авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 | 18 |   ...   | 21 |

«Русск а я цивилиза ция Русская цивилизация Серия самых выдающихся книг великих русских мыслителей, отражающих главные вехи в развитии русского национального ...»

-- [ Страница 16 ] --

Вся глава написана в несколько ироническом тоне. Гринев, от имени которого ведется рассказ, как бы хочет сказать: «Вот ка ким я был легкомысленным, хотя и добрым малым, вступая в жизнь! Проследите же, что она из меня сделала, как она меня довоспитала, как благодетельно отразилось на мне ее влия ние и как наглядно проявлялась воля Божия во всех важней ших событиях моей молодости». Было бы большой ошибкой безусловно доверять тем, не особенно лестным отзывам, кото рые делает о самом себе Петр Андреевич Гринев, вспоминая свое житье-бытье под родительским кровом и свои приклю ченья в симбирском трактире. В устах автора «семейственных записок» эти отзывы вполне естественны, но нам не следует принимать их за чистую монету: он кается в грехах юности и умышленно сгущает краски. О Гриневе, каким выпустила его на свет Божий семья, нужно судить не по одной первой главе, но и по следующим за ней главам, во многом дополняющим ее.

Об этом, впрочем, мы будем говорить впоследствии. Теперь же отметим только, что вся первая глава проникнута сочувстви ем к изображаемому в ней быту. Автор не скрывает комичных сторон стариков Гриневых и Савельича, но у него так и про глядывает любовное отношение к этим людям, благодаря чему родовая усадьба героя романа сразу делается чем-то близким и родным читателю «Капитанской дочки».

Вторая глава переносит нас в тот край и в тот мир, в ко торых разыгралась пугачевщина. Гениальная картина бурана и сон Гринева служат как бы отдаленными предвестниками будущего мятежа, этого, в своем роде, политического и соци ального урагана. И эта картина, и этот сон обличают руку ве ликого мастера. Две страницы, посвященные метели, — верх совершенства по силе, образности, сжатости и живости языка.

Они резко выделяются, как нечто изумительно прекрасное, даже из «Капитанской дочки». То же самое можно сказать и о вещем сне Гринева. Нам приходилось слышать упреки Пушки ну и обвинения его в том, что он придает этому сну какое-то «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа мистическое и пророческое значение. Что сказать на это? Всем известно, что у Пушкина были своего рода «поверья» и «пред рассудки»;

едва ли, однако, можно отнести к ним его веру в предчувствие, из которой вытекала и его вера в таинственное, вещее значение некоторых снов, признаваемое, к слову ска зать, даже таким скептическим мыслителем, как Шопенгауэр.

Для того чтобы понять сон Гринева и объяснить его себе, нет, впрочем, никакой надобности прибегать к шопенгауэровской метафизике. Гринев только что покинул отца и мать, только что испытал страшную опасность и встретил, в лице оборван ного и подозрительного бродяги, неожиданного спасителя.

Что же удивительного, что юноше, который в детстве, разуме ется, наслушался немало рассказов о разбойниках, привиделся кровавый сон и что в нем отразились и воспоминания об от чем доме, и смутное, но сильное впечатление, произведенное загадочным вожатым? Вот почему сон Гринева не поражает своей неожиданностью и сам собою вытекает из «того состоя ния чувств и души, когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосония». Гринев не мог не припомнить этого сна, описывая свою молодость, с ее запутанными и странными происшествиями, для Пушкина же сон Гринева имел значение эпизода, прекрасно дополняющего картину бурана и сцену первого появления Пугачева, который сливался в представлении молодого Гринева вместе с вьюгой и ее мглой в одно своеобразное и стихийно грозное целое.

Иносказательный разговор Пугачева с хозяином умета, предвещающий что-то недоброе в близком будущем;

забав ный спор Савельича из-за заячьего тулупа и из-за полтины денег — все это поистине прекрасно. Таинственный вожатый, внушающий чувство страха и удивления, навсегда и сразу вре зывается в память, несмотря на свои шутовские прибаутки и неприглядную внешность пьяницы и бродяги, и вы не будете слишком удивлены, когда встретитесь с ним, как с властным бунтовщиком и самозванцем.

Вторая глава, в которой уже слышатся отдаленные, глухие раскаты пугачевской грозы, завершается появлением Н. и. ЧерНяев аккуратного, степенного, расчетливого и недальновидного оренбургского губернатора, немца Рейнсдорпа. Здесь, как и в других местах повести, Рейнсдорп обрисован Пушкиным с тонким комизмом, наглядно выставляющим несостоятель ность начальника края, ставшего ареной целого ряда важных и кровавых событий.

Третья глава знакомит нас с внутреннею жизнью комен дантского домика и со всеми главными обитателями Белогор ской крепости — одной из тех наивных, совсем не страшных «фортеций», на которые пали первые удары Пугачева. Эта гла ва насквозь пропитана комично-патриархальною служебною идиллией и является как бы ироническим ответом на ожида ние старого Гринева относительно плодотворности суровой военной службы на окраине государства. Вместо нее мы ви дим какую-то безобидно-кукольную игру престарелого капи тана Миронова в солдатики и никем не оспариваемое бабье управление крепостью, захваченное в свои руки энергичною Бавкидою этого Филемона. Белогорская фортеция, с ее мизер ным гарнизоном, состоящим из никуда не годных инвалидов, и с ее плутоватыми, мятежными казаками, уж, конечно, не могла дать отпора пугачевскому мятежу. Она могла противо поставить ему лишь героизм отдельных личностей и их не лицемерную верность долгу даже до смерти, и только, но вот этот-то героизм и имел впоследствии на молодого Гринева то великое воспитательное влияние, которого добивался старый Гринев для своего сына.

Первые три главы составляют как бы введение в роман.

В них выведены все главные действующие лица, но читатель еще не может дать себе отчета, зачем они нужны автору и как он ими воспользуется. Все повествование носит покамест чи сто эпизодический, отрывочный характер. Значение каждого слова, каждой подробности первых трех глав выясняется лишь мало-помалу из дальнейших глав.

Четвертая и пятая главы («Поединок» и «Любовь») состав ляют отдельную, в себе замкнутую часть романа — рассказ о сближении Гринева с Марьей Ивановной, о зависти и ревности «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа Швабрина, о дуэли из-за капитанской дочки, о сватовстве Гри нева, о несогласии Андрея Петровича на задуманный сыном брак и о других, по-видимому, непреодолимых препятствиях к благополучной развязке романа двух молодых людей.

Из этих глав мы уже хорошо узнаем и возвышенную, любящую натуру Марьи Ивановны, и низкий нрав Швабри на, и благородный, пылкий нрав молодого Гринева. Тут же, попутно, дорисовывается своеобразный быт старосветских обитателей Белогорской крепости, причем каждая мелочь по вествования носит отпечаток гениальности. Простодушные и грубоватые, но, в сущности, верные и меткие рассуждения Ивана Игнатьича о поединках, расправа Василисы Егоровны с провинившимися офицерами, любовные стишки Гринева в тредияковском стиле, письмо его отца к Савельичу и просто душный ответ последнего — все это верх совершенства по глубокому пониманию действительности, по колоритности языка и по светлому, чисто пушкинскому юмору. Превосход ны также и все те сцены, в которых участвует Марья Иванов на. Все ее слова и действия так и дышат чарующею прелестью непорочной души.

«Дух мой упал, — говорит Гринев в конце пятой главы. — Я боялся или сойти с ума, или удариться в распутство. Неожи данные происшествия, имевшие важное влияние на всю мою жизнь, дали вдруг моей душе сильное и благое потрясение».

Этими словами завершается пятая глава, которую, вме сте с четвертой главою, можно назвать первой частью «Капи танской дочки». Читатель не видит никакого выхода для Ма рьи Ивановны и ее милого из того положения, в котором они очутились благодаря доносу Швабрина и предубеждению ста рого Гринева против дочери капитана Миронова. Но вот тут то и выступают на сцену Пугачев и пугачевщина, делающие невозможное возможным и самым неожиданным и причудли вым, но в то же время и естественным образом содействую щие неразрывному сближению Гринева с Марьей Ивановной.

Картины мятежа введены в роман не произвольно, не в виде придатка, без которого можно было бы обойтись, а в силу Н. и. ЧерНяев неизбежной последовательности. Они так тесно сплетены в одно неразрывное целое с фабулой повести;

они служат таким необходимым связующим звеном ее начала и конца, что авто ру, как кажется читателю, не нужно было большой изобрета тельности, чтобы натолкнуться на мысль об этих картинах:

они, если можно так выразиться, сами напрашивались под руку. Но в этом-то и сказалось все мастерство Пушкина в деле художественного повествования. Эпизод с заячьим тулупом, положенный в основу романа, есть не что иное, как вымыш ленный анекдот. Но как воспользовался поэт этим анекдотом!

С каким искусством он положил его в основу своей повести!

Эпизод с заячьим тулупом в «Капитанской дочке» то же са мое, что основная тема в какой-нибудь симфонии Бетхове на — тема, которая то и дело повторяется и видоизменяется на все лады, постоянно напоминая о себе, как о главной нити всей композиции. Что если бы до появления «Капитанской дочки» какое-нибудь литературное общество предложило написать на конкурс роман или рассказ, в котором Пугачев являлся бы добрым гением, спасителем и покровителем моло дого офицера, честно исполнявшего свой долг в течение всего мятежа и мужественно отвергшего все предложения само званца? Все сказали бы, что эту задачу нельзя исполнить без явных натяжек и хитросплетенной сети неправдоподобных происшествий. Пушкин решил эту задачу просто и без всяких психологических и повествовательных скачков. Фабула его романа поддерживает в читателе неослабленный интерес по разительным и вместе с тем строго последовательным сцепле нием обстоятельств. Читая «Капитанскую дочку» в первый раз, каждый из нас испытывал захватывающее любопытство.

Предугадать ход ее событий по нескольким начальным главам нет никакой возможности: до самого конца вы переходите от неожиданности к неожиданности и в то же время чувствуете, что все эти столь странные события, описываемые поэтом, сами собой вытекают из его общего замысла и не только не представляют ничего неправдоподобного, а, напротив того, производят впечатление чего-то неизбежного. Таким образом, «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа Пушкин блестящим образом достиг цели каждого романиста.

Он сумел объединить в одно стройное целое внешнюю зани мательность с бытовой и психологической правдой.

Девять глав (—), посвященных пугачевщине, со —), —), ), ), ставляют как бы вторую, в себе замкнутую часть «Капи танской дочки», неразрывно связанную вместе с тем с пред шествующими главами и заключительной главой романа.

Пугачев является во всех этих главах, за исключением шестой и десятой. Перед глазами читателя происходит и глухое броже ние среди казаков Белогорской крепости, предшествовавшее их открытой измене и служившее отголоском разгоравшегося мятежа, и взятие «фортеции» самозванцем, дающее наглядное представление, как совершались и чем объяснялись первые по беды Пугачева. Поэт знакомит нас с Пугачевым и как с пред водителем восстания, и как с грозным палачом верных слуг царицы, и как с атаманом разбойничьей шайки, пирующим со своими «енералами», и, наконец, как с защитником и покро вителем несчастной, гонимой Швабриным Марьи Ивановны.

«Капитанская дочка» дает ряд чудных иллюстраций к истории пугачевского бунта или, вернее сказать, к истории его началь ного периода, который описывается во второй и третьей главах пушкинской монографии.

О событиях второй половины пугачевщины в «Капи танской дочке» упоминается лишь вскользь. Пушкин, види мо, не хотел на них останавливаться: в его план не входило художественное воспроизведение всей пугачевщины, от за рождения ее до самого конца. Изучив с особенной любовью и с особенным старанием преимущественно первую половину мятежа, Пушкин сосредоточил на ней все свое внимание. На чало мятежа, о котором поэт собрал много преданий и уст ных рассказов, рисовалось в его воображении совершенно ясно. Тот же период, когда Пугачев двинулся на Казань и все дальнейшие события представлялись Пушкину уже далеко не столь отчетливо. Вот, вероятно, почему он едва упомина ет о них в «Капитанской дочке», фабула которой приурочена к тому времени, которое обнимает собою зарождение бунта Н. и. ЧерНяев и первые боевые успехи Пугачева и продолжается вплоть до пребывания его в Берде включительно. Сделав это вполне со знательно, Пушкин уже не мог и не имел никакой надобности долго останавливаться на том времени, когда пугачевщина породила грозное движение среди крестьян и навела ужас на помещиков всего Поволжья. Поэт написал было несколь ко страниц, посвященных этому периоду и печатающихся ныне в виде дополнения к главе «Капитанской дочки», но выбросил их и заменил несколькими строчками, помещен ными в конце этой главы. Есть мнение, что поэт сделал это по цензурным условиям, но цензурные условия не играли в данном случае никакой роли. Если Пушкин не встретил пре пятствий при издании своей «Истории Пугачевского бунта» и «Капитанской дочки», то едва ли бы он встретил какие-либо затруднения, если бы захотел напечатать свой рассказ о тра гикомическом бунте крестьян старого Гринева. Ведь разре шено же ему было говорить о крестьянских бунтах в «Исто рии». Пушкин выбросил этот отрывок, потому что остался им недоволен и пришел к заключению, что он только замедляет действие романа и заметно растягивает его, не прибавляя к нему ничего существенного.

И Пушкин был прав. В самом деле: что мы узнаем но вого о характерах старого и молодого Гринева, Швабрина и Савельича из этого отрывка? Ровно ничего. Поэтому рассказ об осаде, которую испытала семья Гриневых в хлебном ам баре, производит впечатление излишнего придатка к роману.

Он отзывается в то же время и некоторой искусственностью, и неправдоподобием. Появление Швабрина в усадьбе Гринева, новая встреча Швабрина со своим счастливым соперником и неожиданное прибытие Зурина с гусарами — все это кажется чем-то излишне пристегнутым к повести и лишь расхолажи вает возбуждаемый ею интерес. В этом, и только в этом от рывке Швабрин действительно смахивает на мелодраматиче ского злодея, а Зурин исполняет роль deus ex machina, сразу распутывающего все затруднения. Конечно, и в дополнении к главе встречаются мастерские места вроде диалога моло «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа дого Гринева с караульным мужиком, загораживающим ему путь в отцовскую деревню.

— Зачем здесь рогатка? Кого ты караулишь?

— Да мы, батюшка, бунтуем.

Этот наивный ответ бесподобен в своем роде. Это бун туем сразу поясняет нам, как смотрели крестьяне, сбитые с толку пугачевцами, на свою расправу с помещиками и по чему движение, охватившее крепостное население несколь ких губерний, в конце концов было подавлено и ни к чему не привело. Великолепна в своем роде и краткая речь, которую произносит старый Гринев к мужикам, пришедшим к нему с повинной. Но таких типичных и ярких мест в дополнении к главе сравнительно немного;

они не выкупают его недо статков и не придают вымыслу характера живой действитель ности. Дополнение к главе не удалось Пушкину, и хотя и оно, как и все, что выходило из-под пера великого писателя, отмечено печатью гениальности, тем не менее это дополне ние все-таки составляет самую слабую часть «Капитанской дочки», и если бы не было выброшено из нее, то портило бы цельность впечатления дивного, вполне законченного созда ния. Пушкин почувствовал это и поэтому, и только поэтому, вычеркнул свой отрывок. Искать в данном случае объяснения в цензурных условиях значит не давать себе отчета в общем плане «Капитанской дочки» и в высоких, никем не превзой денных достоинствах этого романа.

Те главы «Капитанской дочки», в которых описывается пугачевская смута и выводятся ее герои, представляет наи больший интерес для историка. Но не эти главы только при дают «Капитанской дочке» характер исторического романа, а все ее содержание от начала до конца. «В наше время, — писал Пушкин при разборе “Юрия Милославского” Заго скина, — под словом (исторический) роман разумеют исто рическую эпоху, развитую в вымышленном повествовании».

А к чему же и сводится «Капитанская дочка», как не к «раз витию целой эпохи в вымышленном повествовании, в кото ром романическое происшествие без насилия входит в раму Н. и. ЧерНяев обширнейшую происшествия исторического»? В «Капитан ской дочке» отразились и помещичья жизнь, и военный быт, и крепостное право, и русский разбойничий люд, и петер бургский Двор, и казаки, и инородцы, и иноземные выходцы второй половины прошлого века. Исторических лиц в тесном смысле этого слова, то есть таких, имена и дела которых со хранились в истории, в «Капитанской дочке» сравнительно немного. К ним принадлежат: Пугачев, Белобородов, Хлопу ша, Рейнсдорп, Екатерина — и только, причем лишь один Пугачев относится к числу главных действующих лиц рома на. Но если подразумевать под историческими лицами всех типичных представителей давно минувшей эпохи, не исклю чая и тех, которые забыты историей как наукой, но которые делали историю, то в «Капитанской дочке» не окажется ни одного лица, которое нельзя было бы назвать историческим и которое не являлось бы ярким выразителем духа и особен ностей второй половины Х века, когда подготовлялась и разыгралась пугачевщина. Гриневы, Мироновы, Швабрин, Савельич и т. д. — все это такие исторические и бытовые типы, без отчетливого изображения и понимания которых нельзя живо описать и представить себе пугачевскую смуту, ее происхождение и развязку. Капитан Миронов или старик Гринев, например, не исторические лица в буквальном смыс ле, но они могут быть названы историческими лицами как типичные представители лучшей части тогдашнего дворян ства и военного сословия, игравших такую громадную роль в борьбе со смутой и в восстановлении расшатанного мятежом порядка. В этом, более обширном смысле слова и Василиса Егоровна есть, без сомнения, историческое лицо, ибо и в ней сказался век с его царившею на окраинах безурядицей.

В том же широком значении слова историческими лицами мо гут быть названы даже и такие третьестепенные герои «Ка питанской дочки», как хозяин умета, от. Григорий, старый башкирец и т. д. Каждый из них является ярким выразите лем эпохи, которая воспроизводится в «Капитанской дочке».

Отец Григорий — это один из тех священников, которые про «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа тив убеждения, по слабости характера и отсутствию граж данской доблести переходили на сторону самозванца. Хозяин умета — это один из тех казаков, политическое настроение которых, столь враждебное правительству, сделало возмож ным появление Лжепетра. Старый башкирец дает нам ясное понятие об отношениях, существовавших накануне пугачев щины между инородцами и администрацией Оренбургского края, и переносить нас в мир его полудиких кочевников. По этому мы никак не можем согласиться с мнением Страхова, считающего «Капитанскую дочку» не историческим рома ном, а семейной хроникой. Правда, чисто внешний интерес фабулы «Капитанской дочки» сосредоточен не на том или другом историческом событии, а на любви двух вымышлен ных лиц. Но не то же ли самое мы видим в романах Вальтера Скотта, которым, однако, никто не отказывал по этой причи не в названии исторических? К тому же ведь главным героем «Капитанской дочки» является все-таки Пугачев или, луч ше сказать, пугачевщина. глава, которой заканчивается вторая часть «Капитанской дочки», совершенно неожиданно, но в то же время вполне естественно собирает новые тучи над головой героя романа и снова заставляет читателя тре вожиться об участи Гринева, уже добившегося главной цели своей жизни — согласия Марьи Ивановны сделаться его же ной. Последняя, заключительная глава романа составляет его эпилог. В ней действие бьет ключом и быстро ведет к развязке запутанные события «Капитанской дочки». Неослабный ин терес поддерживается в читателях до самого конца. Рассказ о суде над молодым Гриневым, о пребывании Марьи Ивановны в усадьбе его родителей и о ее поездке в Петербург дал поэ ту возможность прибавить несколько мастерских штрихов к изображению Швабрина, стариков Гриневых, их сына и его невесты и сопоставить картину быта и нравов Симбирской губернии Оренбургского края с небольшой, но чудной карти ной дворцового величия и блеска и с гениальными сценами, в которых выведена Императрица Екатерина. Екатерина является в конце «Капитанской дочки» символическим и в Н. и. ЧерНяев то же время глубокоправдивым воплощением несокрушимой и благостной силы царской власти, руководимой разумом и чувством справедливости.

Господин Поливанов в своих комментариях к «Капитан ской дочке» говорит: «Исход повести основан на известном рассказе о действительном событии, рассказанном на фран цузском языке Ксавье де Местром в его повести «La jeune Sibirienne», и популяризован в драме Н. Полевого «Параша Сибирячка» (Сочинения А. С. Пушкина. Изд. Льва Поливано ва. Т.. С. 240). Но Пушкину, великому поэту, уже, конеч.

но, не могло придти в голову подражать Ксавье де Местру и искать у него исхода для своего романа. Некоторое сходство в развязке «Капитанской дочки» и «a jeune Sibirienne» объ a a ясняется тем, что такого рода развязки на Руси, как и вообще в неограниченных монархиях, бывали сплошь и рядом и осо бенно часто повторялись в прежние, дореформенные време на, — во времена чисто формального, письменного процесса.

И «Капитанская дочка», и «a jeune Sibirienne» отразили в данном случае одно и то же явление русской жизни, вот и все.

Сходство тут чисто случайное, да и сходство-то это довольно отдаленное. Оно заключается лишь в том, что и у Пушкина, и у Ксавье де Местра осужденные получают помилование вследствие просьбы близких к ним людей, обращенной к но сителям верховной власти. Подробности совершенно различ ны. Молодая сибирячка просит за отца Императора Алексан дра при обстоятельствах и обстановке, не имеющих ничего общего с «Капитанской дочкой». У Ксавье де Местра нет и намека на ту оригинальную встречу и беседу бедной сироты с Императрицей, сохраняющей инкогнито, которое придает такую прелесть, жизненность и занимательность последним страницам «Капитанской дочки». Из писем Пушкина к Кор сакову (см. «Исторический вестник». 1895. Май) видно, что фабула «Капитанской дочки» была задумана не под влиянием повести де Местра, а под влиянием кем-то сообщенного поэту предания об одном офицере, замешанном в пугачевщину и прощенном по просьбе престарелого отца. На это, вероятно, «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа намекает и черновой отрывок предисловия к «Капитанской дочке», которое к ней хотел присоединить Пушкин: «Анек дот, служивший основанием повести, нами издаваемой, изве стен в Оренбургском крае. Читателю легко будет распознать нить истинного происшествия, проведенную сквозь вымыслы романические, а для нас это было бы излишним трудом. Мы решились напечатать это предисловие с совсем другими на мерениями. Несколько лет тому назад в одном из наших аль манахов напечатан был…» На этих словах Пушкин оборвал задуманное им предисловие, и «анекдот», о котором в нем го ворится, едва ли будет когда-нибудь узнан со всеми его под робностями. Конечно, об этом можно только сожалеть.

Гл ава ШесТа я Четыре группы героев и героинь «капитанской доч ки». — андрей Петрович гринев. — его происхождение и служебное прошлое. — его характеристика и убеж дения. — сближение их с «Наказом» екатерины II и со взглядами фонвизинского стародума. — Наставления андрея Петровича сыну. — авдотья васильевна грине ва. — Петр андреевич гринев. — мнения, высказанные о нем белинским и проф. ключевским. — Наследственные черты Петра андреевича. — его сходство и различие с отцом. — его воспитание и образование. — его пер вые самостоятельные шаги на житейском поприще. — его отношения к савельичу, Швабрину, марье ивановне и Пугачеву. — основные черты его характера. — его нравственное развитие. — Петр андреевич на склоне лет. — савельич, как порождение крепостного права. — его душевная чистота. — его преданность гриневым. — его прямота и самоотвержение. — комичные черты его характера. — его нравственная связь с Петром андрее вичем. — мосье бопре.

Действующих лиц «Капитанской дочки» можно разделить на четыре группы. К первой относятся Гриневы с Савельичем и Бопре;

ко второй — Мироновы: отец, мать и дочь — с Иваном Н. и. ЧерНяев Игнатьичем;

к третьей — Пугачев и пугачевцы, а в их числе и Швабрин;

к четвертой — Екатерина, Рейнсдорп и др.

Начинаем характеристику героев и героинь романа с Гриневых.

*** Старый Гринев — одно из замечательнейших и типичней ших лиц в нашей литературе, несмотря на то что ему отведено в «Капитанской дочке» второстепенное место и что он обрисо ван автором немногими, хотя и гениальными чертами. Андрей Петрович — это яркий представитель лучшей части нашего по местного дворянства, организованного и воспитанного Петром Великим в суровой школе военных походов и иных «несносных трудов» и жертв, которыми строилась и крепла его Империя.

Всмотритесь и вдумайтесь в старика Гринева, и вы поймете ду шевный склад, миросозерцание, семейный быт и идеалы мно гочисленных подвижников Петра Великого из дворян, имена которых не сохранились в истории, но которые тем не менее в значительной степени, вынесли на своих плечах все тяготы эпохи преобразования и следовавших за нею царствований.

Прежде чем приступить к анализу характера и образа мыслей Андрея Петровича, остановимся на его генеалогии и служебном прошлом.

Пращур Гринева «умер на лобном месте, отстаивая то, что почитал святыней совести». Когда именно это произошло, из «Капитанской дочки» не видно;

по всей вероятности, при Иоанне Грозном. Отец старого Гринева пострадал вместе с Во лынским и Хрущевым. Из всего этого нужно сделать заклю чение, что Петр Андреевич принадлежал к старинному дво рянскому роду, игравшему не последнюю роль в истории и не раз навлекавшему на себя опалы, благодаря своей прямоте и неумению подлаживаться к обстоятельствам.

«Упрямства дух нам всем подгадил», — мог бы сказать про себя старый Гринев словами Пушкина. Он был «родов униженных обломок» и не сделал блестящей карьеры. Почему?

«каПитаНская доЧка» ПуШкиНа Может быть, потому, что сравнительно рано вышел в отставку (вероятно, ввиду необходимости взять в свои руки управление деревней), а может быть, и потому, что не отличался способ ностью хватать чины и награды и, несмотря на свою испол нительность и храбрость1, не очень-то нравился начальству вследствие своего крутого и самостоятельного права. Долго ли старый Гринев состоял на службе? Вероятно, не менее двадца ти пяти лет, так как по Манифесту 31 декабря 1736 года дво ряне обязаны были служить 25 лет. Этот закон сохранял силу до Манифеста 1762 года, которым дворяне были освобождены от обязательной службы. В 1774 году Гринев, как видно из последней главы «Капитанской дочки», находился уже в пре клонном возрасте;

в молодости он участвовал в походах графа Миниха (см. начало романа и письмо Гринева к Рейнсдорпу), был товарищем Рейнсдорпа, «воина времен Анны Иоанновны», а следовательно, и сам начал службу не позже тридцатых годов столетия, всего же вероятнее, что даже еще раньше, быть может, при Петре Великом. Для того чтобы попасть в число офицеров, служивших при самом Минихе, он должен был про 1 Наглядный пример храбрости Андрея Петровича едва ли, впрочем, тре бующей доказательств, мы имеем в дополнении к ХIII главе «Капитанской дочки» в том месте, где описывается, как он ранит Швабрина.

«— Сдаетесь ли? — кричит Швабрин. — Видите, через пять минут вас изжарят.

— Не сдадимся, злодей! — отвечал ему батюшка твердым голосом. Бо дрое лицо его, покрытое морщинами, оживлено было удивительно. Глаза сверкали из-под седых бровей. Обратясь ко мне, он сказал: “Теперь пора!” Он отпер двери. Огонь ворвался и взвился по бревнам. Батюшка вы стрелил, шагнул за пылающий порог и закричал: “За мной!” Я взял за руки матушку и Марью Ивановну и быстро вывел их на воздух. У порога лежал Швабрин, простреленный дряхлою рукой отца моего».

Мужественный и суровый Андрей Петрович, конечно, не мог отличаться чувствительностью и без малейшего волнения смотрел на страдания вра га, сраженного его выстрелом. Романтически-рыцарские чувства его сына не были ему присущи, и он не боялся показать вид, что торжествует над уничижением и несчастием недруга, с которым бился по долгу присяги, за щищая к тому же себя и свою семью.

«Проходя мимо Швабрина, Зурин остановился. “Это кто?” — спросил он, глядя на раненого. “Это сам предводитель шайки, — ответил мой отец с не которою гордостью, обличающею старого воина. — Бог помог дряхлой руке моей наказать молодого злодея и отомстить ему за кровь моего сына”.»

Н. и. ЧерНяев служить довольно долго в низших чинах, ибо даже по Манифе сту 1762 года двенадцатилетний срок службы в низших чинах оставался обязательным для всех сословий без исключения для приобретения права на первый офицерский чин (Полн.

собр. зак. № 11, 444, § 8), записывание же малолетков на служ бу с той целью, чтобы старшинство на производство в чины начиналось для них с раннего детства, стало входить в обычай лишь при Анне Леопольдовне и Елизавете Петровне («Дворян ство в России» Романовича-Славатинского. С. 128—129). Пре зрение, которое питал Андрей Петрович к «шематонам» гвар дии, и уважение, с которым он отзывался о солдатской лямке, доказывает, что старый Гринев служил все время в армии и, вероятно, подобно Державину и многим другим дворянам, жил до производства в офицеры вместе с рядовыми, исполняя все работы, которые на них возлагались. Вообще та суровая шко ла службы, которую проходил Андрей Петрович в свои ранние годы, не имела ничего общего с тою беспечальною и легкою службой, которую нес его сын в Белогорской крепости.

Старый Гринев вышел в отставку премьер-майором;

чин премьер-майора был по счету шестым офицерским чином («Дворянство в России» Романовича-Славатинского. С. 220) и был дан Андрею Петровичу, по общему правилу, при оставле нии службы;

значит, он получил на действительной службе всего пять офицерских чинов, хотя, несомненно, не раз отличался на войне, ибо его заслуги были приняты во внимание Императри цей Екатериной при назначении наказания его сыну. Старый Гринев был честолюбив — это видно из того волнения, с каким он перечитывал ежегодно «Придворный календарь» и узнавал о повышении своих подчиненных и товарищей, — но он не имел ничего общего с карьеристами, не гнался за почестями и богат ством и, принужденный подавить свое честолюбие и поселить ся в Симбирской глуши, женился на дочери бедного дворянина, не думая поправлять свои обстоятельства посредством брака и довольствуясь своей деревней в триста душ крестьян.

Сколько лет старому Гриневу в то время, когда происхо дит действие «Капитанской дочки»? Если допустить, что он, по «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа примеру других дворян эпохи Петра, поступил на службу лет пятнадцати (князь Я. П. Шаховской, как видно из его записок, был определен родителями в солдаты Семеновского полка 14 ти лет), и остановиться на наших предположениях о начале и продолжительности службы Андрея Петровича, то выйдет, что он вышел в отставку и женился в конце царствования Елизаве ты Петровны, лет сорока от роду: значит, во время пугачевско го бунта ему было, приблизительно, шестьдесят пять лет.

Пушкин не скрывает темных сторон старого Гринева: его самовластных привычек, его сурового, несколько деспотиче ского обращения с семьей и с крестьянами, его наивного и не вежественного взгляда на просвещение и науку, благодаря ко торому он мог принять за образованного педагога даже Бопре.

Все эти недостатки сглаживаются здравым смыслом Гринева, его практическим умом, его уменьем повелевать, его способно стью крепко держать в руках и свои семейные дела, и неслож ные хозяйственные и административный дела своей деревни.

Как муж, отец и помещик, Гринев мало отличался от своих предков, хотя и завел в доме учителя — француза. Он унасле довал их патриархальный взгляд и неизменно руководствовал ся им в жизни. Он был грозным властелином жены, хотя лю бил и уважал ее по-своему и уж, конечно, никому не дал бы ее в обиду. Он заботливо относился к участи своего сына, но был далек, в отношении к нему, от всякой сентиментальности. По всей вероятности, крестьяне не имели основания жаловаться на него, хотя, разумеется, он уж никоим образом не потакал их слабостям и не склонен был довольствоваться ролью доброго барина, живущего исключительно для своих «мужичков»1. Он, без сомнения, высоко ставил себя над черным народом и не вольно относился с некоторым презрением даже к верному Са вельичу в твердом убеждении, что между «подлыми» людьми 1 Старый Гринев так же серьезно относился к обязанностям помещика, как и к военной службе. Посвятив себя сельскому хозяйству, он занимался им с лю бовью, не упуская из виду ни одной мелочи и не полагаясь на старосту. В до полнении к главе III «Капитанской дочки» Андрей Петрович, намекая на проч III «Капитанской дочки» Андрей Петрович, намекая на проч «Капитанской дочки» Андрей Петрович, намекая на проч ность своих построек, не без гордости говорит сыну: «Не таковский я хозяин, чтоб можно было в амбары мои входить и выходить воровскими лазейками».

Н. и. ЧерНяев и «белой костью» лежит непроходимая бездна. Но неспроста тот же самый Савельич так искренне любил своего строгого господина: под его суровой внешностью он умел разглядеть и понять и справедливое отношение к нуждам крестьян, и не поддельное сочувствие к их радостям и горю. К тому же Саве льич и другие «подданные» старого Гринева, несмотря на по чтительность, которую они должны были выказывать своему барину, прекрасно понимали, что они близкие ему люди, ибо они были с Гриневым одного поля ягоды. Их взгляды, понятия, вкусы, привычки — все это во многом совпадало, а потому и суровое, но толковое управление Андрея Петровича не тяготи ло их, как не тяготит детей строгая, но разумная власть отца.

Одна из главных особенностей старого Гринева — чув ство собственного достоинства, вытекающее у него из глу бокого и крепко засевшего уважения к предкам и званию дворянина. Гринев никогда не забывает о своем дворянском происхождении и о своей связи со всем родом Гриневых. Его сословная и родовая гордость — не пустая спесь и не смеш ной предрассудок, а путеводная нить, при помощи которой он выходит из всех житейских испытаний, не утрачивая самооб ладания. Эта гордость делает его выносливым в трудные ми нуты, облагораживает его стремления и временами возвышает до истинного героизма. Воспоминания о прапращуре, казнен ном при Иоанне Грозном за правое дело, и об отце, погибшем при Бироне вместе с Волынским и Хрущевым, — вот что со ставляет предмет гордости старого Гринева. Он равнодушно, даже несколько высокомерно, относится к близкому родству с влиятельным и блестящим майором гвардии, офицером Семе новского полка, князем В., но он в высшей степени дорожит принадлежностью к старому, честному дворянскому роду, за печатлевшему кровью верность долгу и чести.

Честь и нелицемерная преданность Престолу и родине — вот к чему сводится весь нравственный кодекс старого Гринева.

Воспитавшись в школе, созданной Преобразователем, Гринев усвоил себе самый возвышенный взгляд на значение царской службы. Он видел в ней не путь к наживе и карьере, а священ «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа ный долг каждого дворянина1 и средство к выработке ума и характера молодого человека. Никем не побуждаемый, двенад цать лет спустя после освобождения дворян от обязательной службы, он, по собственному почину, отправляет сына на даль нюю окраину понюхать пороху и тянуть невеселую армейскую лямку. Он был твердо убежден, что пребывание в Оренбург ской крепости принесет его сыну громадную пользу и превра тит его из недоросля и маменькина сынка в человека долга и серьезного взгляда на жизнь. Когда Гринев узнает об обвини тельном приговоре Императрицы над его сыном, он приходит в отчаяние не потому, что сын оказался в числе опальных, а потому, что он был признан изменником, нарушившим присягу и перешедшим на сторону Пугачева. Не горькая участь сына, а его мнимая низость — вот что убивало старого Гринева. Он справился бы со своим горем, если бы его сын поплатился жиз нью, отстаивая правое, святое дело, но он никогда не мог бы 1 Такого взгляда держались все лучшие дворяне и после освобождения от обязательной службы;

считая свое сословие служилым, они находили не достойным себя и своих сыновей пользоваться предоставленным дворянам правом стоять в стороне от службы государству. В «Недоросле» Фонвизина Стародум говорит: «сли б так должность (то есть долг) исполняли, как об ней твердят, всякое состояние людей осталось бы при своем любочестии и было б совершенно счастливо. Дворянин, например, считал бы за первое бесчестье не делать ничего, когда есть ему столько дела: есть люди, кото рым помогать, есть Отечество, которому служить. Тогда не было б таких дворян, которых благородство, можно сказать, погребено с их предками».

Стародум был убежден, что каждый дворянин обязан «служить Отечеству», пока позволяют силы.

Стародум ...Доброе мнение обо мне начальников и войска было лест ною наградой службы моей, как вдруг получил я известие, что граф, преж ний мой знакомец, о котором я гнушался вспоминать, произведен чином, а обойден я, — я, лежавший тогда от ран в тяжкой болезни! Такое неправо судие растерзало мое сердце, и я тотчас взял отставку.

Правдин. Что ж бы иное и делать надлежало? Стародум. Надлежало образумиться. Не умел я остеречься от первых движений раздраженного моего любочестия. Правдин. Но разве дворянину не позволяется взять отставку ни в каком случае?

Стародум. В одном только: когда он внутренне удостоверен, что служба его Отечеству прямой пользы не приносит. А! тогда поди. Правдин. Вы даете чувствовать истинное существо должности дворянина. Н. и. ЧерНяев примириться с подлым поступком сына, хотя бы этот посту пок и не повлек за собою никакого наказания. Кто не помнит прекрасных слов старого Гринева, произнесенных после того, как он узнает, что Императрица, из уважения к его заслугам и преклонным летам, помиловала его мнимо преступного сына и, избавив его от позорной казни, повелела сослать в Сибирь на поселение. «Как! — повторял, выходя из себя Андрей Пе трович — сын мой участвовал в замыслах Пугачева! Боже пра ведный, до чего я дожил! Государыня избавляет его от казни!

От этого разве мне легче? Не казнь страшна: пращур мой умер на лобном месте, отстаивая то, что почитал святыней совести, отец мой пострадал вместе с Волынским и Хрущевым. Но дво рянину изменить своей присяге, соединиться с разбойниками и убийцами, с беглыми холопьями!.. Стыд и срам нашему роду!»

В этих словах сказывается и печаль отца, и доблесть граждани на;

они проливают яркий свет на старого Гринева и привлекают к нему наше сочувствие. Эти слова доказывают, что Гринев, в случае надобности, не остановился бы для спасения родины пе ред самыми тяжелыми жертвами и что его преданность России, короне и долгу была не пустым звуком, а несокрушимым убеж дением. Если б судьба столкнула его с Пугачевым, он умер бы такою же прекрасной смертью, как и капитан Миронов.

Андрей Петрович, конечно, не подозревавший о суще ствовании Монтескье, был твердо убежден, что noblesse oblige, и насквозь пропитан теми взглядами на дворянство и его при звание, которые высказываются в «Наказе» Екатерины.

«Дворянство есть нарицание в чести, различающее от прочих тех, кои оным украшены». «Добродетель с заслугою возводит людей на степень дворянства». «Добродетель и честь должны быть оному правилами, предписывающими любовь к Отече ству, ревность к службе, послушание и верность к Государю и беспрестанно внушающими не делать никогда бесчестного дела». «Мало таких случаев, которые бы более вели к получе нию чести, как военная служба: защищать Отечество свое, по бедить неприятеля оного есть первое право и упражнение, при личествующее дворянам» («Наказ», § 360 и 363—365). Читая «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа только что приведенные слова Екатерины, Андрей Петрович Гринев, вероятно, не находил в них ничего для себя нового и охотно подписался бы под ними обеими руками: он принадле жал к дворянам того типа, которые говорили в 1767 году в Ко миссии, созванной Императрицей для составления Уложения, что в дворянстве, как в главном чине Империи, «честь и слава наиболее действуют» и что «дворянство должно быть особли вым родом людей в государстве, обязанность которых служить ему» («Сборн. Русск. истор. общ».. 205). Будучи самого вы.

сокого мнения о дворянском достоинстве, Андрей Петрович охотно повторил бы слова Стародума из «Недоросля» Фонви зина: «Дворянин, недостойный быть дворянином, — подлее его ничего на свете не знаю».

Глубоко знаменательными являются наставления, кото рые дает Андрей Петрович сыну при его отъезде на прощание:

«Служи верно, кому присягнешь;

на службу не напрашивайся, от службы не отказывайся;

не гоняйся за лаской начальника;

береги платье снову, а честь смолоду» 1.

Каждое из этих четырех правил составляет основной дог мат личной морали Гринева, и в них, как нельзя лучше, отра жается весь его нравственный облик.

1 Наставления старого Гринева, как и вся «Капитанская дочка», обличают в Пушкине глубокое понимание старинной русской жизни и начитанность в наших исторических памятниках. Они поразительно напоминают завеща ние известного русского ученого и общественного деятеля В. Н. Татищева, написанное им для сына и изданное под именем «Духовной Татищева» в 1773 году. В этом завещании Татищев советовал сыну соблюдать верность Государю, заботиться о государ твенной пользе и ревностно нести госу с дарственную службу. В исполнении этих правил он и полагал достоинство служилого человека. «Главное же повиновение, — писал Татищев, — соб же повиновение, — писал Татищев, — соб же повиновение, — писал Татищев, — соб ственно в том состоит, что ни от какой услуги, куда бы тебя ни определили, не отрицайся и ни на что сам не называйся, если хочешь быть в благополу чии... и когда я оное сохранял совершенно, и в тягчайших трудностях благо получие видел;

а когда чего прилежно искал или отрекался, всегда о том сожалел;

равно ж и над другими слышал».

В данном случае В. Н. Татищев только повторял слова отца своего, который, отправляя его с братом на войну в 1704 году, наказывал им накрепко, чтоб они ни от какого положенного на них дела не отрицались и ни на что сами не назывались». См. Нила Попова «В. Н. Татищев и его время». С. 13—14 и 217. «Духовная» Татищева, по всей вероятности, была хорошо известна Пушкину.

Н. и. ЧерНяев «Служи верно, кому присягнешь». Чтобы понять цель, с которою старый Гринев говорил это своему сыну, нужно иметь в виду время, когда совершаются события «Капитанской доч ки». То было время дворцовых переворотов, неожиданных воз вышений и столь же неожиданных падений;

то было смутное время, когда у русских людей еще были в памяти и присяга Иоанну, уничтоженная присягой Елизавете Петровне, и присяга Петру, уничтоженная присягой Екатерине. Гри,.

нев видел в присяге не простой обряд, не одну формальность, а дело великое и святое, имеющее решающее значение в жизни.

Смысл его наставления таков: «Будь верен тому, кому покля нешься служить. Не думай, что можно играть присягой. Если для соблюдения ее окажется нужным пожертвовать собою — ни перед чем не останавливайся. Лучше провести свой век в нищете, лучше погибнуть в Сибири или на плахе, чем запят нать себя изменой и клятвопреступлением».

«Слушайся начальников, за их лаской не гоняйся;

на службу не напрашивайся;

от службы не отговаривайся»1, — и в этих наставлениях старый Гринев остался себе верен. По сылая сына на службу, он стремился не к тому, чтобы тот по пал в «случайные» люди, нахватал всякими правдами и не правдами чинов и орденов. Гринев, конечно, считал бы себя счастливым, если бы его сын выделился из ряда вон своими заслугами, но он не хотел видеть его среди искателей, про лагающих себе дорогу к почестям посредством покровитель 1 «На службу не напрашивайся, от службы не отговаривайся», — это посло вица, в которой выразились житейская мудрость и нравственные воззрения нашего служилого сословия. Вторая половина этой пословицы заключает косвенное порицание всякой попытки уклониться от службы, избегнуть со пряженных с нею тягостей и опасностей, первая сводится к совету не иску шать Провидение, не играть жизнью, не выскакивать вперед, не обращать на себя искусственно внимания начальства и не возбуждать тем зависти и ненависти в товарищах. Посло ица, о которой идет речь, имеет несколько в вариантов. В известном сборнике Даля «Пословицы русского народа» (2-е изд. I. 297) приводятся следующие три варианта ее: «На службу не напра I. 297) приводятся следующие три варианта ее: «На службу не напра. 297) приводятся следующие три варианта ее: «На службу не напра 297) приводятся следующие три варианта ее: «На службу не напра 297) приводятся следующие три варианта ее: «На службу не напра шивайся (не накупайся), от службы не отпрашивайся» (не откупайся);

«На службу не набивайся, а от службы не отрекайся»;

«Ни на службу вскачь, ни от службы прочь». К этому же разряду пословиц принадлежала и народная поговорка о найме рекрут: «Грешно чужою кровью откупаться».

«каПитаНская доЧка» ПуШкиНа ства разных «милостивцев». Он внушает сыну прежде всего строгое исполнение долга. Своими только что приведенными наставлениями он желает сказать вот что: «Не старайся избе гать трудных и опасных поручений и ставь исполнение слу жебных обязанностей выше соображений о карьере и располо жения людей, власть имущих. Умей жертвовать собою, если того потребует служба;

но не бросайся в опасности, очертя голову. Будь храбрым, но не будь искателем приключений, не будь выскочкой и не унижайся до происков и лести». «Береги честь смолоду»1. В этом последнем и главном правиле Грине ва объединяются все его наставления. Честь — это его святы ня и сокровище, которым он дорожит всего более и которое он советует сыну блюсти от молодых ногтей. Честь — главный двигатель всех чувств и поступков Гринева. Руководствуясь всегда и во всем честью, он умел ценить ее и в других. Когда к нему приезжает в дом Марья Ивановна, он, несмотря на все свое предубеждение против девушки, на которой его сын са мовольно задумал жениться, радушно встречает бедную си роту, как только узнает, что ее отец был повешен Пугачевым и всенародно обличал его в самозванстве. Исповедуя культ чести как верности служебному и сословному долгу, старый Гринев невольно и бессознательно привил этот культ своему сыну и тем самым спас его от падения и ошибок в Белогор ской крепости и при столкновениях с Пугачевым. Молодой Гринев — плоть от плоти и кость от кости своего отца, и вот почему Пушкин поставил эпиграфом к своему роману посло вицу, которою завершает старый Гринев наставления сыну:

«Береги честь смолоду». Нравственный смысл «Капитанской дочки» сводится именно к этому совету.

Жена старого Гринева оставлена Пушкиным в тени. Она является в романе не как вполне обрисованный характер, а как мастерски набросанный силуэт. Это добрая, недалекая и не 1 Кроме пословицы о чести, которую приводит Гринев, и ее варианта: «Бе реги честь смолоду, а здоровье под старость», есть еще несколько прекрас ных русских пословиц о чести: «за честь (за стыд) голова гинет» (погибает);

«за честь — хоть голову с плеч» (хоть голову снесть);

«за совесть да за честь — хоть голову снесть» (Даль. I. 374).

Н. и. ЧерНяев сколько забитая женщина, привыкшая безропотно повиновать ся мужу и всецело преданная семье и домашнему хозяйству, всем знакомый тип старинного быта, сквозь простодушно комичные черты которого ясно проглядывает нежная природа любящей и домовитой матери, умевшей внушить сыну и Са вельичу глубокое уважение и теплую привязанность. Приве дя в своих записках грозное письмо от отца, Петр Андреевич говорит: «Жестокие выражения, на которые батюшка не по скупился, глубоко оскорбили меня. Пренебрежение, с каким он упоминал о Марье Ивановне, казалось мне столь же непри стойным, как и несправедливым. Мысль о переведении моем из Белогорской крепости меня ужасала;

но всего более огорчи ло меня известие о болезни матери». Если известие о болезни Авдотьи Васильевны взволновало Петра Андреевича больше, чем мысль о разлуке с любимою девушкой, значит, он искренно и нежно любил свою мать. Савельич пишет по поводу болезни старухи Гриневой Андрею Петровичу вот что: «…я ж про рану Петра Андреича ничего к вам не писал, чтоб не испужать по напрасну, и, слышно, барыня, мать наша Авдотья Васильевна, и так с испугу слегла, и за ее здоровье Богу буду молить». За душевность, с которою Савельич упоминает об Авдотье Васи льевне, доказывает, что он не без основания называл ее мате рью крестьян: вероятно, им не раз приходилось убеждаться на опыте в ее добром сердце и прибегать к ее помощи и защите в трудные минуты жизни. Потеряв восемь душ детей1, Авдотья Васильевна сосредоточила всю материнскую любовь на своем 1 Петр Андреевич Гринев в самом начале своих записок говорит: «Нас было девять человек детей. Все мои братья и сестры умерли в младенчестве». Отмечая эти подробности, Пушкин хотел быть верным действительности. Как известно, в старину смертность между детьми была ужасающая. кате рина Великая не без наивности писала в своем «Наказе» (§ 256): «Мужики большою частью имеют по двенадцати, пятнадцати и до двадцати детей из одного супружества;

однако редко и четвертая часть оных приходит в совершенный возраст. Чего для непременно должен тут быть какой-нибудь порок, или в пище, или в образе их жизни, или в воспитании, который при чиняет гибель сей надежде государства». Явление, которое так поражало Императрицу катерину среди крестьян, существовало в прежние времена благодаря первобытному уходу за детьми, отсутствию врачебной помощи и другим причинам, и в дворянской среде.


«каПитаНская доЧка» ПуШкиНа единственном, в живых оставшемся сыне, а впоследствии и на его невесте, Марье Ивановне. Нечего и говорить, что Авдотья Васильевна была нежнейшею из нежнейших бабушек, когда она дождалась внуков и внучек.

Переходим к Гриневу — сыну.

Белинский называет характер Петра Андреевича ни чтожным и бесцветным. Может ли быть что-нибудь не справедливее этого приговора? Гринев не бесцветный и ни чтожный, а поистине выдающийся человек своего времени.

Вспомните все главные события его жизни;

вспомните, что ему не было и восемнадцати лет, когда он успел обнаружить и гражданскую доблесть, и умение жить своим умом, и замеча тельное самообладание в самых трудных обстоятельствах, и вы согласитесь с тем, что Гринев был одним из благородней ших представителей дворянства второй половины века.

Как и все люди его поколения, он начал жить очень рано и достиг умственной и нравственной зрелости в такие годы, когда люди нашего времени смотрят на себя, как на школьни ков. Но, может быть, Белинский, называя характер Гринева бесцветным, хотел сказать, что Петр Андреевич смахивает на тех туманных героев, которых нельзя приурочить ни к ка кой эпохе и ни к какой национальности? Едва ли Белинский не мог не понимать, что каждый шаг, каждое слово Грине ва обличают в нем русского человека и русского дворянина прошлого столетия. Споры Петра Андреевича с Савельичем, его сон, его стихотворение: «Мысль любовну истребляя»

и т. д., и т. д., самый тон его записок с их нравоучительными и политическими выводами — все это до того колоритно, все это придает Гриневу такую жизненность, такую правдивую историческую и бытовую окраску, что нам остается только признать Петра Андреевича таким же мастерским созданием пушкинского творчества, как и других героев и героинь «Ка питанской дочки», и с удивлением отметить резкое, ничем не оправдываемое суждение о нем Белинского.

Нельзя целиком принять и тот взгляд, который был вы сказан на Гринева проф. Ключевским в речи, произнесен Н. и. ЧерНяев ной в торжественном собрании Московского университета по случаю открытия памятника Пушкину (см.: «Русская Мысль». 1880. Июнь). Господин Ключевский не считает Гри нева ни бесцветным, ни ничтожным лицом;

он говорит о нем с уважением и сочувствием, но и в его словах о Гриневе проглядывает все-таки ничем не объяснимое высокомерное отношение к Петру Андреевичу. К тому же в них есть факти ческие неточности.

«Среди образов века, — говорит г. Ключевский, — не мог Пушкин не отметить недоросля, и отметил его беспри страстнее и правдивее Фонвизина. У последнего Митрофан сбивается в карикатуру, в комический анекдот. В историче ской действительности недоросль не карикатура и не анекдот, а самое простое и вседневное явление, к тому же не лишенное довольно почтенных качеств. Это — самый обыкновенный, нормальный русский дворянин средней руки. Высшее дворян ство находило себе приют в гвардии, у которой была своя по литическая история в веке, впрочем, более шумная, чем плодотворная. Скромная была судьба наших Митрофанов. Они всегда учились понемногу, сквозь слезы при Петре, со ску, кой при Екатерине, не делали правительств, но решительно сделали нашу военную историю века. Это — пехотные армейские офицеры, и в этом чине они протоптали славный путь от Кунерсдорфа до Рымника и до Нови. Они с русскими солдатами вынесли на своих плечах дорогие лавры Минихов, Румянцевых и Суворовых. Пушкин отметил два вида недо росля, или, точнее, два момента его истории: один является в Петре Андреевиче Гриневе, невольном приятеле Пугачева, другой — в наивном беллетристе и летописце села Горохина Иване Петровиче Белкине, который уже человек века, «времен новейших Митрофан». К обоим Пушкин отнесся с сочувствием. Недаром и капитанская дочь, М. И. Миронова, предпочла добродушного армейца Гринева остроумному и знакомому с французскою литературой гвардейцу Швабрину.

Историку Х века остается одобрить и сочувствие Пушки на, и вкус Марьи Ивановны».

«каПитаНская доЧка» ПуШкиНа Выходит, таким образом, что г. Ключевский смотрит на Гринева как на самого обыкновенного русского дворянина.

С точки зрения русского патриотизма было бы очень прият но, если бы это было действительно так, но мемуары, прави тельственные распоряжения и архивы Х века, наполнен ные указаниями на дворян нетчиков, упорно уклонявшихся от службы даже тогда, когда она была обязательною, упорно чуравшихся просвещения и отнюдь не имевших тех привле кательных качеств, которыми отличается Гринев, — доказы вают, что Петр Андреевич был не самым обыкновенным дво рянином, а одним из лучших выразителей благороднейших стремлений и сторон нашего дворянства.

Сближение Гринева с Митрофаном Простаковым отзы вается натянутостью и ничего не разъясняет. Господин Клю чевский видит в них обоих недорослей конца прошлого века — и только. Слово «недоросль» в своем прямом значе нии значит подросток, несовершеннолетний, но на военно административном языке века недорослями назывались собственно те мальчики и юноши из дворян, которые готови лись к службе, но еще не состояли на ней. В этом, более тес ном смысле слова офицеры, не достигшие совершеннолетия, уже не считались недорослями;

поэтому и Гринев, собственно говоря, уже не был недорослем с той поры, как Рейнсдорп за числил его прапорщиком в гарнизон Белогорской крепости.

Отождествлять Гринева с Митрофаном Простаковым значит смешивать два противоположные полюса. Конечно, и Гринев, и Митрофан Простаков были сыновья дворян и дворяне, но между ними столь же мало общего, как между Андреем Бол конским и Николаем Ростовым из «Войны и мира» графа Тол стого, с одной стороны, и поручиком Теляниным (из того же романа), укравшим у Денисова кошелек с деньгами, — с дру гой. Среди дворян прошлого века встречались и Гриневы, и Простаковы, и Швабрины. Рисуя Гринева, Пушкин не прикра шивал былой действительности;

рисуя Митрофана, Фонвизин не клеветал на нее. Пушкин показал нам лицевую, а Фонвизин обратную сторону медали. О громадной разнице между пыл Н. и. ЧерНяев ким, смелым, умным и энергичным Гриневым и бездарным, смешным и вялым Белкиным мы уже имели случай говорить.

Ставить их на одну доску — то же самое, что смешивать Чацко го с Молчалиным. Напрасно также г. Ключевский противопо лагает Гринева Швабрину, как скромного армейского офицера блестящему гвардейцу. Гринев был родовитее Швабрина, хотя и Швабрин, по словам Марьи Ивановны, был «хорошей фами лии». Насколько можно догадываться, Пушкин хотел вывести в Гриневых представителей коренных, старинных дворянских родов. О предках Петра Андреевича и Андрея Петровича, судя по некоторым намекам поэта, можно сказать то же самое, что он говорит об Езерских в «Родословной моего героя»:

Они и в войске, и в совете На воеводстве и в ответе Служили доблестно царям.

Швабрин, о родовитости которого в «Капитанской дочке»

ничего не говорится, так же, как и его, двойник — Шванвич, был, надо думать, представителем той аристократии, о кото рой Пушкин писал:

У нас нова рожденьем знатность, И чем новее, тем знатней.

По всей вероятности, Швабрин был гораздо богаче Гри нева;

несомненно также, что он был образованее его в то вре мя, когда судьба столкнула их в Белогорской крепости, но и Гринев принадлежал к зажиточной семье, и Швабрин, узнав об его приезде в Белогорскую крепость, сам приходит к нему знакомиться, как к человеку своего круга. Где продолжал Петр Андреевич службу после женитьбы на Марье Ивановне, в «Ка питанской дочке» не упоминается. Очень может быть, что в гвардии и в Петербурге. Доказательством того, что он не без выездно жил в провинции, является его знакомство с Сумаро ковым. Не нужно также забывать, что он начал номинальную «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа службу в Семеновском полку, попал же вместо этого полка в Белогорский гарнизон единственно по желанию отца. Он имел все данные и полную возможность служить, подобно Швабри ну, в гвардии, и поэтому его никак нельзя смешивать с таки ми мелкопоместными и «неродословными» дворянами, каким был Белкин. Но проф. Ключевский вполне прав, относя моло дого Гринева к числу тех дворян-офицеров, которые выносили на своих плечах славу русского оружия. О Петре Андреевиче можно сказать то же самое, что мы говорили об Андрее Петро виче: и он верой и правдой служил государству и родине, запо ведав своим детям следовать примеру отца, деда и прадедов.

Молодой Гринев такой же типичный представитель рус ского дворянства Х века, как и Андрей Петрович. Различие между ними сводится к различию между отцами и детьми, к различию двух смежных поколений. Между обоими Гриневы ми много общего, но Гринев-сын уже не носит отпечатка той суровости и простоты нравов, которыми отличается его отец.

Он уже не примет какого-нибудь Бопре за человека, сведущего во всех науках. Гринев-отец с великим трудом мог написать деловое письмо, а его сын занимался литературой и оставил в назидание потомству «семейственные записки». У Петра Ан дреевича уже не было самовластных привычек его отца. Век Екатерины наложил на него свой отпечаток и придал его нравственной физиогномии, в связи с воспитанием и с неко торыми событиями жизни, те особенности, которые его отли чают от Гринева-отца. От отца Петр Андреевич унаследовал и бессознательно перенял мужество, твердость, сознание дол га, чувство чести и умение повелевать. Но на нем сказалось и влияние его доброй и нежной матери. В нем нет ни дряблости, ни сантиментальности;


но его характер гораздо мягче отцов ского. Пушкин не описывает семейной жизни Петра Андрее вича, — но кто и сам не догадается, что она резко отличалась от семейной жизни Андрея Петровича, что Гринев-сын уже не так смотрел на жену, как Гринев-отец на Авдотью Васильев ну, и Марья Ивановна, несмотря на всю свою кротость, поль зовалась, как жена и мать, несравненно бльшим значением, Н. и. ЧерНяев чем старуха Гринева? В молодости Андрея Петровича был невозможен такой роман, какой пережил его сын. Те тонкие и сложные чувства, которые столь часто волновали душу Петра Андреевича, были непонятны его отцу. Молодой Гринев соеди нял в себе хорошие качества своих родителей, и эти качества развились в нем под влиянием хотя и незатейливого, но благо приятного для него домашнего быта, в котором не последнюю роль играло влияние добродушного, бескорыстно преданно го дядьки Савельича. Юноша, выросший, подобно Гриневу, под яблонями, между скирдами и природой, в гигиенически и нравственно здоровой атмосфере, не мог не впитать в себя с самого детства много хорошего. Ему не мог повредить даже легкомысленный Бопре. Да ведь и Бопре, собственно говоря, несмотря на все свои недостатки, был добрый малый.

Житейская школа, пройденная Петром Андреевичем в начале его службы, как нельзя лучше способствовала разви тию тех добрых задатков, которые ему дала семья, выпустив шая его в свет неиспорченным, крепким и сильным юношей.

Петр Андреевич говорит о своих ученических годах шут ливым тоном, как и подобает человеку, сделавшемуся обра зованным благодаря самому себе и прекрасно понимающему пробелы своего воспитания. Петр Андреевич отзывается о нем без горечи, с добродушным юмором, ибо в прежние времена не он один, а все дворяне, за весьма немногими счастливыми исключениями, учились если и не на медные деньги, то весьма немного. Было бы, однако, опрометчиво судить о том, что дала Гриневу семья, по первой главе его воспоминаний. Правда, он рос дома недорослем, лазя по голубятням и играя в чехарду с дворовыми мальчишками, но он вступил в жизнь уж вовсе не таким невежественным, как можно предполагать, принимая за чистую монету все, что он говорит о своем детстве и от рочестве в первой главе романа. Поступая на службу, он умел читать и писать и настолько владел русским языком, что без всякой посторонней помощи мог писать стихи. По всей вероят ности, в доме Андрея Петровича, кроме «Придворного кален даря», были и еще кое-какие книги, которые были прочитаны «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа и перечитаны любознательным мальчиком. Если Андрей Пе трович выписывал для сына географические карты, то нужно предположить, что он выписывал для него и другие учебные пособия. Не может быть, чтобы Гринев-сын ничего не извлек из них. У Бопре, как видно из третьей и четвертой глав романа, Петр Андреевич научился говорить и читать по-французски и притом совершенно свободно, о чем в первой главе «Капи танской дочки», однако, не упоминается. Таким образом, пре бывание Бопре в доме Гриневых не прошло бесследно для его питомца. Занимаясь с Бопре французским языком, Гринев, ве роятно, читал с ним и какие-нибудь книги, а из рассказов Бо пре познакомился с заграничной жизнью. Поступая на службу, он, судя по всему, был просвещеннее большинства своих одно леток дворян, и едва ли между ним и Швабриным была очень большая разница по образованию.

Гринев знал немного, но он был умен, любознателен, вос приимчив и, познакомившись со Швабриным, пользуется за пасом его французских книг, с жадностью читает и перечиты вает их, а затем и сам начинает пробовать свои силы по части переводов и сочинительства. Писательский недуг был свой ствен нашим самоучкам прошлого столетия, и Гринев занимал между ними не последнее место;

недаром его стихи удостаива лись похвал самого Сумарокова: для своего времени они были действительно недурны. Элегия Петра Андреевича «Мысль любовну истребляя» — пародия на пиит века, — та кая же пародия, как «Ода Его Сиятельству графу Хвостову»

(«Султан ярится») и «Летопись села Горохина», — прелестная пародия, не заключающая в себе ни фальши, ни шаржа, кото рую с удовольствием напечатали бы у себя издатели журналов «времен очаковских и покоренья Крыма».

Молодой Гринев всею своею жизнью доказал, что он усвоил себе основное правило отцовской морали: «Береги честь смолоду». В его жизни были промахи и увлечения, но не было поступков, за которые ему приходилось бы краснеть на старости лет и в которых ему тяжело было бы впоследствии сознаться. Он строго осуждает свое поведение в симбирском Н. и. ЧерНяев трактире, где он держал себя, «как мальчишка, вырвавшийся на волю. Но если принять во внимание, что ему не было в то время и семнадцати лет и что встреча с Зуриным была первым дебютом его самостоятельности на житейском поприще, то нужно быть уже чересчур суровым ригористом, чтобы усмо треть в проигрыше и попойке пылкого юноши что-нибудь осо бенно предосудительное. Такие случаи бывали со всеми, не исключая самых выдающихся людей1. Но уже в симбирском трактире сказались три хорошие основные черты характера Гринева: его умение жить своим умом, его доброта и его бла городство. Проиграв значительную для себя сумму Зурину и прекрасно понимая, что Зурин играл не совсем чисто, Гринев немедленно расплачивается с ним и с негодованием отвергает наивное предложение Савельича ускользнуть как-нибудь от денежного расчета. Когда Савельич отказывается выдать сто рублей, Гринев решительно и круто обрывает его и раз навсег да определяет свои отношения к дядьке, как отношения госпо дина к слуге. Он делает это, однако, не без внутренней борь бы, ибо искренно любит Савельича. «Я подумал, — говорит Гринев, — что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уже впоследствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки». Вот побуждения, в силу которых Петр Андреевич заговорил с Савельичем строгим и властным тоном, и, нужно отдать ему справедливость, он употреблял этот тон лишь тогда, когда простодушный дядька предлагал ему нечто, действительно несообразное. Савельич бывал в таких случаях прав со своей точки зрения — с точки зрения сохранения барского добра и барской шеи, — но Гри нев тоже был прав, ибо его представления о чести были совсем иные, чем у Савельича. Поставив на своем, Гринев сознает, однако, что поступил в Симбирске дурно, и «выехал из него с беспокойною совестью и безмолвным раскаянием». Он чув 1 Отужинав у Аринушки, Петр Андреевич остался таким же чистым, неис порченным юношей, каким выехал из родительского дома. Он был недалек от разврата в Белогорской крепости после отказа Марьи Ивановны выйти за него замуж против воли его отца, но пугачевщина спасла Петра Андрее вича от нравственного падения (см. окончание пятой главы).

«каПитаНская доЧка» ПуШкиНа ствует себя виноватым перед Савельичем и, после некоторого колебания, просит у него прощения. В этом, как и во всех дру гих случаях, Петр Андреевич остался верен привязанности к Савельичу и желанию сохранить за собою самостоятельность, и можно только удивляться тому такту, с каким юный Гринев вел себя со своим дядькой: и в Симбирске, и на постоялом дво ре при столкновении из-за заячьего тулупа, и впоследствии он умел держать Савельича в должном повиновении, не нарушая в своих отношениях к нему ни того доверия, ни той искрен ности, с которыми он относился к нему с самого детства. Са вельич был добрым слугой своего господина, и его господин перед ним не оставался в долгу. Вспомним хотя бы ту сцену, в которой он просит своего дядьку отвезти Марью Ивановну в деревню к старикам Гриневым...

« — Друг ты мой, Архип Савельевич! Не откажи, будь мне благодетелем;

в прислуге я нуждаться не стану, а не буду спокоен, если Марья Ивановна поедет дорогой без тебя».

Вот каким языком говорил Гринев с своим дядькой: в са мые важные минуты своей жизни!

В Белогорской крепости молодой Гринев сталкивается со Швабриным и несмотря на то, что Швабрин и старше, и гораз до опытнее, держит себя с ним, как равный с равным. Недо статок жизненного опыта повел к тому, что Гринев не понял Швабрина сразу и обращался с ним так же доверчиво, как со всеми другими. Только с течением времени он стал смутно до гадываться, что Швабрин дурной человек и что от него следо вало бы стоять подальше. Несмотря на то, он продолжал откро венничать с ним и нежданно-негаданно нарвался на дерзкую выходку, оскорбительную для любимой девушки. Дуэль со Швабриным впервые показывает нам Гринева как мужествен ного и рыцарски благородного юношу. Дуэль была, конечно, важным событием в жизни Гринева, но и она не раскрыла ему глаз на Швабрина, хотя Марья Ивановна дала ему понять, что выходка Швабрина была не только грубою, непристойною на смешкой, но и низкою обдуманною клеветой. Когда Гринев оправился от раны и когда к нему явился Швабрин со своими Н. и. ЧерНяев извинениями, он искренно простил его, объясняя себе его кле вету досадой оскорбленного самолюбия и отвергнутой любви.

Он окончательно отшатнулся от Швабрина только тогда, когда убедился, что Швабрин написал на него донос отцу. Отноше ния Гринева к Швабрину обрисовывают Петра Андреевича, как не особенно проницательного, неопытного, но прямого, ис креннего, доверчивого, смелого и незлопамятного юношу, спо собного на месть в минуты гнева и всегда готового проявить великодушие по отношению к наказанному врагу. Той чутко сти сердца, которою отличается Марья Ивановна и которая помогала ей инстинктом отгадывать людей, у него не было.

Столкновение со Швабриным было для него своего рода шко лой понимания людей. Поняв Швабрина, Гринев по-прежнему относился к нему по-рыцарски. Описывая свой отъезд из Бе логорской крепости вместе с Марьей Ивановной, вырванной из рук Швабрина, Гринев говорит: «У окошка комендантского дома я видел стоящего Швабрина. Лицо его изобразило мрач ную злобу. Я не хотел торжествовать над уничтоженным вра гом и обратил глаза в сторону». Эта черта дает ясное понятие о благородном сердце Гринева, никогда и ни при каких условиях не утрачивавшего чувства утонченного великодушия.

Любовь к Марье Ивановне и знакомство с добрым и по чтенным семейством капитана Миронова имели на Гринева самое благотворное влияние. В его натуре не было такой глу бины, какою отличалась натура его невесты. Марья Ивановна была дальновиднее его и имела над ним все преимущества ума и характера. Гринев был во всех отношениях ниже Марьи Ива новны, но он умел ценить и понимать ее и в полном смысле слова завоевал свое счастье с нею. Она предпочла его богатому и родовитому Швабрину не за одну наружность и не по капри зу, а сознательно и по весьма веским соображениям. Марью Ивановну привлекали в Гриневе его мужество, его душевная чистота и непосредственность, его отзывчивость на все хоро шее, его отвращение к окольным путям.

Искренность, смелость, великодушие и чувство чести со ставляют основные черты характера Гринева. Они спасали его «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа от падения и делали его достойным сыном старого Гринева.

Называя Петра Андреевича бесцветным лицом, Белинский за бывал, что это бесцветное лицо не раз обнаруживало способ ность отстаивать свои убеждения даже до смерти. Только бла годаря счастливой случайности Гринев не взлетел на виселицу вместе с капитаном Мироновым и Иваном Игнатьичем, но он умел смотреть в глаза смерти с бестрепетным мужеством.

«Очередь была за мною, рассказывает он о первой встрече с самозванцем в Белогорской крепости, — я глядел смело на Пу гачева, готовясь повторить ответ великодушных моих товари щей... “Вешать его”, — сказал Пугачев, не взглянувши на меня.

Я стал читать про себя молитвы, принося Богу искреннее рас каяние во всех моих прегрешениях и моля его о спасении всех близких моему сердцу». Гринев, чуждый всякой аффектации и желания рисоваться, с такою же простотой повествует о сво ем душевном настроении после неожиданного избавления от смерти, как и о том, как он готовился к ней: «Пугачев дал знак, и меня тотчас развязали и оставили... В эту минуту не могу сказать, чтобы я обрадовался своему спасению. Не скажу, од нако ж, чтобы я о нем сожалел». Такою же искренностью и про стотой дышит рассказ Гринева о его беседе с Пугачевым после оргии самозванца, свидетелем которой ему пришлось быть.

« — Чему же ты усмехаешься? — спросил он меня, на хмурясь. — Или ты не веришь тому, что я государь?

Я смутился. Признать бродягу государем я был не в со стоянии: это казалось мне малодушием непростительным. На звать его в глаза обманщиком — было подвергнуть себя по гибели, и то, на что был я готов под виселицею в глазах всего народа и в первом пылу негодования, теперь казалось мне бес полезной хвастливостью. Я колебался. Пугачев мрачно ждал моего ответа. Наконец (и еще ныне с самодовольствием поми наю эту минуту), чувство долга восторжествовало во мне над слабостью человеческою. Я отвечал Пугачеву:

— Слушай, скажу тебе всю правду. Рассуди: могу ли я признать в тебе государя? Ты человек смышленый, ты сам уви дел бы, что я лукавствую.

Н. и. ЧерНяев — Кто же я таков?

— Бог тебя знает, но кто бы ты ни был, ты шутишь в опас ную шутку».

В том же духе отвечает Гринев и на все дальнейшие во просы Пугачева, решительно отказываясь купить свободу це ной измены служебному долгу.

«Моя искренность поразила Пугачева», — замечает он.

Она не могла не поразить Пугачева и сослужила Гриневу впоследствии большую службу, ибо возвысила молодого офи цера в глазах самозванца и поставила его в такие своеобразно близкие, человеческие отношения к страшному предводителю мятежа, благодаря которым Пугачев, внушавший всем сторон никам правительства ужас, сделался покровителем и чуть не другом Гринева. И в Берде, и во время поездки с Пугачевым в Белогорскую крепость, Гринев продолжал говорить с ним тем же тоном, каким говорил после сцены казней. Швабрин иронически называет Гринева Дон-Кихотом Белогорским, и в Петре Андреевиче действительно есть много рыцарского. Его предложение Рейнсдорпу очистить крепость, его поездка туда для освобождения Марьи Ивановны, его возвращение к пуга чевцам, из лап которых он только что вырвался, его поведение на суде, — все это дает самое выгодное понятие об его моло дом задоре, юношеской отваге и благородном сердце.

В первых двух главах «Капитанской дочки» мы видим молодого Гринева сначала подростком, а затем юношей, умевшим доказать дядьке, что он уже не ребенок. В дальней ших главах романа поэт показывает нам, как развивается и крепнет характер этого юноши под влиянием людей, с кото рыми столкнула его судьба, под влиянием любви и грозных событий пугачевщины. Между шестнадцатилетним Грине вым, который посматривал, облизываясь, как его мать сни мала пенки с медового варенья, и восемнадцатилетним Пе тром Андреевичем, «впервые вкусившим сладость молитвы, излиянной из чистого, но растерзанного сердца» в казанской тюрьме, — целая бездна. Он, если так можно выразиться, растет и развивается на глазах читателя «Капитанской доч «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа ки», превращаясь в течение двух лет из зеленого подростка в зрелого молодого человека. И неудивительно: в течение этих двух лет Гринев переживает столько, сколько другие не переживают в течение целых десятилетий. Столкновения с такими противоположными людьми, как Мироновы, с одной стороны, а Пугачев и Швабрин — с другой, роман с Марьей Ивановной, дуэль, тяжкая болезнь, чтение, зрелище мятежа и тех страшных, но вместе облагораживающих впечатлений, которыми оно сопровождалось (вспомним казнь Ивана Куз мича и Ивана Игнатьича), суд и тюрьма — все это не могло не оказать на впечатлительного юношу большого влияния и не иметь для него воспитательного значения.

Нравственный облик Гринева дорисовывается общим тоном его семейственных записок, их спокойным, трезвым отношением к людям и событиям, их добродушным юмором, их светлым и примиряющим взглядом на жизнь. Пушкин, ви димо, хотел, чтобы между строк романа виднелся привлека тельный образ бывалого, умного и честного старика, много видевшего и испытавшего на своем веку и не без гордости и удовольствия рассказывающего в часы досуга о своем про шлом детям и внукам. «Капитанская дочка» знакомит нас подробно с молодостью Гринева;

она же дает нам понятие об его покойной и счастливой старости.

Пушкин нигде не прикрашивает Гринева. Ставя его ли цом к лицу с Пугачевым, он не пленился возможностью сде лать из него Шарлотту Корде, вроде Парани из «Пугачевцев»

графа Салиаса, прекрасно понимая, что этого нельзя было сделать, не впадая в фальшь. Пушкин вывел в лице Гринева одного из русских людей второй половины прошлого века. Та кие люди, как Петр Андреевич, тогда бывали и могли быть.

Поэт нимало не думал о том, чтобы ставить своего героя в красивые позы и заставлять его проделывать чудеса храбро сти. В «Капитанской дочке» выходит постоянно так, что Гри нев, несмотря на свое мужество и готовность к самопожертво ванию, иногда кажется (но только кажется) как бы пассивным лицом, которого спасает то Савельич, то Пугачев, то Марья Н. и. ЧерНяев Ивановна. Вот это-то, вероятно, и подало повод Белинскому назвать Гринева бесцветным лицом. О близорукости такого определения мы уже говорили. Гринев скоротал свой век в своем родовом имении и, подобно отцу, не сделал блестящей карьеры. Ненасытное честолюбие и жажда власти были ему совершенно чужды, и он остался в тени. К тому же он был слишком совестлив, чтобы пролагать дорогу к почестям, не брезгуя никакими средствами. Он не уронил бы себя ни на каком посту, но он не был человеком призвания, увлекающе го своих избранников к предназначенному для них жребию, и мог вполне удовлетвориться тою скромной сферою деятель ности помещика и семьянина, которая выпала на его долю. Не трудно догадаться, что он толково управлял своими крестья нами и был образцовым в своем роде мужем и отцом, посвя щая свои досуги, подобно Болотову, литературным занятиям, к которым он пристрастился еще в Белогорской крепости.

От характеристики Гриневых весьма естественно перейти к характеристике их верного и преданного слуги — Савельича.

Савельич принадлежит к числу самых удачных созданий пушкинского гения. Забыть его тому, кто хотя бегло пробежит «Капитанскую дочку», нет никакой возможности. Комично наивный, добродушно-трогательный образ старого дядьки сразу и неизгладимо врезывается в память. Савельич — это такой же законченный и превосходный тип слуги, как Санчо Панса и Ка леб. Когда иностранцы поближе познакомятся с нашею литера турой, его имя и у них сделается нарицательным. Подобно тому, как в лице Гриневых — отца и сына Пушкин хотел воплотить лучшие стороны нашего старого дворянства, так в лице Саве льича он хотел показать привлекательную сторону тех добрых, задушевных отношений, которые возникали иногда на почве крепостного права между крестьянами и помещиками. Пушкин не был защитником крепостного права. Он ненавидел его и пре красно понимал его гибельное влияние на Россию.

Увижу ль я народ неугнетенный И рабство, падшее по манию царя? — «каПитаНская доЧка» ПуШкиНа восклицал Пушкин в одном из стихотворений, написанных в молодые годы («Деревня»). Но он не мог не видеть и отри цать, что между крестьянами и господами сплошь и рядом существовали такие тесные и нравственные узы, которые не могли не вызывать уважения. Для справедливой, всесторон ней оценки истории крепостного права еще не настало вре мя. Современникам реформы 19 февраля 1861 года трудно отрешиться от своего, несколько пристрастного взгляда на тот строй жизни, который был ею упразднен. Будущий исто рик крестьянского сословия отметит все, что было дурного в этом строе, но не скроет и того, что было в нем хорошего;



Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 | 18 |   ...   | 21 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.