авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |

«Министерство образования и науки, молодёжи и спорта Украины Государственное учреждение «Луганский национальный университет имени Тараса Шевченко» Восточноукраинский ...»

-- [ Страница 9 ] --

Таким образом, в произведениях циклов о народе В. И. Даль, А. Ф. Писемский, Марко Вовчок, Н. В. Успенский откликнулись на животрепещущие проблемы жизни общества конца 1850 – начала 1860-х гг.: бюрократия, любовь и семья, религиозность, воровство, пьянство, воспитание в дворянской среде, либеральные реформы.

Все авторы рассматриваемых циклов в целом восхищаются пози тивными явлениями народной жизни (любовь, крепкая дружная се мья) и осуждают негативные (бюрократизм, воровство, пьянство, формализм в воспитании и др.). При этом в зависимости от «взгля да» каждого писателя на общество, представлений о целях и даль нейших путях его развития, различаются акценты, расставленные в произведениях, оценка глубины и серьёзности обнаруженных со циальных проблем. Важно подчеркнуть, что в своих «Картинах из русского быта» В. И. Даль откликается на все выявляемые в про изведениях А. Ф. Писемского, Марко Вовчка и Н. В. Успенского проблемные вопросы народной жизни. Между тем, количество про изведений, отражающих те или иные проблемы действительности, в циклах разных авторов варьируются. Качество анализа, т. е. мо тивация героев, острота постановки отдельных проблем националь ной действительности, в текстах циклов также разнятся. В. И. Даль вскрывает язвы общества, но он не абсолютизирует зло националь ной жизни, находит в ней много позитивных моментов. Это отлича ет его тексты от произведений Н. В. Успенского. В. И. Даль видит в религиозности крестьянства норму патриархальной русской жиз ни, а Марко Вовчок и Н. В. Успенский равнодушны к религии или резко осуждают такие настроения. В. И. Даль и Н. В. Успенский клеймят и развенчивают административно-бюрократическую сис тему. Марко Вовчка этот аспект вовсе не интересует.

В «Картинах…» Казак Луганский от сказок, физиологических очерков и повестей переходит к небольшим рассказам и очеркам зарисовкам без определённого сюжета. Это отчасти связано с тем, что писатель занимается литературой в этот период мало, сосре дотачивается на научной деятельности. Кроме того, изменяется авторский подход к художественному произведению. В. И. Даль испытывает потребность писать крохотные рассказы – «картины», они становились аналогом словарной статьи. В связи с этим можно говорить о перестройке его мышления. По крайней мере, об изме нении направленности интересов.

Необходимо отметить жанровое богатство цикла. Хотя на пер вый взгляд это всё маленькие рассказы, которые автор называет «бывальщины», но, по сути, это предания, были, пустобайки, очер ки, анекдоты, легенды и притчи. В жанре «картины» рассказ не претендует на обобщение, глубокий анализ действительности. В.

И. Даль в своём цикле идёт не вглубь, а вширь. Исследование осо бенностей национального народного характера происходит не за счёт глубокого сложного психологического анализа, а комбинации разно образных индивидуальных и типических общечеловеческих и спе цифических национальных черт человеческого характера в рамках цикла.

Близок по жанру к В. И. Далю Н. В. Успенский. У него тоже рассказы – «картины», не претендующие на целостность, просто кусочек жизни.

Среди жанровых особенностей очерков А. Ф. Писемского мож но выделить документальность основы, актуальность тематики, выдвижение на первый план колоритной бытовой и речевой харак теристики изображаемой жизни, значительную индивидуализацию характеров, небольшое количество описаний и зарисовок натурали стического и этнографического характера, замедляющих сюжет.

Конфликтная ситуация становится основой сюжетного развития и психологического раскрытия образов. От описательного деревенс кого очерка писатель переходит к жанру событийного психологичес кого рассказа, от изображения типа крепостного мужика – к изобра жению индивидуального характера. Повествованию А. Ф. Писемско го присуще эпическое спокойствие [313, с. 18 – 19;

462, с. 10].

Основная масса произведений Марко Вовчка – рассказы, но некоторые из них перерастают в небольшие повести («Купеческая дочка», «Игрушечка»).

У В. И. Даля выбранный жанр «картин» не давал больших возможностей для психологического анализа ситуаций. Из ряда его произведений необходимо сразу исключить тексты, основанные на фольклоре (легенды, предания), в которых не могли быть изобра жены индивидуальные характеры, только типы, а также этнографи ческо-бытовые зарисовки. В целом ряде произведений В. И. Даля ситуации простые, житейские (семейные ссоры, неразделённая любовь, запреты жениться, кражи, обман и т. д.). Здесь всё укла дывается в пословично-поговорочные формулы: некоторые тексты открываются или завершаются такими моральными выводами ав тора («Кандидаты», «Невеста с площади», «Подтоп», «Светлый праздник», «Разсват», «Дышло», «Русак», «Сын», «Чудачество», «Неправедно нажитое»). Часто в далевских произведениях психо логическая борьба заканчивается обращением к религиозной мо рали и нравственности («Искушение», «Удавлюсь, а не скажу», «От цовский суд» и др.). Иногда развязка в них внешняя, случайная, хотя и внутренне обусловленная помощью рода, патриархальной приверженностью («Петруша с Параней», «Архистратиг», «Праде довские ветлы», «Памятка» и др.). В некоторых случаях наблюда ются непростые психологические коллизии: показана внутренняя борьба со страстями или охватившая любовь к богемной певичке, рассказывается, как мужа забивает жена, как есть возможность изменить жизнь, а человек её не меняет, как простая крестьянка превращается в барыню («Грех», «Бред», «Любовь по гроб», «Кре стьянка», «Пчелиный рой» и др.) Лучше всего В. И. Далю удаётся социально-психологический анализ, в этом сказывается его опыт создания физиологических очерков. Мы видим в цикле исследова ние психологии крестьянства, чиновничества, мелких помещиков в стандартных и нестандартных ситуациях (взяточничество, вымо гательство, взаимоотношения крестьянской общины и представи телей административной системы, крючкотворство чиновников, при обретающее вселенские масштабы). Здесь заложен мощный са тирический пафос. Также для цикла характерны социально-психо логические очерки и зарисовки («Благодетельницы», «Два лейте нанта»). В них воплощается нравственный идеал автора.

Ближе всего в этом плане к произведениям В. И. Даля стоят рассказы Н. В. Успенского. У него рассматривается психология со циальной группы (крестьянства, мещанства, мелкопоместного дво рянства), при этом нет глубоких психологических мотивировок. В произведениях мы не увидим ни истории становления характеров, ни тонкого психологического анализа. Драматизм и напряжённость си туаций достигается густотой и сочностью эпизодов и картин.

Напротив, у А. Ф. Писемского авторские приёмы мотивиров ки поступков персонажей и событий многосторонне раскрывают в сюжете, кажущемся нестройным, связь характера и конфликта, делают почти каждую черту индивидуальности персонажа двига телем развивающегося действия. Описания подводят читателя к более углублённому пониманию личности героев. Это обусловило глубину типизации, социальную и психологическую убедительность изображённых писателями характеров [313, с. 14 – 17]. В произве дениях Марко Вовчка намечается развитие характеров и индиви дуализация образов. В них усложняются психологические колли зии, которые призваны показать глубокую и богатую нравственную внутреннюю жизнь крестьян.

Многие «картины» из жизни крестьян у В. И. Даля имеют ярко выраженный этнографический характер. Автор даёт описания быта, создаёт бытовые и этнографические зарисовки, анализирует язы ковые особенности отдельных регионов России. Так, в рассказе «Бесчестье» показаны образ жизни, специфика произношения кре стьян мордовской деревни, которую населяют русские;

в «Праде довских вётлах» автор повествует о различиях в отношениях крес тьян к рекрутскому набору в разных губерниях России, о костром ских шерстобитах;

в «Медведях» даётся справка этнографическо го характера о том, почему медведи, которые ходят с поводырями, называются «сергачскими боярами» и «сморгонскими студента ми»;

в «Ворожейке» сопоставляется образ жизни и уровень благо состояния центральных и северных регионов России. В «бываль щине» «Авсень» дано описание святочных гаданий на жениха на Васильев вечер;

в «Заумаркиной могиле» рассказывается о празд новании радуницы и семика у устюжан;

в «Богатырских могилах»

приведены размышления о «сродстве и потаённой связи» языков, обычаев, поверий и преданий у разных племён и народностей. Чаще всего подобные этнографические вставки органично входят в про изведение, помогают понять конфликт, поступок и характер героя, иногда текст в целом посвящён анализу этнографических особен ностей определённой местности («Говор»). В некоторых рассказах изображается быт нерусского населения России: «Цыганка», «Свет лый праздник», «Сухая беда», «Греки», «Евреи и цыганы» и др.

Характером использования в художественном произведении этнографического материала близок В. И. Далю А. Ф. Писемский.

В текстах писателей даны описания сельского уклада и нравов, по верий (костромского края) и обычаев, обрядов и суеверий. В «Пи терщике» рассказчик описывает Чухломский уезд, сравнивая его с другими (дома, их украшения, занятия крестьян отхожими промыс лами, особенности произношения женщин) [341, с. 188 – 190]. В очерке «Плотничья артель» один из героев Сергеич рассказывает о свадебном обряде, в котором часто сам принимает участие (сго вор, дарение, причитания невесты) [341, с. 326 – 330]. Напротив, у Марко Вовчка и Н. В. Успенского собственно этнографических опи саний нет.

В «Картинах из русского быта» В. И. Даля реалистические рассказы тесно соприкасаются с преданиями, легендами, события в которых фантастичны, чудесны, а в характере их героев, следо вательно, много условного. Автор использует сюжеты фольклор ных произведений – сказки («Другая круговая беседа»), предания («Круговая беседа», «Послух», «Червонорусские предания», «Упырь», «Полунощник», «Заумаркина могила» и др.), былины («Две былины»), былички («Клад»), анекдоты («Другая круговая бесе да», «Цыган (Пустобайка)», «Евреи и цыганы»). Паремии употреб ляются в речи рассказчика и героев. Они характеризуют сюжет ную ситуацию, персонажа, служат завязкой повествования или ито говым выводом. Для цикла в целом характерен значительный фоль клоризм.

Подобного богатства и разнообразия включения фольклора в произведения циклов других авторов не наблюдается. Вместе с тем, необходимо отметить, что циклы всех писателей, анализируемых нами, имеют связь с фольклором. Но фольклоризм в них существен но отличается от далевского.

У А. Ф. Писемского присутствуют отдельные фольклорные мотивы – причитания невест, пословицы и поговорки в речи геро ев, однако нет фольклоризма сюжета. В большинстве произведе ний Марко Вовчка художественно-языковые способы подчиняют ся ещё фольклорной традиции, тогда как фабула всё больше отхо дит от неё. Только героини «Надёжы» и «Катерины» связаны с фольклорными прототипами, девушками из лирических песен о несчастной любви [43, с. 92 – 93]. Писательница демонстрирует прекрасное знание украинского фольклора и в соответствии с этим создаёт образы украинских женщин. В фольклоре можно найти параллели к мотивам, средствам художественной выразительнос ти и разговорным оборотам речи «Рассказов из русского народно го быта» Н. В. Успенского. Фольклоризм здесь проявляется не на уровне сюжета, а в речи героев (рассказывание сказок, послови цы, поговорки, фразеологизмы), что становится основным сред ством их характеристики.

Рассказчик В. И. Даля не может остаться безучастным на блюдателем. Не часто, но всё-таки встречаются в текстах «Кар тин…» комментарии повествователя, особенно в начале или в кон це произведения. Объективность в далевском повествовании соче тается с субъективностью.

В. И. Даль предстаёт в цикле как мастер занимательного рас сказа. Для его произведений характерны живые диалоги, передача речевых особенностей разных слоёв общества.

Многоплановость повествования в цикле поддерживается сложной системой рассказчиков. Можно сказать, что далевский рассказчик и повествователь – просвещённый человек, знаток эт нографии, фольклора, народного быта, национальных устоев (раз ных народностей), по-видимому путешественник («Сухая беда»).

Понятно, что он связан с армейской средой («Капитанша», «Прокат», «Родство и служба»), военно-морским флотом («Два лейтенанта»), знаком с бытом восточных народов («Осколок льду», «Самовар»), имеет свои представления о системе воспитания («Благодетельницы», «Боярыня»). Он очень напоминает самого автора. Вместе с тем этот рассказчик как бы выступает в других ликах (управляющий в «Клику ше», рассказчик-чиновник в «Хлебном дельце»), что связано со спе цификой материала и задачами повествования.

Стиль произведений В. И. Даля – сказ, диалогизированное по вествование (с разговорными интонациями). Повествование в ос новном ведётся от 1 лица, иногда появляются или несколько рас сказчиков (беседа) («Круговая беседа», «Вторая круговая бесе да»), или монолог героя, размышления повествователя («Бред», «Боярыня», «Благодетельницы», «Два лейтенанта», «Рассказ плен ников…»). Часто рассказ или начинается, или заканчивается каки ми-то суждениями нравоучительного характера. Повествование в таком случае – картинка, опровержение или подтверждение данно го вывода («Беглянка», «Вор», «Мандарин», «Сын», «Говор»). В «Колдунье» и «Выемке» в примечании указан источник произведе ния (найденная рукопись), что позволяет рассказчику дистанциро ваться от рассказываемого, ввести новый, дополнительный лик повествователя, подчеркнуть временную отдалённость изобража емого от современности.

Так В. И. Даль создаёт многомерный мир своего цикла. Он сочетает разные подходы к отображению национальной действи тельности. В «Картинах из русского быта» возникает объёмность и глубина изображаемого.

Несколько форм персонификации автора мы обнаруживаем в произведениях цикла А. Ф. Писемского. Это слушатель и свиде тель событий, своими вопросами и репликами направляющий пове ствование («Питерщик», «Леший», «Плотничья артель»), предва рительные характеристики отдельных персонажей с помощью дру гих героев («Леший», «Плотничья артель»). Систему повествова ния в произведениях составляет личность рассказчика, близкая ав торскому «я», а рассказчики – герои, в своих историях раскрываю щие глубину конфликтов, проблем, характеров [462, с. 9 – 10]. Осо бенность стиля писателя и его новаторство характеризует спокой ный, «объективный» тон повествования, отсутствие эмоционально сти и лиризма.

В произведениях Марко Вовчка воплощена точка зрения крес тьянки-рассказчицы, которая сочувствует, сопереживает своим ге роиням. Стиль произведений – иллюзия непринуждённого сказа.

Простонародная речь рассказчицы-крестьянки обладает редкост ной мелодичностью ритмизированной прозы, задушевным тоном повествования.

Необходимо также отметить, что А. Ф. Писемский (внутри произведений) и Н. В. Успенский (отдельные тексты) вкладывали рассказы о мужицкой доле в уста крестьян («Поросёнок», «Хоро шее житье», «Старуха» и др.). У В. И. Даля подобный приём ис пользован в целом ряде «картин» («Беглянка», «Круговая беседа», «Другая круговая беседа», «Рассказ Верхолонцева о Пугачёве», «Рассказ пленника Фёдора Фёдорова Грушина» и др.).

Близость в отношении В. И. Даля и Н. Г. Успенского к русско му народу и глубокие различия художественных принципов его изоб ражения в произведении можно выявить при сопоставлении выска зываний критиков В. Г. Белинского о В. И. Дале (1846) и Ф. М. Дос тоевского о Н. Г. Успенском (1861). Ф. М. Достоевский отмечал, что «г-н Успенский, во-первых, любит народ, но не за что-то и по тому-то, а любит его как он есть. Для него всё дорого в народе, каждая черта;

вот почему он так и дорожит каждой чертой. С виду его рассказ как будто бесстрастен: г-н Успенский никого не хвалит, видно, что и не хочет хвалить;

не выставляет на вид хороших сто рон народа и не меряет их на известные, общепринятые и выжатые цивилизацией мерочки добродетели. Он и не бранит за зло, даже как будто и не сердится, не возмущается» [169, XIX, с. 182 – 183].

В. Г. Белинский считал: «Любовь г. Даля к русскому человеку – не чувство, не отвлечённая мысль: нет! Это любовь деятельная, прак тическая. Не знаем, потому ли знает он Русь, что любит её, или потому любит её, что знает, но знаем, что он не только любит её, но и знает. К особенности его любви к Руси принадлежит то, что он любит её в корню, в самом стержне, основании её, ибо он любит простого человека, на обиходном языке нашем называемом крес тьянином и мужиком (курсив авт. – Н. Ю.). И – боже мой! Как хорошо он знает его натуру, он умеет мыслить его головою, видеть его глазами, говорить его языком. Он знает его добрые и его дур ные свойства, знает горе и радость его жизни, знает болезни и ле карства его быта…» [29, X. с. 80]. Общее у писателей народолю бие, стремление к объективности, граничащей с объективирован ным (натуралистическим) изображением объекта исследования, детализированное, мнимо бесстрастное воспроизведение «мелочей жизни», перевес правды при соединении «поэзии и правды». Но спо собы достижения этого объективизма разные. Наверное, поэтому современные авторам критики сразу же причислили первые произ ведения о народе Н. В. Успенского к «школе» В. И. Даля и лишь потом начали искать отличия в их произведениях.

Показать человека в неповторимости облика, в своеобразии его внутреннего склада, определить социальную принадлежность, – этим целям подчиняли все рассматриваемые авторы отбор сло весных ресурсов, фразеологию персонажей, употребление ими диа лектизмов и профессионализмов. Воспроизведение разговорного языка со всеми его едва уловимыми смысловыми оттенками обна руживается в искусном построении диалогической речи. В диало гах и монологах крестьян хорошо раскрывается их психология и мораль. Насыщая повествование паремиями, просторечной и раз говорной лексикой, писатели тем самым содействовали демокра тизации современного им литературного языка.

А. Ф. Писемский и В. И. Даль стремятся ввести в отдельные произведения диалектизмы и разъяснить особенности речи данно го региона. А. Ф. Писемский обратился к хорошо знакомым ему говорам северо-западных уездов Костромской губернии (чухломс кому, буйскому, солигачскому и др.). В. И. Даль прекрасно знает разные говоры, рассуждает об этом и использует особенности ре чений в «Бесчестьи», «Говоре».

Для манеры повествования Н. В. Успенского характерен на смешливый, злоязыкий юмор. Его циклу присущи комические бы товые детали, юмористическая окрашенность эпизодов (Антошка из рассказа «Змей»). Нужно отметить склонность самого Н. В. Ус пенского к балаганству и балагурству. В какой-то степени это ха рактерно и для личности В. И. Даля: современники отмечали спо собность писателя к розыгрышам, комическим сценкам, подража ниям. У В. И. Даля комизм связан в основном с фольклорными анекдотами, но в «Картинах…» нет ярко выраженных комических персонажей. Заметим, что для циклов А. Ф. Писемского и Марко Вовчка комизм вообще не характерен.

У В. И. Даля, Марко Вовчка и А. Ф. Писемского бытопись но сит чёткий, деловой, констатационный характер. Она не выполняет ярко выраженной описательной функции, а выступает разновиднос тью мотивировки, создающей фон для развития действия и раскры тия сущности персонажей. Пейзажные зарисовки играют в тексте предельно сдержанную мотивировочную роль. Их объём незначите лен.

В целях углубления портретной индивидуализации А. Ф. Пи семский и Марко Вовчок особое внимание уделяли взгляду, жестам персонажей, их одежде и деталям костюма. Подобные возможнос ти им давал жанр, в котором они работали, – психологический рас сказ, повесть. У В. И. Даля и Н. В. Успенского в небольших расска зах-«картинках» такой возможности нет было.

Таким образом, при сопоставлении художественных особен ностей циклов из народной жизни В. И. Даля, А. Ф. Писемского, Марко Вовчка и Н. В. Успенского необходимо обращать внима ние на жанрово-стилевые признаки, особенности психологизма, эт нографизма, функции фольклора, особенности комизма. Стили на званных выше авторов не похожи, зато в них есть (в том или ином объёме и качестве) все художественные особенности, присущие позднему творчеству В. И. Даля. Писателей сближает этногра физм, фольклоризм, углубляющий реализм повествования. Сближа ют произведения В. И. Даля, А. Ф. Писемского, Марко Вовчка, Н. В. Успенского то, что авторы используют сказовые элементы, разговорные и просторечные слова и выражения. Вместе с тем В. И. Даля от А. Ф. Писемского отличают отсутствие эпического спокойствия повествования, лиризма, прямого выражения авторс кой точки зрения. Подобные расхождения подчеркивают своеоб разие произведений писателей.

Близкие В. И. Далю представления о народе, выраженные в «Картинах из русского быта», в разные периоды развития русского общества и литературы найдут своё воплощение в творчестве от дельных писателей-народников 1870 – 1880-х гг. (идеализация сель ской общины, «мира»), новокрестьянских поэтов начала XX в., пред ставителей «русского зарубежья» (И. Шмелёв, А. Ремизов), писа телей-«деревенщиков» 1960-х гг.

Таким образом, мы приходим к выводу о близости тематики, проблематики, идейной специфики отдельных произведений В. И. Даля и других авторов 1860-х гг. (восхищение положитель ными качествами народа и обличение отрицательных, критика чи новничье-бюрократической системы России, проблемы воспита ния и др.). Вместе с тем «Картины из русского быта» отличает значительный объем (100 произведений), отсутствие больших про заических жанров (очерки, предания, легенды, короткие расска зы), умеренность критики самодержавно-крепостнических усто ев русского общества, опора писателя на духовные православные начала народной жизни.

5.2. В. И. Даль и этнографическое направление в русской литературе середины XIX в.

Если в 1840-х гг. критиками отмечалась связь В. И. Даля с отдельными литераторами, создающими произведения о народе, то уже в начале 50-х гг. П. В. Анненков в статье «По поводу романов и рассказов из простонародного быта» заявил о сложившейся в рус ской литературе так называемой «очерковой школе повести» или «школе Даля», к которой причислял А. А. Потехина, Д. В. Григоро вича, А. Ф. Писемского, П. И. Мельникова-Печерского [322, с. 103].

С некоторыми оговорками он также относил к «школе» И. С. Тур генева.

Данное утверждение нашло своё разное воплощение и прелом ление в работах критиков и литературоведов следующих поколений (А. М. Горького, Г. Виноградова, В. В. Виноградова, В. Гусева, В. Базанова, Л. М. Канкавы, В. Ф. Соколовой, А. Л. Фокеева). Не ставя перед собой задачи привести здесь все точки зрения назван ных учёных по этому вопросу (они во многом совпадают), отметим самые значимые. А. М. Горький в своей «Истории русской литера туры» считает, что как беллетрист, автор рассказов из народной жизни, В. И. Даль влиял на русских писателей так называемой «эт нографической школы», к которым можно причислить Г. И. Успен ского, Ф. М. Решетникова, Н. И. Наумова, Ф. Д. Нефёдова [91, с. – 188]. М. В. Канкава добавляет к этому списку П. И. Мельникова Печерского, А. Ф. Писемского и «в какой-то степени» Н. С. Леско ва, т. к. «все они учитывали опыт Даля в области художественного этнографизма» [201]. Л. М. Лотман утверждает связь со «школой Даля» А. Ф. Писемского, которому присущи ориентация на живой факт, очерковость описаний, отчётливо выраженный этнографизм и др. [254, с. 217]. В. Ф. Соколова, выделяя в русской литературе середины XIX в. «школу Даля», в целом согласна с мнением П. В.

Анненкова. Она обращает также внимание на членов этнографи ческого отдела РГО, которыми в разное время были писатели П.

И. Мельников, С. В. Максимов, Г. Данилевский, А. А. Потехин [435, с. 68]. Наиболее основательно вопрос о «далевской этнографичес кой школе» разработан в докторской диссертации и статьях А. Л. Фокеева [492 – 495]. Учёный выделяет её в едином литера турном процессе, в рамках которого шло развитие русского реализ ма. Традиции В. И. Даля развиваются и углубляются Д. В. Григо ровичем, И. С. Тургеневым, А. Ф. Писемским, П. И. Мельнико вым-Печерским [493, с. 17].

Наша задача в данной части работы – рассмотреть на конк ретных примерах, как происходило взаимодействие (личное и твор ческое) в период 1840 – 1860-х гг. В. И. Даля и писателей, которых критики и литературоведы относят к его «школе»;

понять, насколь ко оправдано в каждом отдельном случае причисление автора к далевскому «направлению».

Существенной особенностью изучения этой проблемы в лите ратуроведении является смешение учёными при проведении парал лелей между творчеством В. И. Даля и представителей «школы Даля»

авторских произведений разных периодов, что не позволяет объек тивно проанализировать возможность влияния. Также накопленные наблюдения связей В. И. Даля и И. С. Тургенева, Д. В. Григоровича в работах 1960-х гг. значительно устарели [30, с. 30 – 43;

413].

Прежде всего, нужно определить, на какие конкретно произве дения могли обращать внимание современники В. И. Даля, усваи вая его опыт художественного изображения русской народной жиз ни в 1840-х гг., а на какие – в 1850-х, 1860-х гг.

В произведениях о народе В. И. Даля 1840-х гг. мужик, крес тьянин, и его крепостной быт показаны в физиологических очерках «Петербургский дворник» (1844), «Денщик» (1845), «Русский му жик» (1846), рассказах из народного быта «Хмель, сон и явь» (1841), «Где найдёшь, не чаешь…» (1846), отдельных текстах цикла «Кар тины из русского быта», выходивших в 1848 г. в периодике («Ав сень», «Сын», «Неправедно нажитое», «Ворожейка», «Нога», «Вор», «Искушение», «Упырь. Украинское предание», «Колдунья», «Говор», «Чудачество», «Заумаркина могила» и др.). В данных произведени ях автор показывает крепостного крестьянина – барщинного и об рочного – в деревне («Русский мужик», «Где найдёшь, не чаешь…», «Авсень» и др.), крестьянина, идущего на заработки и попадающе го в непривычные для него условия городской жизни («Петербург ский дворник», «Денщик», «Хмель, сон и явь» и др.), причём в раз работке темы «крестьянин на заработках» далевское новаторство в 1840-х гг. неоспоримо. Повести же В. И. Даля этого периода не посвящены собственно народной жизни, в них писатель рисует жизнь купцов, чиновников, военных, помещиков, солдат и представителей др. сословий. Наверное, единственным исключением из этого ряда является «Вакх Сидоров Чайкин», в котором писатель показывает сложную судьбу крестьянина-интеллигента.

В нашей работе мы сопоставляем произведения В. И. Даля и Д. В. Григоровича 1840-х гг. (частично более позднего периода, 1850-х гг.), В. И. Даля и И. С. Тургенева 1840-х гг. («Записки охот ника»), В. И. Даля и П. И. Мельникова-Печерского 1850-х гг., В. И. Даля и А. А. Потехина, М. Авдеева – 1850-х гг., а также С. В. Максимо ва – 1850 – 1860-х гг.

Важное место во взаимоотношениях с современниками в 1840-х гг. занимают контакты В. И. Даля и Д. В. Григоровича.

Их знакомство состоялось в 1848 – 1849 гг., после публикации в сборнике Н. А. Некрасова «Физиология Петербурга» очерков В. И. Даля «Петербургский дворник» и Д. В. Григоровича «Петер бургские шарманщики». В 1846 г. В. И. Даль сочувственно отнёсся к молодому автору, предоставил ему свои фольклорные запасы и свой домашний кабинет для занятий [100, с. 425 – 426]. В. И. Даль ввёл Д. В. Григоровича в литературные круги. Так, он пишет ре комендательное письмо в Москву к А. Ф. Вельтману (20 марта 1848 г.), с которым начинающий литератор «сильно желает познакомиться»

[327, с. 528]. О близости во взаимоотношениях В. И. Даля с Д. В. Григо ровичем говорит письмо к М. А. Максимовичу от 12 ноября 1848 г., в котором Казак Луганский, активно занимающийся собиранием фольклора, сетует, что в Петербурге из интеллигенции мало кто сочувствует этому делу: «кроме молодого писателя Григоровича»

[119, с. 3].

Известно недатированное письмо В. И. Даля к Д. В. Григоро вичу, в котором Казак Луганский даёт «дельные» советы автору.

Из него ясно, что литератор просил у В. И. Даля подходящий сю жет [143]. «Всякому известно с десяток случаев в этом роде, но, где надо печатать (подч. Далем. – Н. Ю.) рассказ, и притом с име нем и со всеми обстоятельствами, там нельзя же писать на память кой-что, иначе уличат в ошибке, в выдумках;

а помнить случаи эти до всех мелочей нельзя, обмолвишься. Вот почему Вам остаётся добраться в Мин. вн. дел до архива, по отделению происшествий (подч. Далем. – Н. Ю.), а особенно по представлениям за подвиги к наградам и медалям. В этом случае прилагается не только доне сение, но и самое следствие (подч. Далем. – Н. Ю.), со всеми доп росами и показаниями. Там найдёте много…» [143]. Вероятно, по добные советы В. И. Даль давал молодому писателю и в самом начале их знакомства. Д. В. Григорович усвоил советы уже извес тного автора. Вот как он рассказывал о творческой истории «Пе тербургских шарманщиков»: «Около двух недель бродил я по це лым дням в трёх Подъяческих улицах, где преимущественно сели лись тогда шарманщики, вступал с ними в разговор, заходил в не возможные трущобы, записывал потом до мелочи всё, о чём видел и о чём слышал» [292, с. 82].

В. Г. Белинский в статье «Взгляд на русскую литературу года» сближает произведения В. И. Даля («Небывалое в былом») и Д. В. Григоровича («Деревня»), считая, что оба они имеют меж ду собою то общее свойство, что «интересны не как повести, а как мастерские физиологические очерки бытовой стороны жизни ….»

[29, X, с. 347]. Давая оценку повестям Д. В. Григоровича «Дерев ня» и «Антон Горемыка», В. Г. Белинский подчёркивал их зависи мость от жанра «физиологии» и ставил в прямую связь с творче ством Казака Луганского, отмечая, что в таланте их автора, «мно го аналогий с талантом г. Даля» [29, X, с. 347]. Н. А. Добролюбов в рецензии на повесть Д. В. Григоровича «Четыре времени года»

(1849) сближает писателя и Казака Луганского [168, XVIII, с. 403].

Подобные параллели проводят и современные литературоведы.

Например, В. П. Мещеряков указывает: «Этнографические зари совки, воспроизведение деталей быта, насыщенность фольклором сближает «Прохожего» (произведение Д. В. Григоровича. – Н. Ю.) с рассказами Даля» [292, с. 68].

Действительно, В. И. Даля и Д. В. Григоровича роднят инте рес к народной жизни, этнографии и фольклору, стремление постичь тайну народного характера, критическое изображение изъянов и пороков представителей чиновничье-бюрократической системы.

Переклички между их художественными произведениями много численны.

Близость установкам В. И. Даля сказывается в обращении Д. В. Григоровича к поэтике жанра физиологии, который занимает в далевском творчестве этого периода важное место. Влияние эт нографического очерка, фольклорно-этнографических изучений Д. В. Григоровичем тульского края на стиль его произведений про является в постоянно встречающихся «физиологизмах» и в много численных вставках в художественную ткань очерковых описаний.

Можно сказать, что без таких «вкраплений» не обошлось ни одно творение писателя.

Включение этнографического и фольклорно-этнографического очерков в повести Е. И. Кийко рассматривает как важнейшее сред ство «аналитического изображения общественного быта» [205, с. 283]. Очерковые вставки в текстах В. И. Даля и Д. В. Григорови ча 1840-х гг. содействовали широким обобщениям жизненных явле ний, возможных только благодаря скрупулёзному исследованию изоб ражаемой среды. В очерковом стиле рассказывают писатели о рус ских нравах, обычаях, раскрывая ментальность простого русского человека.

Опыт В. И. Даля, его кропотливое исследование народной сре ды, очерковая манера изложения материала были усвоены Д. В. Гри горовичем. Повести «Деревня» и «Антон Горемыка» воспроизво дят яркие черты крестьянского быта (например, супрядки в избе скотницы Домны), включают рассказы о нечистой силе (лешем, домовом), о появлении мертвецов, воспроизводят главные сцены крестьянской свадьбы (расплетение косы, приезд за невестой).

Фольклор в рассказе является, прежде всего, частью той типичес кой бытовой обстановки, которая окружала Акулину и формирова ла её характер [217, с. 362]. Фольклорно-этнографический матери ал привлекался Д. В. Григоровичем как важное средство изобра жения крестьянского быта: предание о кладоискателе («Пахатник и бархатник»), сцены «обсевания», сопровождаемые приговором «Уроди, боже, всякого хлебца» («Прохожий»), колядование с пени ем, гадание («Авсень») и т. п.

Воссозданию национального фона способствуют устное народ ное творчество и прекрасное знание В. И. Далем и Д. В. Григоро вичем бытовой стороны жизни крестьянина. Казак Луганский очер ки, рассказы и повести насыщает описаниями бытового уклада местности, одежды, жилья, пищи и др. Д. В. Григорович описывает обстановку крестьянской избы со всей её утварью, трактир, играв ший в жизни русского мужика далеко не последнюю роль, расска зывает о «засидках» баб с пряхами и др.

Не случайно созданию «Деревни» (1846), «Антона Горемыки»

(1847) и других крестьянских повестей предшествовала значитель ная работа писателя по исследованию русской действительности, о чём свидетельствуют его записные книжки. Здесь есть зарисовки с натуры, описание различных типов поведения людей, записи со бранных русских поверий Тульской губернии. Как и большинство современников, Д. В. Григорович видит в фольклоре отражение на родного быта и представлений. В «Литературных воспоминаниях»

он рассказывает о встречах в доме В. И. Даля с И. П. Сахаровым, известным собирателем русского фольклора, который в личном общении произвёл на молодого писателя впечатление «грузного», «молчаливого» человека, работы которого «оказались гораздо ин тереснее самого автора» [100, с. 427].

Образы народной поэзии способствуют раскрытию внутрен него мира персонажей Д. В. Григоровича и наиболее полному вы ражению его авторской мысли. Горькие слова народной песни, взя тые в качестве эпиграфа к первой главе повести «Деревня», пред вещают несчастную долю родившейся в «смрадной избе на скот ном дворе» девочке, а архетипический образ тонкой, подрубленной под корень берёзы воспринимается как художественная параллель к образу Акулины. Подобными приёмами в своём художественном творчестве активно пользовался и В. И. Даль («Где найдёшь, не знаешь…», «Савелий Граб» и др.).

Как и у В. И. Даля (например, в очерке «Русский мужик»), у Д. В. Григоровича не допускается идеализации русских нацио нальных нравов и обычаев. От зоркого взгляда художника не ус кользают имеющие место неприглядные стороны народной жизни, которые он расценивает как следствие темноты и забитости кре постного крестьянина. Не случайно славянофилы, благосклонно принявшие повесть «Антон Горемыка» за незлобливость и крот кость главного героя, резко обрушились на «Деревню» (рец. Ю. Са марина в «Москвитянине», 1847, № 2).

В творчестве и Казака Луганского, и Д. В. Григоровича важ ной становится тема порчи народных нравов и разложения патри архального быта. Однако основной причиной этого процесса Д. В. Гри горович считает не отхожие промыслы, как В. И. Даль, а развитие в провинции фабричного производства. Муж Домны несколько лет работает на миткалевой фабрике. К его запоям и буйствам притер пелись все домашние. «Разгульная фабричная жизнь, – рассказы вается о Карпе в повести, – сделала из него горького пьяницу и ещё больше расположила к буйству» [101, I, с. 103]. Фабрика оконча тельно испортила Григория, мужа Акулины, посеяв в его душе «рас положение к ерофеичу».

По аналогии со многими «картинами» В. И. Даля в рассказе Д. В. Григоровича «Прохожий» описания колядок, заговоров, гада ний, хороводов и пирушек занимают большую часть текста и, по сравнению с сюжетным повествованием, являются пышной рамой, в которую вставлен маленький этюд. Здесь же упоминается празд ник «авсень», описанию которого В. И. Даль посвятил одноимён ный рассказ цикла «Картины из русского быта».

Во второй половине 1850 – начале 1860-х гг. созданные Д. В. Гри горовичем рассказы из народной жизни («В ожидании парома»

(1857), «Кошка и мышка» (1857), «Пахатник и бархатник» (1860)) при изображении крестьянской жизни, противопоставленной жизни помещиков, оказываются близкими произведениям В. И. Даля из цикла «Картины из русского быта». Особенно это касается расска за «Пахарь» (1856), идеализирующего представления о жизни кре стьян. Он создан в русле далевских традиций физиологического очерка.

Необходимо указать и на существенные отличия творчества В. И. Даля и Д. В. Григоровича.

«Народные» повести Д. В. Григоровича 1840-х гг. («Антон Го ремыка», «Деревня») отличались от очерка и рассказа о народной жизни, которые создаёт в этот период В. И. Даль, как объёмом включённого в них материала, так и широтой охвата действитель ности, значительно усложнившимся сюжетным построением и боль шей степенью обобщения жизненных явлений. Характеры персо нажей раскрывались не столько через описание, сколько изнутри, а действие не замыкалось в каком-то одном сословии. Характер пер сонажа здесь не ограничивался признаками профессиональной или национально-этнографической среды, а выступал в своих, только ему присущих индивидуально-психологических проявлениях. Обра зы Акулины («Деревня») и Антона («Антон Горемыка») выделя ются из общей крестьянской среды не с целью её характеристики, как это было в физиологическом очерке, а с целью создания инди видуализированных художественных образов людей из народа.

Жизнь крестьянина Д. В. Григорович рисует в трагических тонах. Характерной особенностью крепостной деревни писателю представлялась её социальная разобщённость, классовая обособ ленность. Сменяющие одна другую жуткие картины обыденной жизни простого человека, вытекающие из условий его бытия, со ставляют основное драматическое содержание повести «Антон Горемыка». Деревенский мир и в первой, и во второй повестях Д.

В. Григоровича рисуется косной, чуждой главному герою силой, равнодушной к его горю и страданиям. Как насильно выданная за муж и избиваемая мужем Акулина, так и задавленный нуждой Ан тон в своём несчастье одиноки. Им неоткуда ждать помощи и со чувствия. В этом и заключается трагизм их положения.

Века рабства превратили народ в тупую, чёрствую силу, не способную к состраданию массу. Вырастившая Акулину Домна груба и равнодушна не в силу своих природных качеств, а потому, что беспощадна по отношению к ней самой действительность, ка лечащая людские души и ожесточающая их сердца. Невежество, грубость нравов, бессердечие – вот что характеризует крепост ную русскую деревню в изображении Д. В. Григоровича. Подчёр кивая исключительность, экзальтированность Акулины, её проти воположность окружающей крестьянской массе, писатель делает попытку «показать глубокую натуру» (В. Г. Белинский) в забитой крепостной неволей женщине.

Таким образом, повести Д. В. Григоровича «Деревня» и «Ан тон Горемыка» знаменовали собой серьёзные сдвиги «натуральной школы» в практике и художественных принципах.

Следует отметить влияние на Д. В. Григоровича широко рас пространённых в 1840-е гг. социально-утопических теорий, пропо ведовавших сочувствие униженным в духе общего благоденствия и классового мира, определивших сентиментально-жалостливое отношение к «маленькому» человеку, принявшее в творчестве пи сателя программный характер. Не случайно И. С. Тургенев в «Ли тературных и житейских воспоминаниях» (1869), анализируя «Де ревню», говорил о её некоторых недостатки, сказавшихся в «не сколько изысканном – не без сентиментальности, языке» [466, II, с.

30]. В. И. Даль же стремился всегда объективно и без подобной сентиментальности оценить положительные и отрицательные ка чества русского человека.

Тема «В. И. Даль и И. С. Тургенев» поставлена в литературо ведении, но, на наш взгляд, до конца не решена. О знакомстве В. И. Даля с И. С. Тургеневым и службе последнего в министер стве внутренних дел под руководством В. И. Даля писал Ю. Г.

Оксман [315]. С. Шаталов проанализировал словесно-речевые фор мы повествования в прозе В. И. Даля и И. С. Тургенева: молодой писатель учитывал опыт Казака Луганского в этой области и твор чески развивал его [530].

Воздействие со стороны В. И. Даля И. С. Тургенев испытал в первой половине 40-х гг. Начинающий писатель, служивший в – 1845 гг. в Министерстве внутренних дел у Л. А. Перовского под непосредственным началом В. И. Даля [315], не мог избежать его влияния – и как учёного-этнографа, и как писателя, которого В. Г. Бе линский называл «первым беллетристом» русской литературы.

Своё положительное отношение к народному автору И. С. Тур генев выразил в рецензии на повести и рассказы Казака Луганско го (Отеч. зап., 1847, № 1), написанной под влиянием отзывов авто ритетного для него В. Г. Белинского. Рецензию И. С. Тургенев пи сал одновременно с работой над первыми очерками из «Записок охотника». В этот период его особенно волнует проблема изобра жения народной жизни. Народность литературы он истолковывает с точки зрения тех задач, которые ставил перед собой В. И. Даль:

«У нас ещё господствует ложное мнение, что тот-де народный пи сатель, кто говорит народным язычком, подделывается под народ ные шуточки, часто изъявляет в своих произведениях горячую любовь к родине и презрение к иностранцам… Но мы не так пони маем слово «народный». В наших глазах тот заслуживает это на звание, кто по особому ли дару природы, вследствие ли тревожной и разнообразной жизни, как бы вторично сделался русским, про никнулся весь сущностью своего народа, его языком, его бытом»

[466, I, с. 277]. Он называет Казака Луганского «замечательным и самобытным дарованием» [466, I, с. 277]. Чтобы так, как В. И. Даль, выражать «сочувствие к народу, родственное к нему расположе ние, нужна наивная и добродушная наблюдательность», «любовь к простому русскому человеку» [466, I, с. 277].

В советском литературоведении наметилась устойчивая тен денция отрицать воздействие произведений В. И. Даля о народе на «Записки охотника» И. С. Тургенева [210, с. 6 – 7;

243, с. 8 – 10;

309, с. 15 – 16]. Однако, при рассмотрении этого вопроса не должно быть излишней категоричности.

Безусловно, рассказы Казака Луганского и повести Д. В. Гри горовича о деревне значительно стимулировали интерес И. С. Тур генева к крестьянской проблематике, определивший появление его первых очерков и рассказов из «Записок охотника». Недаром в ли тературной среде XIX в. встречались опровержения приоритета И. С. Тургенева в изображении народа и народной жизни в литера туре 1840-х гг. (например, точка зрения В. А. Панаева [324, с. 231]).

Влияние Казака Луганского на И. С. Тургенева впервые отме тил В. Г. Белинский. В письме к писателю от 19 февраля 1847 г. он по прочтении первого рассказа из «Записок охотника» – «Хоря и Калиныча» – замечал: «… у вас чисто творческого таланта нет, или очень мало, и ваш талант однороден с талантом Даля» [29, X, с. 347]. В 1918 г. А. Е. Грузинский обратил внимание на связь «За писок охотника» с жанром физиологического очерка, в котором про дуктивно работал В. И. Даль в 1840-х гг.: «Вся суть очерка («Хорь и Калиныч». – Н. Ю.) в характеристиках, ведущихся почти исклю чительно путём авторских описаний, включены бытовые особен ности края (продажа кос и покупка тряпья орлами) без всякой связи с содержанием рассказа;

эти особенности ставят первую попытку Тургенева в близкую связь с физиологическим очерком того вре мени» [105, с. 62].

Вместе с тем, в вопросе влияния В. И. Даля на И. С. Тургене ва нужно сделать существенную оговорку. Всё то, что И. С. Турге нев воплотил в образах простых русских людей, крепостных крес тьян, – их высокие нравственные качества, способность любить, сострадать, тонко чувствовать природу и др., В. И. Даль показал в своих героях из народа рассказов и повестей из инонационального быта (этнографических повестях «Цыганка», «Болгарка», «Бикей и Мауляна», «Майна» и др.). Он демонстрирует в этих произведениях внимание к обездоленному человеку, показывает борьбу за его не зависимость, сложность общественного и социального положения, большую любовь человека из народа, имеющую трагический ха рактер и др. О том, что И. С. Тургенев знал рассказы Казака Лу ганского 1830-х гг., посвящённые Украине, Молдавии, Болгарии, изображению казахской жизни, свидетельствует его рецензия 1846 г.

[466, I, с. 279 – 280]. К тому же в 1830-х гг. В. И. Даль привносит в русскую литературу этнографизм, фольклоризм, сказ, разрабаты вает способы введения в художественное произведение, разговор ных и просторечных слов и выражений стремится к реалистичес кому изображению народной жизни. И. С. Тургенев разрабатывает все эти проблемы и воплощает художественные принципы по отно шению именно к русскому крестьянству. Кроме того, его творче ство периода «Записок охотника» обогащается наработками «на туральной школы», в частности И. С. Тургенев усваивает опыт физиологического очерка того же В. И. Даля.

Близость творческого метода В. И. Даля и И. С. Тургенева связана со стремлением глубоко постичь характер народа, этног рафизмом, использованием фольклора, введением элементов ска за, просторечья и диалектизмов.

И Казак Луганский, и И. С. Тургенев в своём творчестве объек тивно изображают российское крестьянство, показывают его дос тоинства и недостатки. Глубокое раскрытие в «Записках охотника»

лучших человеческих качеств народа определялось пристальным вниманием И. С. Тургенева к народной морально-нравственной и поэтической культуре, его серьёзным изучением быта, нравов и обычаев крестьянской среды [7;

103;

318]. Но И. С. Тургенев во многом оригинально для литературы этого периода трактует на родный характер. Он не только с сочувствием, но и с гордостью смотрит на простого человека, не растерявшего в условиях крепо стного произвола душевной щедрости, не утратившего ясности ума и природного таланта. Оценивая жизненные явления с народной точки зрения, писатель раскрывает порочность крепостнических отношений, тормозящих развитие России и её умного, доброго на рода.

Крепостной крестьянин стал главным героем «Записок охот ника». И. С. Тургенев видит в мужике, прежде всего, человека, спо собного верно понять сущность жизненных явлений и тонко чув ствовать прекрасное и безобразное в реальной действительности.

Он акцентирует внимание читателя на красоте души, благородстве, практической деловитости русского крестьянина (например, Хорь и Калиныч). Одной из наиболее значительных черт русского нацио нального характера И. С. Тургенев считает в своих героях-мужи ках чувство собственного достоинства. Мудрый Хорь и в зависи мом положении по умственным способностям и практической сно ровке явно чувствует своё превосходство перед барином-помещи ком [466, III, с. 12]. Это был решительный протест против крепост ного положения крестьянина, обрекающего его на полное беспра вие и нищету.

Как о вопиющем нарушении общественной справедливости говорит И. С. Тургенев о крайне бедственном положении народа, которого по барскому произволу лишали права на личное счастье («Ермолай и мельничиха»), истязали («Бурмистр», «Два помещи ка»), помыкали им, как хотели («Льгов»). Барская «опека» доводи ла мужика до разорения и отчаянья, а иногда и до полной обезли ченности. Например, крестьянин Сучок на своём веку по воле гос под побывал и кучером, и поваром, и «кофишёнком», и «ахтёром», и садовником, и доезжачим, и, наконец, рыбаком на реке, в которой нет рыбы. Более того, будучи Кузьмой, он по воле барыни называл ся Антоном («Льгов»).

Крестьян, которые вынуждены идти на заработки из деревни, чтобы прокормить свою семью, В. И. Даль показывает, например, в таких произведениях 1840-х гг., как «Хмель, сон и явь», «Петер бургский дворник», а произвол помещиков по отношению к своим крепостным в повести «Вакх Сидоров Чайкин». Впоследствии о тяжёлом социальном и имущественном положении крестьянина В.

И. Даль говорит в рассказах «Картины из русского быта» «Грех», «Светлый праздник» и др., губящий судьбы крестьян администра тивно-чиновничий аппарат показывает в «картинах» «Ваша воля, наша доля», «Лимон, сапог и солдатская шапка» и т. п. В свою очередь нужно отметить, что И. С. Тургенев, показав в «охотничь их рассказах» прекрасную душу крепостного народа, его богатый внутренний мир, оказал значительное влияние на далевское твор чество 1850 – начала 1860-х гг., в котором писатель создал много образов людей из народа, обладающими такими качествами («Кре стьянка», «Петруша с Параней», «Прадедовские вётлы» и др.).

В своей народной книге о крепостной России И. С. Тургенев в духе Казака Луганского рассказывает о природных и социально бытовых условиях жизни крестьянства, о состоянии хозяйства ба рина и мужика, о нравах и обычаях центральных губерний России.

Точное указание места действия, подчёркивающее связь рас сказов И. С. Тургенева с физиологическим очерком «натуральной школы», придаёт повествованию убедительность и жизненную до стоверность. В «Хоре и Калиныче» действие происходит в Жизд ринском уезде Калужской губернии. В «Бежине луге» – в Чернском уезде Тульской губернии, в «Малиновой воде» – на берегу реки Исты и т. д.

Многие эпизоды из рассказов И. С. Тургенева представляют собой своеобразные фрагменты обычных этнографических очер ков, в которых даются те или иные сведения о народе и народной жизни. В них то подчёркивается отличие орловских крестьян от калужских, то говорится об особенностях торговли рабочим инвен тарём в орловских деревнях («Хорь и Калиныч»), то ведётся рас суждение о выгодах и неудобствах кочевой жизни охотника («Ле бедянь»), то даётся характеристика определённых групп людей («Татьяна Борисовна и её племянник»). Вместе с тем, описание типичных жизней в «Записках…» окрашивается поэтическим чув ством.


Народность цикла, его высокие художественные достоинства в значительной степени определяются широким использованием писателем устного поэтического творчества. Через фольклор И. С. Тургенев раскрывает народное миропонимание, особенности жизненного уклада своих героев. Фольклор, отражая народный взгляд на жизнь, в рассказах И. С. Тургенева нередко выполняет важную композиционную роль.

Из всех жанров фольклора наиболее характерна для «Записок охотника» песня, которая сопровождает жизнь крестьянина, выра жает его радость и горе, душевную щедрость и лихую удаль. Под чёркивая как одно из достоинств цикла его народность, М. К. Аза довский отмечал, что именно прекрасное знание И. С. Тургеневым народного песенного искусства позволило ему создать такой не повторимый художественный шедевр, как рассказ «Певцы» [5, с. 395 – 420]. В литературе о И. С. Тургеневе неоднократно под чёркивается «музыкально-этнографическая верность» включённых в его рассказы народных песен и приёмов их исполнения: народная песня в «Записках охотника» «приобретает общенациональное зву чание» [423, с. 103] и способствует раскрытию типичных черт на ционального характера (например, задушевная народная песня «Не одна во поле дороженька пролегала»). Показу народных стремле ний и мировоззренческих представлений в тургеневском цикле слу жат и такие жанры фольклора, как рассказы о разбойниках, преда ния и были, записанные писателем из уст народа. В «Бежином лугу»

в разговорах мальчиков о домовых, русалках и прочей нечести слышны не только отзвуки народных поверий, но и отголоски исто рических фактов из народной жизни орловского края (легенда о раз бойнике Тришке). Напомним, что фольклоризм был неотъемлемым качеством произведений В. И. Даля о народе всех периодов его твор чества.

Постижению своеобразия жизни крестьян способствует и мет кий русский язык. Обогащая литературный язык элементами жи вой народной речи, И. С. Тургенев добивается образной вырази тельности в передаче характерных особенностей народного мыш ления. В этом отношении немаловажную роль играют диалектные выражения (курско-орловский диалект и говоры южновеликорус ского наречия), которые в ряде случаев объясняются подстрочно.

В авторской речи большинство диалектизмов этнографические:

«панёва» («Бурмистр»), «чуйка», «покрышка» («Певцы»), «загоро док» («Касьян из Красивой Мечи») и др. В речь персонажей огра ниченно вводятся фонетические и морфологические диалектизмы, которые отражают своеобразие звукового оформления слов: «хрес тьяне» («Касьян из Красивой Мечи»), «махонькой» («Бежин луг»), «тверёзый» («Однодворец Овсянников»), «из дырьев», «по наслед ствию» («Льгов»), «послухайте» («Стучит!»), «повываливались»

(«Льгов») и т. д. Подобные приёмы использует и В. И. Даль (на пример, в «картинах» «Бесчестье», «Прадедовские вётлы»), а соб ственно проблема разных говоров рассматривается им в рассказе «Говор».

Если этнографизм, фольклоризм и стилистика произведений В. И. Даля и И. С. Тургенева имеют значительное сходство, то в жанровом отношении наблюдается различие.

Уже в первых произведениях цикла И. С. Тургенев резко ме няет поэтику физиологического очерка. Это можно увидеть в «Хоре и Калиныче». Начиная свой рассказ с точного обозначения места действия (на границе Орловской и Калужской губерний), как это делали авторы физиологических очерков, он явно сближается на этом пути и с Казаком Луганским. Как и впоследствии В. И. Даль (рассказ «Ворожейка» (1848)), И. С. Тургенев сразу же занимает определённо выраженную общественную позицию, противопостав ляя барщинному орловскому мужику уверенного в себе калужско го оброчного крестьянина. Следуя требованиям физиологического очерка, писатель, судя по началу рассказа, должен был бы объяс нить различие социально-психологических характеристик Хоря и Калиныча разными жизненными укладами губерний. Однако эти герои являются соседями, потому об этнографической разнице их бытовых укладов говорить не приходится. Тем не менее в каждом из них читатель обнаруживает свой душевный склад, разные про явления русского национального характера.

Как в обычной «физиологии», в «Хоре и Калиныче» И. С. Тур генев передаёт статику бытия героев, описывает устоявшийся рус ский патриархальный быт в семье Хоря, и в то же время смело перешагивает жанровые границы очерка. Перед нами не просто мужики конкретно Калужской и Орловской губерний, а разные типы русских крестьян с их нравственно-психологическими особеннос тями. Писатель делает попытку создания художественных обра зов, а для этого необходимо было усложнение физиологического очерка. Этот же процесс в «Записках охотника» отражается в заг лавиях произведений охотничьего цикла, в которых нет указаний на профессию или этнографическую принадлежность социального типа.

Заглавия даются по сюжетному действию или имени героя («Ер молай и мельничиха», «Хорь и Калиныч», «Свидание» и др.). Пре одоление «физиологизма» проявляется и в некоторой этнографичес кой неточности, присущей отдельным очеркам и рассказам [272, с.

279]. Далеко за рамки «физиологий» выходят и образы мальчиков из «Бежина луга», Якова Туркова из рассказа «Певцы» и др.

Видя сходство художественного подхода к изображению кре стьянства автора «Записок охотника» и писателей «школы Даля», П. В. Анненков в то же время отмечал у И. С. Тургенева серьёз ные отступления от требований, предъявляемых к литературе по добного рода. В одном из писем в январе 1853 г. он писал И. С. Турге неву по поводу его повести «Постоялый двор»: «Этот род произве дений требует истины уже как бы математической. Школа Даля и ученика его Мельникова поняла это очень хорошо, но Вы, кажется, это упустили из вида и думаете обходиться с такими анекдотами в полной свободе творчества, но этого нельзя уже по существу де лать» [330, с. 481 – 482].

Преодоление «физиологизма», новый подход к изображению народа определили новаторский характер «охотничьих рассказов»

И. С. Тургенева и их жанровое разнообразие. Коренным отличием прозы В. И. Даля и И. С. Тургенева 1840-х гг. является перераста ние жанра физиологического очерка, в котором продуктивно рабо тал Казак Луганский в этот период И. С. Тургенев создаёт некий синтетический жанр, вобравший в себя элементы этнографическо го очерка и рассказа, в котором обнажение противоречий совре менного ему общества соединяется с психологической разработ кой характеров и поэтическим изображением внутреннего мира ге роев-крестьян.

В 1850 – 1860-х гг. наиболее близок В. И. Даль был с П. И. Мель никовым-Печерским. Писатели познакомились в Петербурге в 1845 г., а с переездом В. И. Даля в Нижний Новгород П. И. Мельников почти всё свободное время проводил в его семье [288, с. 82]. Он считал В. И. Даля своим «дорогим учителем и руководителем на поприще русской словесности» [287, с. 24]. «Добрым гением и по кровителем отца» назвал его и сын Печерского А. П. Мельников [287, с. 25]. При содействии В. И. Даля П. И. Мельников получил назначение начальствующего губернской статистической экспеди ции, по настоянию В. И. Даля Л. А. Перовский поручил чиновнику исследование современного состояния раскола и несколько важных следственных дел [289, с. 305 – 306]. Как член РГО он в период этнографической деятельности оказывал своему наставнику помощь в составлении «Толкового словаря». По заданию В. И. Даля стати стическая экспедиция 1852 – 1853 гг., которой руководил П. И. Мель ников, собирала в Нижегородской губернии говоры разных уездов [288, с. 89 – 90].

В автобиографии П. И. Мельников указывает, что именно друг В. И. Даль «уговорил» его, давшего себе слово не писать после неудачных опытов с повестью о Елпидифоре Перфильевиче (Лит.

газета, 1840), «приняться за литературу. Это было в 1851 г.» [288, с. 82]. П. И. Мельников, по служебным занятиям изучавший быт купцов и мещан, написал «Красильниковых» и прочитал эту повесть в семейном кругу В. И. Даля. Одобрение опытного писателя зас тавило сомневающегося литератора нарушить данное им слово, и он послал повесть в «Москвитянин» (1852, № 8), посвятив её В. И. Далю [288, с. 83]. Произведение было подписано псевдонимом «Андрей Печерский», который, как сообщает автор, «был придуман Далем»

[287, с. 27]. Этот псевдоним восходит к названию улицы, на которой тогда жил П. И. Мельников – Большая Печёрская, и фамилии до мовладельца, у которого он снимал квартиру – Андреев. Печерс кий не только помогал В. И. Далю в собирании лексикографическо го материала, но и принимал непосредственное участие в его рабо те над Словарём. Следы работы П. И. Мельникова по толкованию русских слов донесли и его архивы [291], которые красноречиво подтверждают воспоминания сына писателя, А. П. Мельникова, свидетельствующего, что его «отец принимал активное участие в работе Даля в начале составления им знаменитого его словаря»

[287, с. 23].

Под влиянием В. И. Даля молодой литератор написал серию рассказов в Петербурге (1856 – 1866) и снова принялся за беллет ристику в Москве (1866 – 1881), «на этот раз отдавшись ей всеце ло» [287, с. 10, 26]. Влияние В. И. Даля на литературную деятель ность П. И. Мельникова-Печерского чрезвычайно глубоко, оно ка сается и содержания, и художественной формы. Этим влиянием в значительной мере объясняется интерес молодого писателя к быту, обычаям, поверьям, языку родного края, появление жанра этногра фического романа в его творчестве [443;

269]. Сын писателя обра тил внимание на то, что влияние далевских опытов на язык произ ведений отца проявилось в оборотах речи и поговорках [287, с. 25].

А. П. Мельников вспоминает, что в библиотеке отца «едва ли не первое место занимал Словарь Даля, три огромных тома которого всегда лежали у него на рабочем столе» [287, с. 58].

Наиболее близок далевской прозе рассказ М. П. Мельникова «Красильниковы» (1852): «Влияние Даля в этом рассказе видно в каждой строке, оно выражается и в оборотах речи, отчасти напо минающих Козака Луганского, и в то и дело приводимых поговор ках, иногда кажущихся как бы придуманными, но в сущности взя тых из народного говора живьём и, вероятно, сообщённых Далем»


[287, с. 25]. «Красильниковы» и «Старые годы» (1856) дышат мес тным колоритом Нижегородского Поволжья. «Остальная серия рассказов («Поярков» (1857), «Дедушка Поликарп» (1857), «Мед вежий угол» (1857), «Непременный» (1857), «Бабушкины россказ ни» (1858), «Имениный пирог» (1859), «Гриша (из раскольничьего быта бегунов)» (1860), «В Чудове» (1862)) написана отцом уже в Петербурге, но ещё под тяготевшим над ним впечатлением Даля», – указывает П. И. Мельников [287, с. 26].

В качестве чиновника особых поручений и учёного П. И. Мель ников-Печерский изъездил вдоль и поперёк всё нижегородское По волжье, досконально изучил историю, быт, нравы и народную куль туру края, что обеспечило ему богатейший материал для художе ственного творчества.

Как талантливый представитель школы очеркового бытопи сания П. И. Мельников заявил о себе уже в «Красильниковых» (1852).

По характеру материала и своеобразию типизации этот рассказ близок к художественно-этнографическому очерку: наблюдения рассказчика, который видит, слышит и анализирует жизненные фак ты, сопоставление бытующих в русской купеческой среде нравов и обычаев с детально изображённым жизненным укладом. Автор особо подчёркивает старинное хлебосольство русского купца.

Прекрасное знание этнографии Верхнего Поволжья помогает писателю нарисовать исторически верные картины русской жизни середины XIX ст. Описывая быт героя, показывая его отношения с окружающими, П. И. Мельников создаёт типичный портрет буржу азного дельца ещё патриархальной складки, но уже осознающего свою общественную значимость и силу. Столкновения двух куль тур (старой, народной и новой, рождённой успехами цивилизации) просматривается в рассказе во всём – в обстановке дома героя, его личных вещах, одежде.

«Природный, светлый ум» Корнилы Егорыча раскрывается как в авторской характеристике, так и в его речи, пересыпанной посло вицами, поговорками и мудрыми изречениями: «зелен виноград – не вкусен, млад человек – не искусен», «хоть детское сердце и в камне, да отцовское в детках», «свои собаки грызутся, чужа не приставай» и др. [290, I, с. 64, 66 – 67, 71]. Большой художественной убедительностью отличаются образы сыновей купца – Митя и Серёжа. Читатель с необычайным волнением «слушает» рассказ купца о Мите, болью в душе отзывается драма героя, сломившая и навсегда повергнувшая его в пучину безумия. Всё это последствия непонимание отца и семейной разобщённости.

Уместно сравнить «Красильниковых» с повестями В. И. Даля 1840-х гг. «Отец с сыном», «Колбасники и бородачи». Вероятно, именно на эти произведения ориентировался П. И. Мельников-Пе черский, создавая повесть из купеческого быта. Названные тек сты роднят образы купцов, показ сложных взаимоотношений в их семьях, паремии в речи главы семьи, его характеризующие, встав ки с размышлениями об уровне развития промышленности и купе ческого дела в Росии (в сравнении с Западом) [290, I, с. 59 – 60].

Уроки В. И. Даля сказываются и в других произведениях П. Мельникова – повестях «Старые годы», «Бабушкины россказ ни» и др., романах «В лесах» и «На горах» [269]. Проведём только самые яркие параллели, количество которых можно значительно увеличить.

Серьёзные и системные злоупотребления чиновников в про винции, их произвол, взяточничество, вымагательства под благо видным, но надуманным предлогом изображены в рассказах П. И. Мель никова-Печерского «Поярков» и «Медвежий угол». Подобные рас сказы характерны для цикла «Картины из русского быта» В. И. Даля («Ваша воля, наша доля», «Отвод», «Лимоны, сапог и солдатская шапка» и др.). Очень напоминают откровения далевского героя «Хлебного дельца» поучения Пояркова из одноимённого рассказа П. И. Мельникова: «Вся шутка в том, что надо остроту иметь, чтоб показать мужику дело не с той стороны, как оно есть. Это у нас называется «перелицевать». Кто мастер на это, будет сыт, и детки без хлеба не останутся. Закон, как ни будь толково написан, всё в наших руках: из каждой бумаги хочешь – свечку Николе сучи, хо чешь – посконну верёвку вей… А мужик что понимает? Он чело век простой: только охает да в затылке чешет. До бога, говорит, высоко, до царя далеко. Похнычет – похнычет – и перестанет» [290, I, с. 97]. И по названию, и по содержанию, и по идейной направлен ности близки рассказы П. И. Мельникова «Старые годы» и В. И. Даля «Старина». Оба автора, опираясь на исторические хроники дворян ских родов, во многом сходно показывают причуды и своеволия помещиков-самодуров XVIII в. Произведениям присущ сатиричес кий пафос. Ориентация на своего учителя – В. И. Даля, проявилась в очерке Печерского о старом мельнике из деревни Валков «Де душка Поликарп». Рассказ наполнен этнографизмом, живыми раз говорными интонациями, удачными вкраплениями в речь крестья нина просторечных и диалектных слов.

В. И. Даль часто использовал в речи героев-рассказчиков и автора лексику и фразеологию народных сказок, песен и былин.

Иногда он сознательно прибегал к имитации сказового повествова ния: «Иван, крестьянский сын, поди на белы руки мои, под шёлковы кудри мои, вот тебе дорогой подарочек: заветный золот перстень, алый шелковый плат да серебряна опоясочка» (рассказ «Варнак»).

Эта особенность писательской манеры В. И. Даля нашла впослед ствии дальнейшее развитие и воплощение в романах П. И. Мельни кова-Печерского. Близость В. И. Далю обнаруживается при исполь зовании фольклорных мотивов в романе «В лесах». Здесь же про является глубокое знание писателем купеческого, старообрядческо го, крестьянского быта, живого русского языка, устного народного творчества, умелое использование в романе различных жанров фоль клора и народных обрядов. Как и в произведниях В. И. Даля, устное народное творчество в романе является этнографическим элемен том, средством раскрытия психологии героев, показа их индивиду альности, создания речевой характеристики [46;

68;

217;

276;

430].

Таким образом, влияние В. И. Даля на П. И. Мельникова-Пе черского было широким и значительным на различных этапах его творческой эволюции.

В 1850-х гг. А. В. Старчевский предпринимает попытку со здать биографию В. И. Даля и поместить её в энциклопедический словарь. Так общественность России хочет отметить заслуги пи сателя, фольклориста и этнографа перед наукой и культурой. Он пи шет два письма В. И. Далю, на которые тот отвечает 26 марта и 10 февр. 1857 г. [136]. Писатель отказывается дать сведения для «Справочного энциклопедического словаря», т. к. совершенно равно душен к славе, скромен и нечестолюбив. Во втором письме он так же отклоняет приглашение А. В. Старчевского к литературному со трудничеству. Напомним, что в 1856 г. редактор и издатель преобра зовал журнал «Сын Отечества» в дешёвую еженедельную газету.

Причины, которыми В. И. Даль аргументирует отказ, – отсутствие нового беллетристического материала, занятость составлением Тол кового словаря, доходящая до полной отрешённости от жизни.

На наш взгляд, несколько надуманной является мысль Ю. П. Фе сенко, комментировавшего эту переписку, что «Старчевский тонко оценил безупречный публицистический дар писателя», известный по выступлениям по вопросам народной грамотности;

«отказ В. И. Даля прежде всего объяснялся нежеланием использовать свой талант в чисто коммерческих целях» [476, с. 116]. Скорее всего, В. И. Даль был искренен в своём объяснении отказа.

Всё же первая энциклопедическая статья о В. И. Дале появи лась в 1855 г. в издании А. В. Старчевского [265]. Она была напи сана молодым тогда литератором и этнографом С. В. Максимо вым. Он приехал из Москвы в Петербург в 1853 г. по приглашению Л. А. Мея и начал сотрудничать в издании А. В. Старчевского.

Статья о В. И. Дале характеризует уже определившиеся литера турные вкусы начинающего писателя, работающего над своим пер вым очерком «Крестьянские посиделки в Костромской губернии», который увидел свет в январском номере «Библиотеки для чтения»

за 1854 г.

Весной 1855 г. С. В. Максимов отправился в путешествие по Владимирской, Нижегородской, Вятской губерниям. На обратном пути из Вятки (летом 1855 г.) он вновь проезжал через Нижний Новгород, где увидел в полном разгаре знаменитую ярмарку и по знакомился с В. И. Далем. Встреча оказалась пророческой. Как покажет время, С. В. Максимов стал преемником и последовате лем писателя, не только воспринял принципы его этнографической прозы, но и значительно расширил тематический и жанровый диа пазон бытописательного направления русской литературы, создал на основе очерков быта широкие полотна народной жизни централь ных и периферийных губерний России, русского странничества, си бирской каторги (книги «Лесная глушь» (1871), «Год на Севере»

(1859), «На Востоке» (1864), «Край крещёного света» (1865 – 1866), «Сибирь и каторга» (1871), «Куль хлеба и его похождения» (1859), «Бродячая Русь Христа-ради» (1877), «Крылатые слова» (1890), «Нечистая, неведомая и крестная сила» (1899)).

К сожалению, работу С. В. Максимова над статьёй задержа ла служебная командировка В. И. Даля по губернии. Четвёртый том «Справочного словаря», для которого готовилась статья, уже вышел в свет. Материал всё-таки был написан и попал в Словарь, однако не в основной корпус, а в «Прибавление». Справочный ха рактер статьи и лаконичная форма изложения подчёркивают и про ясняют истоки далевских параллелей, развившихся позднее в про зе С. В. Максимова. В статье названы физиологические, этногра фические, исторические очерки, притчи, циклы «Были и небылицы»

и «Картины из русского быта», сборник «Поверья, суеверья и пред рассудки русского народа» и др.

Публикации В. И. Даля, указанные С. В. Максимовым в Сло варе, очень близки по жанру и темам его собственной прозе: изоб ражение русской провинциальной жизни, народных промыслов и ремёсел, крестьянской общины, размышление о православной вере, религиозных сектах, исследование народных поверий, преданий, обрядов и обычаев, создание учебной литературы для народа, книг для детского чтения, интерес к диалектному слову, фразеологиз мам, этимологическому анализу лексики.

Вместе с биографией В. И. Даля А. В. Старчевский получил от С. В. Максимова в «Библиотеку для чтения» очерк «Нижего родская ярмарка», основу которого составила статья В. И. Даля «О наречиях русского языка. По поводу опыта областного вели корусского словаря, изданного Вторым отделением Имп. АН» из 5-ой книжки «Вестника Имп. РГО» за 1852 г. Впоследствии, в 1871 г., С. В. Максимов в книге «Лесная глушь» переработал эту статью, выпустив те места, которые взяты у В. И. Даля [540, с. 135 – 136].

Литературными источниками прозы В. И. Максимова явля ются и некоторые другие страницы произведений В. И. Даля.

О близости двух авторов (их очерков из народного быта) в своё время говорил А. Н. Пыпин [392, с. 70 – 71]. Как считает современный исследователь С. Н. Плеханов, они оба способство вали сохранению русских народных культуры и языка [348, с. 16].

Сам же С. В. Максимов в очерке «На Востоке. К офеням» [266, с. 288 – 314] уважительно говорил о роли В. И. Дале в литературе и культуре: «Почти двадцать лет назад раздаётся в бесприветной пустыне один голос Владимира Ивановича Даля, голос сильный, заслуживший почётный авторитет, взятый с боя без уступок, без апелляций. Голос этот не остался без привета и ответа: «Журнал Министерства внутренних дел» стал наполняться этнографически ми статьями …» [266, с. 289].

С. В. Максимов во многих своих произведениях обращался к авторитету В. И. Даля. Прежде всего, создавая подстрочные при мечания этнографического характера («По Сеньке шапка» [266, с.

179]), подбирая эпиграфы («Честна-вдова» [266, с. 190, 195]), ис пользуя описания жизненного уклада (С. В. Максимов «Плавня.

Очерк уральской казачьей общины» [266, с. 129-173] – В. И. Даль «Уральский казак»;

в тексте есть также ссылка на далевский очерк) [266, с. 162].

Обнаруживается значительное количество параллелей между творчеством В. И. Даля и С. В. Максимова. Отметим только са мые важные. Писатели пишут на одну и ту же тему: С. В. Макси мов «Нищая братия» [266, с. 17-128] – В. И. Даль «Чудачество»;

В. И. Даль рассказ «Медведи» – С. В. Максимов «Сергач» [266, с. 52 – 80] (в этот ряд также органично «вписывается» В. М. Гар шин с рассказом «Медведи» [77]);

произведения о нижегородских реалиях у В. И. Даля «Рогатина», «Прадедовские вётлы», «Дедуш ка Бугров» и др., а у С. В. Максимова «Нижегородская ярмарка»

[266, с. 118 – 147];

о колдунах и знахарях у В. И. Даля «Колдунья» и «Ворожейка» – С. В. Максимова «Колдун», «Повитуха-знахарка», «На воре шапка горит» [266, с. 147 – 200, 388 – 392];

о судьбе ка торжан у В. И. Даля «Варнак», у С. В. Максимова «На каторге»

[266, с. 316 – 368]. Также в отдельных случаях у авторов совпада ют особенности поэтики произведений: даётся название очерку по предмету, о котором будет рассказано, далее приводятся сведения энциклопедического характера о нём, т. е. создаётся некий аналог словарной статьи. С. В. Максимов пишет очерк «По Сеньке шап ка» (о шапках, шляпах) [266, с. 174 – 189], а В. И. Даль – «Об очках».

С. В. Максимов является издателем книг для народа, в чём продолжает работу В. И. Даля (участие в издании «Сельское чте ние», книги для народа «Солдатские досуги», «Матросские досу ги», «Два сорока бывальщинок для крестьян»). В 1865 г. издатель ское товарищество «Общественная польза» приглашает С. В. Мак симова редактировать народные книги. Начинается длительный период работы писателя на ниве народного просвещения в каче стве редактора и одновременно автора 18 оригинальных книг. Сам он написал очерки «Край крещёного света», «Крестьянский быт прежде и теперь», «О русских людях», «О русской земле», которые отличались доступностью изложения, прекрасным языком и в то же время серьёзностью, научной достоверностью.

Писателя С. В. Максимова всегда интересовал не столько лингвистический, сколько культурно-исторический аспект возник новения, бытования и развития искусственно созданных слов про фессиональной среды. В этом плане бесценным было общение с В.

И. Далем и знакомство с его собирательским трудом, параллель ная работа с лингвистическим материалом и художественное вос произведение действительности в литературном произведении.

Например, во время экспедиции через Сибирь на Дальний Восток С. В. Максимов сформировал основу будущего «Тюремного слова ря и искусственных байковых, ламанских и кантюжных языков».

Эти наблюдения в виде отдельного очерка вошли в приложение к четвёртому, посмертному изданию книги «Сибирь и каторга». В.

И. Даля также интересовали словари профессиональной лексики, он в 1840 – 1850-х гг. составлял рукописные словари (офенский, шерстобитов, петербургских мазуриков), опубликованные только в начале XXI в. [41]. И В. И. Даль, и С. В. Максимов собирали слова офеней (С. В. Максимов «На Востоке. К офеням») [266, с. – 314].

В 1890 г. С. В. Максимов издал книгу «Крылатые слова. Не спроста и не спуста слово молвится и до веку не сломится. По толкованию С. В. Максимова». Две сотни рубрик вместили трак товку и авторское объяснение утвердившихся в русской речи пяти сот «крылатых слов». Множество подобных выражений входят в Словарь В. И. Даля и объяснены там.

Работа над трилогией С. В. Максимова «Нечистая, неведо мая и крестная сила» [266, с. 444 – 488] велась с учётом и ориента цией на материал, собранный В. И. Далем. Так, в её первой части, посвящённой демонологии, С. В. Максимов учёл научно-исследо вательский опыт В. И. Даля («Поверья, суеверия и предрассудки русского народа», «Пословицы русского народа» и «Толковый сло варь»).

Творческий метод С. В. Максимова, как и В. И. Даля, про явился в справочно-энциклопедическом характере его творений.

Особенность наследия писателей состоит в том, что их книги, ос таваясь явлением литературы, в полной мере принадлежат и науке.

Серьёзный интерес к народу и народной жизни, воплощённый в собирательской и литературно-художественной деятельности, проявил в 1850-х гг. А. А. Потехин. Богатство наблюдений, добы тых в результате кропотливого научного анализа жизненных явле ний, знакомство с бытом, фольклором, нравами и обычаями рус ской провинции обеспечили его творчеству такие характерные особенности, как фактографичность, документализм, тесную связь с устным народным творчеством. Путь в литературу для него от крылся через исследование национальной ментальности народа и этнографический очерк. И В. И. Даль, и А. А. Потехин интересова лись фольклором и записывал его местные образцы.

В первых своих литературных опытах – художественно-этног рафических очерках «Путь по Волге» (1951) и «Уездный городок Кинешма» (1852) – писатель постарался постичь этнографию Вер хнего Поволжья, показать особенности быта и нравов местного населения, его материальную и духовную культуру. Эти очерки со четали в себе строгую документальность с художественными за рисовками волжской природы и бытовыми сценами. Усвоив тради ции физиологического очерка, А. А. Потехин создаёт колоритные типы представителей различных социальных групп – купца, при казчика, помещика, отставного военного и т. п. Вместе с тем, от ступая от фактической достоверности, очеркист даёт волю и вооб ражению. Он избирает удобную форму изложения материала – пу тевые заметки. В его очерке постоянно присутствует образ путе шественника, который фиксирует всё, что может представиться взору этого воображаемого персонажа. Подобный этнографичес кий подход, осуществляемый рассказчиком-путешественником, В.

И. Даль воплощал в своих ранних произведениях («Цыганка», «Бол гарка», «Подолянка»).

Не вдаваясь в анализ социальных явлений, А. А. Потехин под робно описывает месторасположение волжских городов, рассказы вает о занятиях мужского и женского населения Поволжья, пред ставляет типично крестьянскую избу, как её внешний вид, так и внутреннее убранство. Исследуя жизнь Поволжья, А. А. Потехин интересуется не только материальной культурой края. В результа те анализа наблюдаемых жизненных фактов он, как и В. И. Даль, приходит к выводу, что народное сознание отличается традицион ностью, верностью заветам старины: «Причина вся в том, что наш крестьянин не любит выходить из быта, в котором жили его отец и дед» [364, XVII, c. 31]. Писатель обращает внимание на специфику нравов и обычаев Поволжья. Особую роль в раскрытии народного миросозерцания и мироощущения играет устная народная поэзия, прежде всего бурлацкий фольклор: «На Волге русская песня прини мает особенный характер, она большей частью здесь заунывна, монотонна;

напев её всегда почти подлажен под мерный шаг бур лака, идущего бечевой, или под столь же мерный удар вёсел о по верхность воды» [364, XVII, c. 24].

Этнография обеспечила А. А. Потехину необходимый мате риал для художественного творчества. Важное значение в этом отношении имела для него служба при костромском генерал-губер наторе в 1853 – 1854 гг., давшая возможность много разъезжать по губернии. По воспоминаниям сына, В. А. Потехина, «сюжеты по чти всех произведений … в большей или меньшей степени бра лись отцом из местной жизни путём сплетения в одно целое ряда отдельных случаев и объединения в одной вещи типов, в действи тельности не имевших между собой никакой связи. Хорошо знако мые со всей той средой и теми источниками, из которых отец чер пал темы своих литературных работ, мы, дети, большей частью были в курсе тех событий, которые им описывались» [365, л. 4].

А. А. Потехин создавал рассказы и повести, трансформируя очерковое описание («Тит Софронов Козонок» (1852), «Бурмистр»



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.