авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |

«Министерство образования и науки, молодёжи и спорта Украины Государственное учреждение «Луганский национальный университет имени Тараса Шевченко» Восточноукраинский ...»

-- [ Страница 2 ] --

При всей близости к поэтике сказок Казака Луганского в фоль клорно-исторических романах А. Ф. Вельтмана отрыв от фольк лорно-мифологического сюжета более принципиальный и глобаль ный.

Обоих авторов привлёк образ Емели из русских народных ска зок: у В. И. Даля сказка «О Емеле-дурачке» (1835), у А. Ф. Вельт мана роман «Новый Емеля, или Превращения» (1845). Писатели сатирически изображают современное общество вводят сказоч ных персонажей в реальную обстановку. В главном герое произве дения А. Ф. Вельтмана – Емельяне Герасимовиче, узнаётся ска зочный Емеля-дурачок. Писатель проводит его через события Оте чественной войны 1812 г., превращая то во французского генерала, то в шута, то в богатого наследника, то в русского барина-рефор матора. Емеля так и остаётся «доброй душой», наивным, светлым человеком, который не приемлет лжи и наличия у людей «второго дна», и судьба оказывается по отношению к нему милосердна. В произведение органично включаются сказочные мотивы – образы Бабы Яги, Змея Горыныча [58, с. 90 – 92, 166 – 171] и др. Тем не менее новый «Емеля» – не только сказочный, но и социально-пси хологический роман, в котором звучит сатира критика крепостни ческой действительности и помещичьей аристократии. Сказка же В. И. Даля «Емеля», несмотря на обогащение сатирическими и бы товыми элементами, так и остаётся сказкой.

Отличительными особенностями прозы В. И. Даля и А. Ф. Вельт мана являются простонародный язык повествования и смешение разных стилей. Близость В. И. Далю ощущается у А. Ф. Вельтма на также в стилевых приёмах, прежде всего, введении простореч ной лексики. Подобные новации прозаиков одинаково отрицательно воспринимались критиком О. И. Сенковским (1834), который писал об авторе «Лунатика»: «Нет сомнения, что можно иногда вводить в повесть просторечие;

но всему мерою должны быть разборчивый вкус и верное чувство изящного: а в этом грубом, сыромятном ка ляканье я не вижу даже искусства!» [200, с. 10 – 11]. Но ни А. Ф. Вельт ман, ни В. И. Даль не прислушались к критике журнального «авто ритета», упорно продолжали вводить в свои произведения «сыро мятное каляканье», а зачастую и фонетическое восприятие устной народной речи задолго до того, как это было принято в фольклори стике и диалектологии.

Двух авторов отличало прекрасное знание этнографии, лингви стики, они не часто, но создавали собственные слова.

Во всех «ска зочных» романах А. Ф. Вельтмана много примечаний, которые офор млены и как подстрочные, и как послетекстовые. Они дают разъяс нения этнографического характера (устаревшие или иноземные ре алии), лингвистический, этимологический комментарий к выделен ным в тексте курсивом словам. Подобное наблюдается и в сказ ках, и в реалистической прозе В. И. Даля 1830 – 1840-х гг. Отдельные слова А. Ф. Вельтман создал сам, например «векожизненный» в ро мане «Кащей Бессмертный» [61, с. 109]. В. И. Даль, правда, гораз до позже, в 1850-х гг., размышлял о праве «составлять и переиначи вать слова, чтобы они выходили русскими»: климат – погодье, ад рес – насыл, атмосфера – колозёмица или микроколица, гимнасти ка – ловкосилие, автомат – самодвига, живуля, живыш и т. п.

Безусловно, эксперименты В. И. Даля и А. Ф. Вельтмана в прозе 1830-х гг. (у Вельтмана и 1840-х гг.) близки.

Далевские прозаические сказки перекликаются со стихотвор ными сказками своего времени.

В первую очередь необходимо отметить близость созданных на основе устного народного творчества образов. Так, А. С. Пуш кин в «Сказке о царе Салтане», «О золотом петушке», П. П. Ершов в «Коньке-Горбунке», В. И. Даль в «Иване Молодом Сержанте»

создают образ жестокого, несправедливого, глупого царя. А. С. Пуш кин в «Сказке о царе Салтане» и В. И. Даль в «Сказке об Иване…»

– образ мудрой девы, а в сказках «О мёртвой царевне» и «О Стро евой дочери» – кроткой падчерицы. У Казака Луганского в «Еме ле-дурачке» и у П. П. Ершова в «Коньке-Горбунке» главными геро ями становятся ловкие простаки, хитрецы, дураки, скрывающие под маской свой острый ум. Наконец, у А. С. Пушкина («Сказка о царе Салтане») и В. И. Даля («Об Иване…») возникает образ мудрой жены помощницы, которая помимо мудрости наделена чувством собствен ного достоинства, высокой активностью, обладает сильным характе ром, беспощадна по отношению к врагам главного героя.

Наблюдается идейно-тематическое сходство сказочных про изведений разных авторов. В «Сказке о рыбаке…» А. С. Пушкина и сказке «О Георгии Храбром…» В. И. Даля содержится сатира на несправедливое общественное устройство. В произведениях П. П. Ер шова «Конёк-Горбунок» и В. И. Даль «Об Иване…» социальный конфликт народного сказочного сюжета усиливается тем, что по зитивные персонажи оказываются противопоставленными не толь ко царю, но и всему его окружению: продажным, раболепствую щим перед царём и ненавидящим Ивана придворным.

Характерны использованные авторами стихотворных сказок и В. И. Далем художественные приёмы. В «Сказке о медведихе»

А. С. Пушкина (1830, неоконч. и неопубл.) [391] и «Сказке о Георгии Храбром…» В. И. Даля рассказано о похоронах животных (при этом введён отрывок в жанре плача), авторы видят героев-животных как бы на социальной лестнице. У А. С. Пушкина, П. П. Ершова и В. И. Даля есть совпадения и в характере обработки сказочных сюжетов: смещение граней волшебной и бытовой сказок, перепле тение бытового и фантастического планов, иронический подтекст, сказовая манера письма, имитация устного исполнения (в особен ности у П. П. Ершова) и др.

Подобную близость опытов авторов сказок 1830-х гг. можно объяснить общностью интересов и сходством в понимании народ ности. Это становится очевидным на фоне сказок, созданных под ражателями А. С. Пушкина и П. П. Ершова [259, с. 171 – 177, 228 – 231, 241 – 245, 271 – 279]. В каждом конкретном случае проводи мых сюжетных параллелей и совпадений в использовании писате лями образов, характеристик, стилевых особенностей мы не гово рим о влияниях выдающихся сказочников друг на друга. Все они как прекрасные знатоки русского сказочного фольклора пришли к созданию сходных образов в силу одинакового отношения к народ нопоэтическому материалу, что, в свою очередь, обусловливается родством их демократических позиций. Названные поэты и Казак Луганский сумели проникнуть в художественную природу народ ной сказки, отобрав самые существенные жанровые черты, углу бив и заострив их.

Сопоставление сказочных опытов О. М. Сомова и В. И. Даля было начало уже в критике 1830-х гг. Современный исследователь жанра литературной сказки Л. В. Дереза утверждает, что сомовс кие сказки, для которых характерна верность фольклорному перво источнику, последовательная имитация народного стиля, восходят к далевским «Русским сказкам… 1832 г.» [162, с. 139]. Этой же точки зрения придерживаются И. П. Лупанова и З. И. Власова [259, с. 381;

70, с. 341]. Данное мнение восходит к рецензии Н. А. Поле вого (Моск. телеграф, 1833, № 4, с. 598), в которой критик возводит стилевые особенности сказок О. Сомова («В поле съезжаются…»

и «О Никите Вдовиниче») к В. И. Далю. Не все современники счи тали это мнение справедливым, в частности Н. Н. Трубицын ут верждал, что О. М. Сомов явился в отношении некоторых стиле вых приёмов не последователем, а предшественником В. И. Даля [465, с. 62]. Об этом говорят и некоторые литературоведы нашего времени [197, с. 508].

Как и В. И. Даль, О. М. Сомов собирает фольклор и популяри зирует его. При этом устное народное творчество обоими автора ми рассматривается как важнейшее средство познания «духа» на рода и создания национальной самобытной литературы. Интерес к украинскому фольклору у О. М. Сомова сочетается со всё углуб ляющимся интересом к устному народному творчеству русской нации («Кикимора», «Оборотень», «Сказание о храбром витязе Ук роме-табунщике», «Сказка о медведе Костоломе и об Иване, ку пецком сыне» и др.). У В. И. Даля, безусловно, обратное соотно шение: преобладают сюжеты русского фольклора, а украинского среди них незначительное количество («Ведьма»). В русском фоль клоре О. Сомова особенно привлекали героические темы. В его произведениях показаны положительные качества народа: простой русский мужик часто оказывается сильнее князей и воевод, один выходит на бой с врагами и побеждает, но лень, алчность героя наказываются и ведут его к поражению (например, «Сказка о Ни ките Вдовиниче»).

О. Сомов почти не использовал фольклорные сказочные сю жеты. В своих произведениях он стремился к реконструкции герои ческого прошлого русской истории и старинных черт быта, т. е.

ориентировался на жанры былины и богатырской сказки. Отметим, что у В. И. Даля подобные сюжеты, темы и идеи также присут ствуют, но не доминируют. Сказки авторов о богатырских подви гах персонажей близки: их авторы обращаются к народному эпосу (былинные мотивы, образы и ситуации), живописуют героический характер, создают былинный сказ, органично используют послови цы и поговорки (у О. Сомова «Сказание о... Укроме Табунщике», «В поле съезжаются, родом не считаются», «Сказка о медведе-кос толоме», у В. И. Даля «Илья Муромец», «О Милонеге»).

О. Сомов кладёт в основу большей части своего сказочного творчества несказочную прозу – былички, легенды, предания, по верия («Купалов вечер» (1831), «Бродящий огонь» (1831), «Киевс кие ведьмы» (1833), «Недобрый глаз» (1833), «Русалка» (1829), «Сказка о кладах» (1829), «Оборотень» (1829), «Кикимора» (1829) [437, с. 92 – 115, 144 – 227]). Казак Луганский гораздо реже обра щался к быличкам (в интродукции «Новинки-диковинки», пьесе «Ночь на распутье», сказке «Ведьма», «Сказке о кладах»). В. И. Даль использовал тех же героев, что и О. Сомов (русалка, ведьма, обро тень), и их характеристика, естественно, совпала, т. к. восходит к устному народному творчеству.

Многими образами и ситуациями далевская «Ведьма» пере кликается с сомовским «малороссийским преданием» «Киевские ведьмы». Главный герой рассказа О. Сомова Фёдор Блискавка, как и Остап Пушкарь у В. И. Даля, «лихой казак», «молодость, красота и завзятость» которого заставляет киевлянок «поглядывать на него с лукавой усмешкой» [437, с. 97]. Сходны в обоих произведениях слухи и сплетни о невесте казака и попытки «добрых людей» пре достеречь героя от женитьбы на ведьме. Киевская ведьма у О.

Сомова – молодая девушки, мать которой научила её колдовству и заставляла летать на шабаш на Лысую гору.

Вместе с тем последующее развитие действия и развязка в данных произведениях наглядно показывают противоположные ус тановки писателей при изображении реальной действительности и использовании фольклорного материала. О. Сомов разрабатывает сюжет народного предания в духе романтизма. Вся сказка овеяна таинственностью, фантастическое описание шабаша ведьм соче тается со странным и трагическим финалом: Катруся Ланцюговна высосала всю кровь казака, а затем сама была сожжена ведьмами на Лысой горе. У В. И. Даля народные поверья о ведьме органично вплетены в сюжет народной сказки с её конечным торжеством добра над злом. Сказочные образы и ситуации, пронизанные неис сякаемым народным юмором, неизменно находят своё отражение в реальности. Жизнеутверждающий характер «Ведьмы» усилива ется концовкой: «Ну баба», – сказал казак, – «теперь справляй пир на весь мир;

что заработано в год, сыпь на стол в день. Руки здоро вы, ноги целы;

сыну мий, Ивашко, дома, а с ведьмы, с аспидской, может уже давно черти лыки дерут;

она не страшна боле, так Гос подь благословит нас опять. А чумаковать пойду, возьму и сына с собою: пусть поживет, как люди живут, свету побачит, пусть пора дуется простору нашему, погуляет...» [118, IV, с. 198].

Используя несказочный фольклор, О. Сомов, в отличие от В.

И. Даля, редко обращается к собственно сказочным сюжетам. Так, на рубеже 1828 – 1829 гг., когда Казак Луганский создал сказку «Сила Калиныч», О. М. Сомов напечатал произведение «Оборо тень» с подзаголовком «народная сказка». Но это повествование было сродни фантастическим повестям Н. В. Гоголя из «Вечеров на хуторе блих Диканьки», в которых воспроизводился поэтичес кий мир мифологии, народных преданий и легенд. В конце 1829 г.

О. Сомов пишет две коротенькие сказки, тезисно излагая фольк лорные сюжеты («Сказание... Укроме-табунщике» и «Сказка о медведе Костоломе...»). Затем он возвращается к привычной для себя романтической манере («Сказка о кладах», «Кикимора»).

Далевская сказка «Про жида и про цыгана» может быть сбли жена с сомовскими произведениями «Гайдамак (Малороссийская быль)» и «Гайдамак (Главы из малороссийской повести)». Текстам обоих авторов присущи украинский колорит, включение описания Воздвиженской ярмарки. В них сходна характеристика евреев (хит рость, обман, страх перед гайдамаком Гаркушей), обоих героев можно охарактеризовать при помощи цитат: «Бог отнял у нас силу и смелость, а мы поневоле взялись за хитрость и пронырство …», «но так сильна была в еврее страсть к прибытку, что он пошёл бы на явную опасность, если бы знал, что, избегнув её, получит ба рыш» [437, с. 26, 32]. Эпизод повести «Гайдамак (Малороссийская быль)» О. Сомова [437, с. 22-37] очень напоминает «первое похож дение» далевской сказки «Про жида и цыгана». Еврей Абрам очень боится Гаркушу;

цыганёнок завёл его в ловушку, чтобы передать в руки гайдамакам, часть которых переодета купцами. В результате Гайдамаки наказывают героя за жадность и предательство. У В. И. Даля лукавый «хохол» Иван избивает «жида» Ицьку, имити руя нападение гайдамаков. Хотя Казак Луганский не называет имени гайдамака, которого боится Ицька, однако близость ситуации по зволяет предположить, что это легендарный Гаркуша. Так в текст В. И. Даля исподволь включается известное произведение О. Со мова, опирающееся в свою очередь на фольклорные легенды, пре дания, анекдоты.

В сказках В. И. Даля и О. Сомова одновременно появляются сказовые интонации, обращения к читателям, единичные послови цы в речи сказочника («Оборотень. Народная сказка» (1829) и «Сказка о Никите Вдовиниче» (1832) [437, с. 205-206, 209, 232, 241, 245]), сказочные формулы, типичные рифмованные концовки в тек стах «О медведе Костоломе…» (1829) и «О Никите Вдовиниче»

[437, с. 228, 230, 235, 240 – 241]). Таким образом, далевский сказ смелее, программнее сомовского.

В сказке «пятка первого» В. И. Даля «О Шемякином суде» ис пользован популярнейший сюжет, существующий в виде устной сказки, сатирической повести XVII в., в прозаических и стихотворных ре дакциях, позднейшего лубочного издания [3;

54;

241;

242;

231]. Этот сюжет является наиболее сатирически острым и в фольклоре, и в древнерусской демократической литературе [407, с. 17 – 25, 147, – 175;

22, с. 5 – 10, 367]. Интерпретация В. И. Даля позволяет смяг чить восходящее к устному варианту противоречие между бедным и богатым и усилить идущую от сатирической повести XVII в. кри тику судебного произвола [259, с. 367 – 369;

481, с. 88].

К этому же сюжету в 1832 г. обратился и Н. А. Полевой в создав «Старинную сказку о судье Шемяке с новыми присказка ми» (1832) [354]. Ставший популярным анекдотический сюжет пи сатель полностью переносит в свою «сказку», но делает его лишь вставной «новеллой», которую рассказывает один из мужиков, си дящих на завалинке. Основной же интерес у повествователя вызы вают всевозможные присказки на все случаи жизни, которыми по стоянно прерывается повесть о Шемяке. Речевая манера повество вателя здесь нарочито многословная, витиеватая, автор как бы под дразнивает читателя, которому не терпится поскорее добраться до сути рассказа. Из разбросанных по всему повествованию подроб ностей деревенского быта, из отдельных реплик героев постепенно складывается облик русского крестьянина: мудрого, рассудитель ного, с хитринкой и чувством юмора, хотя, пожалуй, слегка идеали зированного.

У Н. А. Полевого и у В. И. Даля текст делится на две части:

в первой – рассказ о различных околосюжетных вещах, общение рассказчиков и слушателей;

во второй – собственно пересказ сю жета демократической повести, причём Н. А. Полевой указывает на «значительную разницу в подробностях против известного пе чатного «Суда Шемякина» [354, с. 251]. Сближают произведения В. И. Даля и Н. А. Полевого и описание окружения рассказчика сказочника, его друзей, слушателей, введение ситуаций живого об щения мужиков, диалогов [354, с. 235 – 238]. Также для текстов В. И. Даля и Н. А. Полевого характерны сказовые интонации, раз говорные вкрапления. В речи сказочника Н. А. Полевого значи тельное количество пословиц, поговорок, рифмованных присказок и прибауток: «один дурак бросит камень в воду, а семеро умных его не вытащат», «сказка – складка», «шёл путем-дорогою, близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли, шёл, шёл, много прошёл, три просвиры железные изгрыз, три косточки железные истёр, три раза борода у него вырастала, а он всё думу крепкую думал и не вспомнился», «ехал он близко ли, далёко ли, низко ли, высоко ли, скоро сказка ска зывается, да не скоро дело делается» и др. [354, с. 229, 231, 237, 239].

Вместе с тем наблюдаются и существенные различия между опытами данных писателей. Так, Н. А. Полевой нагромождает в сюжете различные эпизоды достаточно значительного объёма, ко торые не связаны с основным повествованием [354, с. 231, 239, 250].

Сказочник несколько раз вспоминает, что он уже начал рассказ, возвращается к ранее сказанному [354, с. 227 – 228]. Образ ска зочника Н. А. Полевого не является простонародным. Нелогичны ми и неестественными при обработке народного сюжета выглядят вставки об учении сказочника, при описании деревни вводится ци тата из А. С. Пушкина («мальчишек радостный народ» [354, с. 230]), сказочник обращается к читателям «господа», «милостивый госу дарь», рассказывает о «мудром Эзопе» [354, с. 230 – 231, 233 – 234] и др. Хотя в образ Казака Луганского также заложена двойствен ность – образованного человека и его свата-тёзки, она не выглядит такой нарочитой.

Сказочные произведения В. И. Даля (прежде всего, «пяток первый») сопоставимы с циклом В. Ф. Одоевского «Пёстрые сказ ки с красным словцом, собранные Иринеем Модестовичем Гомо зейкою, магистром философии и членом разных учёных обществ, изданные В. Безгласным» [314]. Что роднит эти две книги? Во первых, название, длинное, конкретизирующее, объясняющее пред ставления автора о жанре сказки, во-вторых, сатиричность, крити ческое изображение современной действительности, чиновного мира.

В «Сказке о том, по какому случаю коллежскому советнику Ивану Богдановичу Отношенью не удалось в Светлое воскресенье поздра вить своих начальников с праздником» показана чиновничья петер бургская среда, уродливость и бездуховность «механистического»

существования столичного чиновника средней руки. Здесь умест но вспомнить чиновничьий мирок, созданный в сказке В. И. Даля «О чёрте-послушнике» (именно эта среда очень понравилась чёр ту, который чувствовал себя в ней особенно комфортно). В «Сказке о мёртвом теле, неизвестно кому принадлежащем» читатель попа дает в захолустный провинциальный город Реженск и соприкасает ся с не исполненным высоких помыслов существованием его оби тателей. Фантастическая история о поисках пропавшего хозяина мёртвого тела насыщена осязаемыми бытовыми подробностями.

Такой подход соответствует далевской установке на приближен ность сказок к быту. Впоследствии же в творчестве В. И. Даля появятся рассказы о «мёртвом теле» уже из реальной жизни («Вакх Сидоров Чайкин», «Мёртвое тело», «Лимоны, солдатский сапог и шапка» и др.).

Вместе с тем, материал, а также объект, предмет обличения, художественные средства в циклах В. И. Даля и В. Ф. Одоевского существенно разнятся. В. И. Даль в своих сказках воспроизводит точку зрения простонародного сказочника Казака Луганского, ко торый «по паркетам не хаживал», В. Ф. Одоевский – магистра, учё ного человека Иринея Модестовича Гомозейки, позицию которого усложняет мнение и самого автора – князя, аристократа, своего че ловека в светских гостиных. Принципы создания сказочника – свое образного двойника писателя, у В. И. Даля и В. Ф. Одоевского в целом сопоставимы, однако конкретные образы очень далеки друг от друга.

Отличает одоевские произведения, по сравнению с далевски ми опытами, то, что в цикле «Пёстрые сказки» практически нет фольклорного материала. Единственное подобное произведение, основанное на сюжете былички, – «Игоша». Однако в этой «сказ ке» есть психологизм, которого мы не найдём в сказках В. И. Даля:

Игошу видит ребенок, образ, напоминающий домового народных быличек, воспринимается как игра его детского воображения.

Основной корпус сказок В. Ф. Одоевского – аллегории, паро дии на иностранную литературу, философские, мистические, фан тасмагорические, дидактические рассказы («Новый Жоко», «Про сто сказка», «Реторта», «Сказка о том, как опасно девушкам хо дить толпою по Невскому проспекту», «Деревянный гость...» и др.) [371, с. 5]. У В. И. Даля подобных жанров нет ни в «пятке первом», ни в «Былях и небылицах». Основой далевского жанрово-стилевого новаторства является фольклоризм, народность, реализм при изоб ражении простонародной жизни, сказкам же В. Ф. Одоевского при сущ аристократизм.

Интересен тот факт, что В. И. Даль (сказка «О нужде...» (1839)) и О. И. Сенковский (восточная повесть «Счастливец» (1834)) ис пользовали один и тот же сюжет: о поиске счастливого человека, который оказывается бедняком, не имеющим абсолютно ничего – не только собственности и семьи, но даже рубахи на теле. Навер ное, невозможно доказать, что В. И Даль переработал именно про изведение О. И. Сенковского. Одинаковый сюжет у авторов напол няется разным смыслом: В. И. Даль ставит философскую пробле му, О. Сенковский притчеобразно выражает свои идеи неприятия революционных настроений.

В литературоведении вопрос о близости сказочных циклов В.

И. Даля и цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки» Н. В. Гоголя был поставлен Ю. П. Фесенко, однако не получил развёрнутой ар гументации [475;

479].

В отдельных сказочных произведениях оренбургского перио да В. И. Даль указывает географические ориентиры. Так, в укра инской сказке «Ведьма» место действия Решетиловка. Село нахо дится между Полтавой и Миргородом, т. е. хронотопы «Вечеров…»

близки. В текстах В. И. Даля и Н. В. Гоголя малороссийская крес тьянская среда воспроизведена во многом сходно. В русле гого левских традиций В. И. Даль использует в сказках и рассказах ук раинский фольклор: народные легенды, песни, предания, демоноло гию («О бедном Кузе», «Клад», «О кладе», «Упырь»). Казак Лу ганский и Н. В. Гоголь в своих произведениях развивают сказ как стилевую новацию. Они смело вводят в тексты разговорную и про сторечную лексику.

В сказочных циклах В. И. Даля и книге Н. В. Гоголя нет со впадающего фольклорного материала: у В. И. Даля – сказки, у Н. В. Гоголя – былички, легенды, бывальщины. Писатели разраба тывают различные темы, герои их также непохожи. Действие в го голевских книгах происходит на территории Малороссии, автор ис пользует преимущественно украинский фольклор. У В. И. Даля такого ограничения нет. Он обращается к русскому, украинскому, польскому, цыганскому народному творчеству и фольклору других национальностей. В одном тексте у него могут сложно и своео бычно соединятся несколько фольклорных сюжетов различных на циональных культур.

Н. В. Гоголь в «Вечерах…» значительно удаляется от фольк лорного источника. Исследователи отмечают, что трудно однознач но назвать текст устного народного творчества, положенный в ос нову гоголевского произведения. От конкретного сюжета остаётся узнаваемый сюжетный ход, мотив, образ, остальное зачастую пре образуется, переплавляется талантом писателя [1;

65;

69, с. 6 – 89;

178;

509, с. 96 – 97;

554, с. 56 – 67].

У В. И. Даля все фольклорные сюжеты легко узнаваемы, они выявлены. Вместе с тем автор перерабатывает фольклорный текст:

он изменяет или уточняет характеристику героев, мотивы их поступ ков, указывает причины конфликтов, привносит нехарактерные для фольклорной сказки признаки (авторскую иронию, психологизацию), вводит или усиливает бытовую мотивировку волшебных коллизий, превращает сказочные типы в живые характеры. В результате появ ляется новая оригинальная идейно-художественная концепция, кото рая отличает далевский текст от его фольклорного источника.

И Н. В. Гоголь, и В. И. Даль через фольклор и этнографию стремятся постичь национальный характер. Народ в их произведе ниях стал подлинным героем, носителем высоких и благородных стремлений. Но Н. В. Гоголь ставит перед собою цель выразить «дух у народа, у него «высокое», во многом идеализированное ви дение национальной народной действительности, что характерно для творчества романтиков. В. И. Даль сталкивает в одном тексте не сколько несопоставимых точек зрения на народную жизнь (фольк лорную и литературную или несколько фольклорных). Это дает ему возможность более объективно осмыслить проблему, многоаспект но отобразить жизненные реалии, чем в первоисточнике. И в этом смысле мы говорим о реалистических тенденциях его сказочного творчества (например, в «Сказке о воре и бурой корове», «Сказке о нужде...»).

Таким образом, В. И. Даля и Н. В. Гоголя сближают знание фольклора, глубокое проникновение в его суть. Действительность в гоголевских «Вечерах…» опоэтизирована, идеализирована. В. И. Даль идёт своим путем. Он хорошо знает фольклорный материал, пости гает механизмы устного народного творчества и ненавязчиво, тон ко «уточняет» интерпретацию народного сюжета на основе своего представления о народности: превозносит качества простого чело века, но вместе с тем правдиво показывает и высмеивает присущие ему недостатки.

В 1830-х гг. с целью познания специфики национального харак тера романтическая литература активно обращается к несказоч ному фольклору. Легенды и предания о кладах и кладоискатель стве отражают одну из черт восточнославянского характера – стремление к быстрому обогащению без упорного тяжёлого труда.

Впрочем, при более близком рассмотрении оказывается, что по добные сюжеты характерны для устного народного творчества практически всех народов, и названные черты национального ха рактера в определённой степени являются общечеловеческими.

Впервые в русской литературе с этой темой выступил в 1829 г.

О. М. Сомов, опубликовав в «Невском альманахе на 1830 год»

«Сказки о кладах». В следующем, 1830 г., в «Отечественные за писки» Н. В. Гоголь поместил повесть «Вечер накануне Ивана Ку пала», которая впоследствии вошла в первую книгу «Вечеров на хуторе близ Диканьки» (1831). Во вторую книгу данного цикла пи сатель включил рассказ «Заколдованное место», также основан ный на народных легендах и «сказках» о заколдованных, «обмо рочных» местах.

Данную традицию продолжил В. И. Даль «богатырской сказ кой» «О кладе», вышедшей в свет в «Литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду» за 1839 г. В украинской литературе к теме обратился Г. Ф. Квитка-Основьяненко, поместив в получившую широкую популярность книгу «Малороссийские повести, рассказы ваемые Грицьком Основьяненком» (М., 1836) произведение «От тобі і скарб». Автоперевод под заголовком «Вот тебе и клад» был напе чатан в «Литературной газете» за 1840 г. На эту же тему была создана стихотворная повесть малоизвестного автора Я. Масла ковца «Клад», опубликованная в журнале «Сын Отечества и Се верный Архив» в 1833 г.

Отметим, что В. И. Даль в своём творчестве не ограничился однократным обращением к теме кладоискательства. В первой половине 40-х гг. XIX в. он пишет статью о кладах в научно-попу лярный цикл «О поверьях, суевериях и предрассудках русского на рода» (1843 – 1846). В сборник «Матросские досуги» (1852) автор помещает рассказ «Клад на корабле». В 1856 г. в журнале «Совре менник» вышел в свет его рассказ «Клад» как составляющая цик ла «Картины из русского быта». Наконец, в 1861 г. в книге для на рода «Два сорока бывальщинок для крестьян» появился рассказ на эту же тему «Не положа, не ищут». В. И. Даль стремился макси мально объективно осветить тему, глубоко раскрыть проблему, вновь и вновь возвращаясь к ней на разных этапах своей творчес кой эволюции. Интерес писателя к устному народному творчеству (в данном случае легендам и преданиям) национальному ментали тету и народному быту был устойчив.

Идейно-художественные особенности перечисленных выше произведений стали предметом рассмотрения в посвящённой авто рам литературе, однако их сопоставление впервые проводится нами в монографии. Единственной работой, в которой сравниваются два текста указанных писателей (В. И. Даль «Клад» и Г. Ф. Квитка Основьяненко «От тобі і скарб»), является статья А. Ю. Лагоды [239]. В ней автор на основании фактов дружеских и творческих контактов авторов делает, на наш взгляд, неправомерный вывод о возможном «переписывании» ими «сказок» друг у друга.

Проанализируем произведения о кладах, созданные в русле романтической литературы.

В первую очередь необходимо отметить, что тексты В. И. Даля, Н. В. Гоголя, О. М. Сомова, Г. Ф. Квитки основаны на фольклор ных рассказах. Легенды и предания были собраны самими автора ми или получены от их близких и друзей. Гоголевский сюжет «Ве чера…» основан на одном из таких преданий (поиск цвета папорот ника в ночь накануне Ивана Купалы). В. И. Даль, О. М. Сомов, Г. Ф. Квитка используют несколько, иногда до десятка легенд и преданий. Они входят в произведение как размышления автора (В. И. Даль) или вставные рассказы (О. М. Сомов, Г. Ф. Квитка).

Сближают все названные тексты представления о сложности на хождения кладов: они заговорены, необходим папоротниковый цвет, спрыг-трава, разрыв-трава и др.

Во всех произведениях, кроме стихотворной повести Я. Мас лаковца, действие происходит в языческий или православный праз дники, связанные каким-то образом с нечистой силой. У Н. В. Го голя, О. М. Сомова и В. И. Даля – вечер накануне Ивана Купала, у Г. Ф. Квитки – пасхальная неделя (страстная пятница).

В анализируемых текстах главный герой общается с нечистой силой: у В. И. Даля – это незнакомец, который оказывается чёр том, у Н. В. Гоголя – Басаврюк, у Г. Ф. Квитки – Юдун, у Я. Мас лаковца – бес. Авторы вводят мотив договора с чёртом, описание представителя потусторонних сил.

У В. И. Даля герой на «Ивана Купала» стал думать, что хоро шо бы найти сатану, который «душу берёт да чистым золотом за неё расплачивается». Герой за это «душишку свою» отдал бы [150, IX, с. 253]. Его желание исполняется нечистой силой [150, IX, с. 254].

Автор даёт описание: «… рожа чёрная, рыло широкое, глаза на выкате, брови облезлые, борода щетинистая, уши лопастью, лоб поперёк раздвоился, да из-под шапки комли рогов выглядывают;

… и лапы перепончатые, словно лягушачьи, да с когтями верш ка в полтора» [150, IX, с. 254]. И герою, и читателям понятно – перед ними чёрт. Он относится с презрением к герою, говорит, что тот норовит пристроиться получше: и нечистому душу отдать, и найти ещё кого-то, если не получится. И потом «на нашего брата поклёп наклепать, небылицу возвести, будто-де не по своей воле за эту грамоту взялся, а мы, вишь, соблазнили» [150, IX, с. 256]. Гера сим попадает в вертеп, где встречается с чертями, делающими ревизию всем земным кладам.

В повести Н. В. Гоголя основные события происходят в ночь накануне Ивана Купала, когда зацветает папоротник. Петро всту пает в сговор с Басаврюком. Автор называет этого героя «дьяво лом в человеческом образе» [85, I, с. 95]. Басаврюк не ходит в церковь, даже на Светлое воскресенье [85, I, с. 96]. При описании Н. В. Гоголь выделяет такие детали: «щетинистые брови», «взгляд исподлобья», «волосы – щетина, очи – как у вола» [85, I, с. 96, 99].

Указания Басаврюка приводят к убийству невинного ребёнка – брата возлюбленной героя Ивася [85, I, с. 100]. За это герой получает много золота.

В «сказках» Г. Ф. Квитки Масляк по указанию цыганки встре чает «их старшего», который должен его научить, где найти своё счастье. Герой встретил жидовскую бричку, на которой приехал Юдун, – «стар чоловік, чи купець-москаль, чи жид-шинкар» [204, с. 204]. Юдун был чёрт, имя его от Юда, а Юдун – ещё старше.

Масляк вначале не понял, кто перед ним, а затем ему уже было всё безразлично. Г. Ф. Квитка даёт приметы нечистого. Зайдя в хату, чёрт не перекрестился и шапки не снял, он пьёт в тот день, когда это грех [204, с. 206]. Автор описывает Юдуна [204, с. 205 – 206], после чего утверждает, отбрасывая все возможные сомне ния: «… то був чорт, справжній, настоящий чорт! Адже усяк, хто бачив чорта, усяк розказує, та й патрет його бачимо, що він з хвос том, з рогами, з цапиною бородою, з карлючкуватим носом, з пре довженними пальцями та з карлючкуватими когтями …» [204, с. 208]. Хома просит Юдуна помочь ему найти клад. Чёрт учит ге роя не ходить в церковь на Пасху, а вечером идти на опушку леса и дожидаться «чертовского гулянья» [204, с. 208]. Пытаясь выпро сить обещанные богатства, Масляк предлагает свою душу, но та кая ничтожная душонка оказывается ненужной («сміття», «вона вже давнісінько моя», «мізерна душа») [204, с. 212 – 215]. Нечисть го ворит: «Бач, люди стали хитриш чорта: таке зло скомпонує, що не знаєш, чим його й карати. Так оттим-то я вже на ваші ледащі душі і не кваплюсь;

а з твоєю, запліснявілою, що мені робити?» [204, с. 221]. Данная сюжетная ситуация очень близка к той, которую описывает В. И. Даль. Мелкие, низкие души мало привлекают чер товскую силу.

В произведениях В. И. Даля, Г. Ф. Квитки, О. М. Сомова очень близка мотивация героя. У В. И. Даля – это лень, стремление жить без тяжёлого упорного труда. Автор осуждает эти человеческие пороки. Герасим «всё тужил да тужил, что ему талану нет;

а всё, вишь, хотелось разжиться так, ни с чего, здорово живёшь;

не то чтобы работой да потом, а сидючи-глядючи, по белу свету гуляю чи, пляшучи да припеваючи;

и задумал он разбогатеть кладом» [150, IX, с. 247]. Он приступил к активным действиям: по свинье коло тил, одного нищего забил, подсиживал папоротниковый цвет, искал разрыв-траву, спрыг-траву и др. Но всё безрезультатно.

Г. Ф. Квитка, как и В. И. Даль, осуждает своего героя, при этом его произведение наполняется яркими сатирическими мотивами.

Хома Масляченко любил слушать рассказы о кладах. Наслушав шись, он уже не хотел работать, а всё мечтал о богатстве. Когда же похоронил отца, то совсем покинул хозяйство. Предприимчивые люди и проходимцы ловко играли на его душевных струнах, постоянно об манывали и забирали последнее. В конце концов он стал очень бед ным [204, с. 205]. Для контраста автор показывает полноценные кре стьянские семьи села Двигунивки, члены которых живут трудовой жизнью, ежедневными заботами о хлебе насущном и трепетным от ношением к большим церковным праздникам [204, с. 199 – 201].

О. М. Сомов показывает беспечность своего героя, его раз гульную жизнь (чрезмерное пристрастие к псовой охоте, которое доводит до разорения, азартность), а потом раскаяние и искреннее стремление поправить своё благосостояние ради дочери [438, с. 164].

Найти клад Максиму Кирилловичу казалось делом «таким лёгким, а добыча такой богатой» [438, с. 166].

Несколько иная мотивация героя в повести Н. В. Гоголя. На сделку с нечистой силой и на убийство невинного ребенка Петра Безродного толкает большая любовь, препятствия в виде отсутствия материальных благ, соперничество богатого жениха. Результат его сделки с нечистой силой ужасен. После совершённого преступле ния, проспав двое суток, Петро напрасно старался что-нибудь при помнить. В хате он увидел два мешка с золотом. Женившись, Петро «сидит на одном месте, чудится ему, что вот-вот всё сызнова прихо дит на ум…» [85, I, с. 104 – 105]. От такой жизни его любимая Пи дорка «изныла, исчахла, выплакала ясные очи» [85, I, с. 105].

В произведениях Н. В. Гоголя, О. М. Сомова, В. И. Даля, Г. Ф. Квитки, Я. Маслаковца создаётся атмосфера таинственнос ти, страха, ужаса: раздаются страшные раскаты грома, сверкает молния, начинается дождь и град, завывает буря, поднимается крик, рёв, свист и т. п. Создавая эту атмосферу, писатели следуют за фольклорной традицией. Вслед за народом авторы утверждают, что добыть клад не просто, нужно пройти ряд испытаний, и не каждый человек может пережить подобное.

Стремление приобрести богатство с помощью клада и связь героя с нечистой силой чаще всего приводят к трагическому фина лу. В «сказках» В. И. Даля и Г. Ф. Квитки герои крестятся – чёрт и вертеп исчезают. У далевского Герасима отнялись речь и ноги. С этого времени он «лазил на корачках, протягивал руку, Христа-ради, за насущным ломтём …», а «языка не доискался». «Перед смер тью только покаялся и рассказал, что сбылось с ним накануне Ивана Купала» [150, IX, с. 259]. В произведении Г. Квитки Хома три неде ли ничего в рот не брал, послал за односельчанами, рассказал обо всём, что с ним было, и умер [204, с. 223]. Матвей у Я. Маслаков ца, когда пришло время расплаты с бесом, пытался отсрочить смер тельное наказание, но ничего не выходило;

ведь нужно платить по долгам [279, с. 16]. Трагична и гоголевская развязка: главный герой был умерщвлён, золото превратилось в прах, а любимая женщина провела свою жизнь в монастыре.

Таким образом, В. И. Даля, Н. В. Гоголя, О. М. Сомова, Г. Ф. Квитки виден глубокий интерес к фольклору, к народной интерпретации неко торых явлений действительности. В их произведениях находят под тверждение восточнославянские верования о нечистой силе. Авто ры сходятся во мнении, что народная мудрость на протяжении мно гих веков осуждала погоню за незаработанным богатством, а утвер ждение, что это приносит несчастье, абсолютно верно. Все писатели осуждают поиски кладов. Обогащение подобным способом не при носит людям желанного счастья. Преступление, продажа чёрту души пагубно сказывается на психике героев. Золото и серебро, нажитое неправедным трудом, разрушает жизнь героя, его семью.

Искатели кладов в произведениях 1830-х гг. изображаются в от рицательном свете. Они имеют такие качества, как лень, беспечность, равнодушие к нуждам семьи (отчасти у О. М. Сомова, прежде всего у В. И. Даля, Г. Ф. Квитки, Я. Маслаковца). В произведениях этих авто ров мы ощущаем некоторое морализаторство, обнаруживаем сатири ческие мотивы. Даже безусловно позитивные образы, связавшиеся с нечистой силой, разрушают свой внутренний мир, жизненные ценнос ти: все то, для чего человек пошёл на преступление, оказывается по пранным. В повести Н. В. Гоголя героя вроде бы оправдывает боль шая любовь, ради которой он совершил убийство, но законы народной морали и нравственности неумолимы. Гоголевское произведение по ражает своей художественной выразительностью, ярким сказом, в ко тором явственен малороссийский речевой пласт.

Следующим этапом освоения темы в творческом наследии В. И. Даля является очерк «Клады» из цикла «О поверьях, суеве риях и предрассудках русского народа». Писатель систематизиру ет фольклорные сведения, которые он собрал по данной теме. Ав тор упоминает сказки и поверья о цвете папоротника, который «цве тёт ночью на Иванов день». Клад не всякому даётся: хозяин клада после своей смерти бережёт его строго и чутко. Во время выемки клада всегда приключаются разные истории, черти пугают и тер зают искателей. Приведя все эти народные верования, В. И. Даль говорит о реальных фактах случайного нахождения зарытых в зем лю сокровищ. В частности, утверждает, что «нередко клад служит защитою для скрытия важных преступлений»: в одной из подмос ковных губерний крестьянин говорил, что нашёл клад, но потом об наружилось, что он убил и ограбил двух человек [130, с. 124 – 128].

Подобное же реалистическое толкование историй о кладах на ходим в рассказе «Клад на корабле» из «Матросских досугов». В нём автор утверждает, что не только в земле, но и на море при удач ном стечении обстоятельств можно найти клад. В. И. Даль уходит в своём произведении от каких-либо фантастических мотивировок, говорит о реальных жизненных коллизиях: «Дело, как не затейливо, а просто: один с великого ума закопает деньги, другой спроста набре дёт и вынет. Счастливому и в зубах вязнет!» [150, VI, с. 403]. Тезис подтверждается рассказом из жизни матросов Англии и России. Так своим повествованием В. И. Даль вводит новую точку зрения на клады – их можно найти не только на суше. Авторское произведение реалистично, имеет документальную основу.

Впоследствии Казак Луганский вновь в художественной фор ме стремится осмыслить эту тему в рассказе «Клад», вошедшем в цикл «Картины из русского быта» [124, с. 59 – 69] и в рассказе для народа «Не положа, не ищут» из сборника «Два сорока бываль щинок для крестьян» [120]. В этих произведениях наряду со сведе ними о кладах фольклорно-этнографического характера, переска заны истории с крестьянами-кладоискателями. Рассказы совер шенно лишены фантастических элементов.

Таким образом, В. И. Даль занимает в ряду писателей, кото рые обращались к проблеме кладоискательства, особое место. В первом своём произведении «Сказка о кладах» он близок к роман тической традиции. Автор стремится ярко представить собранный им материал, расценить его в соответствии с принципами и уста новками романтической литературы. Уже в следующих произведе ниях он резко обличает кладоискательство, пытается обосновать подобные явления рационалистически, а также расширить контекст, введя примеры из другой области (клады на корабле).

Во всех своих произведениях В. И. Даль предстает как фоль клорист, собиратель, систематизатор устного народного творчества.

В то же время он выступает и как просветитель: развенчивает су еверия и предрассудки русского народа и логично обосновывает их возникновение. Подобный подход в полной мере обнаруживается в его статье «Клады» из цикла «О поверьях, суевериях и предрас судках русского народа».

1.2. Пьеса «Ночь на распутье» в контексте русской и мировой литературы Пьесы не характерны для творчества В. И. Даля. Тем более интересен единственный увидевший свет драматургический опыт писателя. В 1839 г. в последней, четвёртой книге «Былей и небы лиц» появилась пьеса «Ночь на распутье, или Утро вечера мудре нее» [129].

В литературоведении рассмотрены некоторые вопросы поэти ки произведения. В. Грачёва выявила сходство композиции и изоб ражённого мира природы в пьесах В. И. Даля «Ночь на распутье» и У. Шекспира «Сон в летнюю ночь» [96]. Изучая театральную жизнь «Ночи на распутье», В. Стасов и А. Гозенпуд обратили внимание на многочисленные переклички в сюжетах далевской пьесы и пуш кинской поэмы «Руслан и Людмила» [86, с. 115, 271;

444, с. 310].

Проведённую параллель углубил и конкретизировал Ю. П. Фесенко [484, с. 274]. В нашей статье раскрыта суть жанрово-стилевого но ваторства В. И. Даля в «Ночи на распутье», обозначены роль и мес то пьесы в историко-литературном процессе и творческой эволюции писателя [542]. Вместе с тем особенности фантастики «сказки» ни когда не были предметом специального научного рассмотрения.

Сюжет произведения прост и занимателен. В его основе ле жит хорошо продуманная автором интрига. Дочь русского князя Вышеслава Зорю коварно похищает юродивый Тумак, которого за тем обманывает его дальний родственник, злой дух природы Ле ший. Для спасения девушки добрый языческий герой Домовой при помощи княжьего племянника и нахлебника Весны крадёт одну из Русалок Водяного. После обмена героинь в семье русского князя и природе восстанавливается нарушенная гармония.

Рассказ об извечной борьбе добра и зла у В. И. Даля мифоло гизирован. В произведении последовательно воспроизведены уни версальные элементы (функции) сюжетной схемы архаичной вол шебной сказки [542, с. 164]. Имена главных героев Зоря, Весна, Домовой (Дедушко), Леший, Русалка, Оборотень, Водяной явля ются знаковыми для национальной мифологии.

Основные свойства и качества духов природы восходят к рус ским быличкам, которые отражают древнейшие религиозные ве рования восточных славян. Собственно и разделение «сфер влия ния» между героями соответствует языческим представлениям.

Домовой правит в княжеских владениях, Леший – в чаще леса, Во дяной и Русалки – в водоёмах и около них [467, с. 168]. Они ограни чены в возможности свободного перемещения в пространстве, те ряют чудесную силу, покидая свою среду обитания.

Нам уже приходилось говорить о мифических аналогиях, зало женных в персонажах «Ночи на распутье» [558, с. 45 – 46]. Мифо логическое начало в пьесе имеет индивидуально-личностное пре ломление: вопрос о судьбе человечества сужается до вопроса о счастье отдельного человека. Обобщенно-символический план по вествования, связанный с мифологическими параллелями, напол няется конкретным жизненным содержанием. Перед нами не об разы-аллегории, а люди со своими характерами, они способны на глубокие и сильные чувства и переживания. Да и близкие к народ ным верованиям мифические персонажи в далевской пьесе имеют некоторые индивидуальные черты.

Например, Леший у В. И. Даля – злобный и своенравный при родный дух, он грубо разговаривает с Домовым и Водяным, обзы вает Тумака и обманывает его. Но он по-своему несчастен. Герой давно и безнадёжно влюблён в Зорю, безрезультатно пытается до биться её расположения уговорами, угрозами. Он обречён на оди ночество. Робкий Водяной самоотверженно борется за Русалку, в споре не уступает подлому и коварному Лешему. Бескомпромисс ность в борьбе приводит его к победе, после чего Водяной снова становится тихим и смирным, старается оправдаться перед Ле шим. Русалки вместе с характерными именами (Зыбуша, Волну ша, Порезвуша и др.) наделяются способностью чувствовать и со страдать. Они тоскуют в одиночестве без женихов, ухаживают за пастушком-сиротой и оберегают его. Эти демонологические пер сонажи в пьесе В. И. Даля возвышены и опоэтизированы.

Действующие в произведении мифические герои являются по рождением древнего национального русского быта. Тайное, неиз веданное, принадлежащее миру могущественной природы, сосед ствует здесь с бытовой реальностью. Силы и факторы, таинствен ные сами по себе, вместе с тем поданы отражёнными через вос приятие человека. Русские герои знают о существовании потусто ронней реальности и о её законах, но не вступают в противодей ствие, предпочитая мирное сосуществование. Князь Вышеслав угождает доброму домашнему духу Домовому и задабривает его.

Злых природных существ Лешего, Водяного, Оборотня люди, насе ляющие русское княжество, стараются избегать. Мифологические персонажи также не преступают установленных границ. Наруше ние строго регламентированных отношений человека и природы, зак реплённых народным мировоззрением в мифах и отдельных фольк лорных жанрах, приводит к конфликтам и разрушению гармонии между миром человека и природы. Олицетворённые в ярких и ко лоритных образах силы природы вмешиваются в человеческие вза имоотношения, пытаясь оказать влияние на судьбы людей.

При этом люди и мифические существа удивительно похожи друг на друга. Так, Тумак и Леший оба озлоблены, никем не люби мы, коварны. Они влюблены в Зорю, мечтают о ней и не гнушают ся никакими средствами для осуществления своих тайных намере ний. Злым персонажам противопоставлены добрые представители природного и человеческого миров – выручающие девушку Домо вой и Весна. Первый – озорник, который любит пошутить над людь ми, но в то же время преданный им друг, покровитель, защитник.

Другой – шут, лентяй, повеса, несколько наивный и простодушный, но искренний в своих чувствах и добрый сердцем. Шесть женихов (4 заморских гостя, Тумак и Леший) добиваются руки Зори, и шесть русалок страстно желают заполучить князя Удачу. Совпадают и мотивы поведения героев – любовная тоска, одиночество. Причём между русалками царит такое же согласие и взаимопонимание, как и между приезжими претендентами на руку княжны. В тексте со отнесены ещё две пары: Русалка и Зоря, князь Вышеслав и Водя ной. Каждая из девушек принадлежит к «своему» миру и оказыва ется похищенной женихом чуждой ей действительности. Правитель русского княжества и повелитель водной стихии стремятся осво бодить своих родных и любимых девушек.

Действия и поступки героев-людей и персонажей-языческих существ представляют собой зеркальное отражение. Человечес кие чувства и принципы взаимоотношений имеют своё естествен ное продолжение в природной среде. Не столько волшебством до стигают своих целей герои русских быличек (кроме заговоров, они, впрочем, ничем другим и не пользуются), сколько хитростью, лов костью, находчивостью, обманом. Ценными же качествами в борь бе со злом оказываются верность, преданность, взаимовыручка.

Любовь и дружба побеждают, а коварство и злоба наказываются.

При всех своих различиях общество людей и мир природных су ществ живут по единым морально-этическим законам. Человек является органичной частью природы и не может быть изъят их неё, а мифологические персонажи не могут существовать без лю дей и обойтись без их помощи. Происходит взаимопроникновение двух миров, реальность смешивается с ирреальностью, сон с явью, что рождает в тексте удивительную фантасмагорию.

В пьесе «Ночь на распутье» В. И. Даль выразил свою ориги нальную точку зрения на принципы взаимодействия природы и че ловека, которая, безусловно, основана на национальных фольклор но-мифологических представлениях о мироустройстве. Превраще ние мифиорических фигур, взятых из народных быличек, в персо нажей пьесы способствовало некоторой индивидуализации харак теров. Но при этом фантастические герои далевской пьесы оста ются хорошо знакомыми с детства каждому русскому человеку природными духами, существование которых в крестьянской сре де XIX в. не подвергалось сомнению. Народные суеверные рас сказы выполняют в тексте не только характерологическую функ цию. Под их воздействием традиционная сказочная схема с её глу бинной мифологической основой трансформируется, наполняясь новым содержанием. Изменения касаются практически всех уров ней художественной структуры.


Перед нами в пьесе предстаёт уже не сказочный условный царь из «тридесятого государства», а удельный русский князь Вы шеслав, имя которого ассоциируется с исторической личностью – сыном князя Владимира Святославича [129, с. 202, 207 – 208, 250].

Титулы женихов указывают на место их правления, которое опре деляется в координатах не сказочной, а реальной географии – князь Карпатский, княжич Болгарский, царевич Армянский, королевич Мурманский. Заметим, что прозвище князя Капатского невольно воскрешает в памяти былинного богатыря Михайло Казарянина из Галичья – Удачей его называл князь Киевский [170, с. 225].

В произведении легко обнаруживаются бытовые реалии вре мён Киевской Руси. Удельного князя окружают придворные – боя ре, окольничий, кравчий [155, IV, с. 475, I, с. 651, II, с. 665, 183]. В своём рассказе торговый гость упоминает, что «заморские» това ры в Царьграде выменивал на «куниц-соболей» [129, с. 205]. Пред ложенные им для продажи «паволока», «аксамит», «багрянец», «кам ка», являются давно устаревшими и вышедшими из употребления русскими наименованиями тканей [129, с. 204 – 205;

155, I, с. 8, 36;

II, с. 82, III, с. 6]. Рудигар одет как средневековый рыцарь в «латы»

и «шишак», а сокровища Мурманского включают в себя «бердыши харалужные», «шеломы златочеканные», «струги мореходные» [129, с. 210;

155, I, с. 82, 335;

IV, с. 340, 542, 627]. С помощью этих дета лей в далевском произведении воссоздан старорусский колорит.

Люди, живущие в изображённой в «Ночи на распутье» услов но-исторической действительности, не похожи на традиционных героев народной сказки, которые наделены исключительными воз можностями. Они слабы и беззащитны перед силами природы, не могут противостоять действиям мифологических существ. Пото му их участие в сюжете, по сравнению со сказочным волшебным повествованием, ограничено.

Домовой усыпляет князя и женихов «до утра», которое «вече ра мудренее». Традиционная временная сказочная формула [250, с. 225;

28, с. 162] в речи «чудесного помощника», а затем и князя Вышеслава служит моральным выводом, утверждающим победу добра над злом [129, с. 248, 250]. Аналогично в фольклоре «вол шебный помощник» укладывает спать неспособного выполнить трудную задачу, отчаявшегося героя, а затем сам решает его про блемы.

Персонажи так оценивают все произошедшие с ними удиви тельные события: «… сон не сон и быль не быль», «… заму чил меня страшный и престрашный сон! … где проснулась, про будилась, и сам ты видал» [129, с. 249]. Все чудеса воспринимают ся героями как сон, а во сне, как известно, может быть всё, что угодно. Сон в произведении – возможность объяснения фантасти ки для обычных людей. Функция сна, по сравнению с фольклорной сказкой, у В. И. Даля значительно расширяется.

Далевские герои совершенно иначе реагируют на типичные для сказки и её персонажей чудеса: «КНЯЗЬ ВЫШЕСЛАВ: … Что, князья, дела предивные? РУДИГАР: В нашей северной земле, князь, сказывают, дела такие бывали. БРАКОВИТ: Я о сю пору ещё не опамятуюсь! ХОЧАТУР: А у нас и во сне этого не творится!» [129, с. 250]. Удивление, недоумение – типичная реакция человека, со прикоснувшегося с неизведанным, внезапно ощутившим присут ствие рядом с привычным, будничным миром иррациональное.

Отличается от народной сказки и организация в пьесе време ни и пространства. Событийное время здесь чётко очерчено: от пира у князя Вышеслава в полдень до рассвета следующего дня.

Как и в волшебной сказке, оно движется в одном направлении, не возвращаясь назад [250, с. 241], однако по-разному ощущается в разных мирах – человеческом обществе и природной среде.

Люди в тексте часто говорят о времени, констатируют наступ ление того или иного временного отрезка, строят планы на буду щее. Например, в конце пира князь Вышеслав объявляет гостям о предстоящей утром охоте и о вечерней прогулке «в луга», об этом он говорит позже и Зоре [129, с. 204, 207]. Тумак в разговоре с Ле шим указывает на ограниченность времени и в связи с этим наста ивает на необходимости быстро принимать решение [129, с. 213].

Временные ориентиры в речи героев усиливают динамизм пове ствования. Время идёт само по себе и неподвластно человеку, и вместе с тем герои ощущают его быстрое течение.

Иначе в фантастическом мире. Действие в основном происхо дит ночью. Причём ночь в далевской пьесе – не просто время су ток, которое сменяет вечер и предшествует утру, это период, когда злые силы вступают в свои права. Здесь теряется представление об объективности времени. Оно подвластно волшебным героям.

Колыбельная песенка Домового, обрамляющая повествование о чудесных событиях в сказочном лесу, по сути, вводит в произведе ние новое временное измерение, а затем отменяет его. В пределах этого собственно сказочного пространства нет никаких упомина ний о времени, здесь невозможно обозначить какие-то временные промежутки. Трудно понять, обычное ли это время суток или мрак безвременья. Время в мире природы неопределённо, зыбко. Со здается впечатление, что заря не наступит, пока героиня не будет освобождена. Такое представление о времени как нельзя лучше способствует созданию атмосферы загадочного, тайного, страш ного, неизведанного.

Столкновение обычного русского человека с природными ду хами у В. И. Даля – повествование не о заведомо вымышленных, сказочных событиях, а о необъяснимых, непостижимых, странных и даже страшных явлениях реальной действительности. В пьесе, по сравнению с фольклорной сказкой, изменена установка на вос приятие рассказанного – не игра фантазии, а серьёзное и правдивое изложение событий, которое преподносится слушателям и читате лям как непреложный факт, но давно произошедший. В соответ ствии с этим в тексте воссоздана реакция героев на мистику – удив ление и страх. Далевская пьеса в жанровом отношении не является народной волшебной сказкой. Это, скорее, «старая бывальщина», как точно определил жанровую специфику произведения сам ав тор. Но с таким определением можно согласиться с одной суще ственной оговоркой. Пьеса не знает страшного, трагического фина ла былички, здесь сохранён оптимизм народной сказки и её жизне утверждающая сила: высоконравственным, смелым и умным лю дям покровительствуют добрые духи, а зло в финале обязательно наказывается.

Таким образом, в далевском произведении появляется устой чивая тенденция сближения незыблемой древнейшей структуры на родной сказки с её специфическими законами и поэтики былички.

Подобное жанровое взаимодействие проявляется в его идейно-ху дожественной специфике, в том числе находит отражение в сюже те и композиции произведения, влияет на пространственно-времен ную организацию повествования, характеристику героев, систему взаимоотношений персонажей и др. В конечном счете, данный ори гинальный авторский подход обусловил особенности фантастики «Ночи на распутье».

Необычен стиль и язык пьесы. Именно они привлекли внима ние современных автору критиков – Ф. В. Булгарина, А. А. Краев ского, О. И. Сенковского, И. С. Тургенева [47;

229;

420;

466, I, с. 280].

И это отнюдь не случайно. Писатель в ней заявил о своих эстети ческих приоритетах – свободном и широком введении в художе ственное произведение разговорных и просторечных оборотов и выражений. Свои сокровенные мысли он воплотил в тексте.

Возникла полемика. Ф. В. Булгарин и А. А. Краевский горячо поддержали автора. Ф. В. Булгарин в своей рецензии отметил, что «язык вообще выдержан, и в прозе, и в стихах;

часть «Ночи на распутье» писана стихами, для которых взяты автором сказочные и песенные размеры …», они «придают какую-то особенную про стоту и естественность речи» [47, с. 138].

А. А. Краевский утверждает, что «эти нехитростные (выд.

автором. – Н. Ю.) речи переносят вас в мир отдалённый!» [229, с. 5], а в заговорах большаков и в шутках простого народа – «русский дух, Русью пахнет!» [229, с. 6]. Далее критик выражает мнение, что некоторым читателям «даже многие слова из «Ночи на распу тье» будут казаться незнакомыми» и ратует за необходимость сме лого введения в художественное произведение «прекрасных рус ских слов», которые «остаются у нас в пренебрежении» [229, с. 6].

Автор рецензии заключает: «… мы боимся за неё одного: люди, которым очень нравятся площадные шутки романов Поль де Кока и его подражателей, найдут некоторые выражения, употребляемые Домовым в ссоре с Лешим и Водяным, вовсе неблагоприличными».

С иронией он советует В. И. Далю при втором издании «заменить эти выражения комплиментами и остротами из наших переводных французских водевилей;

тогда мы ручаемся за успех» [229, с. 6].

Категорически против далевских экспериментов выступает О. И. Сенковский. «… Мы ни в ком не одобряли склонности под делываться под грубый язык простолюдинов, потому что не в этом состоит цель изящной словесности и изящного искусства, и для гос подина Луганского не можем сделать изъятия из правила, совер шенно согласного с убеждением, не только нашим, но и всего лите ратурного мира» [420, с. 13]. Он относит творения Казака Луганс кого к тем, которые «никогда не будут приняты русской словеснос тью, тем более, что они написаны Бог весть для какого класса чи тателей». Однако и данный рецензент отмечает явные художествен ные достоинства данной пьесы. Всё, кроме стиля повествования и языка: «В этом новом собрании «Быль и небылиц», состоящем из четырёх пиесок, есть одна, которая, будучи иначе рассказана, мог ла бы сделаться прелестною и чисто русскою волшебною сказ кою» [420, с. 14].

Пристальное внимание критиков к далевской пьесе свидетель ствует о том, что поставленная в ней проблема была достаточно актуальна. Экспериментаторство драматурга оказалось в русле ма гистрального движения русской литературы первой половины XIX в.


Необходимо также отметить, что А. С. Пушкин всячески под держивал данное направление далевской работы: поощрял собира ние им народной лексики и, по сути, первым подал идею создания словаря, подобного «Толковому словарю живого великорусского язы ка». В. И. Даль в своих воспоминаниях об А. С. Пушкине пишет, что при первом их знакомстве (в 1832 г.) поэт увидел в его обработ ке народных сказок, прежде всего, возможность показать богат ство русского языка, т. к. фольклорность сюжета позволяла легко вводить «народные речения» – разговорную лексику, просторечье, фразеологизмы, паремиологический материал [466, I, с. 280].

А. С. Пушкину вторит сам В. И. Даль в статье «Полтора сло ва о нынешнем русском языке», опубликованной в «Москвитянине»

в 1842 г. «Не сказки сами по себе были ему (Далю. – Н. Ю.) важ ны, а русское слово, которое у нас в таком загоне, что ему нельзя было показаться в люди без особого предлога и повода – и сказка послужила предлогом. Писатель задал себе задачу познакомить земляков своих сколько-нибудь с народным языком, с говором, ко торому открывался такой вольный разгул и широкий простор в сказ ке» [131, с. 424]. Ниже писатель оговаривается, что «никогда не ставит сказки свои в пример слога и языка, не говорит, что так именно должно писать по-русски» [131, с. 425], но хотел бы проде монстрировать богатства народной речи и показать возможности его использования в литературном произведении.

Далевская работа напрямую связана с пушкинскими идеями.

По свидетельству близкого друга В. И. Даля и его первого биогра фа П. И. Мельникова-Печерского, «Ночь на распутье» «была напи сана В. И. Далем по настояниям Пушкина» [289, с. 294]. Вообще 4-я книга «Былей и небылиц» была создана в память об А. С. Пушки не, ведь сюда вошла «Сказка о Георгии Храбром и о волке», сюжет которой поэт рассказал В. И. Далю во время их совместной поезд ки в Уральск.

Уже при первом знакомстве с драмой читатель отмечает боль шое количество нехарактерной для литературы первой половины XIX в. лексики – слов живого великорусского языка. При более углублённом анализе обращает на себя внимание принцип распре деления подобной лексики между героями.

Казалось бы, образам из народа должна принадлежать боль шая часть разговорных и просторечных слов и выражений. Но в речи мужиков, ратников и песенников она единична. В речи мужи ка: «с ним и сатана, возившись, упарится»;

ратника: «калякать», «так и нам же не натощак плясать», песенника: «ну это люди в по смех да в одурь прикинули».

«Сниженную» лексику логично было бы вложить в уста демо нологических персонажей – Домового, Лешего, Оборотня, Водяно го и Русалок. Но её здесь также не слишком много. В речи Домо вого мы встретим выражения «бери меня на забедры», «сворочу я тебе и морду, и рыло, да скажу, что так и было». У Водяного – обращение «каракатица брюхоголовая», «подпольная мышь», гла голы «не за’мал», «надурил», выражения «измочалю вас всех в тря пицу», «в три дуги согну». У Оборотня – обращения «лыкодёр», «трухлявая рогожа».

Значительное количество разговорных и просторечных слов и выражений употребляет Леший. Это главный герой произведения, причём отрицательный – озлобленный, конфликтный. Он оскорбляет других персонажей, используя для этого эмоциональную, стилисти чески окрашенную лексику: «выродок», «беспёрый баклан», «падаль», «трутень», «карга глупая», «выродок мяса человечьего», «скаредная душа», «треклятый тюлень», «образина», «колтун, косолапый мокру ша», «краснобай, двуязычный оструша» и др. В его речи встречают ся глаголы «не ершись, не петушись», «отвяжись да отстань», «тори по торёному», «пазилом распази», «подавись ею», «изувечу», «вишь», выражения «погнул опять кривую», «затылком грамоту разбираешь», «сорву голову, что воробью», «клин тебе в бок, и в ребро, и под мыш ки, чтоб тебе не было ни дна, ни покрышки».

У В. И. Даля данную категорию лексики употребляют не только герои из народа, но и представители высших сословий.

Большое количество колоритних разговорных и просторечных слов и выражений мы найдём в речи князя Вышеслава. Он произносит обращения-оскорбления: «суеслов», «варакуша ощипанная», «бе лужья башка да волчий хвост», «верблюжина поганая», «морж клы кастый», «выродок, непоятый и нерождённый», «урод», «падаль», «буйволиный выродок», «прокажённый гнедой тур», «гадина», «ма лоумный, скот безумный» и др. Князь Вышеслав употребляет вы ражения «зашибёт тебя грозою за вялые речи твои», «не досуж но», «зубы на барщине», «надулся, как ёж на мокрицу», «напрока зил», «свиную голову нелегкая угораздила», «выкинуть этого веп ря на улицу» и др.

Единична данная категория лексики в речи заморских гостей – королевича, царевича, княжьего сына. Только речь русской княж ны, невесты Зори лишена подобных выражений: её образ создан с большой любовью и нежностью, он опоэтизирован автором.

Таким образом, в пьесе «Ночь на распутье» речь героев инди видуализирована. Разговорная и просторечная лексика не закреп лена только за героями из народа и созданными народной фантази ей мифологическими персонажами. В. И. Даль не накладывает строгих ограничений на сферу употребления данной лексики, в каж дом конкретном случае он исходит из художественного замысла и своих эстетических представлений.

Почему же именно князь Вышеслав – высокообразованный представитель русской нации, является активным носителем дан ной лексики? Связано это, на наш взгляд, с программными уста новками В. И. Даля, изложенными в статье «Полтора слова о ны нешнем русском языке». Здесь автор пишет: «… в словесности нашей ещё и быть не может народности, родимости, свойскости, ни в речи, ни в сущности её. На разных обществах и сословиях наших нет ещё своего лица, в богатом и обильном языке нашем выраже ния не обусловлены, обороты не приспособлены к новой думе и мыс лям: свой язык по ним не выработан, чужой и частью принятой не приходится, русская речь в них как не в своих сапогах. Русский в новом быту своём ещё не устоялся». И далее: «Ныне ещё легко обмолвиться и оступиться, попасть вместо родного в простонарод ное, потому что середины, которой мы ищем, ещё нет. А есть толь ко крайности: язык высшего сословия, полурусский – язык низшего сословия, простонародный» [131, с. 414]. Князь Вышеслав в далев ской «Ночи на распутье» – идеальный герой, носитель той «средин ной» позиции, о которой говорит писатель в своей статье.

В. И. Даль воплотил указанный подход – органический синтез литературного языка и живого великорусского, в своём «Толковом словаре». Впрочем, в художественных произведениях данная уста новка также реализована достаточно последовательно. А «Ночь на распутье» в этом отношении – одно из ключевых произведений творческой эволюции писателя.

Безусловно, пьеса В. И. Даля «Ночь на распутье» экспери ментальная и новаторская. В 1839 г., когда она вышла в свет, ак тивное введение в драматическое произведение разговорных и про сторечных слов и выражений было необычным и смелым стилис тическим приёмом. И писатель им мастерски пользуется. Автор в «Ночи на распутье» создаёт оригинальные колоритные образы.

Речевая характеристика персонажей способствует этому. В. И. Даль с помощью «сниженных» слов не только даёт характеристику и самохарактеристику персонажам, стремится к глубокому проник новению в русский национальный характер, воссоздаёт народный быт и мироощущение, но и знакомит образованное общество свое го времени с живым великорусским языком и разрабатывает худо жественные способы их воплощения в литературном произведении (в драме). В этом нам видится значение «Ночи на распутье» для русской литературы первой половины XIX ст.

Далевская фольклорная лирическая пьеса-сказка неоднократ но привлекала внимание театральных постановщиков.

Известный и популярный в середине XIX в. комедиограф и либреттист А. А. Шаховской создал либретто по далевской пьесе для «волшебной оперы» на музыку А. Н. Верстовского «Чурова долина, или Сон наяву». Она впервые была представлена в Москве по одним данным 28 августа 1841 г., по другим – в 1844 г., а впос ледствии в Петербурге в сезон 1858 – 1859 гг. [399].

Первоначально взявшийся за сочинение оперного варианта «Ночи на распутье» М. И. Глинка затем передумал, как принято считать, из-за сходства с сюжетом поэмы «Руслан и Люд мила» А. С. Пушкина, по мотивам которой композитором в 1843 г.

была создана гениальная одноимённая опера, а также из-за появ ления оперы Верстовского – Шаховского.

Впоследствии к пьесе В. И. Даля обращались композитор А. Н. Серов в 1843 г., композитор А. К. Лядов, поэт А. А. Кутузов, либреттистка В. Д. Комаровская в 1870 – 1880-е гг. Интересно сви детельство, обнаруженное в письме А. В. Кольцова к В. Г. Белинс кому от 28 апреля 1840 г.: поэт собирался на основе «Ночи на рас путье» «сделать русскую оперу» [219, с. 245]. К сожалению, все эти начинания по разным причинам не были завершены.

В Рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинского Дома) хранится черновая рукопись законченного В. Д. Комаровской либретто к опере А. К. Лядова по пьесе «Ночь на распутье» (Архив В. И. Даля. – Ед. хр. 14.722. – 32 л.). Она датирована 1888 – 1889 гг. Сопоставив либретто с текстом В. И. Даля, можно сказать об особенностях работы либреттистки.

Сюжетная основа произведения остаётся далевской, также и разделение на действия (их 4), и стиль – сочетание стиха и прозы.

Отличия касаются одной сюжетной коллизии. Убран далевский ге рой Весна который был необходимым участником разворачиваю щейся интриги между Домовым и Лешим для спасения княжны Зорюшки и её жениха князя Карпатского. Домовой обманом зас тавляет Весну похитить русалку, чем затем шантажирует Водяно го, который в свою очередь нападает на Лешего и заставляет вер нуть княжну и её возлюбленного. У В. Д. Комаровской акцент сде лан на параллельной любовной интриге: отвергнутый Зорей второй жених – армянский царевич Хочатур, обращает внимание на её под ружку Любушу. Именно он исполняет здесь роль далевского Вес ны. Домовой зовёт его как бы на свидание с приглянувшейся Лю бушей, вместо неё же крадет русалку, которою потом меняет на княжну и жениха.

Таким образом, у В. Д. Комаровской в либретто уменьшается роль фантастических демонологических сил, возрастает значение человеческих взаимоотношений. У авторов меняются акценты:

В. И. Даль в 1830-х гг. стремился познакомить русское образован ное общество с демонологическими верованиями простонародья, показать особенности взаимоотношений человека и природы в со ответствии с представлениями славян;

в 1880-е гг. это было уже не актуально, поэтому либреттистка стремится усилить собственно любовные переживания героев-людей.

Об этом же свидетельствует и тот факт, что В. Д. Комаровс кая не всегда согласна с В. И. Далем в его обрисовке русского фантастического мира. Так, на л. 32 рукописи она отмечает несо ответствие далевской интерпретации появления лешего фольклор ной традиции. Либреттистка стремится точно воспроизвести на родные старинные заклинания, для чего она обращается к сборни кам А. Н. Афанасьева и И. П. Сахарова.

В работе В. Д. Комаровской виден искренний интерес к пьесе В. И. Даля «Ночь на распутье» и стремление сделать её актуаль ной для современного зрителя.

Далевская пьеса близка шекспировской комедии «Сон в лет нюю ночь». Подобную параллель провела уже современная писа телю критика (А. А. Краевский, Ф. В. Булгарин, О. И. Сенковский, И. С. Тургенев). Литературоведы 1980 – начала XXI в. также обра тили на это внимание. В. М. Грачёва отметила близость положе ний, характеристики героев, использования художественных приёмов в обоих пьесах, что указывает на единство темы, которую каждый автор разрабатывает на своём национальном материале [96].

Ю. П. Фесенко рассмотрел функцию сна в пьесе В. И. Даля и У.

Шекспира [484]. Нами был сделан вывод о сходстве проблемати ки, системы образов и изображённых особенностях взаимодействия персонажей, обусловливание взаимоотношений человека и приро ды в произведениях национальным фольклорным мировоззрением [558, с. 75 – 76].

Отметим, что У. Шекспир входил в круг чтения В. И. Даля.

Так, в «Письмах о Хивинском походе» автор отмечает, что взял в тяжёлый военный поход «пяток» самых любимых книг, среди кото рых оказался У. Шекспир. Он перечитывал его на привале на Эль бе [140, с. 224].

В пьесе В. И. Даля «Ночь на распутье», как и в комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь», два плана – условно-реалисти ческий и фантастический. Однако конфликт в обоих произведениях строится на разной основе. У Шекспира показано противостояние отцов и детей. Эгей пытается насильно выдать дочь Гермию за Деметрия, которого она не любит;

девушка же отстаивает своё право на счастье с Лизандром. Ситуация осложняется тем, что в Демет рия влюблена Елена, которая тоже не собирается уступать. Моло дые люди бегут в лес, в сказочно-мифологический мир, где господ ствуют иные, чем в человеческом обществе, силы. Природа осво бождает запутавшихся в своих чувствах и отношениях героев от бед. Каждый из них обретает свою любовь.

«Ночь на распутье» не содержит конфликтных ситуаций меж ду поколениями. Зоря покорна своему отцу – князю Вышеславу. Он сам выбирает ей достойнейшего. Да и женихи настроены миролю биво по отношению друг к другу. Конфликт здесь строится на стол кновении условно-реального мира, где люди живут в любви и доб роте, с миром фантастическим, в котором господствуют тёмные, жестокие силы, враждебные человеку.

Мир природы в поэтической сказке «Ночь на распутье», как и в комедии «Сон в летнюю ночь», играет большую роль. У белого камня, в лесу, на озере происходят все основные события. Герои за границами человеческих владений оказываются во власти волшеб ных сил, и здесь, за белым камнем, против них могут активно дей ствовать хитрый Леший, злобный Тумак, рассерженный Водяной, своенравные, безжалостные русалки. Однако в отличие от волшеб ного мира природы шекспировской сказки, где влюблённые чув ствуют себя свободными от стесняющих их общественных зако нов и нравственных догм, в далевском произведении природа враж дебна человеку. Демоны леса, воды, грозы подстерегают героев, и человек сам не в состоянии без вмешательства добрых сил спра виться с ними.

Образ народа У. Шекспира и В. Даля во многом определяет композиционное и стилистическое своеобразие пьес.

Во «Сне в летнюю ночь» пересекаются три разных речевых пласта: поэтическая стихотворная речь, искусственный и грубый стих пьесы, которую исполняют ремесленники, и прозаическая речь этих последних. Каждый пласт композиционно обусловлен и закреплён за определённым кругом персонажей. Афинских ремесленников автор, хоть и не лишил положительных человеческих качеств, сделал объек том осмеяния для других героев пьесы и читателей. Причиной это му их не достаточно развитый эстетический вкус. Постановка про столюдинами интермедии о Пираме и Фисбе значительно упрощает смысл воспроизведённой ими романтической истории и одновремен но возвышает воплощённые в основной сюжетной линии комедии лю бовные отношения главных действующих лиц.

В «Ночи на распутье» образ народа играет во многом ключе вую роль. Народ появляется в трёх сценах: русский князь устраи вает массовое народное гуляние по случаю приезда заморских же нихов, дворовые и ратные люди участвуют в поисках похищенной княжны, народ в конце пьесы стремится на помощь своему прави телю. Здесь В. И. Даль активно использует былички, поверья, ис торические и лирические песни, пословицы и поговорки. Повество вание получает фольклорную фантастическую мотивировку. Пока занные идеальные взаимоотношения народа с князем в соответ ствии с народными представлениями о хорошем, добром и спра ведливом царе поддерживают по-сказочному благополучный фи нал произведения. В данных эпизодах события преломляются сквозь призму национального народного мировосприятия. В далевской пьесе созданный образ народа – эстетически полноправный объект изоб ражения.

Опираясь на классический образец драматургической сказки феерии, В. И. Даль создает её национальный вариант. Автор иначе решает вопрос о роли и месте образа народа в пьесе в соответ ствии со своими эстетическими представлениями и актуальными задачами развития литературы своего времени.

Конечно, у В. Шекспира ярче художественные краски, богаче чувства героев, сильнее любовные страсти, причудливее сюжет ные линии, больше действия. Масштаб художественного таланта английского драматурга несравненно более велик. Однако пьеса сказка В. И. Даля хороша по-своему. В ней тонко передан дух наци ональных народных мифов, поверий и преданий. В ней живёт веко вечная мечта русского человека о мудром добром царе. Достоин ства далевской пьесы – в изумительном по художественной силе и выразительности языке произведения, вобравшем в себя богатство народного русского слова.

В 1830-х гг. большое распространение в русской литературе получила стихотворная литературная сказка, активно развивается и прозаическая литературная сказка. А вот драматургические опы ты были единичны. На какие образцы мог опираться В. И. Даль в своей работе над «Ночью на распутье»?

Пьесу-сказку на фольклорной основе создаёт современник В. И. Даля – Н. М. Языков. «Драматическая сказка об Иване-ца ревиче, Жар-птице и о Сером волке» в отрывках появилась в 1836 г.

(Современник, 1836, № 2;

Моск. наблюдатель, 1836, № 8). Завер шён же текст, по мнению исследователей, был в 1838 г., т. е. за год до опубликования далевской пьесы [559, с. 224].

В 1835 – 1837 гг. Н. М. Языков принимает участие в «сказоч ном состязании» В. А. Жуковского и А. С. Пушкина. Его произве дение было «Жар-птица». Н. М. Языков, как отмечал в своё время М. К. Азадовский, стоял на позициях В. А. Жуковского, а не А. С.

Пушкина, не воспринимая его принципов обработки народных сю жетов, реалистической народности авторских сказок [4]. В «Жар птице» Н. М. Языков даёт, как и В. А. Жуковский, литературную обработку народного сюжета. Автор в общем не стремится укра шать и развивать фольклорный сказочный сюжет, довольно строго придерживается своего оригинала. Но уже в этом сказывается ха рактерная для него ироническая модернизация фольклора, родня щая поэта с немецкими романтиками [84, с. XI].

На этой модернизации, не оставляющей от народного источ ника, по сути, ничего, кроме сюжета, построен весь текст языковс кой драматической сказки. При этом автор сохраняет фольклор ный сюжет, но осовременивает речь персонажей, умело используя для этого все возможности содержания сказки. Так, в народной сказке о Жар-Птице царь не хочет отпускать Ивана-царевича за чудесной птицей, боясь, что, если он, царь, умрёт в отсутствие сы новей, могут произойти волнения в народе. У Н. М. Языкова в этом появляется речь о народных мятежах. В авторской сказке царь Афон пугает Ивана-царевича тем, что сообщит о его воров стве в другие государства, грозит опубликованием информации в газетах. В одной из немецких сказок на этот сюжет говорится, что братья Ивана-царевича, путешествуя, пьют, играют в карты;

у Н. М. Языкова эта деталь перерастает в сцену в трактире, где вы ведены завсегдатаи заведения – пьяницы и шулера. Волк у поэта произносит речи, полные чувства, философствует, а, превратившись в прекрасную Елену, поёт сентиментальные песенки.

Иван-царевич «Жар-птицы» разительно напоминает автоби ографического героя посланий Н. М. Языкова. Это тот же добрый молодец, полный юношеского пыла и благородных мыслей, часто попадающий впросак в реальных жизненных обстоятельствах. От духа и стиля народной сказки в обработке поэта не остаётся и следа.

Как видим, языковские подходы поэта к обработке фольклор ного сказочного источника в драматическом произведении были прямо противоположны далевским.

Рассматривая драматургические сказки в русской литерату ре 30-х гг. XIX в., нельзя не сказать несколько слов об опытах В. К.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.