетой аж от самого папы римского. Он стучит в ворота замка тамплиеров. Я-то был уверен, что каждый человек прежде всего обязан искать помощь в самом себе, а потом уже просить ее у окружающих и, тем более, у Бога. Внешнее сострадание – это чаще всего пустой звук, вера в миф, поскольку все повороты нашей судьбы уже предопределены Всевышним… Но Олежек продолжал заблуждаться, а потому терзал входную дверь моей квартиры, ударами ног. Надо знать, что я был принципиальным противником электрических звонков: лучше жить по старинке, ожидая сообщений о появлении гостя с помощью стука, а не наглого, назойливого звонка.

По характеру "мольбы о помощи" можно было судить о личности просителя: Олег был в меру вежливым, относительно культурным и воспитанным, бессистемно образованным человеком. У моего друга была масса недостатков: главный среди них – это гиперболизированная любовь к своей персоне и переоценка собственных достоинств. В таких качествах он давал мне фору на много голов вверх и лет вперед… Я мирился с душевными изъянами друга только потому, что разделял его уверенность: "Надо любить, прежде всего, себя, а уж потом всех остальных!" Но у Верещагина была и масса достоинств, несколько смягчающих его психологическую слепоту. К тому же я понимал, что друзей, строго говоря, не выбирают – ими награждает Всевышний, скажем, как медалью за многодетное материнство, за храбрость или врожденное уродство. Олег платил мне взаимной любовью и привязанностью, правда, необъективного свойства: он, например, не замечал того, что мои достоинства выше, чем его "душевный капитал", а недостатки – значительно ниже!.. Я никогда не говорил ему об этом, надеясь, что, хоть и поздно, но он сам допрет до очевидного! Правда, прогресс такого рода можно было бы смело относить к разряду "невероятного". Все мы – люди – страшно субъективные существа… В чем мы были похожи с другом, как две капли воды, так это преобладанием исключительного эгоцентризма. Тут, пожалуй, с нами тягаться не могло ни одно животное, наделенное мозгом. К тому необходимо добавить возрастную ригидность, приближающую нас к грядущему старческому маразму. Объективности ради необходимо уточнить следующее: Олежек был младше меня на один год, одиннадцать месяцев и восемнадцать дней… Я взвешивал перечисленные обстоятельства, потягивался и смаковал только что прочитанный текст новой книги… Я спокойно ждал, добиваясь более веских доказательств "эгоцентрической лютости", исходящей от кулаков и ног моего друга. Наконец, там за дверью произошел инсайт, и дорогой Олежек заколотил головой в дощатую обшивку "железных ворот в чистилище", добавляя к спецэффектам еще и зубовный скрежет и матерные выражения… Посетителя пора впускать!

Верещагин проник через распахнутую мной дверь, лишь слегка кивнув мне – решительно и властно, как очевидный самоуверенный сатрап. Мне ничего не оставалось, как встретить его милой, лучезарной улыбкой. Олег был высок, строен, быстр, как кобра во время рокового броска, но одновременно и наивен, как та куропатка, для которой предназначался змеиный яд. Его прирожденную тягу к элегантности подчеркивал идеальный, подогнанный по самой последней косточке костюм, белоснежная рубашка и итальянский галстук – последний крик моды.

Он нехотя стал разуваться, отдавая себе отчет в том, что тапочки ему будут предложены ветхие и намного менее опрятные, чем даже его уличные ботинки. Но таков был ритуал в доме хозяина и Олег вынужден был ему подчиняться. Потом он смерил меня и мое одеяние критическим взглядом. Я тоже взглянул в большое зеркало, висевшее в прихожей, сравнивая два отражения – элегантного плейбоя, то есть Олега, и взрослого детдомовского подкидыша, то есть меня… Сравнение было, естественно, не в мою пользу.

– Саша, ты, как всегда, оригинальничаешь:

я ищу тебя по всему городу – здесь он, конечно, приврал! – вечно ты скрываешься по "конспиративным квартирам". У тебя дома никто не может пояснить, куда уехал хозяин, потому что твоя квартира пуста. Ты даже не оставил "темную женскую личность" для ответов на звонки или вопросы посетителей… Я слушал его речь молча. Для чего тратить слова на ритуалы или на игру в "невежливое возмущение".

Кто имеет право меня учить тому, как мне жить, где и с кем проводить время, кого оставлять "на связи", а с кем вступать в "связь"?

– Я по наитию действовал. – продолжил Олег свое нытье. – Догадался, что ты скрываешься в квартире Владимира, на Гороховой-30… Тебя можно понять: естественное влечение к комфорту. Дома то ты давно превратил в "сарай", заваленный книгами… Но привычки свои босятские ты и в этот дом перенес: тапочки предложил, вынутые словно из жопы. Догадываюсь, что меня ждет, – мясо, отбиваемое на стене или подоконнике, чрезмерные запасы водки в холодильнике и прочее… Это он намекал на то, что я обязан его покормить!..

Что такое "прочее" – он не уточнил, но можно было догадаться: работа без сна и отдыха над книгой, перемешанная с "женским вопросом". Как раз с бабами в период работы над книгой я завязывал напрочь, но пил регулярно, правда, по понемногу – для тонуса, для борьбы с бессонницей… А вот перебрался в квартиру Владимира только ради книг, тех редких, которых у меня не было. Володя, уезжая, всегда просил меня "приглядеть за домом", оставлял ключи, и был рад, если я пользовался его обширной библиотекой, собранной по какому-то особому "компасу". На днях Владимир Сергеев – сын моего давнего другу, к сожалению, рано ушедшего из жизни при весьма загадочных обстоятельствах, – должен был вернуться из срочной заграничной командировки. Я ждал его приезда, потому, что любил этого человека и надеялся на "подпитку" энергией, жизнелюбием, новостями из "чужого мира".

– Заткни фонтан, – как мог ласково я остановил речь Олежека, – проходи в кабинет, говорун. Меня ждут некоторые хозяйственные дела.

Олег не ошибался. Следующим пунктом моего ритуального обхождения с гостем было навязывание экстренного кормления – этим актом я как бы демонстрировал истинно русское хлебосольство.

Не слушая возражений гостя – Олег всегда прикидывался человеком, только что плотно отобедавшим в "Метрополе", – я вынимал из морозильника кусок замороженного мяса и специальным ножом-пилкой отделял от него два порядочных шматка ледяной белковой массы.

Оттаивание проводилось в экстренном режиме – под струей слегка теплой воды. Затем эти куски животной плоти тщательно отбивались. Дабы не будить соседей громом столешницы, "отбивание" проводилось на внешней, капитальной стене кухни – звук глушился ее массивностью, да и удар у меня уже был отработан специальный, "щадящий".

Олег знал, что возражать и бороться со мной бесполезно – я ведь воспринимал его посещение, как повод для выпивки и основательного закусона.

В обычные дни любой хозяин ленится заниматься кухонными работами. Для таких целей нужно в доме держать женщину, но это по теперешним временам и дорого, а, самое главное, хлопотно!..

Суровые времена "перестройки" все основательно перепутали в головах моих сограждан, а женщины так просто "сдвинулись по фазе" – разучились дифференцировать постель и кухню. Да и пить они стали теперь больше, чем мужики, – там где раньше хватало двух бутылок, теперь требовалось четыре!

Пока я молотил мясо, а потом стирал брызги по стены, Олег принялся совать нос в мою рукопись. Он был неохоч до чтения – по-моему, давно остановился в литературных изысках на уровне сказок братьев Гримм – но заполнить минуты вынужденного ожидания чтением "первочка", "свежатинки" был горазд. Конечно, потом он будет приставать ко мне с вопросами, даже советами по поводу того, как нужно писать исторические романы, хотя разбирался в том, как свинья в апельсинах. Но меня уже давно не удивить "верхоглядством" – это основная болезнь моего друга. Существует такая порода людей: если они, например, освоили правила ведения боя на ринге "ad maksimum", то им обязательно кажется, что и во всех остальных делах они могут являться "великими тренерами".

Олег, нет слов, берег костюм от мясных брызг и кухонного чада, а потому уединился в моем кабинете.

Когда я заглянул ненароком туда, то мог заметить, что "великий тренер" внимательно и с интересом читает только что испеченную мною концовку первой главы.

Ее суть не трудно было вспомнить самому автору… "Святая Земля была завоевана не одними сеньорами, но целыми народами, лихо откликнувшимися на призыв папы к Священной Войне, оглашенный в Клермоне. Многие паломники моментально поменяли тяготение к смиренной молитве на азарт воспользоваться разящим оружием. Огромные толпы страждущих перемены мест, военного безделья, дармовой жратвы, жажды крови и наживы двинулись в сторону Константинополя – к месту сбора армий Крестоносцев. Толпа выделила неожиданных, почти мифических, предводителей своей новой страсти.

Фольклор сохранил многоцветные истории прежде всего о Петре Отшельнике – человеке, родом из Амьена, что во французском королевстве, давно посвятившим себя одинокому проживанию в лесу, молитве, посту и проповеди. Да, это был талантливый оратор, умевший в те далекие времена, когда люди не закабаляли себя обязанностью регулярного просмотра телевизионных программ, самого тесного общения с радиоприемником, балдежа у театральных подмостков, а собирались маленькими или большими кучками на открытых площадках – в поле, на опушке леса, на ярмарке – своими речами зажечь огонь в душах слушателей. Петр Отшельник был маленького роста, хилого телосложения, тщедушный.

Но он обладал способностью почти гипнотического воздействия на толпу – особенно глупую, неразвитую, дикую, подверженную почти животным инстинктам.

Молва вещала о том, что Петр Отшельник первый раз добрался до Святой Земли в качестве обычного паломника. Он повстречался с патриархом города – достойным человеком, ищущим поддержки у христианского мира в борьбе с исламскими ортодоксами. Петр Отшельник был прирожденным проповедником, а может быть, и святым человеком, потому он предложил патриарху свое посредничество в передаче обращения к христианам всего мира.

Патриарх, найдя в Петре Отшельнике сострадание к своим мольбам, воскликнул: "Брат Петр, Господу Нашему, если Он того захочет, хватит наших стенаний, слез и молитв. Но мы знаем, что наши грехи еще не прощены, и Господу есть за что на нас гневаться. Но молитва бежит в этом краю, что за горами, во Франции, есть народ, называемый франками, и все они добрые христиане;

и поэтому Господь Наш даровал им великий мир и огромное могущество. Если же они сжалятся над нами, то пусть молят Господа нам помочь или держат совет, как это сделать, мы же надеемся, что Господь пошлет их нам на подмогу, и явит им свою милость, чтобы они могли исполнить наш труд;

ибо вы видите, что от греков из константинопольской империи, наших соседей и родичей, мы не получаем ни совета, ни помощи, поскольку они сами повержены и не могут защитить свои земли".

Петр Отшельник, выслушав трогательную речь, прослезился и дал клятву: "Обещаю вам, что, если Господь доведет меня до тех мест, поведать нашему сеньору папе и Римской Церкви, королям, князьям и родичам с Запада в точности, как обстоят дела на святой Земле"… В проеме кухонной двери появилась фигура Верещагина – ему не терпелось продемонстрировать свои представления о художественной литературе.

Критик хренов, неуч, кандидатишко физико математических наук!.. Сам не ведает, когда первая конституция России была принята, а туда же… метит в литературные эксперты… Однако гость имеет право высказаться, но только, вестимо, в деликатной форме… – Господин писатель, сдается мне, что твой Петр Отшельник по описанию уж очень похож на нашего Яшу Свердлова – блестящего большевистского оратора и мастера-интригана. Ты, наверное, и на "национальный вопрос" намекаешь – речь то идет о землях Израиля.

Надо сказать, что "еврейский вопрос" как раз был актуальным и животрепещущим для Верещагина – что-то в его генетических структурах было разбавлено соответствующими биологическими соками. Но только почему же такие подарки судьбы нужно воспринимать, как повод для рефлексии?

Я, например, остаюсь совершенно спокойным, когда начинается разговор о нормандских бандитах завоевателях, покоривших древних славян, да основательно пощекотавших печенки англичанам, французам, голландцам и другим народам, поселившимся по берегам морей. Набеги норманнов – были просто бичом для многих государств в средние века. Рюриковичи – это же варвары, бандиты, шутя покорившие сперва северо-западные территории будущей России, а потом и всю Киевскую Русь.

Вплоть до Ивана Грозного корень такой власти держал подданных славян в страхе и трепете.

Если хорошо разобраться, то и на Востоке, на Святой Земле с трудом найдешь чистый еврейский корень – их же топтали арабские племена, а затем европейцы жестокими Крестовыми Походами. В моем генофонде, как и у любого, так называемого, "русского человека", напутана масса бандитских кровей.

– Олежек, ты охолонись немного, подожди с критикой, читай пока внимательно рукопись, если уж влез в нее носом без моего разрешения. Сейчас выпьем, откушаем что Бог послал – все одно в сути Крестовых Походов без бутылки не разберешься!..

Верещагин пробурчал что-то неопределенное и на мягких лапах удалился восвояси. Мой друг никак не мог взять в толк, что "люди из народа" часто превращаются в мифологических героев даже более основательных, чем воистину Великие. Карл Великий, например, заслужил роль эпического героя только спустя три столетия после смерти, а вот тщедушный проповедник, называемый в народе Куку-петром (малышом Петром – по-гречески), разъезжающий в тунике из грубой шерсти с капюшоном на сереньком ослике по пыльным дорогам Азии и Европы, стал популярной персоной еще при жизни. Однако в трудные минуты Крестовых Походов наш герой преображался в отъявленного труса и не гнушался заурядным дезертирством. Так, кстати, вели себя и большевики в годину Гражданской войны… Я чувствовал, что Верещагин опять углубился в рукопись, и его самовлюбленный ум сейчас расшифровывал логику моих представлений о Крестовых Походах. Он перенесся в район россыпей краеугольных камней истории.

"Петр Отшельник благодаря мастерским проповедям стал предводителем первой Крестовой экспедиции. В Поход для освобождения Святой Земли первыми собрались бедняки. Им было нечего собирать, ну а потерять голытьба могла только свои цепи – иного им не светило, легкая нажива или отпущение грехов было мифом!.. Их порыв сцементировал народный выдвиженец Петр Отшельник – о нем уже слагали песни. В том эпосе Петра награждали густой седой бородой, дающей силу всевластного Джина. Популярность святого человека переходила и на его осла: влюбленная публика выдергивала из ослиной гривы волоски, признавая их за символ счастья и успеха. Осел мучился от такого особого признания его заслуг, дичился толпы, ревел и лягался, старался убежать от почитателей. Каждый должен научиться защищать сперва самого себя, а уж потом и Святую Землю.

Уже в мае 1096 года маленький человек на осле покидал Лотарингию в компании с огромной толпой желающих наказать притеснителей христиан. Дорога была длинною в вечность, потому что для многих это предприятие закончится смертью, и своей родины они уже никогда не увидят. На одном порыве прошли Намюр, Льеж, Ахен, и уже в святую субботу Петр разбил лагерь под Кельном. Голодраное воинство сливалось с толпами бедняков, ведомых другими проповедниками. Здесь был Вальтер, наделенным потрясающе верным прозвищем – Неимущий! Его товарищи – Вальтер де Руасси, Вильгельм, Симон, Матвей и несколько других голодранцев, чьи имена и прозвища история не сохранила, но они были выделены толпой в предводители.

Набралось по некоторым оценкам до 60 тысяч человек, но более точные подсчеты ограничивались 15-20 тысячами. Шли все вместе – мужчины, способные держать оружие, но тянулись за воинами и старики, женщины, дети, паразитирующие на возможностях Крестового Похода. Эта лавина приобрела свойство "снежного кома", потому что "идеологическая обработка" – проще говоря, подстрекательство через проповедь – делала свое дело. Беднота почти поголовно стремилась уйти от постылой жизни. Семена проповеди, падавшие на благодатную почву недальновидности, моментально произрастали, давая отменный урожай, но не святости, а воровства, бандитизма, грабежей населения, попадавшегося по дороге. Ведь грехи то были уже отпущены авансом самим папой – наместником Бога на земле.

Войско Петра Отшельника покинуло Кельн после восемнадцати дней отдыха, то есть 19 или 20 августа 1096 года. Ему удалось провести свое войско через Германию, Болгарию, Венгрию без происшествий.

Однако Вальтер Неимущий, двигавшийся со своей "братвой" отдельно, в Болгарии в ответ на отказ предоставить продовольствие, ответил разграблением Белграда. Шайки его головорезов ловили местное население и нещадно избивало.

Только авторитет Петра Отшельника позволял ему сдерживать грабежи и, вместе с тем, добиваться снабжения дикой толпы продовольствием. Но и ему не всегда сопутствовала удача. Группа отбившихся паломников после ссоры с местными болгарами подожгла мельницы, расположенными вдоль Моравского моста. За виновниками была устроена погоня войска правителя Ниша. Арьергард бедняков-крестоносцев был настигнут и нещадно разбит: многих взяли в плен, отобрали сундук с награбленными ценностями.

Петр собрал остатки своего войска и прибыл в Софию для краткой остановки. Ему разрешили разбить лагерь только в Бела-Паланке. Там Святого человека впервые встретили посланцы императора Константинополя Алексея Комнина, поставившие жесткие условия, только после выполнения которых крестоносцы могли получить провизию. Выполняя строгие предписания толпа, не задерживаясь более трех дней в одном городе, доплелась наконец-то до Константинополя. Весь переход от берегов Рейна до Босфора занял чуть больше трех месяцев.

Интересные исторические зарисовки сделала родная дочь императора Константинополя Анна Комнина. Дело в том, что народы этой древней цивилизации смотрели на пришельцев из Европы, как на дикарей, варваров и их удивляло многое.

По словам дочери императора: "Самодержец собрал ответственных военноначальников Ромейского войска, приказал заранее приготовить по пути следования крестоносцев запасы провизии. Но предупредил, что в случае попыток грабежей коренного населения, придется обстреливать и отгонять отряды пришлых людей".

Крестоносцы из бедноты так распоясались, что принялись даже сдирать свинец, покрывающий купола церквей. Император поспешил переправить толпы паломников на восточный берег Босфора.

Для постоя крестоносцам была отведена крепость Цивитон неподалеку от Еленополя, на берегу Никомедийского залива. Пришельцы придавались разнузданному грабежу, ссылаясь на то, что находятся на вражеской земле. Тут уж вовсю и без прикрас проявились истинные мотивы "святого похода" – голодранцы спешили прибрать к рукам все, что плохо и хорошо лежит. А "крупные звери" с графскими титулами пойдут по следам голытьбы, но будут отвоевывать для себя целые города и крепости.

Вполне закономерно происходили и распри между крестоносцами внутри лагеря: там сталкивались интересы ломбардцев, немцев и французов. Многие отряды рвались вперед, забывая об осторожности, преследуя только одну цель – наживу. На исходе сентября месяца отряд германцев захватил крепость Ксеригор, что расположена в четырех днях пути от Никеи. Турки, сперва отрезав в пагубную жару от источников воды основную массу народа, устроили настоящую бойню крестоносцам.

Петр Отшельник на время отлучился в Константинополь для переговоров о продовольствии, его отряд тут же, оставив в крепости Цивитот беззащитных женщин и детей, отправился грабить поселения в долине Дракона. Там грабители влипли в хорошо организованную засаду: турки сперва перебили мужское воинство, а затем обрушились на женщин и детей, спрятавшихся за стены Цивитота. По словам императорских хронистов и Анны Комининой, из костей погибших крестоносцев к 1101 году была сложена огромных размеров гора. Позже будет воздвигнута стена из камня, щебня вперемешку с костями убиенных – она станет гробницей-памятником крестоносцам. Отсюда возьмут начало многие легенды, вошедшие в народный фольклор: "Песни о пленниках", "Песни об Антиохии", "Взятие Иерусалима". Но крестоносцев уподобляли и с бродячими бандитами, и нищими проходимцами, и с участниками сказочных битв в пустынях. Красива легенда о крестоносцах, строящих дворец для "Карборана" – для султана по имени Кербоги. В другой легенде разбросанные по пустыне крестоносцы из бедноты выбрали себе королем рыцаря по имени Тафур. Они вскоре превратились в проклятых пожирателей человечины – в тафуров.

Весь такой новоявленный эпос, наделенный огромным "душком" грехопадения, сконцентрировался вокруг Петра Отшельника.

Однако, дурная слава только усилила обаяние его исторического образа. Все выдававшееся под знаком наивной, но "абсолютной правдивости", приобретало идеальную красивость. Чего стоит, к примеру, "Песнь о Рыцаре с лебедем". Песнь начиналась милыми словами: "Мы споем вам про Круглый Стол, но я не хочу вам поведать ни басен, ни лжи, я вам спою песнь, не лишенную притягательности, ибо она является правдивой историей, а потому истинна"… По стопам той же "народной мудрости" продвигались и большевики, их последователи, завалившие грудами печатной лжи прилавки книжных магазинов, газетных подшивок. Но их вели ленинские тезисы о справедливости партийного вымысла, создающего самые справедливые легенды, способные конкурировать даже с реальностью.

"Песни в те века превозносили не столько победителей, сколько побежденных, поскольку логика событий была такова: Крестовый Поход, по мнению папы и многих христиан, был жертвой во имя Бога. Значит "Герой" должен стать мучеником! Если языческий герой есть победитель, то библейский герой – мученик, подобно Иисусу Христу, распятому за любовь к ближнему!..

Крестовый поход бедноты по внешней окраске воспринимался официальной религиозной идеологией, как героическая жертва. Папский легат Адемар Монтейский величал поход "помощью бедным" и предупреждал: "Никто из вас не сможет спастись, ежели не будет почитать бедных и помогать им. Ведь они каждодневно должны возносить молитвы Господу за ваши грехи". Трогательность подобных воззрений доходила до парадоксов: с по 1213 годы был организован крестовый поход детей, но это уже была коварная утопия!"… Олег Верещагин опять прибежал ко мне на кухню, пылая негодованием, когда стол был почти накрыт, но "наш барон" не поспешил броситься помогать мне в сервировке стола, он только давал указания:

– Саша, я не вижу соли на столе, и хлебушка необходимо еще подрезать. А почему же нет квашеной капустки, соленых огурчиков, маслин?

Можно, конечно, было одернуть тунеядца, но я прощал ему и более серьезные грехи. Я только ласково поправил друга, чтоб он не потерял контроль над обжорными эмоциями окончательно.

– Уймись, сука пушистая! Что же я сейчас, ночью, побегу искать тебе квашеную капусту, огурцы и маслины. Подумай ты своей кандидатской головой, напряги физико математические способности. Будешь есть и пить, что дадут! Это только тебе одному повезло:

эксплуатируешь своих сердобольных сестричек на домашних работах, а я привык к спартанской жизни… Олежек, вообще-то, весьма быстро приходил в норму: спускался с облаков на землю, но выпивал водки после моральной встряски больше, чем обычно. В революционные праздники он совершенно не пил, словно бы ждал призыва – "К оружию, братья!" Но Зюганов молчал, сытый и довольный своей ролью в современном международном рабочем движении, персональным автомобилем с "мигалкой", бесплатной дачей, шикарной квартирой, очень далекой по комфорту от "подполья".

Олег не стал больше вертеться у меня на глазах, а убежал в комнату дочитывать, взволновавшие его тексты. Он только буркну мне на ходу:

– Вообще-то, можно было накрыть и в комнате стол. Чего ж ютиться по кухням, как заговорщикам диссидентам… На последнюю реплику я даже не посчитал нужным отвечать. Бить надо буржуев недорезанных! Вот мой ответ международному империализму… А Олег, конечно, завис на той части рукописи, в которой описывается судьба рыцарей-баронов.

До таких описаний Олежек был охоч невероятно.

Сказывались генетические комиссуры из сфер настоящего и прошлого. Тоже мне, нашелся Гусинский недорезанный!..

Да, конечно, Олежек читал не отрываясь мои тексты, я даже засомневался, стоит ли его звать к столу – может быть, сожрать все за двоих.

Верещагин читал и удивлялся: "Армии баронов были полная противоположность современным войскам, прежде всего, по организации. Барон собирал своих вассалов под знамена по строго определенному регламенту: только на сорок дней можно было закабалить воинство. По истечении такого срока вассал имел право покинуть поле боя, не обращая внимания на исход сражения. Городское ополчение имело право отходить от своего города только на расстояние одного дневного перехода. Естественно, что Крестовый поход в далекие земли ставил перед баронами совершенно другие задачи: возникали не только потребности чисто военные, но и экипировочные, продовольственные.

Можно считать удачей, что все войско шло к Константинополю разными маршрутами. Но даже тогда возникли некоторые трудности связанные с тем, что предшествующий "поход бедноты" истощил запасы провианта в отдельных территориях и оставил недобрую славу об "европейских варварах". В войсках крестоносцев было объявлено о смертной казни любому, кто будет уличен в воровстве, грабеже, насилии.

Понятно, что Византия демонстрировала своим отношением к Крестовому Походу готовность к порабощению Востока. Мерещились многим невероятно-грандиозные события. В свою очередь, европейское воинство лицом к лицу встретилось с иной культурой, ее творцом была развитая греческая нация, намного обогнавшая в развитии своих северных и западных братьев-христиан.

Поскольку папа назначил Константинополь местом сбора Армий Крестоносцев, то все обязаны были подчиниться такому решению. Однако расхождения интересов быстро выявились: все были негативно настроены к императору Алексею, многие имели стычки с его сановниками и войсками. За движением крестоносцев следили специальные воинские патрули, пытавшиеся пресекать грабежи и анархию.

Алексей, прежде всего, потребовал от именитых руководителей армий принести ему клятву на верность, то есть стать его вассалами, что, естественно, не входило в планы крестоносцев.

Но император мог в любое время воспользоваться самым верным способом воздействия на чужеземцев – ему было легко прекратить поставку продовольствия. Голод являлся хорошим рычагом воздействия на крестоносцев, судьба и главный в данном случае ее водитель – император неоднократно им пользовались. Неожиданно Алексей нашел верного помощника в рядах крестоносцев – это был нормандец Боэмунд Тарентский, самый беспокойный, коварный и неутомимый авантюрист.

Он и Сицилию-то захватил практически в одиночку.

Боэмунд был скор на любой обман ради достижения собственных целей. Он не останавливался перед невероятной резней, обманом, подлогом. Но сердце Анны Комниной, видимо, было покорено неординарной, страшной личностью. Она оставила запись о нем: "Не было подобного Боэмунду варвара или эллина во всей ромейской земле. Вид его вызывал восхищение: большой рост – почти на локоть выше самого высокого воина – живот подтянут, бока и плечи широкие, грудь обширная, руки сильные, идеальные пропорции. Волосы светлые, пострижены относительно коротко, лицо выбрито, глаза голубые.

Весь облик Боэмунда был суров и звероподобен, его смех для других являлся рычанием зверя".

Сам Боэмунд без проволочек и оговоров согласился принести клятву на верность императору Византии и через некоторое время склонил к ней и всех остальных рыцарей. Боэмунд много сделал для того, чтобы взять город Антиохию, но еще более настойчивую деятельность он развил для того, чтобы взятый осадой город перешел к нему во владение"… Наконец, узы товарищества и зов голода принудил меня позвать Олега к столу: мясо простывало, а водка приятно леденила пищевод даже на расстоянии, одним своим видом. Запальный сок фонтанировал в полость желудка, как Петергофский "Самсон".

Странно, но Олег при первом же моем призывном окрике легко оторвался от рукописи, и это даже несколько покоробило мое авторское самолюбие.

Мы сели за стол, нагрузили снедью тарелки, наполнили рюмки… И тут сказалась давняя и тяжелая хроническая болезнь моего друга – он принялся произносить тост. Тосты у Олега всегда были продолжительными, бестолковыми, но обстоятельными… – Господин писатель, вольный книжник, самозванный мастер слова! Сашка друг! Гонорары твои псы съели, но ничего – не волнуйся, попадешь в тюрягу, мы тебе подкинем!..

Я сперва не мог врубиться: что за чертовщину он мелет? Но потом вспомнил старинный фильм "Дело Румянцева" и понял, что Олежек цитирует из него кусочек… Именно в том фильме маститый вор диктует мальчику письмо в тюрягу, таким образом "переводя стрелки" на безвинно пострадавшего шофера Румянцева, прекрасно сыгранного артистом Баталовым. Я позабавился началом тоста, но, однако, сделал для себя и некоторые выводы.

– Олежек, насколько я тебя понимаю, ты решил спонсировать выход в свет моей новой книги про масонов? Или тебя главным образом заботят мои перспективы попадания в "тюрягу"?

Верещагин недовольно поморщился – он страшно не любил, когда его перебивают, курочат тост.

– Саша, ты все же плохо воспитан! Ломаешь весь кураж! Неужели ты думаешь, что оплата издания книги для меня проблема. Я оплачу и издание твоего полного собрания сочинений – в твердой обложке, с иллюстрациями от лучших художников – ты только пиши! Издание "полного собрания", естественно, происходит после кончины автора: полного отказа писать или перехода в мир иной… Ты-то что предпочитаешь?..

Это, конечно, уже была месть! Гадкая и коварная.

Олег загонял меня в мышеловку… – Я предпочитаю, чтобы ты закончил свой тост побыстрее, и мы спокойно выпили бы тогда!.. – уточнил я свои желания.

– В этом вопросе, как говорится, у нас тобой, Александр, полное совпадение во взглядах. – Олег как бы выправлял свои эмоции, но еще не погасил недовольство моим вмешательством полностью. – Саша, меня всегда удивлял твой выбор тем для новых книг: были же и другие врачи-писатели – например, Чехов, Вересаев, про современных "комиков" я уже и не говорю – но они выбирали, с позволения сказать, "легкие темы". "Бытовщина" была сферой приложения их творческого таланта. Но ты все время лезешь в сферу скользких и даже опасных тем!..

Олег впился в меня глазами, словно пытаясь вычленить корень моих творческих потуг. Он воспринимал меня, конечно, как вещь в себе. И общение с тайной его – постороннего наблюдателя за творческим процессом – сильно возбуждало и озадачивало. Он все еще не хотел верить в то, что творчество – это таинство. Понять его истоки, мотивы, законы развития может только человек, втянутый Божьим промыслом в круг сложных отношений мифического и реального. Но меня сейчас беспокоило другое, я видел, что водка в рюмках согревается, а мясо остывает. Мне удалось сломать "творческий порыв" Олега – я не позволил ему проговорить свой тост битый час, но необходимо резво переходить к другому виду таинства – к "пьянке"… – Я понял вас, мой юный друг, – "пепел Клааса стучит в вашем сердце". Но скажи откровенно: ты желаешь выпить до того, как и водка, и пища потеряют товарный вид?..

Олег не был поэтом, но иногда начинал говорить стихами, именно этого я и стремился избежать… – Олежек, солнышко, раздвинь губки! – я предлагаю быстро продвинуться к основной цели. – начал я почти что цитировать довольно старый анекдот. – Пьем залпом, стоя, запрокинув голову, как породистые пианисты после заключительного аккорда при исполнении потрясающей симфонии… Верещагин поморщился, но не от надвигающейся перспективы выпить залпом и даже не от моей скабрезности, заимствованной из старого анекдота, а потому, что его потрясающий мудрый тост был скомкан уже в самом начале… Сила влечения к спиртному у продвинутых алкоголиков все равно выше всех других посылов.

И мы, крякнув, выпили стоя, запрокинув головы, только получилось у нас это не как у знаменитых пианистов, – строго говоря, мы оба толком и не знали с какого боку подходить к пианино, – а как у цапель, со смаком заглатывающих холодного, скользкого лягушонка!..


Ели мы молча, не чавкая, но покрякивая изредка от восхищения здоровой пищей: мясо великолепно дошло под огромным количеством лука, нарезанного тонкими колечками. Гарнир из лука – это наше с Олегом признанное "объедение"! Не было огурчиков и квашеной капустки, но я откопал в холодильнике из старых запасов салат "Дунайский", приготовленный руками волшебницы, кудесницы – моей давней пассии Светочки, теперь навещающей меня крайне редко. Подозреваю, что у нее появилось новое "увлечение"! Старая любовь – крепче новой, поэтому ее появление сочеталось с любовью и кулинарными откровениями. И я ценил такое сочетание больше всего на свете – ведь здоровый мужчина всегда чувствует себя "голодным" во всех отношениях. Мы не развивали со Светочкой запретную тему, поскольку были вольными птицами и ценили свою свободу больше всего в жизни. В нас обоих было что-то от масонов, но повернутых к несколько анархическому толку.

Салат "Дунайский" готовился по особому рецепту, в нем было все – и капустка и огурчик и помидорчик, лук и сладкий перец. Это было особое кулинарное творение. Мы с Олежеком, не сговариваясь, наслаждаясь остротой салата, быстро, почти по-военному, опрокинули еще по три рюмахи и глубоко задумались – каждый о своем, естественно!..

"Первичный образ рыцаря, отправляющегося в Крестовый Поход и оставляющего дома верную жену, но на всякий случай заключающий ее зад и перед в железный "пояс целомудрия" надуман. Слов нет, всякие бывали истории: был и "пояс целомудрия", отмыкаемый разворотливым любовником запасными ключами, женская печаль, успокаиваемая юным пажом и прочее. Но большинство достойных жен забирали своих детей и сопровождали мужей рыцарей в дальнем походе, терпя лишения, опасности и неудобства наравне с мужчинами А самым серьезным испытанием в том походе была "жажда"! Но уже в первом походе, при взятии Иерусалима, когда все близлежащие источники воды были отравлены или засыпаны, именно самоотверженные женщины налаживали доставку воды из дальних источников. Жена рыцаря Раймунда Сен-Жилльского – Эльвира Арагонская, происходившая из семьи испанских королей, была верным помощником в трудном походе своему мужу.

Она потеряла сына Альфонса, умершего в походе, но у верных супругов на Святой Земле в замке Мон Пелерен родился другой сын, названный Альфонс Иордан.

Ида Австрийская – известная красавица, закаленная спортсменка, – "взяв крест", в едином строю с баронами участвовала в боях во время Второго крестового похода. Она сопровождала Вельфа герцога Баварского, была смелой амазонкой, но пропала во время битвы при Гераклее, где французское войско потерпело страшную катастрофу. Говорили, что ее пленили, и она закончила свою жизнь в далеком гареме, родив будущего мусульманского героя Зенги, завоевавшего Эдессу.

Маргарита Прованская, жена Людовика Святого, вместе с мужем пустилась в его первый крестовый поход: в Дамьетте армия крестоносцев потерпела поражение, Людовик был пленен, а Маргарите пришлось рожать ребенка именно в эти страшные дни. Почувствовав приближение родовых схваток, она попросила всех присутствующих покинуть комнату, а оставила подле себя только восьмидесятилетнего рыцаря, наказав ему отрубить себе голову как только сарацины ворвутся в крепость.

Слава Богу, что сарацин удалось в тот день не подпустить к стенам крепости.

Уже на следующий день после родов героическая женщина организовала сопротивление маленького войска, охранявшего крепость, уговорила итальянских, пизанских, генуэзских купцов остаться в городе, взять под свой контроль небольшой запас продовольствия. Она спасла город, его население и покинула крепостные стены только уже перед самой сдачей крепости. Маргарита Прованская направилась в Акру, где и нашла своего мужа. Супруги вели себя мужественно в плену, олицетворяя идеалы Бесстрашного Рыцаря и Верной Дамы Сердца.

Но были и другие примеры: можно вспомнить скандальную хронику Альеноры Аквитанской – жены Людовика VII. Знатная дама спуталась со своим дядей – красавцем Раймундом де Пуатье, бывшим князем Антиохийским по своей законной жене. Вторая жена Балдуина Булонского – армянка по происхождению, Арде – была обвинена во множественных прелюбодеяниях".

Я мог бы и далее топтаться на месте, в этой грязной луже, наполненной женским пороком, но мне хотелось идеализировать женщину прошлого, хотя бы для того, чтобы незаметно переправиться к настоящему времени. Трудно не понять аксиоматическое явление: все события развиваются по спирали. То, что было когда-то, обязательно повторяется – практически, по схеме той же логической концепции. Женщина здесь – не может быть исключением!.. Потому я не был в обиде на мою Светочку. Честно говоря, широта моих взглядов на женский вопрос была безгранична еще и потому, что я сам недавно был "сражен" моим новым домашним врачом. Однако, то – особая история, требующая спокойного, неспешного изложения, не в момент "насыщения", а значительно позже, когда приятная плотская благодать уже разольется по всем членам… Мы с Олежеком быстро хлопнули еще по рюмашке!.. Состояние образовалось близкое к невесомости – все же выпито уже было порядочно для интеллигентов, ответственных тружеников зримого фронта умственного труда… Первые пол литра заканчивались, но мы не грустили, "да не оскудеет рука дающая – льющая"… Мы извлекли из холодильника следующую порцию "Санкт-Петербургской", разлили и призадумались, "а сыр во рту держали"… – Саша, скажи, открой тайну: куда двигаешься ты издалека? Ведь речь-то должна, если судить по названию книги, идти о масонстве?

Я должен был отвечать на прямо поставленный вопрос, хотя, если бы Олег не спешил, то все мог бы прочитать и сам в этой книге.

– Олег, все очень просто, как все гениальное… Ростки психологии масонства, которое созреет, как вид особой организации отношений между избранными людьми, были посеяны в ходе Крестовых Походов. Это мое категоричное убеждение! Тогда был посеян, а потом обобщен опыт адаптации к условиям существования избранного воинства в окружении бесчисленных врагов.

Я посмотрел на моего друга более, чем внимательно. Мне было нужно понять, что он знает о жизни, вообще, и о тайных ее сторонах, в частности.

Я хотел измерить невидимой меркой то, сколько он горя успел хлебнуть после рождения на этой Земле, в процессе общения с себеподобными… – Суди сам: 17 июля 1099 года, то есть через два дня после успешного штурма Святого Города бароны-рыцари выбрали себе вождя. Главная задача такой фигуры состояла в том, чтобы организовать охрану отвоеванных Святых мест – в том, собственно, и состояла главная цель Крестового Похода. Надо помнить, что многие рыцари собирались после удачной военной экспедиции возвращаться домой, в Европу.

Верещагин сделал попытку перебить меня каким то частным вопросом, но я был тоже крепким орешком:

– Олежек, "не суетись под клиентом". До всего дойдем последовательно и постепенно – методом дедукции, как маститые пинкертоны. А пока заметь: Выбор рыцарей остановился на Готфриде Бульонском – на самом "благочестивом"! Бароны искали и нашли человека, обладавшего моральными достоинствами, умом, чистотой души, позволявшими его приравнять к воплощению рыцарского идеала.

Это, как сказали бы нынче, был "стандарт" Рыцаря! Понятно, что такой образец не шел ни в какое сравнение с нынешними "государственными мужами" – говнюками даже по самому общему определению.

Верещагин опять засуетился, и я заподозрил новые интеллигентские происки с его стороны: опять пойдут малозначительные, частные вопросы. Я, видимо, не вовремя поперхнулся "Дунайским салатом", и Олег воспользовался временной вынужденной паузой.

– Саша, Саша, ты все время затыкаешь мне рот! А я считаю, что настало время выпить за избрание нового короля рыцарей, за Готфрида Бульонского… Вот так всегда у Олега: он может размениваться на тостовые панегирики и пропускать суть – а суть состоит в том, что необходимо срочно "добавить"! Мы выпили, стоя – за "друга", за отца международного рыцарства – за Готфрида благочестивого. Это вам не администраторы новой формации, больше говорящие, чем делающие.

В Санкт-Петербурге они уже сумели провалить даже ремонт городского метрополитена на станции с символичным названием – "Мужество"… Пили мы, гордо запрокинули головы, но теперь уже, как славные рыцари, только что закончившие важное сражение. Тяжелые шлемы были сняты, характерным движением головы поправлены мокрые и спутавшиеся от благородного пота волосы, ниспадающие на плечи… Когда закусили и осознали, как смогли, что произошло сейчас и тогда – на выборах нового короля, я продолжил:

– Олег, дружище, ты меня уважаешь?.. или так себе?.. Тогда давай быстренько и без разговоров еще по одной!..

Что-то – какая-то очень важная мысль – мешала языку шевелиться во рту и строить связанную речь… Огромным усилием воли мне удалось все же изловить эту негодницу, собрать, как говорится, мысли в кулак:

– Олег, ты оцени, пожалуйста ситуацию! Кто из современных дельцов мог бы так поступить, как поступил Рыцарь Готфрид: он же отказался от звания Короля!..

Глаза у Олега полезли на лоб. Было понятно, что даже он – мой верный друг, благороднейший человек, ни при каких обстоятельствах не отказался бы от должности "Короля"… – Олег, в том-то и состоят отличия истинного Рыцаря от самозванца, а таких самозванцев, как ты понимаешь, расплодилось сейчас огромное количество. Весь народ развратили большевики этой сраной идеей – "пролетариат – гегемон". Теперь выскочки из калачного ряда, из глухой провинции ринулись покорять "вершины власти"!..

Нет слов, одни междометия! С горя мы с Олежеком, конечно, еще дернули по одной,.. потом – еще и еще! Но то было с огромного горя – от ощущения неотвратимого измельчания человеческой души, от поругания матери-родины… Рыдали мы с Олежеком, примерно, минут пятнадцать, запивая наше неутешное горе водочкой. Закусывать тогда, кажется, совершенно прекратили, и это скоро дало о себе знать… Я уже, как ни старался, никак не мог донести до моего друга мысль, высказанную достойным рыцарем Гвибертом Ножанским: "Благородный Готфрид просто не желал носить золотую корону там, где Христос носил терновый венец"!


Перед глазами все время менялись два лица – нынешнего губернатора и моего бывшего директора по части медицинского страхования. Я все время пытался взгромоздить на эти дурьи головы по "терновому венцу", и у меня ничего не выходило… Шутовской колпак или арестантская шапочка им подходили больше… Как-то незаметно, на исходе второй бутылки, мы ткнулись рылами в Дунайский салат и затихли, видимо, минут на сорок – пятьдесят! Было тихо, благодать ласкала наши буйные головушки, мы похрапывали в два голоса, отлетев душой вполне далеко – за границы социальных катаклизмов… Когда винные пары несколько разбавились и перенасыщенная ими жидкость начала активно выводиться почками, обеззараживаться ферментами печени, "рауш-наркоз" ослаб. В голове моей стала постепенно выстраиваться простенькая концепция, тихо переползавшая в мозг Верещагина. Такой процесс называется в народе "гипнозом". Тогда мы оба попали в сферу виртуальной исторической динамики… "С приходом крестоносцев на Святую Землю там начали возводиться монастыри, действующие по четко прописанному уставу. Готфрид Бульонский воздвиг в Иосафатской долине монастырь Святой Марии. Примерно в то же время основали монастыри на Сионской горе, в Оливьерском саду, у Храма, у Фаборской и Кармельской гор. В 1157 году цистерцианцы основали аббатство Бельмон к югу от Триполи. Был построен клуатр Дафны в Афинах, филиал бургундского монастыря в Беллево, основан монастырь Сен-Дени герцогов Афинских с их усыпальницей. Но не менее важно то, что были созданы специальные монашеские и рыцарские ордена – Святого Гроба, Тамплиеров, Мальтийский, Госпитальеров. Они процветали, развивались и выполняли свои тайные и явные функции, собирая вокруг себя стойких приверженцев".

Видимо, я углубился в "Дунайский салат", уложил лицо поудобнее в тарелке, – мне, скорее всего, стало покойнее, потому что я вдруг вспомнил интересную историческую байку: "Некто Саладин – очень влиятельное лицо в религиозной иерархии – пожелал сам лично проверить деятельность госпитальеров. Он явился инкогнито в одеянии паломника в иерусалимский госпиталь. Устроив больного со всеми удобствами, ему предложили пищу, но он отказался, заявив, что хотел бы отведать бульона из ноги Мореля. Надо помнить, что Морелем звали любимого коня Великого Магистра Ордена. Но Магистр, посокрушавшись, повелел отвести коня на бойню и приготовить бульон для настойчивого пациента. Только тогда Саладин открыл свое инкогнито и, тепло простившись с монахами, отбыл восвояси, переполненный восхищением от общения со святостью и жертвенностью".

Как-то ненароком мои губы почуяли кусочек мяса в тарелке, силой дыхания втянули его в рот, и челюсти получили работу. Подпитав мысль, я усилил фантазию, а с такого пружинистого трамплина опять скакнула в средние века: "Во второй половине двенадцатого века Великого магистра тамплиеров Эда де Сент-Амана обвиняли в дерзости и излишней агрессивности. Его даже окрестили "скверным человеком"! Жерар де Ридфор – приемник на этом посту Эда – снискал себе не лучшую славу.

Но остальные рыцари их магистры всегда отличались воинскими и человеческими достоинствами. Во всяком случае, они умели с достоинством сражаться и принимать смерть. В уставе рыцарей были строго прописаны все каноны поведения. Предписывалось никогда не покидать своих боевых рядов за двумя исключениями: проверить в порядке ли лошадь и ее сбруя, да ради оказания помощи христианину, если ему грозит неминуемая гибель.

Достойные традиции перешли и в более поздние времена: Великий Магистр Фульк де Вилларе, завоевав Родос, первым делом основал на острове госпиталь. Больным этого госпиталя было суждено каждый вечер читать замечательную молитву:

"Сеньоры больные, помолимся за мир, чтобы Господь послал нам его с неба на землю.

Сеньоры больные, помолимся за плоды земли, чтобы Господь увеличил их число так, что и ему службу сослужили и христиан поддержали.

Помолимся за паломников, христианский люд в море и посуху, чтобы Господь им был поводырем и привел их спасенными телесно и духовно.

Сеньоры больные, помолимся за вас и всех недужных, какие есть во всем мире их христианского рода, чтобы Владыка Наш даровал им такое здоровье, какое необходимо для их души и тела.

Сеньоры больные, помолимся за души отцов и матерей ваших и всех христиан, которые перешли из этого мира в другой, чтобы Господь им даровал requiem sempitermam. Аминь".

Я перекачивал спящему Олегу мои видения легко и просто играючи, ибо как раз во сне человек склонен абстрагироваться от житейских мелочей и воспринимать самые важные откровения.

А Олежек, полагаю, легко воспринимал мои интеллектуальные интеракции, потому что мило мурлыкал, елозил личиком по Дунайскому салату, удобно расположившись в тарелке. И я невольно продолжил сеанс гипнотического влияния на интеллект моего друга… "Тамплиеры сумели сохранить до 1303 года остров Руад напротив города Тортоса за собой.

Под командованием воинского начальника Гуго из Ампуриаса, что в Испании, тамплиеры мужественно отбивали атаки мусульман и лишь в результате подлого вероломства были поражены мамалюками.

Те уговорами и клятвенными обещаниями завлекли руководство, якобы для переговоров, в свой лагерь, где и обезглавили.

У госпитальеров была долгая история пребывания на Востоке: после падения Акры, они укрепились на Кипре, а затем в 1310 году на острове Родосе.

Здесь рыцари выдержали четыре осады в и 1444 годах под руководством Жана де Ластика.

Когда в 1480 году после взятия Константинополя на них снова усилилось давление, то они оказали достойное сопротивление. Бои велись с Сулейманом Великолепным под руководством Филиппа де Виллье де л’Иль-Адана. Только 1 января 1523 года с военными почестями, вполне организованно рыцари ордена покинули свои укрепления. В 1530 году Карл V подарил госпитальерам остров Мальту"… Вывел нас с Олегом из великого алкогольного забвения страшный шум и пламень. Трагизм давил на наши аналитические органы снаружи, с улицы, мешал нашему покою. Трудно было разобрать, что беспокоило больше и какая угроза благополучию возникла прежде. Пожалуй, все же сперва нас поразило яркое пламя, осветившее черепную коробку словно изнутри. Затем раздался взрыв и звон рассыпавшихся от давления воздушных масс, возбужденных взрывной волной, оконных стекол. А уж потом оглушил барабанные перепонки истошный женский крик. Казалось, что голосистую женщину резали медленно самым маленьким и тупым перочинным ножом. Но занимались такого рода экзекуцией не школьники, перебравшие наркотиков, а взрослые люди – большие специалисты по препарированию обнаженной натуры. К одиночному истошному крику вскоре примешался хор, но не имени великого мастера Пятницкого, а состоящий из нестройных и разрозненных голосов. Скорее всего, вакханалия голосов принадлежала всем сразу – детям, мужчинам и женщинам, не наделенным музыкальным слухом… Мы мгновенно вынули сонные рыла из наших тарелок и в недоумении взглянули друг на друга.

Я несколько секунд наблюдал, как Дунайский салат красной гомогенной массой стекал у Олежека по лбу, щекам, подбородку. Полагаю, что и ему пришлось наблюдать аналогичную картину, только отражаемую на моем лице. Глаза Олежека вроде бы просили объяснения у меня, а мои, видимо, – у него. Но глаза только спрашивали, не получая ответа… К чести моей, я первым догадался сунуть физиономию под струю холодной воды, бьющей из крана, повернутого нетвердой рукой. Я надолго склонился над раковиной в кухне, силясь привести себя в чувство и хотя бы вспомнить приблизительно, где застигли меня неожиданные события. Наконец, пары алкоголя вроде бы прекратили метаться по клеточному пространству в одиноком организме, пришла издалека неуверенная способность хоть как то соображать, соотноситься с внешним миром.

Я поднял Олежека под локоток и увел в ванную:

он так и сидел – завядший и недоумевающий.

Наверняка, мой друг мог бы сидеть так очень долго, изредка помаргивая выпученными глазами, словно сова после удара по ней лучом прожектора. Но я не позволил ему насладиться счастьем пьяного идиота.

Пора было умыться и прекратить слизывать лохмотья сползающего через верхнюю губу кулинарного творения моей незабвенной Светланы. В конце концов, не для такого момента она старалась – тратила силы, время, овощные компоненты!

Пришлось преодолеть сопротивление алкогольного ступора и склонить гордую головушку спортсмена под освежающую струю воды… Умытый Олежек выглядел более презентабельно и даже походил в темноте на вполне нормального человека.

Мы не успели толком вытереться, а внизу уже бушевали милицейские сирены и хищно рыкали пожарные машины. Тушили пожар не из банального водяного брандспойта, а с помощью каких-то агрегатов, выбрасывающих пенистую струю.

Потом, видимо, началось дознание: славная милиция опрашивала толпу выскочивших во двор плохо одетых жильцов. Именно в этот момент мы с Олежеком выглянули из окна: снизу на нас смотрели наполненные злобой многочисленные пары глаз, среди них были и спокойные, но коварные глаза милиционеров. Неприятных холодок задергался под ложечкой, сама собой родилась не поймешь в каком органе и всплыла в мозгу и сердце вездесущая тревожность… Лучше бы мы не показывали свои честные лица из окна! Хотя пьяный разум подсказывал: что может изменить осторожность – даже если она своевременная, обдуманная? Все равно каждому из нас все написано на роду. Чему быть, того не миновать!

Минуты через две раздалось вежливое постукивание ногой в дверь, и я пошел открывать.

Нас навестили три милиционера: они не улыбались, а молча, без всякого приглашения втиснулись в прихожую, отодвинув наши слабые тела еще дальше вглубь. Начался допрос накоротке! Конечно, мы не смогли предъявить паспорта, потому что не носили их с собой каждый день, а хранили в укромном месте у себя дома.

Но сейчас-то мы находились не в своем доме, а в квартире Владимира. Соседи нас толком и не знали, а те некоторые, может быть и видевшие нас когда-то, из-за следовой реакции испуга, не хотели даже припоминать редкие встречи на лестнице и во дворе. Милиция лишь кратко окинула взглядом остальные помещения квартиры – шмонать не стали! Но быстро сообразили, что наш внешний вид и состояние кухонного стола никак не вязались в один приличный узелок с респектабельностью обстановки и основательностью положения истинного хозяина квартиры. Милиционерам не без оснований показалось, что здесь "гудели" бомжи… Нас под белы рученьки вывели, квартиру закрыли и опечатали. Подозреваемых, то есть меня и Олежека, усадили в "раковую шейку" и без спешки и музыки повезли в 27 отделение милиции, что расположено в переулке Крылова, рядом со славным Пушкинским театром… Я успел сунуть рукопись и авторучку в карман, в надежде хоть как-то коротать за полезной работой время вынужденного заключения. 27 отделение милиции размещается в маленьком двухэтажном зданье и пользовалось дурной репутацией. Стражи порядка, там работающие, сильно грешили "ощипкой" знаменитой "Апрашки". Нас провели через главный вход вовнутрь мимо здоровущего сержанта с автоматом. В серпантине узких коридорчиков первого этажа я моментально потерялся. От волнения и вдруг наступившей вторичной фазы опьянения – лучше бы перед отъездом я не пил прохладительный напиток "Швепс" – меня снова развезло. Только через час я понял, что нас с Олегом сопроводили в "обезьянник". Олег остался верен кодексу рыцаря – "Бусидо", а потому все время дулся и молчал.

Милиционеры сделали еще несколько попыток допросить нас. Но лично я даже не мог сообразить на каком языке с нами необходимо разговаривать, так отличается речь милиционеров от языка обычных людей. Мне кажется, что даже с уголовниками легче договориться.

Не помню сколько времени я спал, когда наконец почувствовал, что в плечо меня нежно толкает Олежек – ему сильно хотелось писать. При таком намеке на обыденные физиологические потребности и у меня защемило в соответствующем месте. Мы огляделись, заметили дежурного милиционера за столом напротив и обратились к нему с вежливой просьбой:

– Товарищ сержант, нам с другом страшно хочется "облегчиться по маленькому".

Мы, видимо, и сами показались ему "маленькими", особенно Олег строил унылые гримасы. Странно было, что сержант не стал напоминать нам, что только "тамбовский волк – наш товарищ". Он улыбнулся без всякого злорадства, отомкнул дверь "обезьянника" – странно, что мы находились в нем одни, – и повел нас по коридорчику в сортир. Все быстро выполнив и даже успев всполоснуть лицо и руки, мы убедились в том, что из наших пастей просто разит перегаром. Когда нас водворили на "плацкартное место", то в помещение вошел майор.

Меня привлекли его довольно умные глаза – я поразился такому явлению, скорее всего, случайно занесенному в милицию. Видимо, как-то машинально, я сложил ладони в типичном жесте масонов – это было своеобразное "приветствие брата"… Майор и сержант отреагировали на тайный жест моментально:

решетка была отомкнута и вместе с офицером мы направились в кабинет на второй этаж.

Лестница была крутая и тесная – я представил, как в грозные времена для нашей страны с такой неудобной лестницы могли спускать вниз головой задержанных и уже допрошенных. Это могло быть сильной "наградой" за неразговорчивость! Но в нашем случае все происходило иначе: майор шел спокойно впереди, даже не оглядываясь. Но мне почему-то казалось, что у этого профессионала глаза были даже на затылке, и он контролирует наше движение. Во всяком случае, майор шел впереди именно на такой дистанции, достаточной для того, чтобы предотвратить попытку злоумышленника безнаказанно достичь его затылка. Однако, скорее всего, майор прекрасно разбирался в людях и быстро определил степень нашей безобидности в криминальном отношении.

Мы вошли в кабинет майора практически на "хвосте" телефонного звонка. Хозяин кабинета жестом успел пригласить нас сесть на свободные стулья, а сам снял трубку и назвал свою должность, звание и фамилию:

– Заместитель начальника следственного отдела, майор Колесников вас слушает.

Диалог для наблюдателя со стороны выглядел немного странным: Колесников отвечал односложно, чаще – "Да, Нет". Даже направление разговора было трудно оценить. Но, между тем, абонент на том конце провода, скорее всего, был удовлетворен его ответами. Меня интриговало больше всего то, что выражение лица хозяина кабинета практически не менялось во время разговора. Казалось, что максимально уравновешенный, бодрый, знающий себе цену человек ведет малозначительную для него деловую беседу со своим хорошим знакомым.

Но в какой-то момент, что-то переломилось в ходе "тайной беседы": наверное, абонент сообщил майору что-то такое, от чего смысл разговора изменил значение. Глаза нашего властелина наполнились любопытством и заметной теплотой.

Он более пристально оглядел нас, пасуя нам отменную доброжелательность, даже некоторую "родственность чувств".

Я вдруг "выпал" из реальной действительности и по воле Высших Сил нырнул в далекое прошлое:

"Первое десятилетие вновь образованный на Святой Земле девятью объединившимися рыцарями орден Тамплиеров не давал о себе знать слишком много. Все братство концентрировалось вокруг графа Шампанского, рыцари фактически были его вассалами, только Гуго де Пайен еще и являлся кузеном графа. Анре де Монбар – пятый Великий Мастер ордена приходился дядей Бернару Клервоскому – авторитетному церковному деятелю, даже именовавшемуся "вторым папой", а позднее причисленному к лику святых. Бернар Клервоский двадцатилетним юношей вступил в недавно основанный Цистерцианский монастырь и через несколько лет стал его аббатом. Он ценой значительных усилий за короткий срок сумел открыть около шести дочерних обители.

Бернар Клервоский тоже был выходец из Шампани, наверно, потому, давая свое согласие на разработку и помощь при утверждении устава ордена, он настоял на том, чтобы местом основной "ставки" тамплиеров стал город Труа во Франции, в графстве Шампань. В основу поведения тамплиеров были заложены суровые требования:

"бедность, целомудрие, послушание". Монастыри были полностью изолированы от внешнего мира, тамплиер не имел право на наличные деньги, имущество, даже книги должны принадлежать всем братьям. Рыцарь носил особые кожаные подштанники, не снимая их никогда. Он не принимал ванну, не купался, не имел право обнажать тело даже в присутствие своих братьев. Во время сна в помещении монахов не гасили свет во избежание попыток гомосексуальных контактов. С женщинами запрещалось не только говорить, но даже смотреть на них. Письма, получаемые рыцарем-монахом из дома, зачитались для всех братьев в присутствие мастера и капеллана. На поле боя рыцарь не имел право отступить, если противник не превосходил его силами более, чем в три раза. И делалось это только после получения приказа своего командира.

Сдаваться тамплиеру не имело смысла, так как его не выкупали из плена. Потому сраженного или плененного тамплиера добивали, а не даровали ему жизнь. Поверх доспехов рыцарь носил белый плащ с красными крестами. Войсковое знамя было черно-белым, символизирующим непорочность, борющуюся с греховностью. Знамя – это была первостепенная реликвия, его название Вeau Seant (Бо-сан), его названию был созвучен и "штурмовой крик". Боевой клич толковался шире: "Бо-сан!" означало "К величию!", "К славе!"… – Да, да мы подождем вашего приезда. Адрес, надеюсь, знаете? – то были последние слова, вычлененные моим органом слуха из телефонного разговора майора.

Я почему-то машинально потянулся ко внутреннему карману куртки, где была спрятана рукопись новой книги. Я так и не успел за остаток ночи ничего почитать: мы с Олежеком бездарно "кимарили", застывая в самых неудобных позах. Слов нет, "обезьянник" – не лучшее место для сна и редакторской работы.

Колесников поймал мой взгляд и улыбнулся, протянул руку к папке, лежащей у него на столе и произнес "вещее слово":

– Александр Георгиевич, ваша рукопись у меня, не беспокойтесь, я верну ее вам. Кстати, именно благодаря этой рукописи и тому, естественно, что она попалась на глаза разумному человеку – "нашему человеку" многозначительно добавил майор – вы и провели относительно спокойно остаток ночи, а теперь сидите у меня в кабинете… Я насторожился и послал Колесникову непонимающе-любопытствующий взгляд. Майор все понял и дал некоторые пояснения:

– Сержант – старший по смене в эту ночь… Да вы его видели только что… Я не дал майору закончить фразу, мое внимание тоже привлек этот парень с умным русским лицом:

– Я обратил внимание на его просветленный взгляд, такие глаза могут принадлежать только умному и порядочному человеку. – пояснил я свою мысль.

– Вот, вот,.. – включился снова в разговор Колесников, сержант и у вас, и у вашего друга тоже зафиксировал "разумный взгляд", только сильно помутненный алкоголем. Потому он повнимательнее всмотрелся в рукопись, изъятую при задержании.

"Задержание"? – на меня надвинулась "детективщина"… Это же интересно! Вот она невольная "интрига", ради такого приключения можно и пострадать: меня с Олежеком, оказывается, "задержали до выяснения обстоятельств"… Я взглянул на Верещагина – он был просто "никакой"! Переживания ночи, проведенной в совершенно некомфортных условиях – за решеткой!

в незнакомом доме! в очаге насилия! – делали Олега излишне флегматичным и несговорчивым. А пары еще не выветрившегося алкоголя возбуждали раздражительность и общее недовольство жизнью, к международному положению страны тоже выявлялась масса претензий… Короче говоря, мой друг не был настроен на "душевную беседу"… Я перевел взгляд на Колесникова, подыскивая вариант светского обращения к приятному собеседнику.

– Может быть, вам удобнее будет называть меня по имени, отчеству – Павел Олегович? – пришел он ко мне на помощь.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 14 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.