авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 11 |

«Министерство образования и науки, молодёжи и спорта Украины Государственное учреждение «Луганский национальный университет имени Тараса Шевченко» Восточноукраинский ...»

-- [ Страница 3 ] --

Кюхельбекера. Речь идёт о неопубликованной драматической сказке «Иван, купецкий сын», которая создавалась автором в 1832 – 1842 гг.

[237]. Пьесу можно считать близкой далевской «Ночи на распу тье» по одному существенному признаку – соединение разнород ных черт: «сатиры и элегии, рассказа и драмы, комедии и трагедии, лирической поэзии и сказки, идеала и гротеска, смеха и ужаса, эн тузиазма и житейской прозы» [237, с. 562]. Однако в кюхельбекер ском тексте практически нет мифологических черт и фольклориз ма, которые ярко отличают далевскую пьесу. И хотя действующи ми лицами в ней являются духи, кикиморы, ведьмы, тень хана, они не привносят в произведение национального «духа». Включая их в драматическое действие, В. К. Кюхельбекер опирался на класси ческие образцы мировой литературной традиции. События пьесы «Иван, купецкий сын» происходят в Бухаре, но восточный колорит произведения также имеет условный характер. Значительно раз нит далевскую пьесу и кюхельбекерскую то, что в последней есть хор, как в античном театре, в песни которого включены литератур ные реминисценции из драмы самого автора («Ижорский»), произ ведений Эсхила, Софокла, Шекспира и др. Казак Луганский прин ципиально ориентируется только на национальную фольклорную традицию. Близость В. И. Даля и В. К. Кюхельбекера можно уви деть также в их сознательной ориентации на сюжетику и поэтику фольклорного сборника «Кирши Данилова».

Подчеркнём ещё раз, пьеса-сказка В. К. Кюхельбекера не была опубликована. В. И. Даль не был настолько близок автору, чтобы тот мог давать ему читать рукописные отрывки. Вместе с тем, сходная направленность работы В. К. Кюхельбекера и В. И. Даля, создавших не стихотворную или прозаическую литературную сказ ку, а драматическую, указывает на то, что это было актуальное, перспективное, хотя и малопродуктивное направление развития рус ской литературы 1830-х гг.

После опыта В. И. Даля жанр фольклорной волшебно-лири ческой пьесы получает своё развитие в творчестве А. Н. Остро вского в 1870-х гг.

Проблема «В. И. Даль и А. Н. Островский» в литературове дении не была поставлена. Но, на наш взгляд, она напрашивается сама собой. Между мировоззрением и литературным творчеством обоих авторов много общего: бытописательство, интерес к этног рафии, фольклору и народному слову, создание в тексте типических характеров (купеческое сословие, народ), активное и разнообраз ное использование в литературном произведении разных жанров устного народного творчества, собирание народных слов и выра жений и попытка систематизировать их в словаре.

Были ли между В. И. Далем и А. Н. Островским личные кон такты? Вряд ли. Однако и здесь есть точки соприкосновения. Как известно, А. Н. Островский в начале 1850-х гг. возглавил «моло дую редакцию» «Москвитянина» [251, с. 40 – 90]. В это время В. И. Даль служил в Нижнем Новгороде (с 1849 г.). Вместе с тем, он был дружен с М. П. Погодиным, с самого момента создания «Москвитянина» в личных письмах к редактору давал дельные со веты, обсуждал программу, критиковал [346]. М. П. Погодин, а за тем и А. Н. Островский были знакомы и очень ценили друга В. И.

Даля и его первого биографа – П. И. Мельникова-Печерского [251, с. 72 – 73, 91 – 92]. По мнению М. П. Лобанова, «естественно, что их (т. е. Даля и Мельникова-Печерского. – Н. Ю.) занятия по изу чению народного быта не могли не вызвать внимания и интереса в «Москвитянине», с которым оба были связаны» [251, с. 92]. В пись ме А. Ф. Вельтмана к В. И. Далю от 3 мая 1850 г. мы находим свидетельство знакомства В. И. Даля с комедиографией А. Н. Ост ровского: «Замечания твои насчёт «Своих людей» … совершен но справедливы. Этих кратких слов достаточно для … разбора и оценки» [327, с. 530]. Речь здесь идёт о пьесе А. Н. Островского «Свои люди – сочтёмся!» (1850). О том, что опыт В. И. Даля был воспринят «молодой редакцией» «Москвитянина» пишет, и совре менный литературовед В. Ф. Соколова [431, с. 118].

И В. И. Даль, и А. Н. Островский работали над словарём народного языка. С юношеских лет А. Н. Островский записывал оригинальные слова и выражения разговорной речи, а потом, в 1850-е гг., приступил к составлению «Опыта волжского словаря», «Археоло гического словаря» и др. Драматург изучал Словарь В. И. Даля, использовал его в своей работе. В его бумагах сохранился набро сок «Разбора словаря Даля». Он признавал его многочисленные достоинства (приведение пословиц в качестве иллюстративного ма териала, новаторские способы толкования слов), но также указы вал на недостатки (неразличение общих слов и местных или непра вильных). Кроме того, Словарь В. И. Даля не удовлетворял А. Н. Островского своим количественным составом. Драматург считал, что далевский труд можно было бы увеличить почти в два раза. Вначале А. Н. Островский хотел дать дополнения к Словарю.

Участвуя в 1856 – 1857 гг. в Литературной экспедиции, организо ванной Морским министерством, комедиограф собрал до 7000 при бавочных коренных слов в дополнение к Словарю В. И. Даля. В про цессе накопления материалов он изменил своё первоначальное на мерение: вместо дополнений задумал составить совершенно новый словарь современного ему русского народного языка. Драматург не завершил начатого труда, материалы были переданы в Акаде мию наук уже после его смерти [76;

444, с. 442 – 444;

507, с. – 117;

349 – 350].

Дополнительным штрихом в исследовании точек соприкосно вения авторов является тот факт, что брат А. Н. Островского М. Н. Островский в письме от 23 июля 1873 г. выслал знаменитому драматургу брошюру «Дополнения к словарю Даля» П. В. Шейна.

М. Н. Островский считал, что брату она могла бы быть полезной в литературной и лексикографической деятельности. Напомним, что как раз в это время идёт окончательная работа по подготовке пье сы «Снегурочка» к печати [346, с. 261].

Именно данная пьеса, опубликованная в 1873 г. в журнале «Ве стник Европы», близка «Ночи на распутье» В. И. Даля [319]. Напи саны оба произведения в жанре пьесы-сказки, имеют фольклорную основу, в них сильно волшебно-лирическое начало. Необходимо сразу указать на то, что подобная параллель в литературоведении ещё не проводилась. Исследователи творчества А. Н. Островского сбли жали «Снегурочку» с комедиями Аристофана, пьесой «Сон в лет нюю ночь» У. Шекспира [349, с. 58;

538, с. 278 – 280]. Напомним, что при появлении «Ночи на распутье» В. И. Даля современная ему критика также сразу провела параллели с этой комедией анг лийского драматурга [129, с. 7 – 8]. Таким образом, наши наблюде ния позволяют уточнить генезис этой пьесы А. Н. Островского.

«Ночь на распутье» – единственное увидевшее свет драма тургическое произведение В. И. Даля. Но вместе с тем, это очень характерный для его творчества текст. Яркий фольклоризм, разно образное и широкое использование разговорных и просторечных слов и выражений, создание оригинальных мифологических образов [542], – всё это не раз возникнет в далевской прозе 1840 – 1860-х гг.

Новации В. И. Даля были неоднозначно оценены современной ему критикой [129, с. 7 – 8]. Сходная ситуация с пьесой А. Н. Ост ровского «Снегурочка». При появлении сказки критики говорили о ней, как о произведении, выпадающем из творчества драматурга, считали, что он отошёл от своих принципов. Хрестоматийный при мер – отношение друга и соратника А. Н. Островского Н. А. Не красова, который назначил за созданное произведение слишком низ кую сумму гонорара, косвенно выразив тем самым своё неприятие нового направления в творчестве драматурга [255, с. 57 – 58].

Современные А. Н. Островскому критики постоянно обманы вались в своих ожиданиях и проявляли неспособность оценить но вые его достижения. Два замечательных интерпретатора творче ства А. Н. Островского Ап. Григорьев и Н. А. Добролюбов стре мились осмыслить художественную систему автора в целом. Но вые, иногда неожиданные проявления неутомимой литературной деятельности А. Н. Островского побуждали их изменять свою оценку кардинальных, основополагающих элементов этой системы.

Не всеми его творческие искания были поняты (Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев), «Снегурочка» многим казалась «странным» про явлением прихоти писателя (В. Буренин, С. В. Васильев и др.).

Между тем замысел А. Н. Островского имел глубокие корни в его творчестве. Как логическое «сюжетное» завершение всей драма тургии автора, в противоположность мнению многих своих совре менников, истолковал «Снегурочку» И. А. Гончаров [531]. Литера туроведением XX в. было доказано, что все произведения драма турга представляют собой единый текст, а «Снегурочка» – его орга ничная часть [198;

255, с. 7 – 14].

Как уже говорилось выше, в 1843 г. А. Н. Верстовским на ос нове пьесы В. И. Даля «Ночь на распутье» была создана опера «Сон наяву, или Чурова долина» (либретто кн. А. А. Шаховского).

Опера была поставлена в 1844 и 1846 – 1847 гг. Можно предполо жить, что театральные впечатления молодого А. Н. Островского связаны и с этой оперой. Образы «Сна наяву», её сказочный сла вянский колорит, сочетание фантастики с жанрово-бытовыми сце нами явно предваряют «Снегурочку». Можно предположить воз можность опосредованного влияния далевского произведения на про цесс создания А. Н. Островским пьесы-сказки.

На материале «Снегурочки» П. И. Чайковский и Н. А. Римс кий-Корсаков создали свои гениальные оперы. По мнению извест ного искусствоведа А. А. Гозенпуда, «память об опере Верстовс кого была жива в памяти московской интеллигенции начала 70-х гг.

Чайковский и Римский-Корсаков, вероятно, не знали музыки «Сна наяву», да и странно было бы говорить о воздействии на них Вер стовского … Левко, запевающий песню, и русалки, водящие хо роводы под её звуки («Майская ночь»), как и хоровод дочери Мор ского царя в хороводе «Садко», – поэтически-музыкальные образы, в которых воплощена нерасторжимая связь человека и природы;

витязь Весна, запевающий цыганскую песню, и русалки, пляшущие под её задорные звуки, – это жанровые сцены, где фантастика ок рашена в бытовые тона. Между этими эпизодами расстояние, оп ределяемое и эпохой, и масштабами таланта Верстовского и Рим ского-Корсакова. И всё же автор «Сна наяву» сделал первый шаг на пути к открытию того мира, который был воплощён в русской музыке автором оперной «Снегурочки» [86, с. 285].

Сопоставим особенности пьесы В. И. Даля «Ночь на распу тье» и А. Н. Островского «Снегурочка».

В основе обоих произведений – русские народные сказочные сюжеты. А. Н. Островский опирается на сюжетные коллизии изве стной сказки «Девочка-Снегурочка», но значительно их перераба тывает, привносит собственно авторскую концепцию [258, с. 70 – 71]. В. И. Даль ориентируется в целом на универсальную схему восточнославянской волшебной сказки [558, с. 44 – 45].

Оба автора при создании сюжета обращаются к древним язы ческим традициям, вводят мифологические образы, закрепившие ся в фольклоре и продолжающие существовать в этническом со знании русского народа. У А. Н. Островского ярко показана борьба природных стихий – Мороза, Весны, Ярило [203];

у В. И. Даля по хищение Зори находит аналогии в древних славянских мифах [558, с. 45 – 46]. Мифологическая основа пьесы А. Н. Островского под держивается воспроизводимыми в тексте календарными обряда ми (масленичного цикла). Сходно в обоих произведениях место действия – слобода и лес. Это мир природы и людей. На пересече нии этих двух миров происходит всё чудесное и непознанное чело веком.

Авторы пьес-сказок показывают «доисторические» времена, времена пантеизма, преклонения перед силами и законами приро ды. В пьесы введены указания на события, соотносимые с древне русской историей. В. И. Даль и А. Н. Островский создают соот ветственно идеализированные княжество Вышеслава и царство Бе рендеев.

И В. И. Даль, и А. Н. Островский используют в своих сказках героев быличек. У В. И. Даля это Домовой, Леший, Водяной, Русал ки, Оборотень. Они олицетворяют разные природные стихии, между ними идёт яростная борьба. Домовой защищает князя Вышеслава и его дочь, княжну Зорю, от посягательств Лешего, который якобы помогает юродивому Тумаку, а на самом деле преследует свои ин тересы. В противостояние втягиваются Водяной и Русалки, а Обо ротень при этом остаётся сторонним наблюдателем [547].

У А. Н. Островского в «Снегурочке» возникает образ Леше го. Он по поручению Мороза следит за Снегурочкой и охраняет её.

Укажем здесь, что и в других своих произведениях драматург ис пользовал героев быличек. Так, Домовой появляется в «Воеводе», Водяной и Русалка – в пьесе «Светит, да не греет» [258, с. 91 – 93].

Это свидетельствует об интересе автора к данному жанру устного народного творчества.

Мифические персонажи обоих пьес наделены мистической силой, они живут по определённым правилам, строго охраняют свои пределы. Причём у В. И. Даля это границы пространственные (кня жьи владения, лес, водоём), у А. Н. Островского – временные (зима, весна, лето).

Отличие между пьесами состоит в том, что конфликт у В. И. Даля внешний, идёт борьба интересов, между героями у А. Н. Остро вского – внутренний: главная героиня мучается от противоречий в её душе человеческого и нечеловеческого начал [454]. Она сама выбирает свою судьбу, борется за неё, также поступают и другие герои сказки (Мизгирь, Купава, Лель), в отличие от героев далевс кой «Ночи на распутье» Зори и Удачи, за которых все проблемы решает Домовой. В конце произведения влюблённые пробуждают ся ото сна, их счастье зависит не от них самих, а от сверхсил. Люди здесь выступают как объекты действий мифических существ. В «Снегурочке» же персонажи – люди действуют вроде бы само стоятельно. Но это только на первый взгляд. На самом деле у А. Н. Островского все герои также находятся во власти мифичес ких сил. Если учитывать Пролог и реплику царя Берендея в финале пьесы-сказки, становится понятно, что всё происходящее в пьесе, – борьба природных стихий, а трагический для Снегурочки и Миз гиря финал не должен печалить берендеев, т. к. это реализация замысла высших сил [255, с. 19;

520, с. 376 – 377].

Обе пьесы перекликаются друг с другом. К примеру, образ зари, восходящего солнца символизирует ясность, свет, воскресение к но вой жизни. Само название далевской пьесы предвосхищает её фи нал: именно утро несёт счастье героями и решение всех проблем. В «Снегурочке» восход солнца восстанавливает справедливость и при носит мир в селение берендеев, свято поклоняющихся богу Яриле.

В центре внимания В. И. Даля и А. Н. Островского – любовь, её поиск, развитие, разные проявления «любовного недуга». И В. И. Даль, и А. Н. Островский обращаются к вечным проблемам, которые возникают при этом, – чести, ревности, корыстолюбия, са мопожертвования. В произведениях раскрытие любовной темы тре бует воспроизведения этапов свадебного обряда [544;

520, с. 368].

Сближает сказки стремление мужчин насильно заставить де вушку полюбить себя. У В. И. Даля это Зоря и Тумак, Весна и Русалка, у А. Н. Островского – Снегурочка и Мизгирь, Лель и Ку пава. Любви Зори и Снегурочки добиваются практически все муж ские персонажи. Героини имеют большое количество женихов, ко торые борются за их руку и сердце.

Образы Снегурочки и княжны Зори опоэтизированы. Заметим, что Снегурочка – мифологический персонаж, а Зоря носит имя мифического героя.

Княжна Зоря робкая, боится любви, проявления чувств. В любовных делах она спрашивает совета отца, уклончиво отвечает на его вопросы о суженом, о своих желаниях и симпатиях. У В. И.

Даля нет конфликта в душе девушки, просто идёт борьба между претендентами на её руку, а также между природными силами.

В пьесе А. Н. Островского Снегурочка – активное начало. Она находится в поиске любви, борется, страдает. Это колоритный тра гический характер. Снегурочка стремится стать человеком, ей труд но жить среди людей, отличаясь от них. Снегурочка – девушка, жаждущая любви.

Вторые любовные пары в анализируемых произведениях – Весна и Русалка, Лель и Купава. Весна у В. И. Даля и Лель у А. Н. Островского также имеют имена, связанные с мифологией.

В «Снегурочке» Весна – одна из главных действующих лиц, мать Снегурочки. Далевский Весна – княжий племянник и нахлебник, он не занимается никакими общественными и государственными де лами, любит поспать и поесть. Весну и Леля сближает то, что они любвеобильны, раздаривают свои чувства, каких-то серьёзных на мерений не имеют. Впоследствии оказывается, что Лель находит ся в поисках своей суженой. Обретя любовь Купавы, он готов рас статься со своей холостой жизнью. У героя «Ночи на распутье»

подобной эволюции мировоззрения не происходит.

Неоднозначны в пьесах образы мужчин, которые влюбляются в главных героинь и способствуют их гибели, – Мизгирь у А. Н. Ос тровского и Тумак у В. И. Даля. Они отличны по происхождению, социальному положению, но близки по функции в тексте и по от дельным чертам характера. Герои эгоистичны, испытывают силь ные чувства, преодолевают препятствия, которые стоят на пути их любви. Они оба «выпадают» из своей среды, в финале погибают, испытав на себе воздействие природных сил. Тумак – отвержен ный, урод, он поверил шутливым обещаниям князя Вышеслава от дать за него дочь и был обманут, как ему кажется, в своих чув ствах. Персонаж мстит княжьей семье за нанесённое ему оскорб ление. Мизгирь – индивидуалист, не приемлет берендеевских усто ев. Этим он невольно наносит глубокую травму Купаве, отказыва ясь жениться на ней после клятвенных уверений. Гордый, волевой человек, Мизгирь не может смириться с волей богов, которые, по его мнению, поступили жестоко, и кончает жизнь самоубийством.

Близки в пьесах образы правителей – у В. И. Даля князь Вы шеслав, у А. Н. Островского царь Берендей. Они мудры, их уважа ет народ, они знают больше, чем это дано простому человеку.

Интересен в текстах образ народа. У В. И. Даля показана прак тически неоднородная народная масса (гудочники, ратники, крав чий). Они любят своего князя, спешат к нему на помощь. Образ народа у В. И. Даля способствует созданию определённой атмос феры он поддерживает фантастическое обоснование всего происхо дящего. У А. Н. Островского дано более рельефное изображение народа, есть социальная дифференциация (например, Бобыль и Бо былиха).

Страдания, любовная тоска в произведениях В. И. Даля и А. Н. Островского воплощаются в песнях и страстных лирических монологах героев. В «Ночи на распутье» звучат разнообразные песни – лирические, свадебные, игровые, шуточные, колыбельные.

Они создают дополнительный, лирический сюжет, комментируют происходящее или «предугадывают» будущее, ярко характеризуют персонажа или сюжетную ситуацию. Их исполняют разные герои, и положительные, и отрицательные (Домовой, пастушок, Русалка). В пьесе А. Н. Островского также много песен, они выполняют сход ную роль в тексте. В основном песни исполняет Лель. Это связано с особым положением персонажа в системе образов «Снегуроч ки». Он пастух, любимец Солнца, воплощение любовной страсти.

В. И. Даль в «Ночи на распутье» большое внимание уделяет речи героев, он вкладывает в их уста пословицы, поговорки, при сказки. Автор экспериментирует: разнообразно вводит в текст раз говорную и просторечную лексику [547]. Он обращается к истокам слова. Например, карпатский князь Удача получил говорящее имя, ведь в далевском Словаре «удача – счастье». Главная героиня Зоря, таким образом, находит своего Удачу, т. е. счастье, которое ей нис послано судьбой. А. Н. Островский также использует в речи своих персонажей разговорную и просторечную лексику, однако подоб ные введения не имеют новаторского характера.

Что принципиально отличает пьесы В. И. Даля и А. Н. Остро вского? Пьесе А. Н. Островского присущи глубина психологизма, яркие и неординарные характеры героев. У В. И. Даля мы видим колоритных мифологических персонажей, необычный фантастичес кий мир, смелое и оригинальное введение разговорной и простореч ной лексики. Именно названные особенности и являются показате лями этапности развития жанра пьесы-сказки в XIX в. Эти черты были новаторскими в данном жанре в 1830 и 1870-х гг. Таким обра зом, можно говорить об эволюции жанра пьесы-сказки у А. Н. Ос тровского. Драматург сделал её более выразительной, богатой по содержанию, психологически глубокой.

1.3. Далевские сказочные традиции в русской литературе До последнего времени в литературоведении вопрос о далевс кой сказочной традиции в русской литературе серьёзно не ставил ся. В единичных работах на эту тему были намечены отдельные параллели. Так, в тезисах И. А. Василевской рассматриваются общие закономерности становления и развития жанра русской ли тературной сказки на примере текстов В. И. Даля «Об Иване, Мо лодом Сержанте…» (1832) и М. Е. Салтыкова-Щедрина «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил» (1869) [53]. В. И. Бах мач показал специфику использования свадебного обряда в сказ ках «Милонега» В. И. Даля и «Про дикого вепря» В. С. Высоцкого.

И В. И. Даль, и В. С. Высоцкий в произведениях с нетрадиционной для фольклора интерпретацией мотива сватовства отразили про цесс зарождения нового эстетического взгляда на женщину и «ин ститут брака» [27].

В научной литературе и исследованиях, непосредственно по свящённых далевским сказкам, о традициях В. И. Даля в жанре литературной сказки в последующей русской литературе говорить ся, что они были усвоены Н. С. Лесковым и П. П. Бажовым [171, с. 180;

193, с. 150 – 151;

161, с. 164;

163, с. 144]. Например, А. М. Дундукова констатирует: «Так называемая сказовая проза найдёт в дальнейшем блестящее воплощение в сказах Н. Лескова, П. Бажова. В. И. Даль был первым, кто привнёс в литературу жи вую стихию народного языка, его русское раздолье» [171, с. 180].

Это, конечно, так. Но в указанных работах нет конкретного анализа проведённых параллелей. Несомненно, необходим комментарий.

Н. С. Лесков сказ как стиль использует в разных произведени ях – «Очарованный странник», «Штопальщик», «Тупейный худож ник», «Левша», «Леон дворецкий сын», «Заячий ремиз» и др. [299, с. 90 – 115]. Сказ же как жанр возникает, прежде всего, в «Левше (Сказе о тульском косом левше и о стальной блохе)» (1881) [245, с. 526 – 556]. Это легенда, «баснословие», герой которой эпичен, растворён в стихии народного слова, сливается с народным миро ощущением. Народность «Левши», конечно, не сводима к заимство ваниям из устных преданий, баллад, других фольклорных источни ков. Создатель сказа выступает художником, постигшим тайны на родного характера, досконально изучившим воззрения и быт про стого люда, великим знатоком русского слова.

Наверное, с этим произведением в первую очередь и сопоста вимы далевские сказочные опыты. Отметим сразу, что в отличие от Н. С. Лескова В. И. Даль всегда был близок к определённому фольклорному сюжетному типу. Авторами во многом сходно пони мается народность литературы, одной из составляющих которой является мысль об огромном творческом потенциале героя из на рода. Они с восхищением говорят о талантливости русского чело века, причём простолюдин признаётся цветом нации, противопос тавляется иностранцам. Также оба писателя указывают на опре делённые черты русского характера, которые не позволяют этой талантливости в полной мере раскрыться, – безудержная удаль, при водящая к негативным последствиям, т. к. «расчёт силы не знает»

(у Н. Лескова), укоренившиеся в русской нации «виноват», «авось, небось да как-нибудь», что «нашего брата на русской земле и гу бит;

вот за что нашего брата и бьют, да, видно, все ещё мало» (у В. И. Даля). В произведениях налицо недооценка качеств русского человека царём и его окружением. Именно на этой основе рожда ется сказ и образ рассказчика, который поддерживает создавае мое мнение, авторскую концепцию. «Сказочник» сочувствует рус скому умельцу (солдату), стремится дать его поведению объек тивную оценку, безусловно, осуждает приближённых к царской осо бе, равнодушных к судьбе народа или открыто вредящих ему.

Органично в текстах Н. С. Лескова и В. И. Даля выглядят речевые ошибки, которые возникают из-за низкого уровня культу ры рассказчика. Писатели создают образ простонародного сказоч ника. У Н. С. Лескова герой выражается так: «под валдахином стоит Аболон полведерский» под балдахином стоит Аполлон Бельведер ский, «ажидация» (соединение слов «ажидация» (от фр. аgitation – волнение) и ожидание), «керамиды» (пирамиды), «мелкоскоп» (мик роскоп), «верояции» (вариации), «кавриль» (кадриль), «буфта» (бух та) [245, с. 527, 529, 530, 552]. Такой же приём В. И. Даль использу ет в своей программной сказке «Об Иване, Молодом сержанте»:

«Нет вам пардону!» [150, IX, с. 23], «губернатор в валентиновом халате, с парламентёром на шее, … выскочил из терема своего в три авантажа (этажа. – Н. Ю.) на балахон (балкон. – Н. Ю.) и старался усмотреть в подозрительную трубу (подзорную. – Н. Ю.) подступающего неприятеля» [150, IX, с. 11];

в «Рогволоде» упот ребление «фалетор» вместо «форрейтор» с последующей сноской на правильное произношение и написание [150, IX, с. 58];

в сказке «О Емеле» – слово «растарация» вместо «ресторация» [150, IX, с. 163].

Оба писателя используют в речи рассказчика живые разго ворные интонации, пословицы и поговорки. Правда, у В. И. Даля паремии часто даны блоками, в чём проявляется эксперимента торский характер произведения. Однако функции пословично-пого ворочного материала в произведениях обоих авторов сходны: они, комментируя сюжетную ситуацию или характеризуя героя, в пер вую очередь обращают читателя к многовековой мудрости нации.

Что касается П. П. Бажова, то его творчество связано с далев ским не так близко. В. И. Даль в своих сказках использовал обще русские сказочные сюжеты, П. Бажов в сборнике «Малахитовая шкатулка» (1939) – местные предания (уральские), причём бажовс кие сказы опираются на традиции рабочего фольклора. Сюжеты о талантливых ремесленниках, умельцах для творчества В. И. Даля нехарактерны, особенно сюжеты, в которых человек попадает во власть природного духа (например, Хозяйки Медной горы, змея По лоза и его дочерей Змеёвок, Девки-Азовки у П. Бажове) и погибает.

Воспроизводя эстетику народной сказки даже при обращении к былич кам, В. И. Даль-сказочник исключает трагическую развязку.

Таким образом, произведения В. И. Даля и П. Бажова вырас тают на различной почве. Объединяет их сказ, но у В. И. Даля – фольклорный сказ, у П. Бажова – жанр сказа. Согласимся, что по добная параллель – достаточно далекая. С другой стороны, иссле дователи стиля П. П. Бажова также старались всячески отмеже ваться от влияния В. И. Даля на сказ автора. Правда, это было в работе 1958 г., когда далевское творчество считалось консерватив ным, реакционным и лишённым подлинной народности. Р. Р. Гель гардт в своем исследовании стиля П. П. Бажова, ставя его сказы «в перспективу истории литературы», ссылается на литературный опыт Казака Луганского, говорит также о неоднократных ссылках самого П. П. Бажова на далевские сказки, но вместе с тем подчер кивает непреемлемость для уральского сказителя использования пословиц и поговорок блоками [78, с. 417 – 418]. В. И. Даль оказал ся идеологически неугодным. Однако работа Р. Р. Гельгардта пес трит ссылками на далевский «Толковый словарь», сборник «Посло вицы русского народа» и исследование «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа». Видно, что творчество П. П. Бажо ва в целом соотносится с представлениями В. И. Даля о русском народе [78, с. 122, 125, 280, 408 – 409]. В других работах, посвящён ной творчеству П. П. Бажова, этого периода и более поздних ( – 1980-х гг.) литературоведы вообще не касаются проблемы пре емственности сказа [26;

334;

415].

Между тем, есть и другие точки соприкосновения далевского сказочного творчества и литературной сказки в русской литерату ре XX в. Наверное, гораздо ближе бажовской работы оказывается творчество сказочников Б. Шергина («У Архангельского города, у корабельного пристанища» (1924)) и С. Писахова («Не любо не слу шай» (1924), «Сказки» (1938)). Писатели следуют за опытами В. И. Даля в воспроизведении фольклорной основы, привнесении комических и сатирических элементов в народный сюжет, тяготе нии к скоморошескому стилю повествования [457]. Сказочники раз вивают традиции литературно-фольклорных [312, с. 122 – 145] ска зок: сказ как особый тип повествования в их творчестве решает задачу пробудить интерес к устному слову, живой речи, простона родному языку. Сближает В. И. Даля и названных авторов образ простонародного рассказчика.

Согласимся с мнением К. Г. Тарасова о роли и месте Б. Шер гина и С. Писахова в развитии жанра литературной сказки. И при слушаемся к его суждениям: «Не хочется думать, что Б. Шергин и С. Писахов – замыкающие в нашей цепи. Но пока дела обстоят именно так. Вряд ли мы назовём хотя бы одного автора второй половины XX – XXI вв., кто так же, как эти писатели, тонко чув ствует живое народное Слово и умело соединяет его с литерату рой, с письменностью» [457, с. 231 – 232].

Таким образом, мы очертили временные рамки творчества тех авторов, которые могли продолжать традиции В. И. Даля-ска зочника – 1870 – 1950-е гг. Рассмотрим поэтапно возможное влия ние сказочного творчества В. И. Даля 1830 – первой половины 1840-х гг.

на последующую русскую литературу.

Обращают на себя внимание сказки М. Е. Салтыкова-Щедри на, опубликованные в 1869 – 1886 гг. В это время жанр литератур ной сказки переживал второй период расцвета. Литература шла на дальнейшее сближение с народом, подыскивая форму, которая была бы наиболее приемлема для пропаганды передовых общественных идей.

Характер использования фольклора в сказочном творчестве В. И. Даля и М. Е. Салтыкова-Щедрина разнится. Сказки М. Е. Сал тыкова достаточно далеки от народнопоэтической основы. В его произведениях нет фантастики, восходящей к мифологическим пред ставлениям: «Щедринская сказка самостоятельно рождалась по типу фольклорных сказок» [51, с. 63]. Близость сатиры М. Е. Сал тыкова-Щедрина к произведениям устного народного творчества наиболее заметна не в композиции или сюжетах, а в стилистике.

Писателя привлекал в фольклоре, прежде всего, склад речи, образ ность народного языка. Отсюда его интерес к народным афориз мам, закреплённым в пословицах и поговорках. Сатирик находил их непосредственно в живой разговорной речи, а также в сборнике «Пословицы русского народа» В. И. Даля. По мнению А. С. Буш мина, именно отсюда он заимствовал материал и способы своих зоологических сравнений [51, с. 57 – 58].

М. Е. Салтыков-Щедрин в своём сказочном творчестве ак тивно использовал гиперболу, гротеск и сарказм, символизм и ал легорию. В его сказках действуют звери, птицы, рыбы, олицетво ряющие разные типы личностей и пороки человека.

Отметим, что в творчестве В. И. Даля также встречаются образы птиц («Притча о дятле», «Притча о вороне», «Солейман и сова», «Солейман и ворона»). Однако эти произведения не сопоста вимы с сатирой М. Е. Салтыкова-Щедрина. Затронутые в них мо ральные и нравственные проблемы обнаруживают большую бли зость к басням Эзопа и И. А. Крылова.

Также нужно упомянуть, возможно, случайные совпадения в сказочном творчестве писателей, связанные с персонификацией отвлечённых понятий (они характерны и для фольклорной эстети ки): например, у М. Е. Салтыкова-Щедрина «Потерянная совесть», у В. И. Даля – «О нужде, о счастии и о правде».

По сути, М. Е. Салтыков-Щедрин продолжает сатирическую сказочную линию, так принципиально заявленную в «пятке первом»

В. И. Даля и так ярко там воплощённую. Писатели в своём творче стве использовали сатирические возможности фольклорных ска зок. Их герои – солдат, мужик – традиционные персонажи русских бытовых сказок, в большинстве случаев имеющих сатирическую направленность.

В сказке В. И. Даля «Об Иване…» главный герой является собирательным образом русского народа, щедрым, работящим, «да одолели молодца блюдолизы, придворные» [148, с. 400]. Одно пло хо у героя В. И. Даля: он с детства привык произносить слово «ви новат» [148, с. 404]. Мужик, сам себе вьющий верёвочку («Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил» Салтыкова), – символ угнетённого народа. М. Е. Салтыков-Щедрин видит, что русский народ бесконечно трудолюбив и талантлив, но также бес конечно покорен. У М. Е. Щедрина почти нет традиционных счаст ливых сказочных финалов, в отличие от сказок В. И. Даля, в кото рых воспроизводится фольклорная эстетика: Иван истребил всех своих притеснителей.

Простой человек у обоих писателей (солдат, матрос, крестья нин) стал лучшей частью нации, классом, который лежит в основе русского общества и государства. Народ является создателем ма териальных и духовных ценностей, правящий класс не может без него обойтись (как у М. Е. Салтыкова-Щедрина в «Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил» и «Дикий помещик», так и у В. И. Даля в сказках «Об Иване...» и «О чёрте-послушнике»).

Близость далевских и щедринских сказок обнаруживается в мысли о том, что чиновничье-бюрократический аппарат препят ствует нормальному функционированию государства. Властители России действуют по принципу: управлять – значит опустошать.

Сущность внутренней политики формулируется в словах «согнуть в бараний рог», «привести к одному знаменателю» («Медведь на воеводстве»), по сути, это значит ограбление, разорение, гибель на рода. В далевской сказке «Об Иване…» дана яркая характеристика царя, который «как медведь в лесу дуги гнёт: гнёт не парит, перело мит не тужит!» [148, с. 5]. Его окружают злобные и завистливые князья, министры, губернаторы, которые всячески «клевещут, обно сят и оговаривают» честью и правдой служащего русского солдата.

Особое внимание при нашем сопоставительном анализе ска зок В. И. Даля и М. Е. Салтыкова-Щедрина нужно обратить на далевско-пушкинскую сказку «О Георгии Храбром и о волке» (1836, 1839), в которой рассказывается о поиске хищником своей «прав ды»: как ему жить с постоянной необходимостью убивать зверей, чтобы прокормиться, с осуждением его и ненавистью к нему зверья и человека как к убийце. При втором издании текст был снабжён примечанием: «Сказка рассказана мне А. С. Пушкиным, когда он был в Оренбурге и мы вместе поехали в Бердскую станицу, место пребывание Пугача во время осады Оренбурга». М. К. Азадовс кий предполагал, что А. С. Пушкин услышал сказку от какого-то татарина, а потому она и пересыпана татарскими словами [6, с. 489 – 490]. Возможно, это результат самостоятельной далевской обработки во избежание цензурных преследований. Сразу отметим, что при сравнении с типичным народным сюжетом «Волк-дурень»

далевская обработка оказывается более сатиричной. Волк у авто ра выглядит вовсе не дурнем, а изначально обездоленным, а пото му и не признающим установленных «законов». Серый безуспешно пытается узнать у Георгия Храброго, чем ему питаться, если ниче го, кроме мясного, его желудок не принимает. Георгий, отмахива ясь от просителя, посылает его к туру, тарпану, человеку. Они все его бьют, однако, проблема не решается. Сказка приобретает фи лософский смысл.

М. Е. Салтыков-Щедрин в сказке «Бедный волк» (1884) обра щается к тому же сюжету [410, XVI/I, с. 148 – 154]. Советские литературоведы, пытаясь интерпретировать идею сказки – хищник не может изменить своей природы – с позиции классовой борьбы писали: «В сказке «Бедный волк» утверждается идея непримири мости классов и необходимости массовой борьбы против социаль ного неравенства … Не отрицание возможности устранения клас сового неравенства, в признании фатальной неизбежности обще ственного строя, а необходимость непримиримой борьбы с деспо тичным режимом, разоблачении несостоятельности наивных надежд классов на их милосердие и великодушие эксплуататоров, на их мирное и добровольное социально-нравственное перерождение» [51, с. 75 – 76]. Такая интерпретация – не совсем корректна. В салты ковской версии народного сюжета, как и в далевской, сквозит ис кренняя симпатия к без вины виноватому хищнику, который должен кормить и себя, и семью ценой убийств: «А чем он виноват, коли иначе ему прожить на свете нельзя? … Не может волк, не лишая живота, на свете прожить – вот в чём его беда! Но ведь он этого не понимает. Его злодеем зовут, так ведь он этого не понимает. Если его злодеем зовут, так ведь и он зовёт злодеями тех, которые его преследуют, увечат, убивают. Разве он понимает, что своею жизнью другим жизням вред наносит? Он думает, что живет – только и всего» [410, XVI/I, с. 149]. Финалы сказок В. И. Даля и М. Е. Сал тыкова-Щедрина при всей своей несхожести характерны. В далев ско-пушкинской интерпретации сюжета, подразумевающей историю Пугачёвского бунта, разуверившийся волк проклинает Георгия Храб рого и становится бунтарём и разбойником;

в салтыковской сказке промаявшийся всю жизнь мученик проклинает свою природу и ждёт смерти как избавления. Кстати, далевская «бунтарская» развязка очень характерна для всего сказочного творчества Салтыкова.

Независимо от разделяющих писателей десятилетий, в сказ ках В. И. Даля и М. Е. Салтыкова-Щедрина присутствует истинно народное миропонимание. Умение стать на точку зрения народа и уже с этих позиций оценить все события и явления жизни свиде тельствует об идейной общности установок В. И. Даля и М. Е. Сал тыкова при обращении к жанру литературной сказки.

Естественно, что многих общественных явлений и проблем, которые обличает М. Е. Салтыков-Щедрин в сказках, во времена, когда В. И. Даль создавал свои тексты (1830-е гг.), не было или они были не актуальны (либерализм, революционные идеи, провозгла шающие необходимость активной борьбы с самодержавием, про паганда определённых социальных идеалов, идея непримиримости классовых интересов в обществе, основанном на угнетении и др.).

Поэтому для творчества В. И. Даля это не могло быть характер ным. Но сатира далевских сказочных опытов актуальна и злобод невна в своё время об этом красноречиво свидетельствует арест писателя и изъятие его произведений из продажи и библиотек сразу же после их опубликования.

В работах о сказочном творчестве И. С. Шмелёва параллели с аналогичными опытами В. И. Даля не проводились [40;

512]. Только в статьях Л. П. Коваленко освещены некоторые аспекты, связан ные с традициями В. И. Даля в тех шмелёвских произведениях, где особое значение приобретают элементы фольклора, система таких стилистических средств, как сказ и сказовые формы повествова ния. Сказ мы встречаем в романе «Няня из Москвы», сказках «Об Иване Царевиче и Сером волке», использование сказовой стилиза ции в рассказах «Рождество в Москве (рассказ делового челове ка)», «Свет вечный (рассказ землемера)», «Глас в нощи (рассказ помещика)», «Трапезонский коньяк (рассказ офицера)», «Куликово поле» и др. Кроме того, исследователь отмечает, что для сказок И. С. Шмелёва «Преображенский матрос», «Матрос Всемога», «Степное чудо», «Весёлый барин», «Инородное тело» характерна сатира, что позволяет сблизить их с соответствующими сказками В. И. Даля [207;

209].

Безусловно, эти наблюдения очент ценны. Они указывают на типологическую связь В. И. Даля и И. С. Шмелёва как одного из создателей сказа и продолжателя этой традиции в разных жанрах.

Отметим также, что патриархально-религиозные представления о Руси, воплощённые в произведениях И. С. Шмелёва, близки миро воззрению В. И. Даля 1860-х гг., выраженному в цикле «Картины из русского быта».

Что же касается собственно сказочного творчества писате лей, то здесь нужно выделить три момента, в которых возможны совпадения: изображение соотношения между многовековой наци ональной традицией и прогрессом (у И. С. Шмелёва – революцион ным преобразованием);

сказ и сказовые интонации;

образ сказоч ника. Традиционные персонажи фольклора (солдат, крестьянин) у И. С. Шмелёва сильно трансформированы или связаны с нетипич ной для устного народного творчества сюжетной ситуацией. Так, матрос вступает в соглашение с чёртом и, продав душу, пользует ся дарами такого договора («Матрос Всемога»), у В. И. Даля – такая ситуация принципиально невозможна. Преображенский мат рос у И. С. Шмелёва в одноимённой сказке тоскует по прежней службе царю, разрушенному общественному укладу, у В. И. Даля Иван, «Молодой Сержант», предан царю, в принципе не представ ляет себе иного, однако много терпит несправедливостей и притес нений от царского окружения. В сказках И. С. Шмелёва представ лена традиционная для устного народного творчества солдатская проблематика, но очень тесно связанная с эпохой. Его образ солда та показан в противоречиях революционных событий. Характерен также и сказочник со своим стилем. В его речи наблюдаются диа лектизмы и речевые ошибки, например, в сказке «Инородное тело»

– «энтот», «рассодит», «ейная», «Дарвун» (Дарвин), «лиминация»

(иллюминация), «чичас» и др. [536, с. 105, 107, 108].

В этой же сказки «исцеление» Ванюшки от «гнилой занозы в мозгу» (радикальные революционные идеи переустройства обще ства, внушённые незрелому молодому человеку злым и завистли вым соседом) происходит не только с помощью операции, но и на родной мудрости. Врач-англичанин как из рога изобилия сыплет русскими пословицами и поговорками, напоминая блудному сыну о вечных (десяти заповедях) национальных ценностях (о народе, ко торый «весь никогда с ума не сходит»), об уважении к опыту ми нувшего. Англичанин при этом вынимает из чемодана книжечку со словами: «А это ваш русский народ придумал… умный народ …»

[536, с. 109]. Вполне возможно, этой книжечкой мог оказаться очень популярный в конце XIX в. сборник В. И. Даля «Пословицы русско го народа». Иноземец приводит пословицы: «Не все то золото, что блестит», «Тише едешь – дальше будешь», «Пила бы лиса молоко, да рыло коротко», «Семь раз примерь, один отрежь», «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда», «На чужой каравай рот не разевай, а пораньше вставай да свой затевай», «И близок локоть, да не уку сишь», «Сухая ложка и рот дерёт» [536, с. 110]. Паремии раскрыва ют особенности национального характера, воплощают коренные жизненные принципы нации. Способ их введения в текст (рядами) очень напоминает подобный подход В. И. Даля, воплощенный в сказ ке «Об Иване, Молодом Сержанте». Эти сказки писателей роднит и показ особенностей славянского мировидения, которое характе ризуется рефлексией, недоверием к собственному опыту и своим духовным ценностям, поиском виноватых в многочисленных несча стиях. Мудрые писатели подсказывают читателям (каждый в свою эпоху), что нужно жить только своим умом.

В. И. Даль был первым из русских прозаиков, обратившихся к так называемой «солдатской» сказке, широко распространённой в фольклоре. Он ввёл её в русскую литературу. Впоследствии эту линию блестяще продолжил Саша Черный (А. Гликберг) в своих «Солдатских сказках» (1933). Таким образом, с наследием Саши Чёрного сопоставимо не всё сказочное творчество В. И. Даля, а тексты о русском служивом («Об Иване, Молодом Сержанте», «О чёрте-послушнике», «Сила Калиныч», «О Милонеге»).

Важно указать, на какой основе выросло представление о рус ском солдате у В. И. Даля и Саши Чёрного. Во-первых, служба в армии, участие в военных действиях, работа в госпиталях, где оба автора узнали и полюбили душу русского солдата, с тем, чтобы впоследствии запечатлеть его образ в сказочном творчестве [442, с. 341]. Во-вторых, безмерная любовь к русского народу, его языку.

И хотя Саша Чёрный не оставил свидетельств того, что был зна ком со сказочным творчеством В. И. Даля, зато писал о необходи мости иметь «Толковый словарь» в новогодней анкете: «Если Деду Морозу не тяжело, – пусть принесёт мне «Толковый словарь Даля»

(старое издание)» [442, с. 34]. Это говорит о духовной близости авторов и не случайности совпадений в их творчестве.

Сходство опытов В. И. Даля и Саши Чёрного связано с обра зом удалого солдата, в котором показаны молодечество, предан ность родине, царю, народу, русской земле. В образе солдата у ав торов главное – безропотное преодоление всех препятствий, кото рые создают для него власть имущие, командиры и сложивишиеся обстоятельства. Умный, находчивый, решительный, он сознаёт свою «миссию» солдата. Например, у Саши Чёрного. «Солдат в сказках всегда высоких особ вызволяет, большое награждение ему за это идёт. А тут не сказка, случай сурьёзный. Неужто я на сам деле сдрейфлю, супротив лекарей способа не сыщу?» [523, с. 199]. По добная логика поведения характерна для всех удальцов далевских солдатских историй. Смекалистый, бесшабашный, ловкий служи вый запросто общается с чертями и всякой другой нечистой силой и хитростью изводит её (у В. И. Даля «О чёрте-послушнике», «Сила Калиныч»;

у Саши Чёрного «Королева – золотые пятки», «Кавказ ский чёрт», «Армейский спотыкач», «Скоропостижный помещик», «Безгласное королевство» и др.). Русалки, черти, лешие – образы, использованные в сказках В. И. Далем и Сашей Чёрным.

Интересно отметить, что герои этих писателей исправно слу жат царям и своим командирам. Они не позволяют себе критичес кого или ироничного отношения к ним, хотя для читателя очевидна часто непродуманность их приказов или явная глупость. С прису щими им смекалкой и хитростью солдаты выполняют даже самые на первый взгляд невыполнимые задания. В. И. Даль в сказке «Сила Калиныч» и Саша Чёрный в произведении «Ослиный тормоз» с ог ромной симпатией изображают Суворова, подчёркивая простоту его образа жизни, демократизм при общении с солдатами. Наверное, только Суворов может по достоинству оценить русскую солдатс кую смекалку. Именно так запечатлён образ великого полководца в национальном фольклоре. Сказки В. И. Даля и Саши Чёрного под линно народны. Также сближает сказки названых, воспроизводя щие такую точку зрения, авторов отношение сказочных героев из простонародья к высоким чинам, царскому титулу: они к этому рав нодушны, и даже если получают царство, то быстро понимают пре лесть своей прежней жизни (у В. И. Даля – «Иван, Молодой Сер жант», «Сила Калиныч», «Емеля-дурачок», у Саши Чёрного – «Кабы я был царём…»).

Для творчества обоих авторов характерны яркий сказ, стили зация, разговорные интонации в речи солдата, искажённые слова (неправильное словоупотребление, произношение). Иногда всё это воплощается в рифмованную прозу, например, в сказке Саши Чёр ного «Кому за мохоркой идти (Солдатские побрехушки)», В. И. Даля – «Сказка о Милонеге». В основе повествования у Саши Чёрного лежит юмористический пафос, острой сатиры нет. У В. И. Даля несколько иное соотношение юмора и сатиры: его солдатские сказ ки прежде всего сатирические, но искромётный юмор в них, конеч но, тоже присутствует (вспомним хотя бы описание разгульно-бес шабашного поведения Силы Калиныча в раю и в аду).

Сказки Саши Чёрного написаны удивительно выразительным языком, в котором разговорные интонации сменяются рифмован ными присказками, наряду со словами литературного языка встре чается просторечье, перетолкование в духе народной этимологии, речевые ошибки, меткие фразеологизмы и пословично-поговороч ные выражения. Это подлинно живая речь. Рассказы ведутся в спокойном повествовательном тоне, в них мимоходом рассыпаны целые сокровища бытовых подробностей, позволяющих почувство вать вкус, запах, цвет ушедшей жизни, часто повествование взры вается смехом. По духу и отношению к языку такой подход очень близок далевскому. Писатель в начале XIX в. также стремился по своему сблизить книжный стиль и разговорную речь, живой язык простонародья.

Плодотворным является сопоставление работы в сказочном жанре В. И. Даля и А. М. Ремизова. Казак Луганский сумел глубо ко понять психологию, «дух» нации, постичь душу русского народа, усвоить и передать живую народную речь, о чём писали ещё в 1840-х гг. и В. Г. Белинский, и И. С. Тургенев, и Н. В. Гоголь.

Конечно, с точки зрения А. М. Ремизова-сказочника это было очень ценно. Осталось свидетельство, что А. М. Ремизов был знаком с «пятком первым» В. И. Даля: «Нашего первого сказочника Вл. И. Даль (так! – Н. Ю.) – сказки пяток первый 1832 Казака Луганского – увлекал сказ: он слушал, глядя на сказочный матерьял. В 20 – годах было ново, чувствовался переход от литературной речи к живой разговорной (Эпистолярный жанр – Пушкин, Вяземский, Ба тюшков), а в сказках ничего от литературы, живая природная речь, тема, сюжет, композиция для Даля неважно. Только по признаку сказа живут сказки Казака Луганского» [398, X, с. 179].

Н. А. Кодрянская, друг и секретарь А. М. Ремизова, запечат лела множество вариаций совсем не лингвистической, а гуманис тической тревоги писателя: «Чувствую понижение словесного уров ня. Стихия языка рассеивается. Чтение Даля – вовсе не для того, чтобы пустить в оборот слова, но без них можно задохнуться» (за пись от 5 октября 1952 г.) [211, с. 247]. В последней своей книге «Мерлог» (вторая половины 50-х гг.), не изданной при жизни писа теля, А. М. Ремизов возвращается к фигуре протопопа Аввакума.

И здесь опять вспоминает о В. И. Дале: «И не в словах – с Далем и областными можно нанизать самые заклёпистые прямо со сло весной жарины …» [397]. Как пишет Н. Кодрянская 22 ноября 1956 г., цель своей деятельности А. М. Ремизовым понималась близко к желанию и стремлению В. И. Даля: «оживить русским ладом затасканную русскую беллетристику…» [506, с. 3].

Обращение к живой устной речи – принципиальная установка А. М. Ремизова. Разговорный язык играл важную роль в творче стве писателя с самого начала его литературного пути. В 1910-е гг.


для А. М. Ремизова залог дальнейшего развития литературного языка – восстановление памяти забытой живой речи. В размышле ниях писателя о языке безусловное предпочтение отдано разговор ной речи, которая в русском языке XVIII – XIX вв. оказалась «за бытой», «запрещённой», в лучшем случае второстепенной. В пери од эмиграции 1921 – 1957 гг. автор продолжает размышлять о судь бе разговорного языка в русской литературной традиции. Писателя волновала «потеря памяти» русского языка и сильное влияние за падной грамматики на развитие словесности. Он смотрит на лите ратурную традицию XIX в. через призму борьбы между устной и письменной речью. Себя он считает «продолжателем линии Го голя, Даля, Лескова» [426, с. 158]. Первенство «живого» разго ворного языка как синонима выразительной и свободной русской речи в поэтике А. М. Ремизова, ориентация на устную речь (её интонацию, лексику, синтаксис, лад) определяет его роль в прозе начала века. Понятно, что подобные установки являются близки ми к создателю «Толкового словаря живого великорусского язы ка» и воскрешают полемику, которую вёл В. И. Даль по поводу литературного языка и разговорной речи, иностранных заимство ваний («чужесловов») и воскрешения памяти о забытых исконно русских словах.

Обращался ли А. М. Ремизов к сказочным источникам, со бранным В. И. Далем? Известно, что он пользовался совершенно конкретными фольклорными сборниками (Н. Е. Ончукова (1908), Д. Н. Садовникова (1884), Б. и Ю. Соколовых (1915)). Однако в отдельных своих произведениях А. М. Ремизов «советовался» с В.

И. Далем. Так, при сравнении нескольких редакций сказки «Золо той столб» выясняется, что писатель осуществлял правку по зна менитому Словарю [158, с. 703]. Анализ источников народной рус ской легенды, которая легла в основу произведения «Солдат» сбор ника «Укрепы», позволяет говорить о том, что А. М. Ремизов был знаком с записанным В. И. Далем вариантом сюжета [158, с. 656].

В контексте ремизовской работы над словом, образом, сюже том имеет большое значение исследование В. И. Даля «О поверь ях, суевериях и предрассудках русского народа», интерпретирую щее представления русского народа о потусторонней силе. Сказки из сборника А. М. Ремизова «Посолонь» (1911) представляют ме тод неомифологизм [312, с. 146 – 147]. В них идёт реконструкция образов досказочной славянской мифологии, делается попытка вне дрения новых форм в жанр литературной сказки [75, с. 14], также явственен ориентир на календарную обрядность. В. И. Даль не за нимался собственно реконструкцией мифов, но был также новато ром в передаче мифологических мотивов, сюжетов и образов бы личек («Ночь на распутье»), введения их в текст и перевоссозда ния в нём. В своих сказках он использовал календарную обряд ность (особенно цикла «Были и небылицы»), составил «Месяцес лов», создал «Поверья, суеверия и предрассудки русского народа».

Близкие мотивы и образы народной демонологии находим в пьесе В. И. Даля «Ночь на распутье» и сказках А. М. Ремизова из «По солони» «Кикимора» и «Упырь». Вместе с тем, сказочный сюжет ремизовского «Упыря» соотносится с несколькими далевскими «картинами» этнографического характера «Из русского быта» (1861) – «Упырь» и «Авсень». Это свидетельствует о широте жанровой палитры как «сказок» «Посолони», так сказок и этнографических рассказов разновременных циклов В. И. Даля.

В сборнике А. М. Ремизова «Докука и балагурье (народные сказки)» (1914), который представляет собой несколько тематичес ких циклов, подана литературная обработка народных сказок, в ко торых автор проявил языковое чутьё, интерес к слову вообще, и к диалектным, архаическим словам в частности. Материал, исполь зованный А. М. Ремизовым, – сказочный и несказочный (обряды, игры, песни и др.). Подобное включение в сказочный фольклорный сюжет самых разнообразных текстов несказочных жанров мы на ходим у В. И. Даля в сказках 1830-х гг. Сближает авторов внима ние к русскому фольклорному сюжету и одновременно к устному народному творчеству других народностей.

Выведенный в цикле А. М. Ремизова «Русские женщины» об раз лихой женщины (сказка «Лихая») соотносится с женским пер сонажем далевской сказки «Иван Лапотник»;

сюжет же ремизовс кой «Ворожеи» напоминает одноимённый далевский рассказ из «Кар тин русского быта». В цикле «Воры» сказки «Воры», «Разбойни ки», «Барма» сюжетно близки к сказке В. И. Даля «О воре и бурой корове» и рассказам о ворах и разбойниках «Картин…». В реми зовских «Хозяевах» сюжеты «Леший» и «Водяной» вновь воскре шают в памяти соответствующих персонажей далевской «Ночи на распутье». В цикле «Мирские притчи» сюжет сказки А. Н. Ремизо ва «Горе злочастное» аналогичен сюжету, положенному в основу сказки В. И. Даля «О нужде, о счастии и о правде». А рассказ «Пасхальный огонь» напоминает «Светлый праздник» из цикла «Кар тины из русского быта».

В ремизовском сборнике «Укрепа (Слово к русской земле о земле родной, тайностях земных и судьбе)» (1916) значительную часть под названием «Страдная Россия» занимают солдатские сказки. Обращение А. М. Ремизова к солдатской сказке отнюдь не случайно: в данных текстах отразились впечатления писателя от начала первой мировой войны. Он попытался показать солдата, каким его видит народ (хитрым и ловким, отнюдь не безгрешным, способным обмануть не только чёрта, но и саму смерть), поместив его образ в контекст более общих нравственно-философских пред ставлений. Сюжеты текстов «За родину», «Солдат-доброволец», «Доля солдатская», «Солдат», «За Русскую землю» близки сказ кам В. И. Даля «Иван, Молодой Сержант», «О чёрте-послушнике», «Сила Калиныч», а также отдельным повествованиям из сборника для солдатского чтения «Солдатские досуги» (1843). Так, в реми зовской сказке «Солдат-доброволец», как и в далевской «Об Ива не…», главный герой – солдат Иван – удалой, смекалистый, он вы полняет царские поручения и женится на царевне. В сказке «Доля солдатская», как и в «Сказке о чёрте-послушнике», даже чёрт не выдерживает солдатской службы. В сказке А. М. Ремизова «Сол дат» обрабатывается тот же фольклорный сказочный сюжет («Сол дат и смерть»), который был так ярко воплощён в запрещённой цен зурой сказке В. И. Даля «Сила Калиныч». Широкие параллели воз никают с текстами ремизовского цикла «Зелёные тайности»: сю жеты о кладоискательстве «Спрыг-трава», «Клад» (у В. И. Даля «Сказка о кладах»), «Нужда» и «Заяц съел» (далевская «Сказка о нужде, о счастии и о правде»), наконец, «Костяной дворец» (в да левском творчестве восточная притча «Солейман и сова»).

Безусловно, большинство проведённых сюжетных аналогий и совпадений связано с вниманием обоих писателей ко всему корпу су русских фольклорных сказочных сюжетов. Хотя показателен и отбор конкретных сюжетных типов, и близость авторских подхо дов к обработке определённых фольклорных текстов (бытописа ние, сказ и сказовое повествование, ориентация на «живой велико русский язык»).

Таким образом, видно, что А. М. Ремизов в своих изысканиях ориентировался на опыты В. И. Даля. Проведя конкретный сопос тавительный анализ, мы можем говорить в основном о широком влиянии на писателя В. И. Даля – сказочника, собирателя, стилис та и стилизатора фольклора, этнографа, лингвиста и диалектолога.

Сборники А. Н. Толстого «Сорочьи сказки», «Русалочьи сказ ки» (1910) и «За синими реками» (1911) воспроизводят разные мо тивы русского фольклора. Они свидетельствуют о хорошем знании автором календарных обрядов, песен, сказок, преданий, быличек.

В сборниках ощутимо присутствие мифологических концепций А. Н. Афанасьева и других фольклористов-мифологов. Незримы ми нитями связаны стихотворения сборника «За синими реками»

(«Купальские игрища», «Лешак», «Приворот») и прозаические «Ру салочьи сказки» («Русалка», «Иван да Марья», «Ведьмак», «Водя ной», «Кикимора») с представленным у В. И. Даля мифологическим миром русского фольклора (пьеса «Ночь на распутье», исследова ние «Поверья, суеверия и предрассудки русского народа»). Авторов сближает установка на воспроизведение русского национального ко лорита, познание славянского мифа, постижение «духа» нации.

Другое направление, которое обнаруживает близость творче ства А. Н. Толстого и В. И. Даля, – создание произведений для детей дошкольного и младшего школьного возрастов. А. Н. Тол стым осуществлена обработка сказочного фольклора для малень ких детей на основе преимущественно фольклорных источников (сборник «Русские народные сказки» (1946)). В. И. Далю принад лежат несколько десятков произведений для детей (в основном для возраста 5 – 8 лет), собранных в две книжки с необычными назва ниями: «Первая первинка полуграмотной внуке. Сказки, песенки, игры» (СПб., 1871), «Первинка другая. Внуке грамотейке с негра мотною братиею. Сказки, песенки, игры» (СПб., 1871). Также В. И. Даль редактировал детские сборники своей жены Е. Л. Даль (Соколовой) «Крошки», «Картины из быта русских детей» и др., а, по сути, был её соавтором.

Хотя это направление работы писателя хронологически выхо дит за рамки нашего исследования, а тексты далевских сказок для детей не являются объектом анализа, скажем несколько слов в свя зи с опытами А. Н. Толстого.

В. И. Даль, как и А. Н. Толстой, брал за основу своих сказочек фольклорные тексты [422;

519]. Сохраняя смысл «народной педа гогики», писатель не механически воспроизводил прозаические жанры устного народного творчества, а развивал их в литератур ном варианте, соединяя часто элементы сказки, басни, притчи, ани малистического рассказа. Животные у него представлены в своём вполне «зоологическом» виде, движении, действии, а люди имеют свои характеры и особенности. Игровой элемент оживляет пове ствование, активизирует восприятие, что полностью отвечает спе цифике психологии читателей-детей. Сказки В. И. Даля органично сочетают познавательный и воспитательный элементы. Писатель не только поучает: каждая его фраза содержит максимальную ин формацию и в то же время эмоционально насыщена. Присущий его некоторым сказкам налёт «сентиментального дидактизма» харак терен и для других писателей, работавших в этом жанре в XIX в.


Этот далевский подход очень близок к опытам Л. Н. Толсто го. В. И. Далем и Л. Н. Толстым были созданы замечательные высокохудожественные произведения для детей, которые до насто ящего времени издаются большими тиражами. А. Н. Толстому они, конечно, были известны, но его не устраивали. Он преследовал другие цели и задачи – не только познавательные, воспитательные, разви вающие на материале русского фольклора, но и научные – реконст рукции отдельного сюжетного типа при помощи «редактирования».

Этот подход принципиально отличается от литературного «пере сказа» устного текста и представляет собой комбинирование удач ных народных вариантов. В этом отношении работы А. Н. Тол стого тесно связаны с опытами А. М. Ремизова. Кстати, и В. И.

Даль, и А. М. Ремизов создавали подобные сказки для своих вну ков и детей соответственно. Отметим попутно, что В. И. Даль и А.

Н. Толстой в своих обработках произведений для малышей обра щались к одним и тем же сюжетам: «Курочка Ряба», «Лиса и заяц», «Петушок – Золотой гребешок», «Лиса и волк», «Лиса и журавль», «Война грибов». Ещё часть сюжетов, которые заинтересовали А. Н. Толстого, В. И. Даль использовал в качестве основы для лите ратурных сказок в 1830-е гг. («Глупый волк», «Терёшечка», «Хавро шечка», «По щучьему велению»). К сожалению, сопоставление прин ципов работы В. И. Даля и А. Н. Толстого над конкретным сказоч ным сюжетом далеко выходит за рамки нашего исследования. Ин тересно посмотреть, насколько относятся к далевской работе оценки А. Н. Толстого, высказанные в «Предисловии»: ранее «составители таких сборников обычно брались за обработку сказок, причём пере сказывали их не народным языком, не народными приёмами, а «лите ратурно», т. е. тем условным, книжным языком, который ничего обще го не имеет с народным», поэтому из этих пересказов уходит народ ный язык, остроумие, свежесть, своеобразие, народный стиль [461, с. 273 – 274]. Думаем, что к опытам В. И. Даля это не относится.

Таким образом, можно сделать вывод, что влияние В. И. Даля сказочника на последующую русскую литературу значительно раз нится в отдельные периоды – от 1870 – до второй половины XX в.

Близость отдельных граней его творчества сказкас следующих по колений писателей в каждую эпоху связано с насущными потребнос тями общества (сказ, сатира, определённая тематика и проблемати ка, отдельные образы, народный разговорный язык). Большую роль при этом играют индивидуальные интересы авторов. Связи сказочни ков 1870 – 1950-х гг. и Казака Луганскго в основном типологические.

Только у А. М. Ремизова и П. П. Бажова есть точные свидетельства знакомства с «пятком первым» В. И. Даля. Но все писатели считают В. И. Даля авторитетом в знании паремий, поверий и суеверий русско го народа, знатоком живого русского слова. С его народоведческим опытом литераторы соотносили свои работы, выверяли точность об разов, восходящих к фольклору, стиля и языка сказок.

В целом влияние В. И. Даля-сказочника более широкое, чем совпадение тем и сюжетов, оно связано не с «цитированием» конк ретных текстов, а сходными отношением к народу, разработкой определённой тематики (взаимоотношение народа и власть иму щих, тяготы службы российских солдат и матросов, поиск правды и истины и др.) сказовостью, сатиричностью, обращением к рус скому народному сказочному фольклору, быличкам, преданиям и легендам, паремиям. Во все времена был актуален В. И. Даль как знаток слова, народных выражений, пословично-поговорочного ма териала. Начиная с конца XIX в. при обращении к подобным вопро сам задействован уже весь комплекс накопленных представлений о В. И. Дале. Так ощущаются и проявляются широкие далевские сказочные традиции.

Выводы к 1 главе Литературные прозаические сказки занимают важное место в творчестве В. И. Даля 1830-х гг. Во-первых, автор создал их в этот период значительное количество (18 оригинальных сюжетов, боль шинство из которых были опубликованы в разных редакциях). Во вторых, именно с этим жанром Казак Луганский вошёл в литерату ру, а появление «пятка первого» (1832), сопровождавшееся крат ковременным арестом автора, привлекло внимание широкой обще ственности. В-третьих, в созданных в 1830-х гг. далевских сказках обнаруживаются новые для литературы подходы в интерпретации материала устного народного творчества, прежде всего, выбор ге роя из низов общества, утверждение неисчерпаемой талантливос ти простого русского человека, народность, насыщение текста па ремиями, широкое введение разговорных и просторечных лекси ческих единиц и др.

Названные нами особенности литературных сказок В. И. Даля ощущались как оригинальные уже в современной автору критике.

Не все они были поняты и приняты. Например, споры вызвали раз работанные писателем способы введения в художественное произ ведение пословиц и поговорок, а также разговорных и простореч ных слов и выражений.

В советском литературоведении уже были выявлены источ ники далевских сказок 1830-х гг. В нашей работе мы указали на ранее не отмеченный и не анализировавшийся в источниковедчес ком плане сборник – «Кирши Данилова». Подобный эпизод твор ческой эволюции Казака Луганского характеризует его как вдум чивого собирателя и интерпретатора фольклора. Обращаясь к сбор нику, писатель недвусмысленно заявляет о своих приоритетах и ин тересах – демократизме и народности. Казак Луганский органично вводит в свои произведения образы из «Кирши Данилова», транс формирует сюжеты или отдельные эпизоды его фольклорных про изведений.

Новаторские принципы сказочного творчества В. И. Даля – переинтерпретация фольклорных сюжетов, активное и разнообраз ное использование паремий, народность, сатиричность, введение в литературную сказку образов солдата и матроса, сложный стиль (сказ в сочетании с фольклорной стилизацией), выделяются в сопоставле нии с аналогичными опытами современников. Их немного: В. Ф. Одо евский, О. Сомов, Н. А. Полевой, Антоний Погорельский (А. А. Пе ровский), И. В. Киреевский, А. П. Зонтаг, И. И. Башмаков (Иван Ваненко).

Прежде всего, следует отметить родство созданных А. С. Пуш киным, П. П. Ершовым и В. И. Далем в литературных сказках са тирических персонажей, которое явилось естественным следстви ем общности взглядов их создателей на идейно-художественную сущность народной сказки. Близкими и характерными подходами к созданию произведений у А. Ф. Вельтмана и В. И. Даля оказались соотношение фантастики и реальности (на грани мифа, сказки, ле генды, предания, с одной стороны, и бытовой, социально-психоло гической повести – с другой). С О. Сомовым В. И. Даля сближает характер обработки украинского сказочного фольклора, разработка сказа как стиля. Казак Луганский и Н. А. Полевой обращаются к одному и тому же фольклорно-литературному сюжету – о судье Ше мяке, хотя и по-разному его обрабатывают. Достаточно далёкими друг от друга оказываются «сказочные» циклы В. И. Даля, В. Ф. Одо евского («Пёстрые сказки») и Н. В. Гоголя («Вечера на хуторе близ Диканьки»), хотя и в этом случае уместно отметить их общность – интерес к национальному фольклору, создание колоритного образа собирателя-рассказчика.

Среди сказок В. И. Даля, основанных на сюжетах русских быличек, особо выделяются сказки о кладах. Писатель своеобыч но, но во многом сходно с современниками (Н. В. Гоголь, О. Со мов, Г. Ф. Квитка-Основьяненко, Я. Маслаковец) осмысливает воп рос о кладоискательстве, анализирует известные народные пове рья о поисках сокровищ, указывает на психологические особеннос ти кладоискателей (лень, праздность, безответственность), утвер ждает отрицательные последствия подобных действий для героя и его близких.

С ориентацией на народный сказочный сюжет была написана и единственная у В. И. Даля пьеса «Ночь на распутье». В работе мы проанализировали фольклорно-мифологические мотивы и осо бенности использования разных жанров фольклора, а также иссле довали функции просторечья в произведении. Подобные подходы также были в своё время новаторскими, они вызвали горячее об суждение критиков.

Среди западноевропейских аналогов «Ночи на распутье» нуж но в первую очередь назвать комедию У. Шекспира «Сон в лет нюю ночь». Однако, опираясь на известный литературный образец, В. И. Даль воспроизводит национальный фольклорно-мифологичес кий материал, и, таким образом, пишет оригинальное произведе ние, в котором воссоздаётся «дух» русского народа. Что же каса ется драматургических опытов русской литературы 1830-х гг., то нужно констатировать: далевская «сказка» с трудом «вписывает ся» в соответствующий литературный контекст. В данном жанре работали Н. М. Языков («Жар-птица») и В. К. Кюхельбекер («Иван, купецкий сын»), однако их опыты довольно далеки от далевского, авторов нельзя назвать ни преемниками В. И. Даля-сказочника, ни его последователями. Следующее звено в развитии жанра лири ческой пьесы-сказки, основанной на фольклоре и мифических мо тивах, в русской литературе – «Снегурочка» А. Н. Островского.

Накопленные данные и проведённые сопоставления позволя ют говорить о далевских сказочных традициях в русской литерату ре второй половины XIX – середины XX вв. Они по-разному ощу щаются и проявляются у М. Е. Салтыкова-Щедрина, Н. С. Леско ва, Саши Чёрного, И. С. Шмелёва, А. М. Ремизова, А. Н. Толстого, П. П. Бажова.

Основа близости – интерес к далевским сказкам (А. М. Ре мизов), сказу как стилю (А. М. Ремизов, П. П. Бажов), научным работам, вошедшим в сокровищницу русской культуры, «Послови цам русского народа», «Толковому словарю живого великорусского языка», «Поверьям, суевериям и предрассудкам русского народа»

(Саша Чёрный, А. М. Ремизов), сходство отдельных принципов об работки фольклора в сказочном творчестве авторов (А. М. Ре мизов, А. Н. Толстой), близость в интерпретации некоторых ска зочных типов, тематики, проблематики отдельных сказок или об ращение к одним и тем же фольклорным сюжетам (М. Е. Салты ков-Щедрин, И. С. Шмелёв, Саша Чёрный).

Глава Специфика реализма В. И. Даля 1830-х гг.

2.1. Этнографизм далевских повестей и рассказов Жизнь В. И. Даля полна событиями, резкими поворотами судь бы, в частности связанными с военными кампаниями России пер вой трети XIX в. (русско-турецкой войной 1828 – 1829 гг. и польским восстанием 1831 г.) В далевском «Формулярном списке» отмечено, что будущий писатель 29 марта 1829 г. «определён в 2-ю действую щую армию», затем 21 мая 1829 г. «по прибытии к крепости Сили стрии был назначен ординатором в подвижной госпиталь Главной квартиры», 9 августа 1829 г. в г. Адрианополе в военновременном госпитале работал ординатором. 22 октября 1829 г. был команди рован к генерал-лейтенанту Ридигеру для сопровождения его в Бу харест и Яссы, а 28 декабря 1829 г. назначен ординатором в ясский военновременной госпиталь [503, с. 37]. Как свидетельствует этот документ, довелось автору служить и на территории Малороссии:

30 марта 1830 г. был «прикомандирован к конноартиллерийской № роте», с 5 декабря 1830 г. заведовал временным сводным лазаре том конноартиллерийского дивизиона в г. Умани. Во время эпиде мии холеры в Каменец-Подольске с 24 января 1831 г. заведовал пер вой частью города [503, с. 37]. С генералом Ридигером В. И. Даль прошёл всю Польшу и 8 января вернулся в пределы Империи [503, с. 42]. В 1833 – 1839 гг. писатель служил чиновником особых по ручений при Оренбургском военном губернаторе В. А. Пе ровском.

Все эти жизненные впечатления В. И. Даль переплавлял в сво ём художественном творчестве, причём как по живым следам (в произведениях 1830-х гг.), так и по прошествии десятилетия (1840-е гг.). Сам писатель так осмысливал подобную взаимосвязь жизненного опыта и творчества в одном из писем М. П. Погодину (1 июня 1841, Оренбург): «Все повести мои, если угодно взглянуть на них, происходят в краях и странах, мне коротко известных, где я бывал, живал и сам всё видел. Я не умею писать поличия на авось;

вот почему и не могу слишком бойко и скоро писать или создавать новое. Турция породила Кассандру (повесть «Цыганка». – Н. Ю.) и Болгарку;

Польша – Подолянку, Оренбург – Мауляну и Майну;

Рус ские Губернии – Вакха, Бедовика;

Малороссия – Василия Граба, Южная или Новая Россия – Мичмана Поцелуева» [326, с. 317].

К «этнографическим» повестям 1830-х гг. мы относим «Цы ганку» (первая редакция – Моск. телеграф, 1830, № 21 – № 22;

вторая – «Нападение врасплох» («Были и небылицы», 1833, т. 1), «Бикея и Мауляну» (Библ. для чт., 1836, № 6), «Болгарку» (Моск.

наблюдатель, 1837, № 7), «Подолянку» (Современник, 1839), отрыв ки «из украинской повести» которые впоследствии будут включены в произведение «Савелий Граб»: «Переписка по-русски», «Проклятие»

(Лит. прибавл. к «Рус. инвалиду» (1832, № 66, 73)).

Данные тексты В. И. Даля уже были предметом научного анали за. Позитивные отзывы о «Цыганке» дали Н. А. Полевой и Н. И. Греч [98;

356, с. 241 – 243]. Заинтересовало и приятно удивило дебютное далевское произведение П. А. Плетнёва (в письме к В. А. Жуковско му) и В. К. Кюхельбекера (в «Дневнике») [440, с. 527;

238, с. 299].

В советское время к реалистическим повестям В. И. Даля 1830-х гг. впервые обратилась А. Скробова: их специфика напря мую связывалась с консервативностью политических убеждений писателя [425]. Ю. П. Фесенко в монографии проанализировал ис торию публикации и идейно-художественное своеобразие «Цыган ки», сблизил эту повесть В. И. Даля с комедией А. С. Грибоедова «Горе от ума» [481, с. 105 – 106]. В нашей монографии о далевском цикле «Были и небылицы» выявлены особенности изображения на циональной действительности в «Цыганке», её жанрово-стилевая специфика, а также проведена параллель между далевской повес тью и «Путешествием из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева [558, с. 70 – 75, 82 – 83, 99 – 101, 107 – 109], а в одной из статей была изучена творческая история «Цыганки» [352]. Е. М. Двойченко-Мар кова в исследовании русско-молдавских связей в литературе проана лизировала национальный колорит повести [159, с. 84 – 90].

Для нашей работы особое значение имеют проведённые В. А. Ко шелевым сопоставления «Цыганки» Казака Луганского с романти ческими поэмами о цыганах А. С. Пушкина («Цыганы») и Е. А Бо ратынского («Цыганка»). Исследователь делает вывод, что В. И. Даль продолжил и развил цыганскую тему в русской литературе: роман тическая коллизия пушкинского произведения (при всех совпадени ях, даже текстуальных) наполняется в далевской повести соци альным смыслом. Выведенные А. С. Пушкиным «идеальные» ка чества цыган (доброта, чистота и простота нравов) осмыслены В. И. Далем как черты национального характера, которые способ ствовали их порабощению более «жизнеспособными», т. е. лишён ными подобных нравственных принципов народностями [224]. При сходстве характеристик главных персонажей и некоторых сюжет ных положений В. Даль и Е. Боратынский по-разному подошли к разработке темы любовной связи образованного светского героя и вольной «дикой» красавицы-цыганки. Характерная для романтиков сюжетная коллизия получила «ультраромантическую» интерпрета цию у Е. Боратынского и реалистическую у В. Даля [223]. В статье о литературной технике писателя В. Мильдон указал на некоторые точки соприкосновения (образ рассказчика, персонажи) далевской «Цыганки» и романа М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени»

[293, с. 164 – 165]. О. Акимов, сопоставляя «Цыганку» и ранние произведения М. А. Булгакова, показал сходство в обрисовке обра за врача, в рассказе о его профессиональной деятельности, взаимо отношениях с окружающими: в русской литературе В. И. Даль явил ся родоначальником приёма «пишущего доктора» [9].

Большое внимание критиков и исследователей привлекла по весть В. И. Даля «Бикей и Мауляна». Этот опыт этнографического повествования не сразу был понят и по достоинству оценен совре менниками. Так, в одном частном письме читаем: «Невольно при ходит мысль, что сочинитель имеет очень много материалов (анек дотов, замечаний о нравах, обычаях и т. п.), и что, желая сообщить их читателям, он прищепляет по нескольку из них к каждому слову, которое, по его мнению, имеет с ними хотя самомалейшую связь»

[344, № 27271]. Друг В. И. Даля – художник А. П. Сапожников, о повести писал 10 января (предположительно 1840 г.): «прочёл дос тавленные рукописи. Обе очень интересные, но скажу откровенно:

что в Мауляне что-то есть статическое. Впрочем, оно не мешает – ознакомить читателя с бытом киргизцев, который тут выставлен, заманчиво!» [414, л. 9].

В советском литературоведении впервые глубокий анализ «Би кея и Мауляны» был дан Н. Г. Евстратовым. Учёный считает, что В. И. Даль понимает художественную правду «как внешнее прав доподобие» [174, с. 258]. Иное мнение у М. И. Фетисова, который увидел в этой повести «маленькую энциклопедию», указал на худо жественную целесообразность этнографических отступлений [174, с. 128]. Ю. П. Фесенко в монографии обосновывает и аргументиру ет эту точку зрения [489, с. 117 – 122]. В более поздних работах А. Г. Прокофьевой, Т. В. Губернской и Е. Г. Вертоусовой рассмат ривается изображение оренбургских реалий в повести [64;

106;

– 376]. И. К. Зубова исследовала документы Оренбургского обла стного государственного архива, которые доказывают реальность рассказанной В. И. Далем романтической истории о трагической любви [188]. Г. С. Умарова в диссертации проанализировала поэтику «Бикея и Мауляны» и нашла близкие к далевской повести фольклор ные и литературные сюжеты (народные легенды о Есенгельды и Би кее, повесть М. Еслямгалиева «Шуба, обшитая позументом», по эма С. Зиятова «Высота Бикея») [468, с. 12 – 14, 16 – 18].

Другие далевские произведения этнографического характера менее исследованы. В № 53 «Северной пчелы» за 1833 г. Н. И. Греч отмечает реалистичность, «замысловатость» и «живость» повество вания «Нападения врасплох» [98]. Ю. П. Фесенко указал на связь повести «Нападение врасплох» и комедии «Горе от ума» А. С. Гри боедова: соответствующие цитаты поддерживают комедийную ос нову произведения [481, с. 105 – 109]. В нашей работе рассмотрена введённая писателем в бытовую повесть-анекдот живая украинская речь, а также специфика изображения украинского жизненного укла да, образцов национального фольклора [558, c. 23 – 33, 81 – 83, 97 – 99]. О русско-болгарских реалиях в далевской «Подолянке» писал В. И. Порудоминский [360], а Ю. П. Фесенко дал общую характери стику «Болгарки» и «Подолянки» [481, с. 127 – 130].

Наша цель – рассмотреть особенности воплощения этногра фического подхода к материалу в реалистических повестях В. И. Даля 1830-х гг., сопоставив их с произведениями других авторов-совре менников писателя, воспроизводивших инонациональные реалии.

«Цыганка» является дебютным произведением В. И. Даля.

Это социально-бытовая повесть, близкая «путешествию» [558, с.

32 – 33]. «Цыганка» сочетает в себе жанровые черты путевого очерка, автобиографии, воспоминаний, «записок военного». В ней речь идёт о событиях русско-турецкой войны, в частности происхо дящих на территории Молдавии.

Главный герой – молодой военный врач, просвещённый пове ствователь. Он служит в ясском военновременном госпитале, до полнительно лечит местных жителей, а также выявляет желание бескорыстно делать операции на глазах крепостных Молдавии, цыган. Собственно военные события и даже деятельность рассказ чика в повести находятся на периферии. Сюжетная линия произве дения – общение героя с цыганкой Кассандрой, которая оказалась по своим нравственным качествам выше знати молдавского обще ства, и последующий выкуп девушки из рабства.

Описания военных реалий редки, но привносят важные нюан сы: сюжетную мотивацию (повествователь приехал в Яссы по де лам службы, и, выполнив их, уехал возлюбленный Кассандры стро ит воинские укрепления, поэтому они разлучены), рассказ о провер ке в госпиталях.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.