авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |

«Министерство образования и науки, молодёжи и спорта Украины Государственное учреждение «Луганский национальный университет имени Тараса Шевченко» Восточноукраинский ...»

-- [ Страница 6 ] --

Учёные обратили внимание и на то обстоятельство, что в 1840-е гг. В. И. Даль-писатель печатался в журналах и сборниках славянофильской направленности и одновременно активно участво вал в изданиях «натуральной школы», «Отечественных записках» и «Современнике». На этом основании Е. И. Анненкова, А. Л. Голу бенко и Н. А. Евдокимов делают вывод, что В. И. Далю в 1840-х гг.

удалось занять позицию «вне партий»: он одинаково относился к разным общественно-политическим силам – его произведения орга нично «вписывались» в сборники и журналы славянофилов и запад ников [20;

88, с. 68 – 69, 146 – 159]. Как можно объяснить такую позицию писателя в условиях заостряющейся борьбы «партий» сла вянофилов и западников, а затем и революционных демократов: ин дифферентностью, особыми личностными качествами, мировоззре нием, эстетическими представлениями? Обращает на себя внима ние характеристика личности В. И. Даля данная его внучкой О. П. Де мидовой: «Его любовь к русскому быту и русскому языку непре менно должна была увлечь его в сторону славянофилов, хотя датс ко-немецкая кровь и традиции помогли ему удержаться от их край ностей» [112, с. 28 – 29]. Глубокое и интересное наблюдение, сде ланное ближней родственницей В. И. Даля, вряд ли исчерпывающе объясняет наметившееся противоречие.

На современном этапе исследователи стремятся переосмыс лить проблему взаимоотношений В. И. Даля и славянофилов. Так, в монографии А. Л. Голубенко и Н. А. Евдокимова более глубоко, чем в работах советского времени, проанализированы далевские публицистические выступления 1860-х гг., в них отмечены славя нофильские тенденции [88, с. 214 – 229]. В статье Н. А. Колодиной представлены отдельные факты, сближающие В. И. Даля со сла вянофилом старшего поколения С. Т. Аксаковым [218].

Цель нашей работы – рассмотреть дружеские и творческие контакты В. И. Даля со славянофилами, проанализировать возник новение и развитие подобных идей, прежде всего, в его художе ственном творчестве, а также публицистике. При этом нами ис пользуются сравнительно недавно введённые в научный оборот эпи столярные материалы, не привлекавшиеся при анализе данной темы, а также рукописные источники.

В разные периоды своей жизни В. И. Даль был знаком и под держивал дружеские отношения с выдающимися писателями, учё ными, общественными деятелями-славянофилами – семьёй Акса ковых, Ю. Самариным, братьями Киреевскими, А. Кошелевым.

Ю. Ф. Самарина судьба свела с В. И. Далем в середине 1840-х гг. в Петербурге. Заветная мысль славянофила (после защи ты диссертации поступить профессором в университет и посвятить себя научным занятиям) не реализовалась: по желанию отца 7 ав густа 1844 г. он отправился на службу в Петербург. Здесь он слу жил вначале чиновником в департаменте Министерства юстиции, а затем с 1847 по 1853 г. в Министерстве внутренних дел при Л. А. Пе ровском. В 1847 и 1848 гг., вплоть до отъезда в Нижний Новгород, Ю. Ф. Самарин и В. И. Даль работали в одном учреждении.

Петербургское общество, даже литературное, не удовлетво ряло славянофила. «Был я, – писал он И. С. Аксакову, – на двух так называемых литературных вечерах у Даля! Нет той свободы, той весёлости, той теплоты. Съезжаются люди чиновные, не глупые, но убитые службою, изнурённые мертвящим трудом и физически не способные вырваться из душного круга мелких забот и мелких занятий. Они отдыхают молча за чашкою чая или же рассказыва ют анекдоты, или, наконец, толкуют об опере» [411, с. LXXXIV].

В этом высказывании славянофил характеризовал знаменитые в 1840-е гг. «четверги» В. И. Даля, где бывали академики, профес сора, литераторы, музыканты, артиллеристы, военные инженеры, офицеры Генерального штаба, – люди мысли, слова и искусства.

Здесь зародилась и выработалась мысль об учреждении Русского географического общества, которое должно было находиться в ве дении министра внутренних дел. В 1845 г. граф Л. А. Перовский исходатайствовал высочайшее соизволение на учреждение этого Общества, самого деятельного из русских учёных обществ XIX в.

Имя В. И. Даля значится в числе его учредителей.

В данном случае у В. И. Даля и Ю. Ф. Самарина не совпали интересы, устремления, также разнились их происхождение и жиз ненный опыт. Их пути пересеклись, но они не смогли понять друг друга. Ю. Ф. Самарин чуждался петербургской интеллигенции, кото рая, в свою очередь, часто игнорировала представителей славяно фильского направления, воспринимая на веру широко распространён ные, во многом предвзятые суждения о них «западников». Ещё од ной причиной резкого отзыва, скорее всего, является и то, что Ю. Ф. Самарин попал на далевские «четверги» из московских гости ниц – «вторников» Т. Грановского, «сред» П. Чаадаева, «пятниц»

В. Боткина, которые были насыщены политическими спорами. Далев ские встречи могли показаться Ю. Ф. Самарину слишком пресными.

В. И. Даль как фольклорист являлся единомышленником и соратником П. В. Киреевского, но они никогда не были друзьями.

Отметим, что деловое сближение В. И. Даля с П. В. Киреевским происходит в 1840-е годы – период наибольшего расцвета далевс кой деятельности как этнографа и фольклориста. Оно связано с вза имной передачей фольклорных материалов. Достоверно известно (из переписки [144]), что В. И. Даль по крайней мере дважды посы лал песенные материалы П. В. Киреевскому и ожидал его оценки, а взамен получал пословицы, поговорки, сказки. О подобном тесном общении В. И. Даля с П. В. Киреевским и его близким другом П. И. Якушкиным свидетельствует переписка писателя с М. П. По годиным 1848 – 1849 гг. [326, с. 360, 371, 373, 387]. В научной лите ратуре также делается предположение, что сказки, записанные П. И. Якушкиным, были переданы П. В. Киреевским В. И. Далю, а от него попали к А. Н. Афанасьеву [428, с. 329 – 330].

Как уже говорилось, в начале 1840-х гг. В. И. Далю оказался близким М. П. Погодин и его детище, журнал «Москвитянин». Часть опубликованных в нём произведений автора имеет славянофильс кую направленность, например, рассказ «Хмель, сон и явь» (1843, № 3), 3 подборки произведений «Картин из народного быта» (1848, № 2, № 8, № 10), 2 лексикографические работы: «Полтора слова о нынешнем русском языке» (1842, № 2), «Недовесок к статье: Пол тора слова о нынешнем русском языке» (1842, № 9).

Основа взаимоотношений В. И. Даля и редактора «Москвитя нина» – близость взглядов, дружеская поддержка. Писатель сим патизирует программе журнала, направленной на изучение Руси, под держивает славянофильские мысли о враждебности влияния Запа да. Критический отдел «Москвитянина» кажется ему высокопро фессиональным, он восхищается личностью С. П. Шевырёва, его принципиальностью (в частности выступлениями против коммер ческого направления «Библиотеки для чтения»).

К марту 1841 г. В. И. Даль познакомился с первыми двумя номерами «Москвитянина». Он дал журналу высокую оценку: «В нём есть цвет, краска, … издатель держится цели, маяка, – зна ешь, чего искать и ожидать, словом, это завлекает. … В двух первых номерах нет ни одной строки (выд. автором. – Н. Ю.) пус той, кроме, может быть, некоторых статей смеси. Знакомить Рус ских с Русью, это предмет, это цель, это задача – и задача достой ная» [326, с. 312]. Далее он хвалит обзоры С. П. Шевырёва, в кото рых нет самолюбия, «личности», в центре стоит только произведе ние [326, с. 312 – 313]. В. И. Даль находит тёплые слова и для М. П. Погодина, он разделяет его славянофильские установки: «… для нас не годится Запад, нам пора собрать размётанные, сонные члены свои и встать и протереть глаза, на чужом пиру с похмелья, и приняться на свой пай за работу …» [326, с. 313]. Отметим, что первый номер «Москвитянина», вышедший 1 января 1841 г. и содержавший статьи М. П. Погодина («Пётр Великий»), С. П. Ше вырёва («Взгляд на образование Европы»), ставшее знаменитым стихотворение Ф. Н. Глинки о Москве, на самом деле имел боль шой успех у читающей публики.

В. И. Даль восторженно отзывается о С. П. Шевырёве, воспри нимая его как союзника в борьбе против торгового направления в литературе, которое было связано с дорогими для него именами А.

С. Пушкина и Н. В. Гоголя. Здесь писатель мыслит ещё категория ми 1830-х гг. И хотя настроения самого В. И. Даля после переезда в Петербург изменяются (убеждается, что литература всё больше ста новится товаром) и С. П. Шевырёвым он уже не восторгается, пи сатель во второй половине 1840-х гг. продолжает ориентироваться на ведущего критика «Москвитянина». Известны письма В. И. Даля к С. П. Шевырёву 1846 гг., в которых адресатами обсуждаются са мые разные вопросы [138]. Писатель посвящает критику свою по весть «Отец с сыном. Старая погудка на русский лад» (Отеч. зап., 1848, № 1). Это косвенно свидетельствует опять же о славянофиль ских симпатиях В. И. Даля. Ведь в 1845 г. С. П. Шевырёв высту пил со своим публичным курсом лекций по истории словесности, полемичным по отношению к лекциям идеолога западничества Т. Н. Грановского (1843). Это вызвало славянофильские восторги, что подчёркивает идейную близость славянофилов и С. П. Шевы рёва [562, с. 59 – 60]. Он и в «Москвитянине» пропагандировал сла вянофильские идеи, а после прекращения его издания в 1855 г. стал регулярным сотрудником славянофильского журнала «Русская бе седа» [249, с. 252].

В письме от 21 января 1845 г. В. И. Даль с симпатией говорит о Москве, где ещё есть «истинно родное, тёплое, верующее и доб росовестное чувство», а в Петербурге даже для приятелей только «приход – расход – баланс», т. е. возобладало торговое направле ние в литературе [326, с. 352]. Здесь отразилось типичное славяно фильское противопоставление Москвы и Петербурга.

В двух письмах за 1845 год мы видим далевскую интерпрета цию событий, связанных с передачей «Москвитянина» в руки сла вянофилов, а именно И. В. Киреевского. Она немного отличается от версий, изложенных в «Краткой литературной энциклопедии» и «Литературном энциклопедическом словаре»: было только внеш нее сходство позиций «Москвитянина» со взглядами славянофилов, им претил его официозный характер, поэтому славянофилы прини мали в нём незначительное участие и период редактирования жур нала И. В. Киреевским был короток;

или: славянофилы выступали в журнале только иногда, т. к. были далеки от консервативно-охра нительного лагеря [191;

522]. В. И. Даль не верит в надёжность и перспективность данного предприятия по другим причинам, более «приземлённым»: «я крепко сомневаюсь в успехе …, ценсура – запятая и порог;

барская лень – другая;

кто не привык к постоян ным срочным занятиям, того трудно заставить работать для жур нала, а тем более издавать журнал. Высокому и жаркому полёту эти два обстоятельства скоро подсекут крылья – и сядут, как мок рые куры. Дай Бог, чтобы я напророчил ложно …» [326, с. 352].

Прогноз В. И. Даля был верен: И. В. Киреевский сумел выпустить лишь три номера журнала и собрать материалы для четвёртого.

Через 4 месяца, в следующем письме, писатель уже жалеет нового редактора: его неуспехи, приостановка издания «Москвитянина» ста новятся радостью для лагеря западников [326, с. 353]. В. И. Даль и в дальнейшем продолжает интересоваться славянофильскими из даниями, например, в апреле 1847 г. спрашивает М. П. Погодина о судьбе альманаха «Московский литературный и учёный сборник»

редактора Н. М. Языкова (М., 1846), в котором он участвовал [326, с. 357]. В указанных письмах писатель демонстрирует глубокую симпатию идеям славянофилов, здесь нет явного указания на ка кое-либо отчуждение от них «Москвитянина».

Трудно сопоставить собственно художественное творчество В. И. Даля и представителей славянофилов, т. к. они писали на раз ные темы, обращались к разным жанрам. Славянофилы создавали стихотворения, поэмы, драматургию, причём в основном обраща лись к историческим темам, наполняли свои творения патриоти ческими идеями. В историческом материале они ищут объяснения основ современного общества и свой идеал.

Вместе с тем, противопоставление самобытной Руси и чуж дого национальному укладу враждебного западного строя, которое впоследствии будет характеризовать славянофильскую эстетику, встречается в первом сказочном цикле В. И. Даля «Пяток пер вый». Возникает антиномия «своё – чужое», «здешнее – заморс кое». Приведём несколько цитат. «Где наши головы масляные, узор чатые, бороды чёсаные, мухорчатые, усики витые бахромчатые?

… А вы, вычуры заморские, переводня семени русского, вы хва ты голосистые, с брыжами да жаботами, с бодинками да с витыми тросточками, вы садитесь в дилижансы да поезжайте за море, в модные магазины;

поезжайте туда, отколе нам возит напоказ ваша братия учёных обезьян …» (вступление «пятка первого») [150, IX, с.

II – III]. «А кому сказка моя про царя Дадона золотого коше ля … не по нутру – тот садись за грамоты французские, переплё ты сафьяновые, листы золотообрезные, читай бредни высокоум ные! Счастливый путь ему на ахинеи, на баклуши заморские …», «а по мне да по свату куцое платье, французская булка на свет не родись! Нам подай зимою щи с пирогом, кашу да ржаного хлеба ломоть, чтобы было за что подержаться да губами помолоть» [150, IX, с. 3, 24]. В сказке «О чёрте-послушнике» главный герой Сидор Поликарпович – чёрт. Франция представлена как «королевство за дорное», где обитают «люди неугомонные, неужиточные», родятся в них «замыслы несбыточные» [150, IX, с. 77 – 78]. Однако и чёрт назван «неугомонным», думает он «по-французски» [150, IX, с. 86, 91]. К «замыслам несбыточным» относится неудачная попытка не чистой силы взбунтовать поверивших ему матросов. В сущности речь здесь идёт о невозможности победить извне патриотически воодушевлённый русский народ. Некритическое усвоение «замор ских» влияний, по мысли В. И. Даля, могло привести лишь к усиле нию социальной напряжённости и потере национальной самобытно сти. Подобные мысли в 1840-х гг. высказывались и славянофила ми. В сказке «Илья Муромец» из 3-ей книги «Былей и небылиц»

(1835) певец, провозглашая свои художественные принципы, отка зывается повествовать о «житье-бытье неправославном» в прежней манере: брать вдохновение у «иноверческого неба обитателей». Он говорит о приоритете исконно русской народной точки зрения на происходящее, отличающейся глубиной и основательностью суж дений, в противовес всему пустопорожнему, чуждому простому человеку – заморскому, господскому» [118, III, с. 1 – 2]. Подобные мысли писатель высказывал впоследствии в притче «О коте и коз ле» (1839).

В реалистических повестях 1830-х гг. В. И. Даль исследует национальное своеобразие разных народностей («Цыганка», «На падение врасплох», «Подолянка», «Болгарка», «Бикей и Мауляна», «Майна»). Он приходит к выводу о поступательном движении раз вития общества (прогресс с опорой на многовековые традиции).

Писатель много размышляет о национальной самобытности и о судьбах народов. Например, в «Цыганке»: «Вообще, чем пустее народ, чем более утратил он самобытность свою, силу и значение политическое, тем более он льнёт к виду, и к наружности, обращает всё внимание своё на чин, на сан, на платье и бороду или усы, пус тословит, молодцуется и величается словами. Подавленный дух ищет отрады, хотя в соблюдении и сохранении вида и наружности»

[118, I, с. 158 – 159]. Это писатель наблюдает в Молдавии, Венгрии, Польше. В «казахских» повестях («Бикей и Мауляна», «Майна») пристальное внимание уделяется анализу национального уклада, соотношения традиций, укоренившегося образа жизни и прогрес сивных тенденций. В. И. Даль утверждает необходимость разум ной политики при урегулировании межнациональных конфликтов, выросших на этой почве. В таком подходе отражается его собствен ный опыт взаимодействия с разными народностями.

В рассказе «Хмель, сон и явь» (1843) показан отрыв героя от земли, патриархальной крестьянской семьи: Степан Воропаев ухо дит из родного дома на чужбину, на отхожие промыслы. Этот по ступок содержит в себе опасность нравственного падения. Выр вавшись на свободу, герой начинает выпивать, что едва не приво дит его к трагедии. Здесь возникает параллель с древнерусской повестью «О Горе-Злочастии». Удержал Степана от падения дед, который является хранителем рода. Перед уходом внука из дома он пригрозил, что, если тот не бросит пить, Бог его накажет. Под сознательно молодой человек помнил этот разговор, совесть обра щалась к внушённым ему с детства патриархальным семейным ценностям. В конце концов Степан подчинился воле отца и деда, из менил свою жизнь, женился, завёл артель. Тонкую интерпретацию происходящего дала одесский литературовед В. Б. Мусий: «Вера в связь судьбы человека с судьбой его рода, параболичность мышле ния и безусловное подчинение авторитету предписаний имели опре деляющий для народной среды характер. Значительную роль при ху дожественном воссоздании патриархального мироощущения писатель отводил моделям, которые были усвоены из мифов» [298, с. 59].

Судя по мыслям, выраженным в художественном творчестве, В. И. Даль по отношению к славянофильским идеям занимал сре динную позицию: при развитии общества нужно учитывать сложив шиеся вековые национальные традиции, но вместе с тем поступа тельное развитие общества неизбежно. Прогресс нации должен осуществляться через органичное сочетание патриархальности (ус тойчивых национальных черт) и новых веяний. Заметим, кстати, что В. И. Даль впоследствии в «Матросских досугах» очень высо ко оценивал преобразования Петра I. Для него это был идеальный правитель, который «вытянул» Россию из пропасти. Славянофилы же в реформах Петра I видели лишь вредоносную силу, чуждую национальному русскому характеру и разрушающую самобытные основы допетровской Руси, её патриархальные нравы и идилличес кие взамоотношения дворян-душевладельцев с их «крещёной соб ственностью».

В статье «Полтора слова о нынешнем русском языке» (1842) В. И. Даль горячо сетовал на отрыв книжно-письменного языка сво его времени от народной основы, от живого русского языка, на обиль ное засорение журнальной и книжной речи «чужесловами», т. е. сло вами, заимствованными из западноевропейских языков [517, с. 80 – 124]. В. И. Даль сформулировал программу создания самобытной национальной литературы: «Итак, родная словесность, без которой не может быть и самобытного писателя в высшем значении слова, требует родного духа и родного языка. Первый появится, когда всё русское сделается своим, родным;

тут необходимо полное и совер шенное знание русского ума и русского сердца, знание русского – не одного простонародного – быта, духовного и телесного. Для второго, для языка, надобно знать русский язык гораздо короче и лучше всех других, надобно мыслить, думать по-русски, тогда и обороты и склад языка будут русскими. Надобно подобрать и обусловить русские слова, надобно привыкнуть к русскому складу» [131, с. 415]. Эти суждения разделялись славянофилами.

Необходимо отметить, что данная статья была написана «вследствие разговора с Жуковским», где В. И. Даль «старался убедить его, что мы должны учиться языку в народе, а не из книг»

[326, с. 293]. Писатель утверждает, что «Жук[овский] немец и об Русс[ком] языке из уст народа он не имеет и не может иметь поня тия, т. е. обогатить его из этой непочатой горы он не может. Его достоинство – что наследстве[нный] капитал он употребляет как может. Достоинство великое, когда мы посмотрим, сколько нас блуд ных детей, коим не в помощь отцовское богатство» [326, с. 302 – 303]. Отголоски этой полемики слышны даже через много лет в автобиографической записке В. И. Даля [104, с. 42]. Так как статья «породила много споров» [326, с. 330], автор уточнил свою пози цию, опубликовав её продолжение «Недовесок к статье: Полтора слова о современном русском языке» (1842).

Особого внимания заслуживает факт участия В. И. Даля в первом выпуске славянофильского издания «Московский литера турный и учёный сборник» (М., 1846). Его редактором стал поэт Н. М. Языков, активный сторонник славянофилов.

В «Московском литературном и учёном сборнике» был опуб ликован рассказ В. И. Даля (под псевдонимом В. Луганский) «Где потеряешь, не чаешь;

где найдёшь, не знаешь: (Ключ, лад и строй песни)». В этом же 1846 г. произведение было издано отдельной брошюрой, затем включалось в собрания сочинений писателя 1861, 1883, 1897 гг., в XX в. – в издание 1995 г. Данный далевский рассказ никогда не был предметом научного анализа.

Сюжет произведения незамысловат. Композиционно текст делится на две части: исполнение старцем двух народных песен и его рассказ из крестьянской жизни. Части обрамляются и скрепля ются образами старика и барина.

На Святой неделе проезжающий мимо деревни барин видит певцов и певиц. Старик охарактеризовал певцов, после чего проез жий стал просить песенников что-нибудь спеть [150, I, c. 181]. Это были две баллады о татарской неволе. Старец и барин размышляют о том, насколько песня отражает реальную действительность. Из спора рождается второе произведение певца, на этот раз прозаичес кий рассказ о том, как «мужику Бог дал трёх сыновей и двух доче рей, он всех растерял, а потом Господь свёл вместе, и все господами поделались, а были такие же мужики, как и все» [150, I, c. 185].

На рубеже XVIII – XIX вв. в селе Лысовка жила семья Ивана Курмышёва, в которой было три сына и две дочери. Дочь Катерина была очень привлекательна, и её взяли в господский дом в горнич ные. Когда расстроилось сватовство молодого военного к господс кой дочери, в отместку он заслал сваху к горничной, обвенчался с Катериной и увёз её. Старший сын Курмышёва Григорий стал со бираться на волю – на поселение на Кавказ, и взял с собой люби мого младшего брата Терентия. Они напоролись на черкесов: Те рентий попал в плен, а Григория якобы прикололи. Барин рассердил ся на крестьянскую семью: старшему брату Герасиму лоб забрил, меньшую дочь Марью выдал замуж за нелюбимого.

В русско-турецкой войне в одном сражении встретились пол ковник, муж Катерины, и Герасим Курмышёв, который дослужился до чина полковника. Когда военные осматривали пленных турок, увидели среди них брата Терентия. После возвращения членов од ной семьи домой решили навестить родителей. В Лысовке встре тились с братом Григорием. Оказалось, что он не погиб: татары его прикололи, но казаки потом спасли. Григорий вернулся в род ную деревню сильно израненный, господа его помиловали, пожало вали в свинопасы. К этому времени сестра Мария поправила свои дела: старый муж умер, дети подросли, женщина осталась моло дой и красивой, вскоре вышла замуж за сына первого мужика на селе Косарёва Степана. Живут они хорошо, нужды не знают.

Марья, полковник, Катерина, Герасим и Терентий пошли про ведать и уважить стариков. Объединившаяся семья посетила обед ню, затем отправилась на поклон к господам, которые за доброту Герасима и Катерины перестали помнить зло, полюбили их и стали доброжелательны. Помещики позволяют крепостным получить вольную. На пиру все дивились, какие из Курмышёвых «бары» выш ли, все находчивы и сметливы, не стыдно их посадить на почётное место, особенно Катерину Ивановну.

Старик окончил свой рассказ. Это оказался Григорий Курмы шёв. Теперь он ходит по свету, торгует, чем придётся, поёт песни.

Произведение заканчивается, как и начиналось, упоминанием о Светлом празднике Пасхи.

Прежде всего обращают на себя внимание приведённые в данном рассказе песни. В подстрочном примечании автор указы вает, что они были «списаны со слов, как они поются в народе в Оренбургской губернии» [150, I, с. 181].

Учёные уже анализировали данные фольклорные варианты, они были сопоставлены с соответствующими текстами украинского устного народного творчества [388]. В данном случае мы хотели бы соотнести далевские песни с известными русскими балладны ми сюжетными типами.

В первом тексте живущая в Киеве молодая вдова имеет девять сыновей и десятую дочь, «несчастную». Братцы её вырастили, за муж отдали, за «хорошего морянина», который увёз возлюбленную за море, где она родила ребёночка. Вскоре женщина стала тосковать по своим родственникам, просить мужа поехать к «родимой матуш ке». На третий день напали на них разбойники, «морянина смерти предали, / Морянёночка в воду кинули, / А меня молоду во полон взяли!» [150, I, с. 181]. Через 3 дня один из разбойников стал выспра шивать полонянку, откуда она. Та пересказывает всё, что с ней слу чилось. Тогда вскрикнул разбойник, обращаясь к своим собратьям:

это была сестра их родная, зять и племянник [150, I, с. 182].

Основные фольклорные варианты баллады – «Братья-разбой ники и сестра» [408, с. 74-75, 196, с. 80 – 81] и «Жила-была вдо ва…» [409, с. 65 – 67] – были записаны в северо-восточной России в 1880-х гг.

Наиболее близок далевской записи один из вариантов балла ды «Братья-разбойники и сестра» [408, с. 74 – 75], сходны все ос новные сюжетные особенности и детали. Обращают же на себя внимание отличия текста, приведённого В. И. Далем, и известных русских фольклорных вариантов.

В далевской записи назван город Царь-Киев, а героиня не имеет имени. В фольклорном варианте «Братья-разбойники и сестра» дей ствие происходит в местности, которая точно не обозначена. В тек сте «Жила-была вдова…» [409, с. 65 – 67] указаны имена главных героев – Соломонидушка, муж Мореюшка, однако не определён хронотоп. В другом варианте сюжета «Братья-разбойники и сест ра» есть какие-то намеки на хронотоп – «море синее Веряжское», женщина же названа «жёночка-рязаночка» [196, с. 80 – 81]. Видно, что в записи В. И. Даля действие отнесено к Киеву, следовательно, в памяти воскрешаются события былинных сюжетов, времена ле гендарной Киевской Руси.

В фольклоре главная героиня крестьянского рода, замуж её выдают «за того купца да за богатого» [408, с. 74], «за синё море», «за гостя за торгового» [409, с. 80], а у В. И. Даля девушка «отца – матери богатого», замуж же она выходит «ни за князя, ни за бояри на, / за хорошего за морянина» [150, I, с. 181]. В устном народном творчестве, выдав замуж сестру, мать и братья устраивают её судь бу, изменяя социальный статус семьи, в варианте В. И. Даля иначе:

девушку из зажиточной семьи отдают не за богача и знатного вель можу, а за чужестранца.

В фольклоре ребёнок девушки, его убийство не имеет боль шого значения. Так, в варианте «Жила-была вдова…» у героини есть дети, их зарезали, но внимание на этом не акцентируется [409, с. 66], в тексте «Братья-разбойники и сестра» у женщины вообще нет ребенка. У В. И. Даля же убийство ребёнка героини разбойни ками – центральный эпизод песни, который усиливает её драма тизм [150, I, с. 181].

Обращают на себя внимание художественные особенности разных вариантов балладного сюжета. В фольклоре представле ние единственной сестры нейтрально: «много детушек, да мало девушек: / Девять сыновей, да единая дочь» [408, с. 74]. У В. И. Даля сразу подана оценочная характеристика, предвещающая трагичес кие события песни: «а десята дочь несчастная…» [196, с. 181]. В устном народном творчестве после характеристики действующих лиц рассказ перекладывается в уста девушки: «Уж я год жила, да в умах не было. / Мне на третий год да стосковалося / По родимой да по сторонушке. / Я у свёкрушка да испросилася, / Я у свёкро вушки да сподавалася, / С мужем вздумали сё, да поехали… …»

[408, с. 74]. При этом подобный стилевой переход никак не обыгран и не мотивирован. У В. И. Даля весь рассказ ведётся от 3 л., а затем дан монолог героини: «Она год живёт и другой живёт, / А на третий сынка родила;

/ Порождавши сына, встосковалася, / По род ной своей по матушке, / По родным своим по сродничкам;

/ Гово рила она другу милому: / Ты душа моя, ты возлюбленный! / Пожа лей меня со младенчиком, / Мы поедем, друг, к родной матушке!»

[196, с. 181 – 182]. На наш взгляд, далевский вариант баллады сти листически более совершенен, чем другие известные записи.

Вторая песня в произведении В. И. Даля повествует о том, «что мать в неволю к татарам попала, да угодила к родной дочери»

[196, с. 183]. Она не выделена графически, но это не пересказ, а фольклорный текст, записанный без разделения на строфы.

На Дарье-реке татары делили полонённых. Тёща досталась зятю. Мужчина привёз своей молодой жене «вековечную работни цу», которая должна «перво дело дитя качать, другое дело бумагу прясть, третье дело гусей пасти». Полоняночка дитя качала и при баюкивала, называя внуком, т. к. матушка его доводится ей родной дочерью («у неё на правой груди родимо пятнышко») [196, с. 184].

Услыхали няньки-матушки, доложили барыне о песне полонянки.

Дочь бежит по сеням, падает матери в ноги, просит не работать больше, а брать ключи от дубовых ларцов, казну и коня, и ехать домой к своим малым детушкам. Мать отказывается, она хочет остаться с дочерью [196, с. 185].

Далевская запись очень близка к варианту «Татарский полон»

[408, с. 11 – 12], записанному в 1964 г. в Коми АССР, и «Как за речкою да за Дарьею…», вошедшему в сборник П. Якушкина в 1865 г. [409, с. 98 – 101], однако значительно отличается от иного варианта текста – «Татарский полон» [408, с. 13 – 14].

В известных фольклорных вариантах и далевской записи со впадают сюжет, характеристика героев, однако различаются неко торые детали. Так, у В. И. Даля указаны такие занятия для полоня ночки: «перво дитя качать, другое дело бумагу прясть, третье дело гусей пасти» [196, с. 184], в фольклоре – «Как перво дело, да ей куделю прясть, / Как второ дело, да ей гусей пасти, / Как третьё дело, да ей дитю качать» [408, с. 11] или: «Первое дело – / Куделю прясть, / Другое дело – / Лебедей стеречь, / А и третье дело – / Дитю качать» [409, с. 99]. В далевской записи мать узнала дочь по одной примете – «на правой груди родимо пятнышко» [150, I, с. 184];

в фольклорных вариантах – по двум родинкам на груди и отсутствию на ноге мизинца. В текстах устного народного творче ства есть дополнительная деталь, разъясняющая ситуацию первич ного неузнавания: женщина находится в плену с 7 лет, потому не помнит материнского облика. В принципе отмеченные расхожде ния не оказывают влияния на смысл рассказа.

Интересно сопоставить кульминацию данного сюжетного типа баллады – описание того, как отнеслась дочь к узнанной матери. В тексте В. И. Даля описание эмоционально-экспрессивное, динамич ность и эмоциональное напряжение происходящего переданы при помощи ряда глаголов: «Как стучит, бренчит, по сеням бежит – по сеням бежит и дрожма дрожит: дочь родная упадала во резвы ноги …» [150, I, с. 184]. Наиболее близок в этом плане вариант «Как за речкою да за Дарьею…»: «Что стучит, грючит, / По сеням бе жит, / По сеням бежит, / Дочка к матери / Повалилася, / Повалила ся / Во резвы ноги … [409, с. 101]. Более нейтрально подобное событие описано в фольклорных вариантах «Татарский полон» [408, с. 12;

409, с. 14].

Таким образом, приведённые В. И. Далем фольклорные тек сты – известные в фольклористике баллады, представленные не сколькими записями второй половины XIX – XX вв. Далевские ва рианты сюжетов близки общерусской традиции. Они отличаются хорошим качеством записи, высокохудожественностью. Автор вы ступает в данном случае как собиратель, фольклорист и пропаган дист национального фольклора.

Сюжеты приведённых в рассказе В. И. Даля песен о сложной, трагической и очень переменчивой женской доле перекликаются с отдельными эпизодами второй части рассказа «Где потеряешь, не чаешь…» – судьбами сестёр Катерины и Марии и их старой матери.

В рассказе В. И. Даля показаны типичные взаимоотношения помещиков и крепостного крестьянства. Хозяева хорошо относят ся к семье Курмышёва, берут понравившуюся дочь Катерину в горничные, в конце произведения дают возможность дочери Марье с мужем и сыну Григорию выкупиться из неволи, а стариков отпус кают и так. Однако В. И. Даль не идеализирует крепостников: их обиды и непонимание приносят много зла семье. Так, барин рас сердился на крестьян за то, что Катерину сманил дворянин, а Гри горий с братом сбежали. Герасима он отдаёт в рекруты, а четыр надцатилетнюю Марью выдаёт замуж за хилого и больного вдов ца-старика с малыми детьми. Мы видим своеобразную месть за непослушание крестьян. Писатель подчёркивает, что высокие мо ральные и нравственные качества крепостных, их трудолюбие и усердие позволяют в конце концов найти общий язык с хозяевами, мирным путём решить вопрос о выкупе из крепостничества и, ко нечно, скопить денег для освобождения членов семьи. Действия, описываемые в далевском рассказе, происходят в 1810 – 1820-е гг., подобные отношения между классами для русского общества того периода весьма характерны.

У В. И. Даля крестьяне смиренные, они уповают на Господа Бога. Так, главный герой повествования жил «как Богу угодно;

ро дился хлеб – Курмышёв сыт, а за ним и семья и захребетники …»

[150, I, с. 186]. Для патриархальной семьи Курмышёва очень важно благословление детей на венчание. Когда заезжий барин обвенчал ся с Катериной и увёз её с собой, родители очень переживали, что не было их благословления. Они оправдываются перед «миром»

тем, что благословили дочь заочно: жених же не бесчестно её сма нил, а значит, греха нет.

Далевские герои из народа ревностно соблюдают ритуалы, определяющие крестьянскую жизнь. При встрече со стариками дети «вошли в избу, и даром, что господами стали, а по крестьянс кому обычаю сперва перекрестились, да прямо отцу и матери в ноги» [150, I, с. 205]. В произведение введено описание обедни пе ред праздником Пасхи: «Вперёд старики, отец и мать, в хорошем платье своём;

за ними дочь Катерина с мужем, там Марья с сво им, а там два брата, Герасим да Терентий;

а Григорию-пустодому пришлось плестись сзади одному. Полковнички в своих мундирах, в крестах, и Терентий в своём, в солдатском;

Марьюшка в празд ничной поневе, в шёлковом платке;

а уж Катеринушка, хоть и гово рила мужу, что рядиться больно не стану-де, а всё вышла ровно княгиня настоящая, по осанке, по всему» [150, I, с. 206]. Бывшие крепостные крестьяне гордо входят в церковь, при этом они демон стрируют всем своим видом единство и благополучие семьи.

Рассказчик в своём повествовании постоянно апеллирует к Богу. Он считает, что в крестьянском быту во взаимоотношениях с социумом религиозное начало является определяющим. Когда по мещики отдали Герасима в солдаты, а Марью помещики погубили ни за грош, «старик Курмышев потужил опять, поплакал – что бу дешь делать? Власть Господня. Было пятеро детей, таких, что за видно было смотреть на них сторонним, – а тут не стало вдруг ни одного» [150, I, с. 192].

Семья Курмышёвых очень дружная, все её члены пережива ют друг за друга, помогают всеми силами. Когда Марья не могла управиться со старым мужем и его детьми от прежней жены, её мать взяла несколько детей к себе. При этом старуха Курмышёва обращается к религии, находя здесь отраду: « … сколько ни пла кала по сиротству своему, а надежду на Бога полагала;

горя везде много на свете, говорят, а рядом с ним и добро живет, когда подчас не из него ль ещё оно родится. Она старика своего заставила Богу молиться, да стараться, где можно, за себя и за своих, и сама мо талась и туда и сюда, чтоб сложа руки не сидеть, а и умилостивить за детей своих господ, чтобы эти на них не пеняли» [150, I, с. 193];

«… а Курмышёва, почитая, что отчаиваться грешно, все по-пре жнему от восхода до заката старалась по своему да по дочернему хозяйству, да за сирот, что Бог ей дал …» [150, I, с. 193]. В результате совместных усилий семьи Мария поправила свои дела:

стала жить хорошо, перестала нуждаться. Уповая на Бога, кресть яне вместе с тем стараются своим трудом преодолеть все несча стья.

Герои считают, что Бог воздаёт за их терпение. Если персо наж идёт наперекор сложившимся традициям (например, бежит из крепостничества), то невольно обрекает на страдание близких, да и сам не находит в чужой стороне призрачного счастья: «хорошо там, где нас нет». Так, Григорий соблазнил любимого брата Терен тия идти с ним на Кавказ, на волю. Тем самым он чуть не погубил его. Спасённый казаками, герой обращается к брату: «Погубил, было, я тебя сердечного, с великого ума-разума своего!... Слава тебе, Господи, что всё миновалось!» [150, I, с. 203]. Над Григорием после господа трунили, что он хотел найти на Кавказе новую жизнь, без барщины и оброка, но вместо воли попал в неволю. «Что ж делать, – сказал Герасим Иванович, – на всякую причину разума не напасёшься;

за то его Господь и наказал, перенёс и потерпел он много – пора и забыть того, это грех, и не поминать, чего теперь не воротить» [150, I, с. 207].

Таким образом, В. И. Даль создаёт своих героев из народа в соответствии со славянофильскими представлениями. Он подчёр кивает патриархальность крестьянства, его смирение перед Богом.

Автор показывает взаимопомощь, взаимовыручку членов кресть янской семьи, их внутреннее единство, религиозность, терпимость, умение любить друг друга и прощать проступки. Писатель, по сути, воплощает славянофильское понимание русского мужика, переда ёт тонкости взаимоотношений классов и сословий в обществе на чала XIX в., о которых писали в своих работах славянофилы.

Отдельные черты характера героев-крестьян данного произ ведения находят воплощение в других рассказах В. И. Даля из на родного быта.

Можно провести параллель с далевской «Крестьянкой» из цикла «Картины из русского быта» (Отеч. зап., 1857, кн. 1) [124, с. 119 – 132]. В обоих произведениях небогатый дворянин, военный (гвар дейский капитан) посватался к боярской (графской) дочери, но по лучил отказ. Тщеславие и чувство оскорблённого самолюбия толк нули героя сделать предложение горничной – крестьянской дочери.

Военный увёз девушку, дал образование, между ними возникли любовь и духовная привязанность [150, I, c. 199 – 200;

124, с. 126 – 127]. В. И. Даль проводит важную мысль о внесословной ценности человека. Данные ситуации напоминают события «Станционного смотрителя» из цикла А. С. Пушкина «Повести Белкина».

В обоих своих произведениях В. И. Даль показывает, как ге рои из высшего общества обучают, вводят девушек в свет, гордят ся ими. Постепенно крестьянки приобретают светские манеры.

Автора интересуют переживания героини в процессе адаптации к своему новому положению. Катерина из рассказа «Где потеряешь, не чаешь…» вначале была в отчаянии, хотела убежать, спрятаться куда-нибудь, затем, когда узнала мужа поближе, стала смелее, на конец, «зажили душа в душу»: «полюбила я его, как и сама не чаяла … сколько сил моих было, старалась, чтоб не стыдно было мужу меня в люди показать, чтоб быть мне не мужичкой между ровнями его, а хозяйкой, как следует» [150, I, с. 199 – 200]. Так в произведе нии крестьянка преодолевает сословные ограничения и принимает новый образ жизни. Аналогичны переживания молодой горничной Груши в далевской «Крестьянке»: «Я ходила и отвечала на вопро сы «да» или «нет», без всякого самосознания, и была в беспамят стве: иначе я не умею объяснить вам своего положения. … Я была не человек, а вещь, ничего не помню, не знаю, кроме того только, что часто дрожала в страхе, а муж мой ласкал меня и успо каивал …» [124, с. 126]. Муж Василий Васильевич Пышнов был с ней добр и ласков.

Однако есть в судьбах этих двух героинь и существенные от личия. Если Катерина из рассказа «Где потеряешь, не чаешь…»

живёт с мужем душа в душу, то в «Крестьянке» бывшая крепост ная оказывается духовно и душевно выше своего мужа, страсти которого со временем опять взыграли. Неудачи мужа по службе «озлобили и до того растерзали его самолюбие, что бедный поме шался. Он впал в непробудную задумчивость, которая была след ствием слишком пылкого воображения, самолюбия и тщеславия, необузданных и потому обманутых надежд, – словом убийствен ного разочарования» [124, с. 128]. Через пять лет семья уехала в деревню, где их злоключения не закончились.

В подобном переосмыслении типичной для литературы 1830 – 1840-х гг. ситуации – преодоления социальных (крепостнических) преград, видна эволюция художественного творчества В. И. Даля.

От показа гармонии во взаимоотношениях рождённых в дворян стве и преодолевших сословные границы героев до явного «пере растания» простонародной героини своего мужа – светского чело века. В рассказе «Где потеряешь, не чаешь…» подобная позиция В. И. Даля органично «вписывается» в славянофильское по духу произведение.

Намечается в тексте из издания «Московский литературный и учёный сборник» и параллель с авторским рассказом из «Картин из русского быта» «Беглянка» (Отеч. зап., 1848, № 2) [114, с. 91 – 100]. Старший сын героя Григорий не хочет работать на барщине, бежит на Кавказ, где «в те поры слух был, что … кто ни приди, только бы дошёл туда, так вольный будешь, и земли отведут, и сиди, и живи, знай только сам себя. Было тут много и врак, про молочные реки, кисельные берега, сытовые колодцы …» [150, I, с. 190].

Бунт героя («Хоть хуже будет жить, дескать, а всё инако будет, не по-старому, – а старое-то житьё и надоело!» [150, I, с. 191]) закан чивается трагедией: казаки напали на черкесов, и его прикололи.

Рассказчик комментирует и одновременно иронизирует: «Вот тебе и воля;

и пропал туда, где нет ни рекрутчины, ни подушного, ни бар щины! Как с того свету придёт, так, может статься, и порасскажет что-нибудь о сытовых реках» [150, I, c. 192].

Сходная ситуация в «Беглянке». Русская работница в турец кой деревне Домаха рассказывает о своей семейной трагедии. Её муж Стецько захотел воли. Один «недобрый» человек посулил ему рай в Туреччине, «где нет ни рекрутчины, ни податей;

где виногра да, меда и молока вволю и где наши русские живут, как в раю» [114, с. 93 – 94]. Он распродал всё своё хозяйство, ушёл из дома. Конеч но же, всё оказалось обманом: хозяин разузнал о деньгах зажиточ ного крестьянина, убил и ограбил, а жену увёз за море в вековеч ные работницы. В данных ситуациях В. И. Даль показывает типич но русское отношение героев к своей жизни – желание найти рай на земле, освободиться из крепостных оков путём бегства в края, где, по слухам, лучшая жизнь. К сожалению, это оказывается иллюзией или обманом. Отметим попутно, что подобные устремления и по ступки характерны не только для русского человека, но и для пред ставителей других наций.

Мотивация Григория рассказа «Где потеряешь, не чаешь…»

на побег очень напоминает подобное желание героя рассказа В. И. Даля «Варнак» из цикла «Картины из русского быта» (Рус. беседа, 1857, кн. 8) [125, I, с. 56 – 72]. Григорий думал, что если у него сестра вышла за военного офицера, то он не должен гнуть спину на барщи не. Поэтому герой и собирается на волю – на поселение на Кавказ.

Персонаж «Варнака», крестьянский сын, по прихоти «бестолковой»

барыни воспитывался с барчонком, а затем за шалость был нака зан солдатчиной, но помилован и изгнан в город на полуторный об рок. Все свои последующие беды варнак связывает с неправиль ным воспитанием: ведь ему были внушены мысли и правила пове дения, которые не соответствовали его происхождению, отведён ному по рождению месту в обществе. В обоих случаях героев не удовлетворяют их жизнь и условия существования.

Таким образом, тематика и проблематика рассказа В. И. Даля «Где потеряешь, не чаешь…», близкая славянофильским представ лениям, получает своё дальнейшее развитие в его творчестве. В рассказе созданы многие абрисы персонажей цикла «Картины из русского быта».

В самом начале произведения автор сразу же оговаривает его жанровые особенности: «не повесть затейливую собираетесь вы читать, а самый обиходный рассказ о том, как гора с горой не схо дится, а горшок с корчагой в печи столкнётся, где и не чаял» [150, I, с. 180]. В данном случае, с одной стороны, подчёркивается реа лизм повествования, обращение к простонародному объекту изоб ражения;

с другой стороны, предупреждается возможная случай ность сцен, отсутствие композиционной завершённости. В текст введены размышления об особенностях преломления реальных жизненных событий в художественном произведении, о степени достоверности и особенностях историзма старинных народных пе сен и баллад. Старец говорит: «Сказка складка, а песня быль;

уж ты там, что хочешь говори, а песня быль» [150, I, с. 185]. Гость возражает, что это может быть «былью», а может – «досужеством», ведь «мудрено признаться, чтобы всё это так сталось». Певец раз мышляет о том, что можно верить и на слово, потому что случить ся может разное: «… мудрёного в том ничего нет, что в песнях этих поётся;

гора с горой не сходится, а горшок с корчагой в печи столкнётся, хоть они оба и не одной руки работа, а каждый пере шёл Бог весть через сколько рук, из разных мест, покуда у мужика в одной печи сошлись» [150, I, с. 185]. В данном диалоге В. И. Даль рассматривает особенности поэтики фольклорного жанра баллады, очень тонко указывая на его отличия от жанра исторических песен.

Как утверждают современные фольклористы, баллада близка ис торической песне, и не только так называемая историческая бал лада: «В известном смысле исторично большинство остальных народных баллад: ведущие темы этих баллад порождены типичны ми социально-бытовыми и семейно-бытовыми коллизиями своей исторической эпохи» [8, с. 12].

В дальнейшем повествовании продемонстрирована возмож ность перехода от жизни к художественному произведению, и на оборот. Песня создаётся из обыденных реалий. Когда полковник, его жена и два брата Курмышёвы приезжают на родину, чтобы встретиться с родителями, прозаический рассказ старца сменяет ся стихом:

«Не сизы туманы из-за гор-горы подымалися, Подымался поезд путничий ни свет, ни заря:

А ни свет, ни заря к селу Лысовке подъезжают они – Подъезжают брата два, со сестрой родной, Как стучит-то в них и стучит-таки ретивое сердце, По тому ль по свиданью со отцом, с родной матушкой!»

[150, I, с. 201].

Действительность может быть сложнее и богаче выдумки.

Несколько слов о стиле повествования. В речи старика-певца много фразеологизмов и паремий: «взяло поперёк живота», «у них дети-то все ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца», «пропала без вести, равно в воду канула», «не клином же земля передо мною сошлась», «колотится сердечная, что рыба об лёд», «передний зад нему мост», «за почином дело стало», «в поле съезжаются, родом не считаются» и др. [150, I, с. 188, 190, 193 – 195]. С их помощью описываются события, характеризуются герои, а, прежде всего, сам рассказчик. Это певец из народа, который ценит меткое образное народное слово. Близость рассказа народному мировоззрению под чёркивает и пословица самого названия произведения: «где потеря ешь, не чаешь;

где найдёшь, не знаешь». Певец симпатизирует сво им героям, выражает искреннюю заинтересованность в их судьбе.

Он называет девушек уменьшительно-ласкательными именами – Марьюшка, Катеринушка, сочувствует тем, кто попадает в беду или сложную ситуацию и т. п. Тем самым рассказчик значительно сокращает дистанцию между собой и своими персонажами. Здесь происходит своеобразная игра с читателем. Вначале подобное от ношение воспринимается как индивидуально-авторская манера по вествования, близкая к фольклору. Только в самом конце писатель дезавуирует ситуацию – певцом оказался один из героев действия Григорий Курмышёв.

Хронотоп рассказа В. И. Даля «Где потеряешь, не чаешь…» – Святая неделя перед Пасхой. На это автор указывает и в начале, и в самом конце произведения. Кроме того, сюда входит описание дан ного церковного праздника. Далевский текст можно отнести к жанру пасхального рассказа, одним из родоначальников которого был писа тель [455, с. 300 – 301]. По сути, эта история – аналог библейской притчи о блудном сыне. Важно отметить, что подобная жанровая работа находится в русле художественно-публицистических опытов А. С. Хомякова и И. С. Аксакова. Образцы их творений также нахо дятся в «Московском литературном и учёном сборнике».

В анализируемом сборнике рассказ В. И. Даля «Где потеря ешь …» окружали произведения известных славянофилов: проза С. Т. Аксакова «Отрывок из семейной хроники», стихотворения Н. М. Языкова («Стихи на объявление памятника Н. Карамзину», «Сампсон»), И. С. Аксакова («Среди удобных и ленивых…», «Воп росом дерзким не пытай…», «26 сентября», «Очерк», «Ночь»);

«Кри тика» Ю. Ф. Самарина (О «Тарантасе» В. А. Соллогуба»);

науч ные исследования А. С. Хомякова («Мнение русских об иностран цах»), К. С. Аксакова («Несколько слов о нашем правописании»).

Сюда же вошли отдельные произведения авторов, симпатизирую щих славянофилам: стихотворения П. А. Вяземского («Когда я был душою молод…», «Я грешен», «Рим»), перевод Н. В. Бергом «Кра ледворской рукописи, собрания древних чешских песен», научные работы А. Н. Попова («О современном направлении искусств пла стических»), Ф. В. Чижова («О работах русских художников в Риме»), М. А. Максимовича («Об имени человек»), И. И. Срезнев ского («Вук Караджич. Очерк»).

Как в славянофильский сборник «вписывается» произведение В. И. Даля? Какие отношения были у писателя с его авторами?

Рассмотрим вначале второй вопрос.

Редактора сборника Н. М. Языкова и В. И. Даля связывала давняя дружба, начавшаяся ещё в Дерптском университете в – 1829 гг. О знакомстве Ю. Ф. Самарина с В. И. Далем мы говорили выше. В 1850 – 1860-х гг. В. И. Даль будет близок семье Аксаковых (дружеское общение и творческие контакты с С. Т. Аксаковым, его сыном К. С. Аксаковым, племянником А. Н. Аксаковым).

В. И. Даль был знаком и с другими участниками славянофиль ского издания. Так, известны два письма В. И. Даля к симпатизи рующему славянофилам литератору-финансисту Ф. В. Чижову [139].

Переписывался он и с М. А. Максимовичем, обсуждая лингвисти ческие вопросы [119;


358, с. 230 – 231;

137]. В. И. Даль должен был участвовать в третьем выпуске альманаха «Киевлянин» (1849), но не смог, т. к. после 1848 г. ему было запрещено печататься. Об этом он сообщил в одном из писем [505, с. 260 – 261]. В «Московс ким сборнике» ощущается близость художественного произведе ния В. И. Даля к фольклорно-лингистическим разысканиям М. А. Мак симовича. Как и для В. И. Даля, для М. А. Максимовича народ ность полнее всего выражает себя в народном творчестве, а из него в жанрах песни и сказки. Собиратель утверждает в предисло вии к «Малороссийским песням» (1827, 1834, 1849): «В них часто видим баснословия, поверья, обычаи, нравы и нередко события дей ствительности, кои в других памятниках не сохранились: сказка – складка, а песня – быль, говорит пословица» [505, с. 78 – 79].

В. И. Даль был знаком с И. И. Срезневским, который писал к нему [441]. Именно от него В. И. Даль как собиратель и фольклорист получил сборник украинских песен Метлицкого.

Из сказанного ясно, что участие В. И. Даля в «Московском сборнике», который имел ярко выраженную славянофильскую на правленность, не было случайным. В 1846 г. писатель знаком уже со многими участниками издания, имеет с ними дружеские и твор ческие контакты. Впоследствии подобные связи упрочились. Сбор ник способствовал его сближению с кругом славянофилов.

Рассмотрим теперь работы участников издания, окружающие рассказ В. И. Даля.

В центре сборника – произведения семьи Аксаковых, отца Сергея Тимофеевича и сыновей Ивана и Константина. На рубеже 1830 – 1840-х гг. дом Аксаковых как один из центров московской интеллигенции, известный литературный салон, принимает славя нофильскую направленность, а в 1840 – 1850-х гг., когда главную роль в семье начинает играть Константин, дом становится одним из центров славянофильства [271, с. 246, 266].

В сборнике был опубликован первый отрывок из «Семейной хроники» С. Т. Аксакова, который получил название «Степан Ми хайлович Багров» [12, с. 57 – 85]. Опубликованный в издании отры вок, в котором речь идёт о переселении дедушки С. Т. Аксакова в Оренбуржье (Уфимское наместничество), был написан еще в 1840 г.

[283, с. 380 – 381]. В нём уже просматриваются художественные особенности будущего произведения. Это «хроника» с присущей ей строгой фактичностью и полной достоверностью изложения. Ав тор старается избегать излишней беллетризации: аксаковская ма нера письма подчёркнуто строгая, экономная, «деловая», повество вание строится как живой устный рассказ с бесчисленными повто рами [283, с. 389 – 390].

В. И. Даль, который долгое время жил и служил в Оренбургс кой губернии и посвятил этому краю знаменитые произведения «Би кей и Мауляна» (1836), «Майна» (1841), «Башкирская русалка» (1843), физиологический очерк «Уральский казак» (1845), так же, как и С. Т. Аксаков, запечатлел особенности быта, уклада, культуры Орен бургской губернии (монотонные песни, игра на чебызгах (дудках) башкирцев, питьё кумыса с его целительными свойствами, рыбо ловство (багрение) на реке Урале).

В сборнике представлены программные стихотворения И. С. Ак сакова («Среди удобных и ленивых…», «Вопросом дерзким не пы тай…», «26 сентября», «Очерк», «Ночь») [11, с. 49 – 52, 56 – 58, – 65]. В данный период поэт довольно критически относился к не которым догмам славянофильского учения. Он выражал в своём творчестве определённые славянофильские идеи, но вместе с тем болезненно переживал бессилие и бесплодность славянофильства и мучительно сомневался в жизненности его воззрений [160, с. 7].

Поэзия, представленная в «Московском сборнике», выражает не столько программу славянофилов, сколько сомнения и раздумья самого молодого и ещё окончательно не сложившегося представи теля их течения. Смысл жизни своего времени И. С. Аксаков ви дел в бескорыстном и самоотверженном служении обществу. Са мое позорное – лень, бездеятельность, равнодушие к народным бедам. Отсюда обличение праздности рефлектирующей барской интеллигенции, оторванной от народа и способной сочувствовать ему лишь на словах («Среди удобных и ленивых…», «Вопросом дерзким не пытай…», «26 сентября»). В представленных стихот ворениях И. С. Аксакова есть пейзажные зарисовки и сюжетные новеллы. Так, в «Ночи» лирический герой восхищается природой, упрекая читателей в том, что они свыклись с ней и не обращают внимание на её красоты. В «Очерке» дан образец той конкретно бытовой, «объективной» поэзии, которая в целом не характерна для поэта.

Включённые в славянофильское издание «Стихи на объявле ние памятника историографу Н. М. Карамзину» Н. М. Языкова [559, с. 360 – 363] – ода великому историографу, восхваление его трудов.

Стихотворение было приурочено к открытию памятника Н. М. Ка рамзину в 1845 г. в Симбирске. Торжество приняло славянофильс кую окраску. Стихотворение «Сампсон» [559, с. 367 – 368] было написано поэтом по мотивам библейской легенды о поругании древ нееврейского героя, который вновь получил потерянную силу, вос прял духом и победил всех врагов. На наш взгляд, здесь в высоком и отвлечённом виде автор говорит о назначении поэта и поэзии, под разумевая борьбу славянофилов и западников, в которой он в 1840-х гг.

принял непосредственное участие [50, с. 41].

В «Московский сборник» вошла программная статья Ю. Ф. Са марина «Тарантас». Путевые впечатления. Соч. гр. В. А. Соллогу ба». Она вызвала в славянофильском кружке полемику, в частно сти получила отрицательный отзыв К. Аксакова. Повесть В. А. Солло губа была оценена критиком как явление довольно заурядное,ее успех связывался с типичностью изображения жизни. Ю. Ф. Самарин видит в противоположности героев повести «не искусственное сбли жение голых понятий, а показ противоречий русской «несамобыт ной жизни». Ю. Ф. Самарин делает акцент на различии героев, стре мясь указать идеальный тип, обеспечивающий свободное будущее России. Появившаяся в 1845 г. критическая статья В. Г. Белинского показала, что в разборах «Тарантаса» критик-реалист и критик-сла вянофил выступили не как противники, а как невольные союзники в борьбе против аристократизма В. А. Соллогуба. Оба пришли к выводу, что созданное автором противопоставление надуманное, в нём не отражается русская действительность, оба героя оторваны от неё. В. Г. Белинский, прочитав «Московский сборник», увидел это неожиданное «соответствие» и оценил его. Эта статья опреде лила некоторое «охлаждение» вражды критика к славянофилам [227, с. 178].

Центральное место в анализируемом сборнике занимает на учное исследование А. С. Хомякова «Мнение русских об иностран цах (Письмо к приятелю)» [508, с. 103 – 135]. «Приятели» – это кто-то из петербургских друзей автора, вероятно, А. И. Кошелев или А. В. Веневитинов. В работе затронута одна из основных проблем славянофильской философии. А. С. Хомяков анализирует взаимо отношения Запада и России, отмечая произошедшие в этой облас ти изменения. Он характеризует отношение Запада к России как смесь страха и ненависти с неуважением. По его мнению, инозем ное начало современной русской науки, её исключительность и не обходимое последствие одностороннего развития – глубокий и до сих пор не исцелённый разрыв между самобытной жизнью России и прививным просвещением [508, с. 106]. Идея общины Западу не доступна, она условная и случайная, а в России – живая и органи ческая [508, с. 119, 124]. «Мы начали понимать не только тёмным инстинктом, но истинным и наукообразным разумением всю шат кость и бесплодность духовного мира на Западе» [508, с. 134], – заключает свою работу А. С. Хомяков.

В славянофильский сборник вошло исследование крупного предпринимателя, финансиста и писателя Ф. В. Чижова «О рабо тах русских художников в Риме», созданное им в Италии. Здесь в 1840 – 1847 гг. Ф. В. Чижов жил в близком общении с Н. В. Гоголем и Н. М. Языковым. К 1845 г., времени приезда из-за границы в Рос сию, относится его личное знакомство и сближение со славянофи лами. Ф. В. Чижов разделял их взгляды на значение и призвание России, на славянский вопрос, и даже подвергался преследованиям властей за распространение славянофильских идей [524, с. 423].

Отдал в данное издание свои поэтические произведения и П.

А. Вяземский. В стихотворении «Когда я был душою молод…»

представлено широко распространённое, развитое ещё литерату рой сентиментализма соответствие времён года и периодов жизни человека [74, с. 239]. В «Риме» автор восхищается славой государ ства, но в то же время говорит о его упадке и забвении [74, с. 242].

В 1840-е гг. содержание литературной жизни автора пушкинского круга оказалось исчерпанным. Он не вписывался в эстетику В. Г. Белинского, не принимал участия в борьбе западников со сла вянофилами. Его взгляд на народность, сложившийся в 1820-е гг., оставался неизменным: П. А. Вяземский отвергал проповедь наци ональной исключительности России и осуждал взгляды революци онно-демократических сил [81, с. 32;

82, с. 44 – 45].

В славянофильский сборник вошла работа М. А. Максимови ча «Об имени человек», посвящённая разысканию этимологии сло ва «человек» [268]. Подобное исследование характерно для знаме нитого украинского фольклориста, историка, журналиста и литера тора М. А. Максимовича, который изучал памятники народной сло весности, славянские (особенно русский и южнорусский) языки и культуры [111, с. 64]. Известно множество фактов взаимодействия М. А. Максимовича с кружком славянофилов. Так, литератор ещё в 1820-х гг. познакомился со многими будущими славянофилами – А. С. Хомяковым, бр. Киреевскими, А. И. Кошелевым [505, с. 12], причём к И. В. Киреевскому испытывал особенно тёплые чувства.

В альманахе М. А. Максимовича «Денница» принимал участие Н. М. Языков, М. П. Погодин, А. С. Хомяков, С. П. Шевырёв, бр.

Киреевские, С. Аксаков, а третий выпуск «Киевлянина» ему «по мог издать М. П. Погодин», здесь появились стихи И. С. Аксакова, К. К. Павловой, Н. М. Языкова [505, с. 28, 69, 260]. М. А. Максимо вич был хорошо осведомлён о новой формирующейся идеологии славянофилов, ещё до возникновения статей А. С. Хомякова «О старом и новом», И. Киреевского «В ответ А. С. Хомякову». В г. он присутствовал на вечерах у С. Т. Аксакова [505, с. 114, 191].


Также М. А. Максимович был знаком и поддерживал дружеские отношения с другими авторами, которые участвовали в «Московс ком сборнике». Он переписывался с М. П. Погодиным, И. И. Срез невским, П. А. Вяземским [505, с. 14, 77, 126, 191, 195].

В сборнике представлено научное исследование «Взгляд на современное состояние литературы у западных славян. Вук Ка раджич» русского слависта, филолога и этнографа И. И. Срезневс кого. С южным славянством учёный знакомился по отдельным книжкам Вука Караждича, по путешествию Фротиса в Далмации и др. Будучи в славянских землях в 1839 – 1842 гг., И. И. Срезнев ский начал печатать статьи по славянским литературам, к кото рым относится и вышеупомянутая [48, с. 283 – 284].

Писатель Н. В. Берг с 1845 г. публиковался в «Москвитяни не». Среди созданных им стихов, повестей, путевых очерков и ста тьей исторического содержания, которые не отмечены большими художественными достоинствами, видное место занимают пере воды славянских поэтов, исполненные лёгким, хорошим стихом [31, с. 330 – 331]. Статья о «Сеймах» для «Очерков России» Вадима Пассека дала ему повод познакомиться с известными фальсифи кациями Ганки «Суд Любуши» и Краледворской рукописью, в под линность которых он горячо верил в течение всей жизни. Также относился к этому источнику и И. И. Срезневский [48, с. 284]. Имен но эта переводческая работа Н. В. Берга была включена в состав «Московского сборника».

Из сказанного ясно, что в сборнике приняли участие славяно филы и их ближайшее окружение. В работах воплотились основные направления деятельности славянофилов, их идейные завоевания, а также противоречия. Как мы видим, название издания полностью отражает его содержание. В нём собраны не только литературные новинки, но и научные разыскания. Художественная словесность представлена творчеством двух прозаиков и трёх поэтов. Рассказ «Где потеряешь, не чаешь…» В. И. Даля занимает в сборнике осо бое положение. Вместе с отрывком из «хроники» С. Т. Аксакова он представляет блок прозы. Далевский рассказ являет собой прозаи ческое преломление славянофильских воззрений. Писатель подни мает здесь те проблемы и разрабатывает такие аспекты, которые не были затронуты другими участниками сборника, – изображение народной русской действительности, рассмотрение образа жизни типичной крепостной крестьянской семьи России начала XIX в. Да левский рассказ ярко выделяется на фоне стихотворений в которых представлен образец высокого строя мыслей, слов и чувств поэти ческих строк, выражающих к тому же принципиальную мировоз зренческую позицию автора, например, И. С. Аксакова. Произве дение В. И. Даля находится как бы в центре славянофильского из дания, объединяет в себе его основные интенции. В «Где потеря ешь, не чаешь…» продемонстрирована взаимосвязь литературных, фольклористических и лингвистических интересов В. И. Даля.

Аодобная взаимосвязь была воплощена в структуре и проблема тике всего славянофильского сборника (работы М. А. Максимови ча, И. И. Срезневского, перевод Н. В. Берга).

Выводы к 3 главе Живя в Петербурге в 1840-е гг., В. И. Даль оказывается в цен тре культурно-литературной жизни. Теперь уже он получает воз можность не опосредованно, через переписку с друзьями и прияте лями, а непосредственно вникнуть во все тонкости взаимоотноше ний издателей и редакторов журналов, литераторов и критиков.

В. И. Даль принимает участие в самых популярных издательских проектах того времени – журналах «Отечественные записки», «Со временник», «Москвитянин», альманахах «Наши…», «Петербургс кий сборник», «Иллюстрированный альманах» и др. В процессе ра боты с этими изданиями, общения с общественно-культурными деятелями, связанными с ними, писатель формирует своё отноше ние к «натуральной школе», реалистическому направлению в рус ской литературе, представленному В. Г. Белинским, И. С. Тургене вым, Н. А. Некрасовым и др., и направлению, которое ориентиру ется на славянофильскую эстетику и связано с М. П. Погодиным, С. П. Шевырёвым, И. И. Киреевским. Эстетика и поэтика его ху дожественного творчества очень близка «натуральной школе», но личностно и духовно В. И. Даль тянется к «Москвитянину». В свою очередь ведущие представители обоих враждующих «литератур ных партий» видят в Казаке Луганском своего сторонника.

В. И. Даль не замыкается в своих привязанностях к отдель ным российским изданиям, круг его интересов, как всегда, широк – «Новоселье» А. Ф. Смирдина, «Молодик» И. Е. Бецкого, «Сказка за сказкой» Н. В. Кукольника и др.

Личные дружеские отношения связывают писателя с его пре жними друзьями и знакомыми – А. П. Зонтаг, Н. М. Языковым, А. Ф. Вельтманом, А. А. Краевским, Н. М. Надеждиным, М. П. По годиным и др. Автор продолжает с большом симпатией и уважени ем следить за творчеством Н. В. Гоголя. Появляется и новый круг общения – Д. В. Григорович, В. М. Лазаревский, П. И. Мельников, Е. Гребёнка и др.

Идейные посылы редактора журнала «Москвитянин» М. П. Пого дина и ведущего критика издания С. П. Шевырёва оказываются близкими В. И. Далю. Он симпатизирует заданному направлению журнала, стерилизацию изучить Русь, поддерживает славянофиль ские мысли о враждебности влияния Запада. Критический отдел «Москвитянина» он считает высокопрофессиональным, восхища ется личностью С. П. Шевырёва, его принципиальностью.

Исследовав становление и развитие славянофильских воззре ний В. И. Даля, можно сказать, что стремление поставить и ре шить вопросы национального своеборазия, выбрать путь развития общества характерно уже для его раннего творчества (1830-х гг.).

В 1840-х гг. писатель общается со славянофилами, сочувствует их идеям (фольклорно-лингвистические разыскания, собирательская деятельность, художественное изображение народа и др.). Особым смыслом наполняется факт участия В. И. Даля в славянофильском сборнике (рассказ «Где потеряешь, не чаешь, где найдёшь, не зна ешь»): поддержав инициативу издания и идеи этого кружка, он про демонстрировал их безусловное принятие.

В целом можно сделать вывод о необыкновенной плодотвор ности петербургского периода жизни и творчества В. И. Даля – Казака Луганского.

ГЛАВА Идейно-художественное своеобразие далевского творчества 1840 – 1860-х гг.

4.1. Проблематика и жанрово-стилевая специ фика повестей В. И. Даля В 1840-х гг. В. И. Далем была создана значительная часть творческого наследия. Основа её – повести: «Майна» (1841), «Са велий Граб, или Двойник» (1841), «Мичман Поцелуев, или Живучи оглядывайся» (1841), «Похождения Христиана Христиановича Ви ольдамура и его Аршета» (1843), «Вакх Сидоров Чайкин, или Рас сказ его о собственном своём житье-бытье за первую половину жизни своей» (1843), «Жизнь человека, или Прогулка по Невскому проспекту» (1843), «Колбасники и бородачи» (1844), «Небывалое в былом, или Былое в небывалом» (1846), «Гофманская капля» (1846), «Павел Алексеевич Игривый» (1847), «Отец с сыном. Старая по гудка на новый лад» (1848).

В 1840-х гг. высокие оценки В. Г. Белинского, Н. В. Гоголя, И. С. Тургенева, С. П. Шевырёва были связаны с вышедшим в свет изданием «Повести, сказки и рассказы Казака Луганского».

Это собрание сочинений включало значительное количество пове стей – «Майна», «Савелий Граб», «Мичман Поцелуев», «Вакх Си доров Чайкин», «Жизнь человека», «Колбасники и бородачи».

Н. В. Гоголь и И. С. Тургенев, находясь под воздействием автори тетного мнения В. Г. Белинского [195, с. 97], своеобычно и в то же время во многом сходно говорят о реалистичности и народности произведений писателя. Так, В. Г. Белинский считает любовь В. И. Даля к русскому народу «не чувством, не отвлечённой мыслью», а «де ятельной, практической» [29, X, с. 80]. Н. В. Гоголь развивает данное утверждение, обращая внимание, прежде всего, на досто верность и глубину отображения автором реальной действитель ности: «всё у него правда и взято так, как есть в природе» [85, II, с.

424]. И. С. Тургенев конкретизирует высказанное В. Г. Белинским суждение о народности В. И. Даля, понимая под народностью «со чувствие к народу, родственное к нему расположение …» [466, I, с. 278]. Таким образом, во многом основываясь на анализе повес тей, три величайших деятеля в литературе данного периода в один голос возвестили о рождении «самобытного», «истинно народного»

писателя. Этой же точки зрения придерживается и С. П. Шевырёв, который в критическом анализе русской литературы за 1846 г. на зывает далевские «Повести, сказки и рассказы» «одним из лучших украшений прошлогодней словесности». Он считает В. И. Даля автором, который «познакомился с Русью не в кабинете, не по кни гам, и который умеет заставить прочесть всё, что ни выйдет из под его пера» [533]. Этот же критик в статье «Взгляд на современ ную русскую литературу» (1842) напрямую связывает сказочное и реалистическое творчество В. И. Даля. Он утверждает, что именно в сказках вызревало уникальное авторское представление о народ ности [532]. Эта связь с фольклором, поэтикой фантастики, мисти ки, волшебства, а также анекдота, притчи, бывальщины явственно ощущается в повестях В. И. Даля.

В современном литературоведении далевские повести 1840-х гг.

изучены не равномерно. Произведения «Майна», «Вакх Сидоров Чайкин», «Жизнь человека», «Павел Алексеевич Игривый» уже были предметом научного анализа, в посвящённых им статьях авторы в целом проанализировали их идейно-художественные особенности [42;

90;

179;

373;

448;

449;

487;

490, с. 201 – 273;

501]. При исследо вании повестей «Мичман Поцелуев», «Похождения Виольдамура»

учёные обратили внимание на какой-то один аспект – творческая история, отражение жизненных реалий, местного колорита, специ фика юмора [67, с. 47 – 50;

294, с. 21 – 22, 24 – 26;

14;

180, с. 119 – 122;

220, с. 66 – 71, 73 – 75;

436]. Повести «Колбасники и борода чи», «Отец с сыном» никогда не были предметом научного рас смотрения.

В этнографической повести «Майна» (Москвитянин, 1841, № 10) В. И. Даль создаёт колоритный образ свободолюбивой, умной, на ходчивой и изобретательной киргизской девушки, которая актив но борется за своё личное счастье всеми способами – бегством из родного дома, когда отец без её согласия хочет выдать замуж за старого богатого многожёнца;

хитростью и обманом, уговаривая бедного дурачка Куцего помочь ей добраться до кочевья Сакал бая, чтобы якобы выйти за него замуж;

демонстрацией смирения и покорности перед будущим свёкром и мужем, ведь её женская сме лость и решительность в вопросе сватовства и женитьбы идёт враз рез с восточными традициями.

Произведение прекрасно передаёт местный колорит: в сюжет ное повествование введены описания киргизской степи, рассказ о нравах, обычаях, устном народном творчестве нации, анализ взаи моотношений родов и семей, проживающих на данной территории народностей. Рассказ о поступке Майны соотносится с бытующи ми здесь легендами и бытовыми высказываниями об особеннос тях национального характера степного человека, свободолюбие и вольнолюбие которого являются способом существования и воп лощаются в историях духовных, сердечных привязанностей (легенда о киргизском султане Каинпе, отрицание осёдлости).

Трогательная история жизни и взросления молоденького мич мана Смарагда Поцелуева в «Мичмане Поцелуеве, или Живучи оглядывайся» (Рус. беседа, 1841, т. 2) автобиографична. Так же, как и герой социально-бытовой повести, В. И. Даль учился в Мор ском кадетском корпусе, служил в г. Николаеве, принимал участие в военных кампаниях, писал стихи, а затем и прозу, влюблялся, хо дил на светские балы. Автобиографичными являются и характе ристика воспитательной системы корпуса, и собирательская дея тельность Смарагда. Безусловно, «Мичман Поцелуев» стоит в од ном ряду с автобиографическими повествованиями Н. М. Карам зина «Рыцарь нашего времени», произведениями А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова, в которых сильны элементы автобиографично сти. В. И. Даль способствовал таким образом развитию подобного рода повествований. Они – нашли свою завершённую форму в се мейных хрониках С. Т. Аксакова и Л. Н. Толстого.

Ещё одной особенностью произведения является приурочен ность действия к Украине в целом и Крыму в частности. Мичман едет служить в Николаев, затем переезжает в Севастополь, посе щает Инкерман, Симферополь, видит о. Змеиный. Повесть богата маринистическими зарисовками – крымская природа (море, горы, в частности знаменитый Чатырдаг, заливы и бухты), морские про гулки вдоль побережья Чёрного моря, борьба корабля и его экипа жа с неумолимо разбушевавшейся водной стихией, которая приво дит к гибели судна. Всё это создаёт необходимый фон для переда чи собственно сюжетного повествования, раскрытия характеров главных действующих лиц и их конфликтов.

Обретший свободу после окончания Морского военного кор пуса, романтично настроенный юноша жадно впитывает все новые впечатления, служба не является его единственным интересом. Он пишет стихи, влюбляется, заводит многочисленные знакомства с семьями тех городов, куда его забрасывают судьба и дела служ бы. Шестнадцатилетний мичман горяч, влюбчив, легко вступает в контакты с людьми, открывает свою душу и поверяет тайны. От подобного «безрассудного» поведения его старается уберечь и ог радить барон Адель фон Адельсбург, который оказался случайным попутчиком героя, а потом наставником и соседом по комнате.

Подобное достаточно грубое вмешательство в личную жизнь вы зывает протест Смарагда, а впоследствии приводит к разрыву. Рас сказчик обосновывает подобное отношение барона к юноше осо бенностями его характера, происхождением, искренней тревогой за будущее мичмана и даже некоторой завистью к коммуникабельно му молодому человеку. Наверное, подобное строгое отношение к Смарагду было неоправданным. Жизненный опыт, приобретённый юношей, изменяет его характер: он становится серьёзнее, сдержан нее, не бросается ко всем с поцелуями, задушевными беседами, в начальнике видит не друга, а вышестоящий чин, перестаёт писать стихи, переходя к прозе. Его полудетская увлечённость Ольгой Суходольной перерастает в глубокое серьёзное чувство, и Смарагд женится. В подобном «перерождении» можно увидеть далекий ана лог сюжета «Обыкновенной истории» И. А. Гончарова.

В предисловии к повести «Вакх Сидорович Чайкин, или Рас сказ его о собственном житье-бытье за первую половину жизни своей» (Библ. для чт., 1843, № 3) В. И. Даль предупреждает чита теля, что не стоит искать здесь единства, целостности, что это со брание пёстрых картин жизни. Это так только отчасти. Соединяет все эпизоды повествования образ рассказчика – Вакха Сидорова Чайкина. Он повествует (от 1 л.) о своей непростой жизни, в кото рой социальное положение чудесным образом несколько раз изме няется – после случайной встречи с крёстным, нахождения отца.

Перед нами социально-бытовая повесть с элементами плутовско го повествования.

Герой сам стремится воздействовать на судьбу, строить свою жизнь. Он служит в армии, получает медицинское образование, ра ботает лекарем, находит свою любовь и женится. Вместе с тем Вакх сталкивается в своей жизни с жестокостью и несправедливо стью со стороны власть имущих, судьба к нему явно немилосерд на: получив хорошее образование вместе с помещичьими детьми, он после смерти своего благодетеля оказывается крепостным;

се мья полковника отказывается принимать простого унтер-офицера, узнав о взаимной привязанности Вакха и их дочери Груши;

светс кое общество провинциального города Алтынова распускает слухи об уездном враче Чайкине, ставшем неугодным опошлённому, но имеющему вес в городе семейству Калюжиных и т. п.

Во всех ситуациях Вакх Сидоров не теряет собственного дос тоинства, не заключает сделок с совестью. Близкие ему люди (на пример, Негуров) обладают аналогичными человеческими каче ствами. На их фоне становятся явственными пороки и недостатки представителей помещичье-чиновничьей системы России первой трети XIX в. (Иван Яковлевич Шелоумов, Гаврила Андреевич Го рипалов, Калюжины). Повествование насыщается яркими и коло ритными социально-бытовыми зарисовками, которые в большин стве своём имеют сатирическую окраску. Они сближают далевс кую повесть с произведениями Н. В. Гоголя, Г. Ф. Квитки-Основь яненко, Д. В. Григоровича и других современников.

Социально-бытовая повесть «Похождения Христиана Христи ановича Виольдамура и его друга Аршета» (Библ. для чт., 1843, т.

61 – 62) рассказывает о жизни талантливого музыканта, родивше гося в семье немецкого капельмейстера. С детства Виольдамур обладал незаурядными способностями, которые вначале развивали любящие родители, а после их смерти к этому стремился и сам герой. Однако окружающая действительность была немилосердна к гению, а он, в свою очередь, плохо приспосабливался и уживался в обывательской среде г. Сумбурова. Сходные ситуации часто воз никали в произведениях о людях искусства в русской литературе 1830 – начала 1840-х гг.: Н. А. Полевой «Живописец» (1833), «Аба донна» (1834);

А. В. Тимофеев «Художник» (1833);

В. Ф. Одоевс кий «Импровизатор» (1832), «Живописец» (1839);

Н. В. Гоголь «Пор трет» (1835, 2-я ред. – 1842);

И. И. Панаев «Дочь чиновного чело века» (1839), «Белая горячка» (1840);

В. А. Соллогуб «История двух калош» (1839) и др.

В. И. Даль показывает идеальные устремления молодого му зыканта: он хочет досконально изучить теорию музыки, виртуозно играть все на музыкальных инструментах, усовершенствовать не которые из них. В этой связи можно вспомнить исторические твор ческие личности XVIII – первой половины XIX вв.: Ж.-Ж. Руссо, ко торый создал альтернативную нотную систему, О. И. Сенковского, усовершенствовавшего орган. Для гения в идеале нет предела со вершенствования, однако реализовать подобную жизненную програм му всегда мешают обстоятельства и непонимание окружающих.

Виольдамур не стал исключением. Социум к нему жесток и несправедлив. Вначале его обкрадывает дядя-опекун, забирая после смерти родителей всё имущество и оставляя молодого человека без гроша в кармане;

затем его изгоняет квартирная хозяйка за чрезмерный шум от музыкальных упражнений;

в г. Сумбуре перед концертом друг забывает прислать за музыкантом коляску, Виоль дамур переохладился и сорвал своё выступление, чего обыватель ская публика простить ему не смогла;

наконец, от нищеты и сумас шествия его спасает молодая вдова Ахтимьева, которая предлага ет заключить с ней законный брак, однако впоследствии оказыва ется, что женщина просто стремится поправить свою подмочен ную после рождения шести детей репутацию. Она не воспринима ет Виольдамура как личность, а тем более как талантливого музы канта. Жена, перевезя бедного художника в свой дом, вместе с бра том начинают жестоко издеваться над ним. Этого Виольдамур не выдерживает и покидает своё последнее пристанище. Физически и духовно сломленный, он погибает. Единственным другом музыкан та, по-настоящему преданным и любящим, был пес Аршет, которо го ещё щенком герой спас от неминуемой смерти от рук злобной кухарки дядюшки. Тема дружбы и взаимопонимания человека и собаки у В. И. Даля продолжает начатую И. С. Тургеневым в рас сказе «Муму» традицию, впоследствии представленную многочис ленными вариантами (А. П. Чехов «Каштанка», А. Куприн и др.).

Произведение наполнено мягким светом авторской искренней симпатии к непризнанному гению. Повествование о его приключени ях и конфликтах с сумбуровскими обывателями окрашено юмором.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.