авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |

«Министерство образования и науки, молодёжи и спорта Украины Государственное учреждение «Луганский национальный университет имени Тараса Шевченко» Восточноукраинский ...»

-- [ Страница 4 ] --

Основной акцент сделан на яркий этнографизм и воплощённые гуманистические ценности, которые одинаковы для разных куль турных сред и социальных плоскостей, хотя и имеют отличные друг от друга проявления. Врач-«путешественник» с любопытством на блюдает за новым для него бытовым укладом, отмечая интерес ные детали: расположение Ясс, пестроту населения, нехарактер ные для России продукты питания (дульчец, щербет), детали одеж ды мужчин и женщин др. Ещё больше расширяются этнографичес кие данные в подстрочных примечаниях к тексту. Сравнение пер вой журнальной редакции, промежуточной черновой со второй ре дакцией «Цыганки» (в цикле «Были и небылицы») свидетельствует о тщательной работе писателя над этнографическими описаниями.

Автор углубляет, уточняет, пытается объяснить особенности укла да с помощью обращений к истории, к параллелям с национальны ми особенностями других народностей [558;

360].

Вместе с тем в этой повести этнография связана в первую очередь с дорожными впечатлениями рассказчика и только отчас ти объясняет сюжетное повествование (социальный статус цыган, их имущественное положение).

Таким образом, в первой же повести В. И. Даль начинает раз рабатывать свой метод «поэтической этнографии» (Н. А. Добро любов). Этот опыт ещё тесно связан с путевым очерком.

Далевская повесть соприкасается с разными произведения ми, выходящими в первой трети XIX в. О Бессарабии в то время было написано много. Прежде всего, нужно отметить «Путеше ствие по всему Крыму и Бессарабии» П. Сумарокова (1800), «Пу тешествие в Молдавию, Валахию и Сербию» (1810) Д. Бантыш Каменского, «Нынешнее состояние турецких княжеств Молдавии и российской Бессарабской области» (1828) И. Яковенко. В журна ле «Отечественные записки» П. П. Свиньин периодически (1818 – 1823) публиковал статьи о своих поездках по Бессарабии.

Однако, по тематике, проблематике, жанрово-стилевым осо бенностям повесть В. И. Даля «Цыганка» наиболее близка к рома ну А. Ф. Вельтмана «Странник».

Впервые проблема творческих отношений В. И. Даля и А. Ф. Вельтмана была поставлена в работе А. Ю. Сорочана. Он отметил сходство в творческой эволюции авторов, близость сюже тов ранних произведений В. И. Даля и А. Ф. Вельтмана («Русские сказки Казака Луганского» и вельтмановские романы «Странник», «Кощей Бессмертный»), а также указал на то, что оба писателя в произведениях 1830-х гг. своеобразно подходят к сказочной моти вировке характеров [439]. Безусловно, этими наблюдениями и вы водами проблема не исчерпывается.

В литературу писатели вступили практически одновременно.

Их первые стихотворные опыты были опубликованы в журналах второй половины 1820-х гг. А. Ф. Вельтман стал известен как автор романа «Странник», первый отрывок из которого был напечатан в № 20 за 1830 г. «Московского телеграфа». Первая часть романа издана в марте 1831 г., вторая – осенью 1831 г., третья – в декабре 1832 г. [13, с. 302 – 303].

В. И. Даль в том же журнале в 1830 г. опубликовал повесть «Цыганка», которая привлекла внимание читателей. Вероятно, А. Ф. Вельтман был знаком с этой журнальной публикацией. Более того, наличие дружеских контактов позволяет предположить, что, создавая и публикуя отдельные части романа в 1831 – 1832 гг., А. Ф. Вельтман знал о существовании далевской «Цыганки», и не которые сюжетные совпадения обоих произведений отнюдь не слу чайны. И В. И. Даль, переделывая журнальную редакцию повести, ориентировался на «Странника» А. Ф. Вельтмана.

Частично переработанный текст «Цыганки» вошёл в состав первой книги «Былей и небылиц Казака Владимира Луганского»

(1833) [118, I, с. 99 – 201]. Переработка касалась распределения материала по главам, восстановления купированных мест, введе ния эпиграфов, переименования глав, расширения этнографических комментариев [352;

548].

Во второй редакции «Цыганки» появляется посвящение «Тебе», которое перекликается с соответствующим вельтмановским посвя щением «Вам». Выраженное здесь ведущее, состоящее из полуто нов и оттенков настроение проецируется на всё повествование в целом. Примечательны уже первые строки «Благослови, моя Ми лета, / С того, где ты витаешь, света / И были и мечты поэта!» [118, I, с. 99]. Здесь тонко воссоздаётся смысловая двойственность: с одной стороны, с того света, т. е. из потустороннего мира (в проме жуточной редакции так и было «Улыбкой райской с того света»), с другой стороны, через значения глагола «витать», т. е. «обитать, жить» [155, I, с. 207] и существительного «свет», т. е. «род людс кой, высшее общество» [155, IV, с. 157], возможно другое понима ние – среди житейских забот, в светской суете. Под непритяза тельным, но изящным именем Милета, понятно, подразумевается поэтическая муза автора.

Стихотворение-посвящение «Вам» помещено во 2-ю часть рома на «Странник» А. Ф. Вельтмана, в главу CXVIII [62, с. 68]. Оно подразу мевает возлюбленную писателя Екатерину Павловну Исупову. В главе CXXIII автор от этого посвящения отказывается [62, с. 302].

Несмотря на то, что В. И. Даль в своём стихотворном посла нии обращается не к читателям, а к музе, мы можем указать на сходство семантики, настроения, пронизывающего оба текста, фун кции в произведении (лиризация повествования, введение и поддер жка романтических мотивов).

«Цыганка» В. И. Даля рассказывает о взаимоотношениях про свещённого повествователя и крепостной цыганки. В ней жанро вые признаки популярной в русской литературе XVIII – первой по ловины XIX вв. формы путевого очерка (фактографичность, авто биографичность, документальность) значительно трансформированы.

Отбросив дневниковый принцип, В. И. Даль разделил произведение на главы. В тексте нет фабульной раздробленности, эпизодичности, хроникальности, отбор информации подчинён повествовательной концепции. Не маршрут путешествия с его впечатлениями разви вает авторский сюжет, все сюжетные ходы здесь прямо или кос венно оказываются связанными с рассказом о судьбе цыганки.

Жанрово-стилевая специфика вельтмановского «Странника» – пародийно-фантастическое повествование, основанное на реальных и военно-исторических эпизодах. У А. Ф. Вельтмана рассказ сле дует прихотливому движению мысли повествователя: «законная причина: моя воля» [62, с. 18]. События продолжаются 45 дней опи сано, по 15 дней в каждой из трёх частей. А. Ф. Вельтман всё вре мя подчёркивает, что перед читателем путешествие. В нём три пласта повествования. Стилевая особенность произведения – со единение прозы и стихотворной речи.

Сложная архитектоника романа позволила рассказать о ста новлении личности героя на протяжении долгих лет, отмеченных крупными историческими событиями. Роман написан в форме крат ких монологов и стремительных диалогов, с введением в текст ри торических вопросов, обращений к читателю. Всё произведение пронизано комизмом и сарказмом [13, с. 289].

Сходство текстов В. И. Даля и А. Ф. Вельтмана можно уви деть в сатирическом изображении бессарабского светского обще ства. У А. Ф. Вельтмана это кишинёвский свет, у В. И. Даля – ясский. Кроме того, в «Цыганке» сильны антикрепостнические мотивы: повествователь сочувствует закрепощённому цыганско му народу Бессарабии и всячески стремится облегчить существо вание отдельных его представителей.

Повествователей-путешественников обоих писателей отлича ет благородство душевных порывов, неприятие фальши и лицеме рия окружающей среды, стремление понять смысл жизни.

Сближает произведения общность обстановки, в которой про исходит действие. Ряд композиционных особенностей позволяет говорить о литературной связи «Странника» и «Цыганки». Некото рые эпизоды, например, сцена поисков квартиры повествователем, в произведениях разительно похожи. У А. Ф. Вельтмана путеше ственник просит везти себя в заездный дом, в дело вмешиваются «жиды»-факторы, которые тянут лошадей героя в разные стороны. У В. И. Даля суруджи везёт героя на постоялый двор Хан-Курой, «жиды»-факторы пытаются его обмануть, назвав завышенный курс ассигнаций [118, I, с. 126;

62, с. 25]. Сходство объясняется во мно гом одинаковым характером службы обоих писателей в одной ме стности.

Близки в текстах такие сюжетные ситуации, как поломка брич ки, знакомство с местными красавицами – заглядывание в откры тые окна домов [118, I, с. 111 – 117, 130 – 132;

62, с. 30, 136]. Правда, названные эпизоды играют разную роль в произведениях В. И. Даля и А. Ф. Вельтмана. В романе «Странник» – это лишь отдельные мимолетные впечатления путешественника. В «Цыганке» В. И. Даля в первом случае эпизод мотивирует появление кузнеца Радукана, впоследствии оказавшегося возлюбленным главной героини;

во втором – повествователь после заглядывания в окна становится объектом сплетен и насмешек светского ясского общества, это спо собствует его отходу от светской жизни и более тесному сближе нию с простой цыганкой.

Путешественник А. Ф. Вельтмана рассматривает достопри мечательности бывшей Бессарабской Татарии. В «Страннике» он описывает близкие далевской «Цыганке» реалии и события.

Этнографические описания у А. Ф. Вельтмана гораздо шире, чем у В. И. Даля. В «Цыганке» путешественник рассказывает о жизненном укладе г. Яссы, и только в последней главе он мельком наблюдает Бухарест. У А. Ф. Вельтмана, кроме Ясс, упоминаются окрестности Хотина, Сороки, дорога в Кишинёв и его окрестности, быт города, кишинёвский сад, местность около Бендер, Тирасполя, река Прут, движение русских войск (крепость Браилов, от Исакчи до г. Бабадага) и их пребывание в Базарджике, Козлуджи, Шумле [62, с. 11 – 12, 15, 20, 26 – 27, 35, 37 – 40, 75 – 77, 85, 92 – 93, 102, – 128, 133 – 135].

Вместе с тем, в произведениях обоих писателей много сход ных описаний реалий Бессарабии – господарский дворец в г. Яссы, поездка в Копо, арбы и каруцы, щербет, дульчец, одежда и быт валахского бояра, кукон и кукониц и др. [62, с. 16, 27, 83 – 84, 160, 162 – 163, 167, 169;

118, I, с. 109 – 110, 118 – 125, 129 – 131, 135, 140, 155 – 156].

Интересно, что некоторые описания и впечатления авторов полностью совпадают. Например, путешественники одинаково оце нивают загородные прогулки местной знати по праздникам и вос кресеньям в Копо [62, с. 160, 167, 169;

118, I, c. 124]. Они видят в этом некоторую обязанность, моцион от скуки и сопоставляют со столичными гуляниями.

Сравним описания одних и тех же реалий у В. И. Даля и А. Ф. Вель тмана – арбы и каруцы. В «Страннике» читаем: «Народные экипа жи в Молдавии называются каруцами;

их два рода: конские и воло вьи. Первые так малы, как игрушки, а другие построены не на шут ку и так велики, что две съехавшиеся могут загородить не только обыкновенную дорогу, но и дорогу в Тартар, которой будет сделано, со временем, особое описание, ибо Мильтон и Данте не представи ли маршрута, составленного Орфеем» [62, с. 16]. В. И. Даль пи шет: «Повозки здешние – арбы и каруцы. Первые поражают неук люжею огромностию своею и тяжёлыми, дубовыми колёсами на тонких буковых осях, которые никогда не смазываются, и потому ревут несносно;

вторые, каруцы, собственно почтовый экипаж, пе рекладные, имеют полтора аршина длины и едва ли более вышины от земли;

почему и походят почти на ручные повозки. Вы садитесь, согнув ноги или подвернув их под себя, ямщик верхом, на левой коренной, и четвёрка с выносом мчит вас через пень, через колоду, едва переведя дух на половине дороги, где суруджу, с замечанием:

«джематати друм» – слезает с голого своего арчака» [118, I, с. 110]. У А. Ф. Вельтмана описание лаконично, подробности от сутствуют, автор погружён в литературный мир (Тартар, Орфей, Мильтон, Данте). Описание сменяется рассказом о других делах путешественника. У В. И. Даля наблюдается установка на детали зированное повествование, описание органично входит в сюжет (по ездка героя и поломка брички).

Объединяет два произведения также рассказ об историчес ких реалиях. Герои видят знаменитый Рымник, в котором погибла турецкая армия и утонул сын Суворова. У путешественников воз никают одинаковые ассоциации и даётся сходная оценка водоёму – ручей. Оба героя указывают на несоответствие значимости и тра гичности события и размера речки [62, с. 123;

118, I, c. 198].

В «Страннике» и «Цыганке» часто встречаются подстрочные примечания. В романе А. Ф. Вельтмана мы видим два рода приме чаний: переводы иностранного слова или диалогов («каруцы», «ку кона», «куконица», «суруджи», «качула», «мититика», «улица-маре»

и др. [62, с. 7, 8, 25, 27, 30 – 31, 54, 55, 79 – 80, 112, 163, 167]), а также толкования иноязычных слов («мешти», «кушмы», «кочковал», «дульчец», «бутки», «фермелэ» [62, с. 27, 49, 82, 163]). У В. И. Даля мы можем наблюдать тоже самое («чубук», «кукона» [118, I, с. 122, 140]). Но в «Цыганке» есть сноски, которые значительно больше по объёму. Они расширяют представление читателя о предмете или явлении, а также дополняют сведения, данные в основном тек сте («щербет», «дульчец», пояснение об окнах, о чоклах [118, I, с.

120, 136, 168, 180]). Таким образом, здесь В. И. Даль вновь прояв ляет себя как этнограф и бытописатель.

«Странник» – пёстрая картина, объединяющая множество лиц:

строевых офицеров и квартирмейстеров, солдат и крестьян, мол давских и валашских бояр и трактирщиков, бессарабских дам и слуг. Это в свою очередь вызывает языковую пестроту: на страни цах романа звучит немецкая, греческая, молдавская, турецкая речь [62, с. 25, 30 – 31, 49, 74 – 75, 79, 82]. Аналогично в повести В. И. Даля «Цыганка» [118, I, c. 120, 122, 136]. Иноязычные слова выполняют в текстах одинаковые функции: они характеризуют героев – пред ставителей других национальностей, способствуют созданию экзо тического колорита.

И у В. И. Даля, и у А. Ф. Вельтмана повествователи размыш ляют о лингвистических особенностях иностранной речи. «О при ятностях выражений молдавского языка я не могу сказать ни сло ва, но мне всегда казалось, что хозяин рубил дубовые дрова, а щеп ки летели прямо мне в уши», – пишет вельтмановский путешествен ник [62, с. 31]. У А. Ф. Вельтмана подобные высказывания – по путные замечания, особенности восприятия повествователя. Да левский герой указывает: «Природный язык крайне беден и нео бработан: волошский и молдавский суть наречия, коих корнем по читается латинский;

выговор иных слов весьма сходен с итальянс ким, а посему славянская грамота и печать весьма некстати при нята молдаванами, и не соответствует вовсе ни произношению, ни правописанию языка. Приличнее было бы в сём отношении поме няться молдаванам и полякам, которые весьма удобно могли бы писать нашими славянскими буквами» [118, I, c. 160]. Писатель даёт профессиональный комментарий, он вплетён в широкие размышле ния о культуре, о своеобразии и путях развития нации.

В других произведениях В. И. Даля мы можем увидеть неко торые этнографические реалии, изображённые в «Страннике»

А. Ф. Вельтмана. В повести «Нападение врасплох», опубликован ной в той же первой книге «Былей и небылиц», и «Сказке про жида и цыгана» из 2-ой книги цикла изображены события, произошедшие на юго-западе Украины, в Подольской губернии.

Авторы говорят о шабаше евреев, во время которого они от казываются работать [62, с. 125;

118, II, c. 108, 100 – 101], отмеча ют повадки «жидов»-факторов: «жестокое внимание», «насильствен ное угождение» [62, с. 164;

118, II, c. 160 – 161], их назойливость, находчивость и изворотливость [62, с. 26;

118, II, c. 160 – 161, 167 – 168]. Стремясь к обогащению, евреи налетают на прохожего или про езжающего, всё сметают на своём пути [62, с. 26;

118, I, c. 21 – 25].

Подобная близость описаний и оценочных суждений при характерис тике евреев юга Малороссии и Молдавии позволяют говорить об объективности при изображении национального характера.

Интересно, что В. И. Даль и А. Ф. Вельтман одинаково подхо дят к анализу национального уклада через народный танец. А. Ф. Вель тман собирается «судить об обычаях, о нравах, об уме, о способно стях молдавского народа» по джоку [62, с. 12]. В «Нападении врасп лох» главные герои, кавалеристы, рассуждают о национальном ха рактере разных народностей, отражённом в танцах [118, I, c. 57 – 60].

В «Страннике» и в «Нападении врасплох» есть сходный эпи зод, где военному предлагается выпить чай с ромом (у А. Ф. Вель тмана) или просто чай (у В. И. Даля). Герой с гневом отвергает этот напиток, предпочитая коньяк и пунш [62, с. 76;

118, I, c. 6].

Данные рассуждения поданы в стихотворной форме и призваны охарактеризовать армейских офицеров. Понятно, что подобное един ство в оценке героев у В. И. Даля и А. Ф. Вельтмана связано со сходными условиями службы писателей.

Важно указать место молдавской темы в творчестве В. И. Даля и А. Ф. Вельтмана. У В. И. Даля «Цыганка» – единственное произ ведение, написанное на молдавском материале. А. Ф. Вельтман же многократно к нему обращается. В рассказе «Костешские скалы»

(1840), в повести «Урсул» (1841), в рассказе «Два майора» (1848), романе «Счастье – несчастье» (1863) действие происходит в мол давских землях, автор вводит описание реалий, которые мы встре чаем и в «Страннике»: «каруцы», «арнаут», «чубук», «жиды-факто ры», «дульчец», «суруджи» [62, с. 228, 236, 241 – 244].

«Цыганка» и «Странник» занимают сходное место в творчес кой эволюции писателей. Оба произведения созданы в начале лите ратурного пути авторов. В них можно увидеть становление твор ческого метода, стиля. У В. И. Даля это, прежде всего, этногра физм, установка на раскрытие национальных черт характера, на блюдение реалий народной жизни, бытописательство, сатиричность, интерес к живому народному слову;

у А. Ф. Вельтмана – лёгкость перехода от одной темы к другой, введение широкого культурного фона, весёлость и остроумие, затейливая фантазия, оригинальность и сложность композиции, и в то же время некоторая калейдоско пичность и отрывочность, смесь стихов и прозы.

И сюжетно-композиционное сходство произведений, рассказы вающих о познании молодыми офицерами чуждой им культуры, и внутреннее, психологическое родство героев, пристально наблюда ющих жизнь в её критических ситуациях, напряжённо старающих ся разобраться в быте людей незнакомого им края, – всё позволяет считать «Странника» близким литературным современником «Цы ганки».

Далевские «Болгарка» и «Подолянка» – небольшие повести или рассказы, в которых органично сочетаются элементы автоби ографии, воспоминаний, «записок военного», этнографического по вествования.

Прежде всего, необходимо отметить автобиографические эпи зоды в произведениях. «Болгарка» начинается с пушкинских моти вов, которые перекликаются с авторскими «Воспоминаниями о Пушкине». Затем В. И. Даль вспоминает обучение «в Юрьевом городке» (Дерптском университете), отправку «в поход на чуму», с теплотой говорит о своей встрече на Балканах с А. Ф. Вельтма ном, о внезапном исчезновении верблюда с его словарными запа сами. В «Подолянке» из личного – горький рассказ о гибели на фронте во время польской кампании родного брата Карла. Кроме автобиографических вставок, обращают на себя внимание упоми нания Корнея Власова Горюнова – слуги главного героя из повести «Бедовик», Кассандры – цыганки из одноимённого рассказа. По добным образом писатель воскрешает память о своих недавно опуб ликованных произведениях, а также создаёт условия для циклиза ции реалистической прозы 1830-х гг.

Значительный объём в «Болгарке» и «Подолянке» занимает рассказ о военных событиях на Балканах. В них центральное мес то отведено сюжетному повествованию: показу трагических судеб молодых девушек, в жизнь которых ворвалась война и стала пря мой или косвенной причиной их смерти.

В этих двух повестях воспроизведены реалии соседних с Рос сией народностей. Здесь точечно описаны отдельные этнографи ческие черты, которые характеризуют данную местность. Расши ряют представление читателей о Болгарии и Польше редкие под строчные примечания. В произведениях комбинация жанровых при знаков (этнография, военные мемуары, трагедия, автобиография, путевые записки) даёт жанр военного рассказа, в котором этногра фические описания являются фоном для показа событий военной операции за пределами Российской империи.

Следующей ступенью в становлении далевской «поэтической этнографии» стала повесть «Бикей и Мауляна». Здесь рассказы вется о древних родовых понятиях казахских общин. В результате столкновения имущественных интересов внутри одной влиятель ной семьи казахов разрушается большая любовь, герои погибают.

Сюжетное повествование буквально рождается из подробно го рассказа об особенностях жизни кочевых народов Оренбуржья.

6 вставок разного объёма прослаивают сюжетное повествование о степной любви. Без преувеличения можно сказать, что читатель не смог бы правильно понять мотивы поведения героев, оценить их действия, если бы подобные пласты сведений о нравах, быте и куль туре отсутствовали.

Повесть В. И. Даля интересно рассмотреть в контексте лите ратуры своего времени.

Русский романтизм активно осваивал экзотический материал в жанре поэмы (например, А. С. Пушкин «Кавказский пленник»

(1822), «Цыганы» (1825), Е. Боратынский «Цыганка» (1831, 1842)).

Этнографическая повесть романтизма посвящена изображению «ма лых народов» Российской империи: «Адо» (1824) В. К. Кюхельбе кера, «Аммалат-бек» (1832), «Мулла Нур» (1836) А. А. Бестуже ва-Марлинского, «Киргиз-кайсак» (1830) В. Ушакова, «Серный ключ»

и «Нурмека» (1839) Н. Дуровой, «Утбалла» (1837), «Джеллаледин»

(1838) Е. Ган и др. Этнографические описания в них не занимают значительного места. Авторы не стремятся глубоко постичь ино национальный быт. Изображённая необычная природа, прежде все го, подчёркивает или оттеняет чувства и переживания героев. В романтических поэмах национальный характер раскрывается при взаимодействии светского русского человека с инонациональным укладом. Конфликт при этом неизбежен.

Обращение к описанию быта и нравов является особеннос тью русской литературы 1820 – 1830-х гг. Тяготение к этнографи ческой достоверности характерно для повестей В. Т. Нарежного («Бурсак», «Два Ивана»), М. П. Погодина («Нищий»), Н. А. Поле вого («Рассказы русского солдата»), М. Н. Загоскина («Три жени ха»), Г. Ф. Квитки-Основьяненко («Пан Халявский»), романов И.

П. Калашникова и др. Подобные опыты связаны с формированием критического реализма в русской литературе.

В этой же связи находятся и процессы демократизации лите ратуры. В русской повести второй половины 20 – 30-х гг. XIX в.

понятие «народное» всё больше связывается с низами общества (повесть «Нищий» и «Чёрная немочь» М. П. Погодина, «Гаркуша»

В. Т. Нарежного, «Три жениха» М. Н. Загоскина, «Рассказы рус ского солдата» Н. А. Полевого). В основном писатели стремятся постичь русский и украинский характеры.

Оренбургская и башкирская тематика мало привлекала совре менных В. И. Далю авторов. Однако такие примеры в 1820 – нача ле 1830-х гг. всё-таки были.

Прежде всего, нужно назвать повесть В. А. Ушакова «Киргиз кайсак». В ней светский офицер оказывается сыном простой казаш ки, продавшей ребенка во время голода богатому человеку. В произ ведении много занимательного, но казахской жизни писатель не знал, степь и кочевье для него равнозначны свободе. Аналогичный под ход к изображению инонациональной действительности в моралис тическом нравоописательном романе Ф. В. Булгарина «Выжигин…».

Автор загнал своего героя Ивана Выжигина в казахские степи и, не выходя из петербургского кабинета, живописал чужеземные реалии, придавая описаниям свойства «экзотики». В 1832 г. А. Левшин, член различных учёных российских и иностранных обществ, издал книгу «Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей». Он был путешественником, изучал документы Азиатского департамен та, провёл два года в Оренбурге и зауральских степях. «Описание..»

– научное исследование, систематизировавшее огромный эмпиричес кий материал, но не имеющее художественных достоинств. Труд А. Левшина был известен и В. И. Далю.

Также в конце 1820 – начале 1830-х гг. выходят произведения второстепенных и третьестепенных писателей и поэтов: Н. Мура вьёва «Киргизский пленник. Повесть в стихах (взята с истинного происшествия Оренбургской линии)» (М., 1828), А. П. Крюкова «Кир гизцы (отрывок из повести «Якуб-Батырь»)» (Лит. газета, 1830, № 7), Сабанщикова «Рын-Пески» (Заволжский муравей, 1832, № 12), Кафтанникова «Араслан-Бабр» (Там же, 1833, № 5) и др. Особое место в разработке этой темы занимает поэма «Владимир и Зара»

Германа Христиана Гамбса (французского поэта, жившего долгое время в России), которая вышла в Париже в 1836 г. [563]. Авторы, с одной стороны, ориентируются на романтическую поэтическую традицию, в основном на А. С. Пушкина (Н. Муравьёв, Г. Х. Гамбс), с другой, обрабатывают услышанные местные легенды и преда ния (А. П. Крюков, Сабанщиков, Кафтанников). Все произведения обозначенного литературного ряда при их сюжетной общности от личались друг от друга одним – своим локальным этнографичес ким колоритом, то принимая его поневоле, в силу существовавшей традиции, то сознательно усиливая, стремясь дать более деталь ные описания и характеристики с претензией на постижение осо бенностей национальной действительности. В целом при изобра жении местных реалий и экзотических нравов всё ограничивалось общими штампами, лишёнными своеобразия, ошибками словоупот ребления и словотолкования. Хотя бывали и исключения, например, французская поэма Г. Гамбса, в которой «экзотические» географи ческие названия, личные имена и бытовые термины встречаются в изобилии, и некоторые из них объяснены в обстоятельных «при мечаниях» [19, с. 370 – 374].

Из великих предшественников В. И. Даля в создании реалис тического повествования на оренбургском материале можно назвать А. С. Пушкина с его научным трудом «История Пугачёва» (1834) и повестью «Капитанская дочка» (1836). Автор берёт и разрабаты вает тему не давнего, но всё-таки исторического прошлого. В цен тре его внимания оказывается восстание бунтаря Пугачёва, собрав шего вокруг себя простонародье разных национальностей.

Гораздо позже казахско-башкирскую тему продолжат в рус ской литературе XIX в. произведения С. Т. Аксакова («Вот родина моя!», «Послание в деревню», «Записки ружейного охотника Орен бургской губернии», «Семейная хроника», «Детские годы Багрова внука», «Воспоминания»), А. К. Толстого («Два дня в киргизской степи», «Князь Серебряный»), М. А. Авдеева («Горы», «Поездка на кумыс»), М. Л. Михайлова («Письмо Н. В. Шелгунову»).

Тематические открытия в далевской повести «Бикей и Мауля на» связаны с показом положения казахской женщины. В. И. Да лем ставится социально острый вопрос о бесправии женщины, ко торая в национальной среде превращалась в рабыню. В этом отно шении повесть созвучна произведениям русской литературы 1830 – 1840-х гг., посвящённым проблеме освобождения женщины, защи те её человеческого достоинства и гражданских прав: повести «Кто виноват?» (1845), «Сорока-воровка» (1848) А. И. Герцена, «Полинька Сакс» (1847) А. Дружинина, Зинаиды Р-вой (Е. Ган), рассказам П. Н. Кудрявцева, стихам Н. А. Некрасова и др. В далевском про изведении развита параллель с шедевром мировой литературы – трагедией У. Шекспира «Ромео и Джульетта». Только у В. И. Даля степная трагедия, а Ромео и Джульетта казахские. Несомненной заслугой автора является и то, что данная этнографическая повесть оживила в русской литературе восточную тему, заинтересовала читателей и критиков.

В. И. Даль стремится к реалистическому отображению дей ствительности. В его «экзотическом» произведении обязательна документальная основа: автор в тексте ссылается на знакомых, которые были свидетелями происходящего, знали героев лично;

он указывает на архивные документы, которыми воспользовался в ка честве материала. Подобный документализм отчасти сходен с до кументализмом исторической повести. Суммарно текст всех вве дённых в произведение комментариев этнографического характера мог бы стать научным трактатом, ведь автор хорошо знал всё, о чём писал, серьёзно занимался изучением условий проживания и особенностей быта населяющих степной край народностей. Но при всём этом нельзя забывать, что писатель стремится рассказать услышанную историю, потому что она его не оставила равнодуш ным, восхитила, вдохновила. Так в произведении В. И. Даля очер ковые принципы соединились с поэзией и трагедией.

Вырабатывая свои принципиальные подходы к повествованию, автор замечает: «Знаю, что многие бытописательных рассказов не любят, многие в них и не верят;

а иные знатоки и браковщики гово рят и пишут, что повестей чисто исторических нет или быть не должно;

что голь не заманчива, а правда гола, как крючок без на живки;

что на неё ни рыбы, ни рака не поймаешь! Как хотите, гос пода;

мне вас не переучить, а того менее разуверить;

может быть, и тут, как всюду, правое дело середина. Скажу однако о рассказе моём, на всякий случай, вот что;

не только все главные черты его взяты с подлинного, бывалого дела, но мне не было даже никакой нужды придумывать ни одного побочного обстоятельства, впле тать какую-либо выдумку;

всё происшествие рассказано так, как было, и было в точности так, как рассказано. Не хочу пускаться здесь ни в какие логические, риторические и поэтические рассуж дения, замечу только, что излишне, кажется, было бы переиначи вать дело и мудрствовать над ним, если оно само по себе, будучи изложено просто и в таком точно виде, как было, представляет цепь действий и последствий, составляющих одно стройное целое, осно ванное на чудном сплетении умственных способностей и нравствен ных качеств человека, на обычаях народных, местных …» [147, с. 106 – 107].

Таким образом, на «экзотическом» для русского читателя материале В. И. Даль вырабатывает принципы реалистического, а не романтического повествования. Показательно в этом отноше нии его письмо к В. А. Жуковскому от 30 мая 1838 г. Знаменитый поэт при их личной встрече в Оренбурге просил В. И. Даля дать ему материал из жизни оренбургских народностей для романтичес кой поэмы. В. И. Далю очень неловко отказывать другу и уважае мому им поэту, однако он считает, что «надобно дать рассказу цвет местности, надобно знать быт и жизнь народа, мелочные его отно шения и обстоятельства» [126, с. 172]. При устной беседе, по мне нию Казака Луганского, «это может сделаться». Понятно, что про блема заключалась в разных художественных принципах, на кото рые опираются авторы: романтическом (В. А. Жуковский) и реали стическом (В. И. Даль).

Сопоставляя опыт В. И. Даля и произведения русской роман тической традиции, можно сказать, что в отличие от романтиков писатель обращался в своём творчестве только к современности, в его произведении нет исторической проблематики. Повествова ние основано на фактах, на документах, речь идёт о происходящем на глазах автора или рассказанном ему участниками-свидетелями произошедшего, т. е. оно реалистично. Этим объясняется связь да левской прозы 1830-х гг. с мемуаристикой, жанром путешествия, путевого очерка (особенно в «Цыганке»). В этом отношении оче видна эволюция В. И. Даля от «Цыганки» к «Бикею и Мауляне». В авторской повести нет «ультраромантической» ситуации, связанной с конфликтом разных национальных мировоззрений, ставится про блема человека и среды, даже, можно сказать, незаурядной лично сти в консервативной среде. Отчасти романтическая тематика и проблематика под пером писателя полностью трансформируются, они находят аналоги в жизни, порождаются самой действительнос тью (впоследствии фольклоризированы и даже мифологизированы в казахской национальной традиции [468, с. 16 – 18]). Уже в проанали зированных повестях писатель вырабатывает подходы к созданию и разработке физиологического очерка как в своём творчестве, так и в дальнейшей русской литературе («натуральной школе»).

Впоследствии В. И. Даль на казахском и башкирском матери ала создаёт и другие произведения – «Охота на волков», «Башкир ская русалка», «Майна», «Обмиранье».

В повести «Нападение врасплох» (с 1846 г. – «Расплох»), кото рая посвящена «сотоварищам» автора по «конноартиллерийской № роте», речь идёт о неудачном сватовстве русского поручика Охина к польской панянке Зосе Жабруцкой. Действие происходит в По дольской земле (или губернии), граничащей с Галицией, Киевской, Херсонской губ., а также Бессарабской губ., от которой отделяет ся по реке Днестр [173;

418]. Своеобразие данной местности нахо дит отражение в далевском произведении.

Этнографизм «Нападения врасплох» тесно связан с предше ствующей литературной традицией. Это анекдот, окружённый быто и нравоописанием: воспроизведены национальные приметы, обы чаи, нравы, которые рассредоточены по сюжетному повествова нию и не сгруппированы в какие-то блоки. Дополнительный комизм привносят анекдотические ситуации, связанные с представителя ми других национальностей (евреями, украинцами). Кстати, в этой связи возникает параллель между эпизодом далевской повести и началом романа Антония Погорельского «Монастырка» (1830, 1833).

Как и у В. И. Даля, у Погорельского передан разговор героя с ма лоросом-извозчиком, при этом даётся описание украинских реалий.

В 1-ой главе «Вместо предисловия» рассказчик едет в малорос сийскую деревню, спрашивает ямщика, далеко ли до Р**, и на ук раинском языке получает достаточно замысловатый ответ об от носительности времени проезда в зависимости от качества дороги [351, с. 150].

Наблюдается отдалённая связь далевского повествования с традицией остросюжетного анекдота («справедливой» и «полуспра ведливой» повести) конца 1810 – 1820-х гг., которая стала предше ственницей бытовой повести. Характерной особенностью этого типа повестей является то, что в основе их лежит «анекдот», т. е. некий эпизод, как раз отличающийся экстраординарностью, а отнюдь не очевидной бытовой достоверностью (например, «справедливые по вести» В. И. Панаева «Отеческое наказание (Истинное происше ствие)» (1819), «Обручальное кольцо» (1822), «Наталья» (1829), «Иван Костин» (1823)). Писателю интересен, прежде всего, сюжет, изобилующий остродраматическими ситуациями, ложными развяз ками, сценами переодеваний и т. п., но с обязательной моралисти ческой основой. Характеры здесь почти не разработаны: они не толь ко не несут на себе каких-либо специфических черт быта, но, в сущности, не отличаются и ярко выраженной национальной опреде лённостью.

Вместе с тем, в «Нападении врасплох» нет дидактизма, здесь реалистично показана военная среда, «низкий» быт. В. И. Даль стре мится на анекдотической основе создать бытоописательную по весть.

Впоследствии, в 1830-х гг., аналогичные далевским произведе ния неоднократно появлялись в периодике. Так, В. Владиславлев написал анекдотическую историю из военной жизни «На бале и в деревне» (Библ. для чт., 1835). В рассказах Вл. Мирты «Соперницы»

(Сын Отечества и Северный архив, 1837, ч. 187) и анонима (В.) «Слу чай из давнопрошедшей жизни. (Записки отставного прапорщика)»

(Там же, 1834, № 37) действие происходит на границе Малороссии и Польши, так же, как и у В. И. Даля, офицеры влюбляются в полячек, колоритными мазками изображены «жиды»-факторы. Вместе с тем, эти рассказы отличает и банальность интриги, и отсутствие стрем ления глубоко проанализировать нравы и быт пограничных террито рий. Главная цель авторов – позабавить читателей.

В далевском «Нападении врасплох» обращают на себя вни мание рассуждения кавалеристов о влиянии местности и истори чески сложившихся условий жизни народности на национальный характер. Отчётливо обнаруживается связь этих эпизодов с кон цепцией декабристов, которые подчёркивали обусловленность осо бенностей национальных искусства, музыки, словесности клима том, местностью, средой обитания (О. М. Сомов «О романтичес кой поэзии (1823), А. А. Бестужев (Марлинский) «Взгляд на старую и новую словесность в России» (1823), «О романе Н. Полевого «Клятва при гробе Господнем» (1833) [248, с. 39, 91 – 92, 235, 236, 249, 264, 265, 268]).

Обнаруживается внутренняя связь «Нападения врасплох» с незаконченным произведением В. И. Даля «Роман в письмах» (1825) [153]. Ориентация на декабристскую романтическую эстетику осо бенно ощутима в письмах № 2 и № 3, которые посвящены философ ским размышлениям о роли народной поэзии и значении гения. Как и декабристы, В. И. Даль выступает против подражательности, в защиту русского слова, трактует народность как основу националь ной самобытности, признаёт созидательную роль гения, учитывая статьи В. К. Кюхельбекера («О направлении нашей поэзии, особен но лирической, в последнее десятилетие») и А. А. Бестужева («Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 го дов»).

Повесть «Савелий Граб, или Двойник», впервые полностью увидевшая свет в сборнике «Сказка за сказкой» в 1842 г., имеет сложную творческую историю. Отрывки из неё с подписью «Лу ганский» вышли в свет в газете «Литературные прибавления к «Рус скому инвалиду» ещё в 1832 г. О том, что повесть была полностью подготовлена в печати уже к октябрю 1838 г., свидетельствует пись мо В. И. Даля к А. А. Краевскому из Оренбурга, датированное октября 1838 г.: «Бедовик (подч. авт. – Н. Ю.) и затем Мичман Поцелуев, а потом Савелий Граб, прибудут к Вам один за другим …» [153, с. 73].

В опубликованных отрывках были «прописаны» ключевые эпи зоды «Савелия Граба». В течение всего десятилетия повесть ав тором дорабатывалась. Она характерна, конечно, для творческого развития писателя 1830-х гг. В ней органично продолжает рассмат ривается украинская тематика, связанная с изображением юго-за падных губерний России («Нападение врасплох»). «Переписка»

включает в себя 4 пронумерованных письма: под № 1 письмо Горе мыкина к Ивасе (в окончательной редакции – Васильку), под № его ответ Горемыкину, под № 3 письмо от Степана Власовича Пуш ки к Ивасе, под № 4 ответ Иваси ему. В отрывке «Проклятие» пред ставляется своеволие свах и женихов, рассуждение о любви и нрав ственности. Анализ отрывков в соотношении с окончательной ре дакцией повести «Савелий Граб», проведённый Ю. П. Фесенко, по зволил сделать вывод о том, что «уже в ранних отрывках очерче ны вполне определённо главные герои, их взаимоотношения, компо зиционные переходы» [481, с. 112]. Исследователь видит в сюжет ных коллизиях аналог светских комедий [481, с. 113 – 114].

В «Савелии Грабе» отражены реалии Малороссии. Украина включена в хронотоп рассказа, который насыщен описаниями черт национального быта: «В одной из полуукраинских губерний наших проживал помещик Сергей Сергеевич Бабачек» [118, II, с. 207]. За женой он взял в приданое село Шпиговка, двое его детей служили гардемаринами на Черноморском флоте. С Украиной связаны мар шруты его подопечных. Так, в эпизоде именин дочек помещика подчёркнуто, что на обед гостям бул подан «старый вол, который сходил уже раз одиннадцать под Перекоп за солью или в Одессу с арнауткою» [118, II, с. 209]. Сергей Сергеевич ездил в Киев, чтобы купить себе новые гусли вместо разбитых. Родители другого пер сонажа купили «хуторок с садочком, в котором росли вишни, ябло ни, груши, сливы» [118, II, с. 306].

Действующим героем именин становится майор Степан Вла сович Пушка, который имеет типичные приметы украинского этно са во внешности, речи, поведении: «Степан Власович был хохол в полном смысле слова: гостеприимен, радушен, шутлив, криклив, шумлив, остряк, горяч, хитёр, вспыльчив, как порох, добр, иногда готов отдать другу последнюю рубаху;

если же майора чем-ни будь раздражили, зол и лют до того, что уже не помнил себя … подгулявши, Пушка был гораздо добрее, его не легко было рассер дить, хитрость его ему изменяла, и он всякому поверял свои тай ны» [118, II, с. 211]. Украинская речь майора, дворянина с казацкой фамилией, служит не только способом индивидуализации, а и пере дачи грубоватого народного юмора. «Що там таке?» – спросил Пушка». Ему ответили, что Ирина Титовна упала в обморок, ей стало плохо. Все поднялись. «Впала? – переспросил майор. – Ще та буйволыця колысь кого-небудь задавыть» [118, II, с. 212 – 215].

Когда хозяева снова попросили садится, «майор, встав, громоглас но сказал: «Не садыться, бо впьять будете уставать;

за здоровье имьянынныци. Кто жив, кто у Бога вируе, критчить ура!» [118, II, с.

216]. Он разбил рюмку вдребезги о каблук и сказал: «Шкода, що нема шпорыв!» [118, II, с. 216].

С майором Пушкой связаны ещё и другие эпизоды повести. Его письмо к Васильку, двойнику главного героя Савелия Граба, написа но на украинском языке, в нём цитируются слова двух украинских песен, известных в фольклорных записях В. И. Даля: «Дид рудый, баба руда», «Ой, бачиться, що не плачу, // А слизоньки льються».

Ещё один из персонажей повести Савка рассказывает сказку о князе Крутояре. В этом эпизоде В. И. Даль воплотил одну из главных тен денций «украинского» рассказа русских писателей свого времени – обращение к романтическим сюжетам из истории Киевской Руси (например, А. Вельтман «Святославич, вражий питомец», В. Бене диктов «Старец Киев предо мною» и др.). В речь майора Пушки включаются отдельные украинизмы: «Когда майор рассказывал об этой встрече, то хохотал, заливаясь и утирая очи в два кулака, и кри чал, бывало, только: «гой, братцы мои казаки! Годи уже, видпустить душу мою гришную на покаяние, уже не буду, ей-богу не буду» [118, II, с. 239].

Среди предшественников В. И. Даля в раскрытии украинской темы нужно назвать создателей «путешествий» И. Кулжинского «Малороссийская деревня» (1827), В. Измайлова «Путешествие в полуденную Россию» (1800, 1802, 1803), бытовых повестей В. Т.

Нарежного «Бурсак. Малороссийская повесть» (1824), «Запорожец»

(1824), «Богатый бедняк» (1824), «Два Ивана, или Страсть к тяж бам» (1825), «Гаркуша, малороссийский разбойник» (1825, 1913), романтических историко-фольклорных повествований О. Сомова «Гайдамак» (1829, 1830), «Сказки о кладах» (1829), «Бродящий огонь» (1832), «Недобрый глаз» (1833), «Русалка» (1827), нравоопи сательного романа Антония Погорельского «Монастырка» (1830, 1833), реалистических повестей «Миргорода» Н. В. Гоголя (1835) и др. Среди журнальной беллетристики 1830-х гг. выделяется рас сказ Г. Бабака «Малороссийская лень» (Библ. для чт., 1839, т. 32), для которого характерно тенденциозное, одностороннее рассмот рение национальных особенностей украинцев (отмечается их ле ность как основная черта характера), сравнение поведения русских и украинцев в быту не в пользу последних.

В. И. Даль по-своему развивает линию В. Т. Нарежный – Ан тоний Погорельский – Н. В. Гоголь. От В. Т. Нарежного и А. А. Пе ровского В. И. Даль воспринимает то, что на первый план в его произведениях выходит украинская тема, яркий национальный эт нографический материал. Отчасти В. И. Далю присуще характер ное для этих писателей рационалистическое построение характе ров, авантюрность интриги, иронический тон повествования. Вмес те с тем, в отличие от В. Нарежного, в далевской повести быт уже не рассматривается как «низкий», грубый, анекдотический, он по лучил права эстетического гражданства. С повестью Антония По горельского «Монастырка» анализируемые произведения В. И. Даля сближает интерес к ярким типам украинских помещиков, часто по данных в сопоставлении и противопоставлении (хорошие – плохие, нравственные – безнравственные и т. п.). При этом украинские ха рактеры погружены в быт, описанный детально и тщательно. В по вестях «Савелий Граб» и «Нападение врасплох» прослеживается также гоголевская манера повествования. Сатирически изображён ные В. И. Далем украинские помещики своеобразно дополняют со зданную Н. В. Гоголем на общенациональном материале галерею подобных образов. Как и у Гоголя, на первом плане у Казака Лу ганского стоит обрисовка характеров, пристальный интерес к от дельным типам помещиков и их окружения.

Если сопоставить произведения В. И. Даля на украинскую те матику с созданной до него художественной литературой о Мало россии, можно сделать вывод, что они занимают здесь своё осо бое место. Безусловно, в далевских текстах налицо реалистичес кое отображение действительности. Повести написаны на совре менном автору жизненном материале. У В. И. Даля показан быт юго-западных губерний России – Малороссии (Подолье), а в про изведениях об Украине других литераторов в основном изобража ется Полтавская и Киевская губернии. Также у вышеназванных авторов мы не встречаем показа современного военного быта на украинских пограничных с польскими территориях (у В. И. Даля «Нападение врасплох»). Казак Луганский «выписывает» бытовые детали и одновременно стремится осмыслить национальный харак тер. Писатель не разрабатывает на украинском материале истори ческих тем, а также не следует традиции, существовавшей до него, описывать Малороссию преимущественно в жанре путешествия или путевого очерка. При изображении украинского быта В. И. Даля не обращается к фантастике (как Антоний Погорельский и Н. В. Гоголь) или национальному фольклору. Бытовизм у него на первом плане.

Можно сделать вывод: В. И. Даль в 1830-х гг. художественно отображает жизнь различных славянских народов, особенно выде ляя украинцев. Вместе с тем его интересуют и колоритные народ ности Урала. Отбор материала, сюжетное повествование неизмен но проникнуто гуманизмом. В прозе данного периода автор выра батывает свой метод – «поэтической этнографии». Писателем раз рабатываются этнографические подходы, связанные с реалисти ческими принципами изображения действительности и персонажей:

автор стремится объективно и детально описать иноземный быт, постичь связь сложившегося жизненного уклада с историческими и современными условиями существования нации, а затем всеми этими знаниями объяснить художественно воплощённую интригу и поведение героев. В. И. Даль в своих произведениях соединял раз личные жанровые признаки – быто- и нравоописательной повести, военного рассказа, мемуарного повествования, военных записок и др. Он, опираясь на богатую романтическую традицию и зарожда ющуюся реалистическую, стремится создать свои примеры в раз ных жанрах и даже жанровые модификации. Далевские опыты, с одной стороны, впоследствии получили дальнейшую трансформа цию в его творчестве, с другой – способствовали развитию и обо гащению традиций русской литературы.

В Рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинского Дома) нами была обнаружена рукопись В. И. Даля, в которой находится черновой ав тограф ранее не публиковавшегося и не введённого в научный обо рот стихотворного произведения «Яицкая быль» «Дьяковы горы» [133].

«Дьяковы горы» – часть непереплетённых и недатированных листов рукописи, которые объединяют отрывки из далевских сочи нений: 1) «Не стыдно ль Вам» (стихотворение);

2) «Дьяковы горы»

(быль);

3) «Клад» (сказка). Кроме того, здесь находятся неокончен ное «письмо»-обращение к «свату» (всего 7 строк, л. 2 – 2 об.) и стихотворное обращение к некоей Александре Ивановне «В Уральск, 1837 1-го сентября» (л. 2 об.). На этом же листе начало «яицкой были»

«Дьяковы горы» (л. 2 об., 3 – 3 об., 4, 5 об., 6). На л. 4 об. находится начало сказки «Клад», причём весь её текст перечёркнут каранда шом. На другом листе (л. 5 об.) написано продолжение «Дьяковых гор». Подобное расположение материала позволяет судить о при мерной дате создания «яицкой были» – после 1 сентября 1837 г. Вид но, текст был написан В. И. Далем не сразу. Об этом свидетельству ет и перебивка его сказкой и нумерация листов. Напомним, что да левский «Клад» был опубликован в газете «Лит. прибавл. к «Рус.

инвалиду» в 1839 г. (т. 1, № 1). Ясно, что первоначальные наброски сказки писатель делал осенью – зимой 1837 г.

Рукопись представляет собой черновой автограф. Нумерация в нём авторская. Анализируемое нами произведение находится на л. 150 – 153, 219, причём между последними двумя указанными листами есть один непронумерованный. Судя по авторской нуме рации, по которой последний лист рукописи отстоит от предыдущих на 65 листов, вторая часть произведения была написана гораздо позже.

Рукопись В. И. Даля имеет множество поправок и сопровож дается развернутыми вставками. Она написана чёрными чернила ми, но в некоторых местах появляются и синие.

«Дьяковы горы» – незавершённое далевское произведение. На л. 6 рукописи сохранился плохо читаемый набросок плана развития сюжета: «Пал пустили». К сожалению, финал стихотворной поэмы автором даже не намечается. Но по названию, завязке и развитию сюжета видно, что развязка должна быть трагической.

В тексте речь идёт о сборах яицких казаков в поход на Хиву.

Дьяк Фролов предвещает трагический исход военной кампании.

Казаки казнят недоброго вещателя. Удалые молодцы завоевали Хиву, начали грабёж и пиршество. Атаман настойчиво призывает каза ков возвращаться домой. Однако «удалые молодцы» отказывают ся так быстро покидать богатый край. В это время Карахан про слышал о беде хивинцев и стал собирать в поход против казаков войска среднеазиатских ханов. Они помчались в погоню за уходя щими на Яик казаками и практически их настигли. В далевском произведении возникает параллель с легендарным «Словом о пол ку Игореве» (предвестие поражения, беспечность и самоуверен ность героев-воинов, которые ведут к трагедии).

К художественным особенностям далевской поэмы можно отнести употребление оренбургской, киргизской, башкирской и др.

«экзотической» лексики, что способствует созданию яркого мест ного колорита. В тексте многократно встречаются перечислитель ные ряды существительных, глаголов и др. частей речи («и муш тук, и турсук, и ярчак, и тумак», «ни греха, ни беды, ни вины», «тут и сказки, и пляски, и пьют, и поют», «и садились, крестились, взви лись, понеслись», «говорил, и бранил, грозил // Есаулов гонял, и скли кал, и сзывал // И журил, и молил, и просил» и др.). Они конкретизи руют поведение героев, их намерения, протекание действий и про цессов, задают ритм повествованию, глаголы нагнетают развива ющуюся сюжетную ситуацию. Психологический параллелизм в тексте («Ховареземский лев зарыкал, поскакал, // И, как беркут, на волка пал: // Огрызается волк – сам бежит и дрожит – // И ушёл бы, да беркут сломал!») предрекает поражение отступающему от ряду казаков от настигающих их войск ханов и предваряет вот-вот готовую разразиться трагедию.


Важен вопрос о возможных источниках данного произведения В. И. Даля.

Как известно, писатель и собиратель в Оренбуржье интересо вался и записывал песни уральских казаков. В Отделе рукописей РГБ хранится рукопись с подобными записями [317, л. 6-6 об., 8 13], которые впервые были опубликованы В. Я. Дерягиным [336].

Частично эти песни казачьи исторические: «Песня для уральцев, на поход 1835, на Тобол», «Ах, ты батюшка, православный Царь…», «Ах, служили мы на границе три годочка…», «На заре-то было на утренней…», «Из-за лесу было, лесу темного….» [336, с. 106 – 110, 115]. Подобного далевскому сюжета в них не наблюдается. Вмес те с тем в записанных В. И. Далем фольклорных текстах обнару живаются характерные мотивы, темы, образы, которые в транс формированном виде присутствуют и в поэме: «беркут степной, со птенцами разгуливал», «добры молодцы, казачки уральские», «род ная своя реченька Урал-река // Золотое дно, серебряная покрыш ка», «середи торгу-базару красной площади // Собиралися казачень ки во единый круг» [336, с. 100, 106, 107, 109].

Хивинская тема продолжала волновать В. И. Даля и в даль нейшем творчестве. В 1840 г. он передал трагизм похода в Хиву в стихотворном произведении «И пошли, говорят…» [338, с. 131].

Интересно рассмотреть «Дьяковы горы» в контексте фольк лорных исторических песен Урала. Скажем сразу, что аналогично го далевскому фольклорного сюжета не записано ни в общерусской традиции, ни в местной, уральской. Это касается как песенного фольклора, так и жанров преданий и легенд [338;

367;

497;

498].

Среди указанных и проанализированных названий уральских гор в современных фольклорных источниках нет вообще упоминания Дьяковой горы [181;

366;

518]. Определённые соответствия автор ского изображения казачьего завоевательного похода в Хиву и его фольклорных аналогов есть только в уникальном собрании песен оренбургских казаков сотника А. И. Мякутина [337].

В сборнике среди исторических песен много текстов, описы вающих военную экспедицию в Хиву 1839 – 1840-х гг., в которой принял участие и В. И. Даль (песни записывались в казачьих ста ницах конца XIX – начала XX вв.). Вот характерные отрывки: «Слав но наше дело: // Мы идём все под Хиву, // Истребим хивинско пле мя, // Наживём себе хвалу. // Мы морозов не боимся, // Нам бураны нипочём, // Через Эмбу перейдём, // Усть-Урт шагом пер(е)шаг нём»;

«Идём, братцы, к хивам, в гости, // Разобьём их ворота, // И Бековича мы кости // Принесём с собой сюда;

// А за смерть и за обиду // Там уж справим панихиду: // Вместо ладона курнём // Дымом ратным с чугуном»;

«Заскучал Перовский дома // На Ура ле кочевать // И, с отвагой быв знакомый, // Вздумал в Хиве побы вать. // Весть промчалась быстрой птицей. // Встрепенулся стар и млад, // И казаки вереницей // Прискакали на Урал» [337, I, с. 133 – 135;

IV, с. 306]. Обратим внимание на главное отличие подобных фольклорных песен и текста В. И. Даля. В уральских записях рас сказывается не о разбойничьем нападении казаков на хивинцев с целью обогащения, а организованном царской властью (а в орен бургском крае военным губернатором В. А. Перовским) военном походе для освобождения из плена соотечественников. В местном оренбургском фольклоре сохранилась народная память обо всех хивинских столкновениях: набегах яицких казаков на Хиву в начале XVII столетии, экспедиции Бековича в Хиву (1714 – 1717 гг.), набе гах на пограничные русские владения шаек среднеазиатских наро дов, в особенности хивинцев, и преследованиях их по степям, хи винском походе 1873 г. [337, I, с. 9 – 10, 42 – 43, 140 – 142, 201 – 207].

Таким образом, тематика, выбранная В. И. Далем, достаточно ха рактерна для оренбургской фольклорной традиции. Песни о хивинс ких походах были интересны и актуальны для данной местности с XVII до начала XX века, в советский же период тема не считается таковой, и песни прекращают записываться (возможно, и бытовать).

Что же касается собранных А. И. Мякутиным разбойничьих песен Урала, здесь обнаруживаются характерные фольклорные темы, образы и мотивы, которые встречаются и в далевской поэме.

Это образ удалого казака, уважаемого атамана, сборы в поход, удальство казачьего войска, завоёванная богатая казна. Так, в за писанных в начале 1900-х гг. песнях «Казаки на Яике» нарисованы яркие образы казачьей вольницы («На острове Камыне казаки жи вут, // Казаки живут, люди вольные») и показано их удальство («За Уралом, за рекой, казаки гуляют // И стрелою калёной за реку пу щают. // Гей, гей, живо не робей! // Песни распевают. // Казаки не простаки, вольные ребята;

// У всех на шапках тумаки, все живут богато. // В тёмном лесе до полночи в поле разъезжают: // Все добычу стерегут, свищут, не зевают» [337, II, с. 28-29]. В песне «Ка заки на Волге и Каспийском море», записанной в 1902 г. в станице Сакмарской, есть предупреждения-угрозы, что грабёж для разбой ников плохо закончится. Есаулы, атаманы и просто «добры молод цы» везут на лодке добычу, а девушка-пленница плачет по казне и своей воле: «Из-за той казны быть вам сгубленным: // А тебе-то, атаман, быть повешенному, // А тебе-то, есаул, быть расстрелянно му, // А ведь вам, молодцам, срубят головы» [337, II, с. 23].

Проведённый поиск и анализ возможных фольклорных источ ников «дьяковой были» позволяет сделать вывод об оригинальнос ти сюжета далевского произведения, который частично опирается на традиционные фольклорные образы, мотивы, художественные средства выразительности, преимущественно местной оренбургс кой традиции.

Проанализированное рукописное произведение обогащает пред ставления читателей о творчестве В. И. Даля и вносит дополни тельные оттенки в образ Оренбургского края XIX в., создаваемый пером русских писателей и поэтов, живших или побывавших в дан ной местности.

2.2. Оппозиция «провинция – столица» в повести В. И. Даля «Бедовик» и современных автору произведениях В повести «Бедовик» (Отеч. зап., 1839, № 5) [148] В. И. Даль – Казак Луганский развивает тему «маленького» человека, творчес ки переосмысливая традиции своих гениальных современников А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя. Безусловно, он опирается на свой жизненный опыт (и своей семьи) проживания в провинциальных Лу ганске, Петрозаводске, Николаеве, Оренбурге и столичном Петер бурге. С другой стороны, писатель как представитель становящей ся «натуральной школы», гоголевского направления в русской лите ратуре на данном материале стремится разрешить проблему взаи модействия человека и среды, социума. При этом его выводы яв ляются самостоятельными и во многом оригинальными.

В обзоре русских журналов за 1839 г. при анализе «Отечествен ных записок» В. Г. Белинский даёт высокую оценку «Бедовику: «… лучшее произведение талантливого Казака Луганского. В нём так много человечности, доброты, юмора, знания человеческого и, пре имущественно, русского сердца, такая самобытность, оригиналь ность, игривость, увлекательность, такой сильный интерес, что мы не читали, а пожирали эту чудесную повесть. Характер героя её – чудо, но не везде, как кажется нам, выдержан;

но солдат Власов и его отношения к герою повести – это, просто, роскошь» [29, III, с. 189]. С. И. Равикович, Н. С. Кратинова и М. М. Радецкая рас смотрели особенности психологизма «Бедовика», М. В. Строганов исследовал мифологизированный хронотоп произведения, В. П. Ца рёва проанализировала его литературные параллели [393 – 394;

447;

450;

511]. Однако изучение далевского видения проблемы суще ствования «маленького» человека в столице и провинции первой половины XIX в. на материале повести «Бедовик» в литературове дении не проводилось.

Герой этой повести – незначительный чиновник Евсей Стахее вич Лиров, живёт в провинциальном губернском городе Малинове, само название которого связывалось после В. И. Даля в русской литературе с понятием провинциальности [453, с. 201 – 02]. Назва ние города восходит к наименованию ягоды малины, в XIX в. оно ас социировалось с припевом известной народной песни «калинка – малинка», впоследствии же приобрело и другие значения (напри мер, «воровская малина»). У А. Н. Островского вторая часть пе сенного повтора актуализировалась в названии города Калинов (драма «Гроза»). Преследуемый неудачами, Лиров в повести В. И. Даля собирается ехать в столицу, предполагая под этим словом Москву.

Но его слуга, Корней Власов, который в своё время побывал в Пе тербурге, понимает под словом «столица» только Северную Паль миру. Это двойное толкование слова «столица» и является движу щей силой сюжетного развития, обусловливает все дальнейшие приключения и беды героя.

Лиров определяет по карте расположение города Малинов – влево от Твери. На самом деле никаких аналогов подобного города в этом направлении нет. Этот город – миф, наименование провин ции. Подобное восприятие Малинова было усвоено и подхвачено последующей литературой. Так, в повести А. И. Герцена «Патри архальные нравы города Малинова» автор подчеркнул принципи альную его ненаходимость на реальной географической карте:

«Тщетно искал я в ваших вселенских путешествиях, в которых опи сан весь круг света, чего-нибудь о Малинове. Ясно, что Малинов лежит не в круге света, а в сторону от него (оттого там вечные сумерки). Я не видал всего круга света и будто в пику вам и себе, видел один Малинов» [148, с. 287]. В подстрочном примечании А.

И. Герцен замечает: «Правдивость заставляет сказать, что до меня один путешественник был в Малинове и вывез оттуда экземпляр бесхвостой обезьяны, названной им по латыни Bedovik. Она чуть не попала между Петербургом и Москвой. (См. «Отечественные записки», 1839, т. III, отд. III, стр. 136-245, «Бедовик») [148, с. 287].


Евсей Лиров – «птица не высокого полета», но честный, поря дочный, благородный, бескорыстный человек, хороший переписчик, даже интерпретатор и сочинитель отдельных документов. Он не может сделать карьеру в завистливой среде провинциального чи новничества, но его скрупулёзность и педантичность в работе сим патичны губернатору. Евсей имеет здравый ум, необыкновенные тер пение и снисходительность к порокам и недостаткам окружающих.

Герой считался в Малинове большим чудаком. В нём нет са мостоятельности он не мог долго принять какое-то решение, на оборот, главными чертами характера являются скромность, робость и покорность. Персонаж обычно рассеян, замкнут в своём мире.

Евсей разговаривал сам с собой, постоянно вёл внутренний диалог, в котором обличал провинциальный уклад, при этом мысли его были «уносчивые», он вертел и рассматривал предмет или обстоятель ство с разных сторон. Сам себя Лиров величал «бедовиком», от мечая, таким образом, свою необычность (с отрицательным зна ком), отличие от обывателей Малинова.

Автор пытается проанализировать причины формирования данного характера. Отец Евсея – спившийся мещанин, который вскоре после рождения был удалён от ребёнка;

мать – дочь про свирни, обманным образом вышедшая замуж (сваха поила жениха до и после свадьбы). Лиров, таким образом, не получил особого образования и воспитания. В. И. Даль отмечает, что герой создан честным и трудолюбивым человеком как бы вопреки генетике. Но здесь же звучит намёк на какое-то женское влияние. До поры до времени читателю этот намёк остаётся непонятным.

М. М. Радецкая определила, что в образе Лирова В. И. Даль представил акцентуированную личность, психоастенический тип с чертами педантичного и аффективно-лабиального. Также исследо ватель считает, что герой-неудачник был типичным представите лем эпохи начала века, когда подъём национального самосознания, рост мирового освободительного движения сочетались с полным крушением социальных и моральных иллюзий, декабрьской катас трофой [394, с. 38 – 39].

Лиров не принимает общества, обличает его в своих внутрен них монологах. В Малинове каждому служащему необходимо по воскресеньям, по всем праздникам и именинам развозить карточ ки, расписываться на бумажке, кланяться и расшаркиваться в пе редних всех 38 домов, причём не только у вышестоящих чинов, но и у чиновников одного с ним ранга. Лиров не может примириться с этим обычаем, который считает «тунеядным», совершенно бес смысленным и непрерываемым. Эти визиты воспринимаются на чальством как дань, выражение почтения и уважения, требуемая неукоснительного соблюдения субординация.

Также Евсей осуждает и «бессмысленный быт, эту убийствен ную жизнь нашего женского круга, этот великолепный житейский пустозвон и пустоцвет» [148, с. 25]. К бесконечным обязательным взаимным визитам и посещениям у слабого пола добавляются ссо ры, обиды, самохвальство, желание дружить или не дружить с кем то. Здесь мы видим устойчивое неприятие «бедовиком» семейной жизни. Он не имеет любовной привязанности, хотя девушки считают его достаточно приличным молодым человеком. Евсей боится по пасть в такое же болото, которое наблюдает в других семействах.

Он усваивает расхожую пословицу о жёнах: «Все девушки милы, все добры – скажите же, добрые люди, откуда берутся у нас злые жёны?»

Но при всём при этом перед отъездом в столицу Лирову тяже ло расставаться с Малиновым: «Если бы только... люди эти были немножечко, чуть-чуть иначе, если бы не видеть своими глазами на каждом шагу, как всякая правда живёт подчас кривдою, да кабы они ещё немножко поменьше сплетничали и надоедали и себе и друг другу, – так можно бы и жить и служить с ними;

а этак, ей богу, трудно» [148, с. 43].

Малиновские обыватели тоже со своей стороны дали оценку герою и его поступку. Окружающие его не понимали, считали боль шим чудаком. Губернатор ценил Лирова как работящего и дельно го чиновника, но не понимал, а следовательно, не мог оценить. Уз нав об отъезде Евсея, многие вообще промолчали, другие считали, что не велика и потеря. Губернатор высказался о Лирове как о «хорошем чиновнике», который, правда, «иногда забывался» [148, с. 47]. Только председатель гражданской палаты, служивший по выборам и уезжавший теперь в свои поместья, говорил: «Да, если бы я оставался на службе, я бы этого человека не упустил» [148, с. 47]. Обыватели Малинова всё-таки обращали внимание на Лиро ва. Так, при прощании с председателем Евсей упал с крыльца, пос ле чего Перепетуя Эльпидифоровна Мукомолова надавала «бедо вику» советов, как лечиться, и прислала две бутылки с примочка ми. Правда, узнав от мужа истинное мнение Лирова о необходимо сти поздравления именинников, поняла свою ошибку и попыталась забрать примочки. Вышел очередной фарс.

Итак, Лиров пытается своим отъездом разорвать провинци альный круг, который его не устраивает. Но не может. Он попадает опять в замкнутый «круг» – бесконечно кружит между Петербур гом и Москвой.

Сменяются станции – и реальные, и мифические – Тверь, Чу дово, Грузино, Спасская Полесть, Новгород, Валдай, Вышний Во лочок, Торжок, Городня, Чёрная Грязь, Померанье. Исподволь на чинается и фольклоризация происходящего: «... в Клине ему свет клином сошёлся, в Чёрной Грязи посидел он в грязи, только Чудово озарило его чудом, да и то не знает ещё, чем оно кончится и куда потянет, не то опять в грязь, не то на чистую воду...» [148, с. 76].

Что же видит Лиров, с чем сталкивается в дороге?

Его сопровождают постоянные проблемы с лошадьми на стан циях, бесконечный обман извозчиками и станционными смотрите лями, ссоры, дрязги, недоразумения. В. И. Даль воспроизводит си туации, ставшие уже общим местом в русской литературе первой половины XIX в. Здесь возникают ассоциации с другим, получив шем знаменитость пушкинским «маленьким человеком» – станци онным смотрителем Самсоном Выриным. На станциях звучит смех проезжающих по поводу неискушённости путешественника, напри мер, когда Лиров съедает котлетку в бумажке. Т. е. его «страннос ти» вызывают насмешки по дороге из Санкт-Петербурга в Москву (и обратно) так же, как и в Малинове. Бедовик сталкивается с об маном и наглой ложью своего бывшего сослуживца Ивана Ивано вич Иванова, который ранее уехал искать себе лучшей жизни. Ли ров видит, что бахвалу Иванову не удалось хорошо устроиться: он имел незавидное место кондуктора дилижансов.

Встречаются нашему герою в пути и добрые, отзывчивые люди. Это, например, вельможа, который берёт с собой в Петер бург разминувшегося со слугой Корнеем Горюновым Лирова и обе щает ему своё покровительство. Но рассеянность и самоуглублен ность Лирова он не готов понять и принять, это производит отрица тельное впечатление.

Обращают на себя внимание представления «бедовиком» сто лицы и своё в ней положения. Подобную поездку он расценивает как путь в новый мир. Герой понимает, что в большом городе не очень просто найти место без знакомств и связей. Об этом он всё время помнит и тревожится. Лиров отдаёт себе отчёт, что никому он ни в Москве, ни в Петербурге не будет нужен, однако надеется на свое трудолюбие и счастливый случай. Терять в Малинове ему было нечего. Вместе с тем, нельзя не заметить, что Евсей видит в столице подобие Малинова: после возникшей неловкой ситуации с вельможей «Евсею казалось, что происшествие это должно было, как блаженные памяти во граде Малинове, наделать в столице столько шуму и тревоги, что его, Лирова, верно уже ожидают у Московской, в Петербурге, заставы этой по всем улицам и переул кам будут встречать и провожать любопытные с насмешливой улыбкой и поклонами» [148, с. 72].

С определённого момента уже не желание уехать в столицу и там устроиться движет Лировым, а внутренние порывы – интерес к встреченной им на станции Чудово Малаше Голубцовой, которой он, как оказывается, симпатизировал ещё в Малинове. И начинает ся обратное внутреннее движение, которое затем выльется и в воз вращение домой. Конечно, это происходит не без серьёзных разду мий. Но думает герой уже не головой, а сердцем. Мать Малаши – Марья Ивановна Голубцова, как раз и оказывается той женской душой, на которую указывал автор в рассказе о детстве и станов лении Лирова. Постепенно всё становится на свои места. Так ге рой возвращается в провинцию, где обретает своё человеческое счастье, внутреннюю гармонию, а также признание губернского чиновничьего общества.

Яркой характеристикой провинции становится возникновение и распространение сплетни о женитьбе Лирова. За сотни километ ров от Малинова проницательные провинциальные вестовщики и вестовщицы узнали то, о чём он и сам еще не подозревает. Но та ково качество самой провинциальной среды.

Путешествие между Москвой и Петербургом Лирова расце нивается умудрённой жизненным опытом Марьей Ивановной Го лубцовой как воспитательное, образовательное. Герой познаёт дей ствительность, себя и понимает, что в Малинове не так уж и плохо.

Здесь его окружают знакомые люди, среди которых есть и нерав нодушные к нему, способные его в конце концов оценить. Данное движение «бедовика» осмысливается в повести как необходимое звено в становлении его личности.

В. И. Даль не показывает, что было с Лировым дальше. В финале повести произошло примирение героя-«бунтаря» с провин циальной средой через любовь и намечающееся семейное благо получие. Наш автор ставит точку там, где другие писатели впос ледствии только начнут свой рассказ. Например, у А. П. Чехова подобная концовка служила бы завязкой повествования о жизни человека в провинции (например, «Ионыч», «Учитель словеснос ти», «Три сестры» и др.).

Таким образом, проблема существования «маленького» чело века в столице и перерождения его в провинции в XIX в. интересо вала А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, писателей «натуральной шко лы», Н. А. Некрасова, Ф. М. Достоевского, А. П. Чехова и др. По весть В. И. Даля «Бедовик» в этом ряду – оригинальная авторская попытка решения данной проблемы.

Заметим попутно, что Казак Луганский и других произведени ях с симпатией описывал провинциальные, даже «дикие» места России. Так, в повести «Бикей и Мауляна» писатель с юмором про тивопоставляет столичный Петербург и провинциальный Оренбург:

«… не знаю, приглянулась ли бы вам моя степная красавица с первого раза, особенно если бы вы пожаловали в зауральскую степь прямо с партера Александринского театра, из филармонической залы, с пышного придворного бала …». Самому же автору об лик кайсачки кажется приятным: «свежее, дикое, яркое и смуглое лицо, в котором брови, ресницы, очи, губы и подборные, скатного жемчуга зубы украсили бы любую из московских и питерских кра савиц» [147, с. 144]. В последующем же творчестве В. И. Даль подчёркивает интеллектуальный потенциал провинции (рассказ «Обмиранье»): «Чем дальше от столиц наших на юг и восток, тем простор становится шире, и ещё много, много видится тут умственно впереди» [147, с. 263 – 264].

Понятно, что мысли писателя о провинциальной жизни, о её возможном духовном потенциале высказаны в «Бедовике» не похо дя. Не случайно поэтому и финальное возвращение Лирова в Мали нов. Рассмотрим, как решается эта проблема в произведениях дру гих авторов в 1830 – 1850-х гг.

Предшественником В. И. Даля в сатирическом изображении провинциального быта в «Бедовике» является В. Ф. Одоевский. В цикле «Пёстрые сказки» (1833) в «Сказке о мёртвом теле, неизве стно кому принадлежащем» он изображает провинциальный город Реженск, т. е. впервые вводит в русскую литературу «историю од ного города», предвосхищая герценовский Малинов, салтыковский Крутогорск, будущих персонажей А. Н. Островского, героев про винциальной России [314]. Приказной Севастьяныч в этом го роде – «истолкователь» всех законов. Он «повальный обыск обра щает в любую сторону», покрывает злоупотребления нужных ему людей, все чиновники ему обязаны [314, с. 34 – 37].

Предшественником Малинова Казака Луганского является и безымянный город из повести «Неистовый Роланд» А. Ф. Вельт мана (1834) [57]. Здесь – та же грязь, тот же беспорядок, то же лихоимство и бессмысленность существования жителей, то же не вежество и тот же страх перед начальством, который является пру жиной разыгравшихся событий. Мирно течёт жизнь уездных обы вателей с их будничными заботами и праздными развлечениями.

Комический эффект у А. Ф. Вельтмана достигается тем, что моно логи из ролей, произносимые актёром Зарецким, принимаются его слушателями всерьёз и создают вследствие этого множество смеш ных, забавных, острых ситуаций, в которых раскрываются мелкие страстишки и подлые душонки провинциальных обывателей.

Следующее произведение после далевского «Бедовика», в ко тором ярко изображается провинциальная среда, – «Записки одно го молодого человека» А. И. Герцена (1840 – 1841). Необходимо обратить внимание на симпатию к В. И. Далю, выраженную А. И. Герценым в рецензии на роман Д. В. Григоровича «Рыбаки»

(1857): «Одним из первых бесстрашных охотников, который, не бо ясь ни грязи, ни смрада, отточенным пером стал преследовать свою дичь вплоть до канцелярий и трактиров, среди попов и городовых, – был Казак Луганский (псевдоним г. Даля). Малоросс по происхож дению, он не испытывал симпатии к чиновнику;

одарённый выдаю щимся талантом наблюдения, он прекрасно знал свой край и ещё лучше свой народ. К тому же он имел все возможности познако миться с ним …» [80, XIII, с. 174].

Вторая часть произведения А. И. Герцена под названием «Ещё из записок одного молодого человека» – дневник с введением «из дателя», «нашедшего тетрадь». Автобиография в данных «Запис ках…» – основа, на которой разрастаются бытописание и сатира.

При изображении «патриархальных нравов города Малинова» на ряду с иронией развёртывается общественное обличение, античи новничья сатира [308;

310].

У В. И. Даля в «Бедовике» – внутренняя речь героя, у А. И. Гер цена в «Записках…» – дневник очевидца. Такая форма повество вания даёт возможность писателям откровенно высказывать своё неприятие провинциального общества. Однако тут же видится и коренное отличие двух произведений: у А. И. Герцена герой – обра зованный человек, который возвышается над критикуемым обще ством, у В. И. Даля – мелкий чиновник, боящийся часто даже сво их мыслей. Евсей Лиров постигает пороки малиновского общества изнутри, его недовольство также звучит только в его внутренней речи, мыслях, доступных автору и читателю.

Основная идея «Записок» А. И. Герцена – столкновение меч тательского юношеского идеализма с грубой действительностью.

Писатель создаёт образ молодого человека 1830-х гг., преиспол ненного самых благородных стремлений, но плохо знакомого с практической жизнью. Попадая в город Малинов, юноша начинает понимать, как много утопического и беспочвенного было в его ро мантических мечтах, как пошла и убога жизнь русской провинции его времени, как трудно её переделать, чтобы осуществить свои идеалы. В отличие от далевского этот герой далёк от возможности примириться с ненавистной ему средой. У авторов наблюдается различное отношение к столице и провинции.

Феодально-бюрократическое общество у А. И. Герцена в виде Малинова и малиновцев нелепо, неразумно, отвратительно. Оно заслуживает самой беспощадной критики, которая и определяет пафос «Записок одного молодого человека». Критикует своих ма линовцев и В. И. Даль.

В городе Малинове у А. И. Герцена ценится титул, место, за нимаемое в обществе. Горожанам нужно часто и своевременно наносить визиты: «Жена почмейстера, принимающая во мне род ственное участие, сказала, что на меня дуется весь город, зачем я не делал визитов. Без вины виноват! Мне отроду не приходила в голову возможность ехать для этого в незнакомый город» [80, I, с.

293, 295]. Как мы уже говорили, эти принципы являются руковод ством к действию в Малинове В. И. Даля.

Малиновцы у обоих авторов выражают зависть к чину, посто янно сплетничают [80, I, с. 289, 291;

148, с. 43, 86 – 88]. Провинциа лы неизменно проявляют интерес к семейному положению героя, Надеясь на его статус жениха. На него обращают особое внима ние молодые женщины.

А. И. Герцен и В. И. Даль сходно характеризуют малиновцев.

Повествователь А. Герцена замечает: «Глупые ужасно – ну, да что ж делать?» [80, I, с. 293]. У некоторых людей были вначале какие то зародыши душ, но «они крепко заснули в жалкой, узенькой жиз ни» [80, I, с. 295], «их человеческая жизнь обратилась в живот ную», душа иногда вспоминала свои орлиные крылья, но с курины ми не могла взлететь [80, I, с. 295]. Лиров у В. И. Даля сокрушает ся: «И как это глупо, бестолково, бессмысленно …», все опута ны «тенетами и пелёнками условных приличий» [148, с. 22]. Этот же герой вспоминает массу забавных случаев с недалёкими мали новцами, женские ссоры и недоразумения из-за нарядов [148, с. – 83]. Евсей Лиров «благодарит» горожан, что они не занимались ещё и политикой [148, с. 47].

Важно то, что А. И. Герцен под Малиновым подразумевает определённый город – Вятку. Этот же город называет Крутогорс ком в «Губернских очерках» и М. Е. Салтыков-Щедрин. Далевский же Малинов мифичен, он не соотносится с реальной географией.

Показанные Казаком Луганским пороки не являются характерны ми только для одного города, они универсальны.

В «Губернских очерках» (1856 – 1857) М. Е. Салтыков-Щед рин [410, II] изображает «один из далёких углов России», «мирный, патриархальный» городок Крутогорск [410, II, с. 3]: «Въезжая в этот город, вы как будто чувствуете, что карьера ваша здесь кончилась, что вы ничего уже не сможете требовать от жизни, что вам оста ётся только жить в прошлом и переваривать ваши воспоминания»

[410, II, с. 3]. Как и далевский Малинов, место расположения Кру тогорска на карте трудно определить: «… из этого города даже дороги никуда нет, как будто здесь конец миру» [410, II, с. 3].

В Крутогорске, как в типичном провинциальном городе, все чиновники мечтают о Петербурге, жители простодушны, в вос кресенье все чиновники поздравляют его превосходительство с праздником [410, II, с. 6-8]. Это очень напоминает изображённое у В. И. Даля.

В очерке «Скука» М. Е. Салтыков-Щедрин говорит о провин ции: «О провинция! Ты растлеваешь людей, ты истребляешь всякую самодеятельность ума, охлаждаешь порывы сердца, уничтожаешь всё, даже самую способность желать!» [410, II, с. 230]. У жителей отмечается стремление только к материальному;

у них нет возмож ности развиваться, т. к. горизонт сужается: «Да;

жалко, поистине жалко положение молодого человека, заброшенного в провинцию! Незамет но, мало-помалу, погружается он в тину мелочей и, увлекаясь лёгко стью этой жизни, которая не имеет ни вчерашнего, ни завтрашнего дня, сам бессознательно делается молчаливым поборником её» [410, II, с. 230]. У В. И. Даля в «Бедовике» те же размышления переданы ёмко: «в тесном кругу стесняются и мысли» [148, с. 47].

Если «Записки…» А. И. Герцена не содержат сатиры на раз личные злоупотребления власть имущих, то очерки М. Е. Салтыко ва – наоборот. У В. И. Даля в «Бедовике» также довольно много критических пассажей. Так, Евсей Лиров осуждает в повести взя точничество чиновников Малинова: «ину пору не знаешь, куда обо ротиться, кому кланяться, кого просить и куда идти» [148, с. 43 – 44]. При этом герой рассказывает о связях зажиточного помещика Мукомолова с инспектором врачебной управы, которые позволяли первому избегать рекрутства в своих деревнях [148, с. 46 – 47]. С большой иронией Лиров отзывается о достоинствах инспектора управы: «был один из тех людей, у которых так называемая голова была особенного устройства: где едят – пошире, а где думают – поуже;



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.