авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 13 |

«В. В. Калугин АНДРЕЙ КУРБСКИЙ И ИВАН ГРОЗНЫЙ (Теоретические взгляды и литературная техника древнерусского писателя) «ЯЗЫКИ РУССКОЙ ...»

-- [ Страница 4 ] --

Об относительности и мимолетности названий Грозный рассуждал в письме 1577 г. великому маршалу Литовскому Яну Ходкевичу. Царь наотрез отказался признать его право называться администратором и гетманом Ливонии, считая ее вотчиной московских государей. В то же время он хотел заручиться поддержкой влиятельного в Речи Посполи той магната. Монарх философски утешал лишенного им титулов Ходке вича Тем, что «слово мимошественно, а не постоятелно» (ПИГ 206).

Высказывания такого рода можно расценить как дипломатические уловки. Когда речь шла о царском титуле или важных документах, Иван требовал «беречи того, чтоб грамота была написана... слово в слово, а ни прибавки бы, ни убавки в той грамоте не было», и тщательно следить за тем, чтобы не допустить «опись словесную» ( С И Р И О 59, 314;

СИРИО 71, 797). Но, как показал Д. С. Лихачев, стили поведения Грозного оста вили неизгладимый след на его творчестве (Лихачев 1975, 286 — 287).

Иван IV свободно обращался с литературным языком и этикетом, посту пал так, как подсказывали ему обстоятельства, — короче говоря, дей ствовал по правилу: «Написано, да и минулося». Конечный результат и польза дела были для него превыше всего.

Отношение к тексту зависело от его жанровой принадлежности.

Дипломатические грамоты находились на границе литературы и деловой письменности. В них было возможно многое из того, что строго запре щалось в церковнославянской книжности. Тем не менее поведение Гроз ного представляет собой разительный контраст по сравнению со средне вековым поклонением перед священным текстом.

Традиционная для византийской культуры, берущая начало у Фи лона Александрийского, убежденность в семантической ценности каждо го библейского знака отразилась в словах Зиновия Отенского, считав шего, что «несть бо празднаго во Священном Писании ни единыя черты»

(Зиновий Отенский 1863, 404). Такое понимание текста передают пока зания помощника Максима Грека писца Михаила Медоварцева на цер ковном соборе 1531 г. Редактируя рукопись, Максим велел ему стереть испорченное место — великий отпуст в Троицкую вечерню. Повинуясь приказу, Медоварцев соскоблил две строки, но, потрясенный содеянным, остановился, будучи не в силах продолжать дальше. «... Дрожь мя ве ликая поймала и ужас на меня напал», — свидетельствовал он на суде (Покровский 1971, 106. Ср.: там же, 155 — 156, 176). Тогда святогорец собственноручно «загладил» остальное и, по мнению председательство вавшего на соборе митрополита Даниила, уничтожил «великий догмат премудрый» (Покровский 1971, 106. Ср.: там же, 155, 176).

Вынося приговор, Даниил несомненно помнил о наказе своего учите ля. Иосиф Волоцкий требовал, чтобы если кто-нибудь из монастырской братии «увидит что в книзе погрешение, ино не переписати, ни вырезати, сказати настоятелю, и с иныя книгы исправити» (ДАИ 1, 359). В глазах традиционалистов Писание было откровением и словом Божиим, кото рое могло существовать только в первоначальной, законченной и неиз меняемой форме (см.: Матхаузерова 1976, 20, 49). В грамматическом трактате первой четверти XV в. южнославянского автора Константина Костенческого утверждается, что писцу «лучыие бо есть съвъсемь листь погрешити, неже в писменех едину хулу съставити» (Ягич 1896, 102).

Далеко не каждая невольная ошибка рассматривалась как искаже ние религиозных догматов и смертный грех. Против таких представле ний выступали сами традиционалисты. Один из вождей старообрядче ства дьякон Федор Иванов был ученым книжником. Он разработал солидную аргументацию в защиту древнеправославных обрядов, требуя критического отношения к тексту: «За опись бо кую в книге какой ни есть и погрешенное слово не подобает нам ни спиратися, ни стояти;

а за превращение книг старых и догмат правых изменение подобает всякому християнину и страдати и умирати, обаче с разумом, испытав вещь вся кую опасно писанием святых отец» (Субботин 6, 127). Рационализм и ортодоксальность дьякона Федора сближают его с критически настроен ными писателями XVI в. Нилом Сорским, Максимом Греком, старцем Артемием и Курбским, считавшими, что «везде описи живут» (Покров ский 1971, 108. Ср.: там же, 157, 178), а «писаниа бо многа, но не вся божествено суть» (Прохоров 1974, 140;

Р И Б 4, 1212, 1343).

Максим определил три критерия истинности текста. Первые два традиционно предусматривали внешний анализ произведения в его соотнесенности с классикой церковной литературы и православной дог матикой. Третий путь заключался во внутреннем разборе сочинения.

Максим Грек указывал в «Слове обличительном против Сказания Афро дитиана», переводного новозаветного апокрифа: «Подобает же ведети, яко всяко писание треми некими свойствы изрядне достоверное и твердо имать: аще убо от благовернаго и соборней церкви знаема и знаменитаго списателя сложено бысть;

второе, аще по всему согласует... апостоль скым догматом и преданном;

третие, аще то само к себе по всему согла сует, а нигде же разликует» (Бобров 1994, 139). Третий путь включал в себя приемы филологической герменевтики.

Являясь сторонником грамматической нормализации языка, Курб ский перенес требование абсолютной точности во внешней форме биб лейского текста на всю ученую книжность, в том числе и не входившую в традиционный корпус канонической литературы. В «Сказе о логике»

он просил тщательно копировать переведенные им. «Диалектику» отца церкви Иоанна Дамаскина и статью «О силлогизме» ученика Мартина Лютера Спангенберга: «... аще лучится преписовати кому будет, Бога ради не давайте неискусным философъских писати, но нарочитым му жем, и искусным в писаниах, и смиреномудрием украшенных, а не испо лу писаниа умеющим6, або презоривым и гордым, мнящимся быти муд рым и ничто же разумеющим. Бо аще премудрых мужей хто книги преписует, аще и мало в чом нарушит, уже ни во что же бывают...»

(Айсман 1972, 80;

Курбский 1995, XXXVII).

Придавая первостепенное значение филологической обработанно сти текста, князь Андрей сделал попытку упорядочить пунктуацию. Она была объявлена необходимой частью правильного литературного языка.

Еще в середине 20-х гг. XVI в. Максим Грек критиковал нарушение законов правописания и декламации в «епистолии» — послесловии к «Беседам на Евангелие от Матфея» Иоанна Златоуста: «Нам же ниже точку, ниже запятую съблюдающим, ниже ум прочитаемых, идеже подо бает съвершити, попечение творим, но все вкупе сметающим же и сливаю щим безчинне...» (Ег-920, 335 об.).

Курбский, знакомый с «Беседами на Евангелие от Матфея», помес тил в начале «Нового Маргарита» «Сказ о знаках книжных». Источник статьи не обнаружен, но в ней употребляются латинские термины колон 'двоеточие' (со1оп), кома 'запятая' (сошша), парентезис 'круглые скобки' (рагеп1Ье818) (Курбский 1976, 8, 8 об.;

Беляева 1984, 121). В «Сказе о знаках книжных» со ссылками на греческое и латинское правописание объясняется, где и почему нужно ставить знаки препинания. Их назна чение — передавать смысловое членение речи и фразовую интонацию.

Князь Андрей настоятельно просил читателей своих переводов:

«... аще преписоватися будет от кого-любо книжка сия не пременяйте знаков тех, бо и вам будет ко прочитанию полезно и аще узрят ученые во словенском языце с теми значками писану книгу, не точию пред ними будем не посрамлени, но и похваленны, понеже в греческих книгах тако вые же знаки суть» (Курбский 1976, 8 об.). Для Курбского совершен ство текста заключалось не в его древности и застывшей форме, а в грамматической нормализации по примеру классических языков.

Взгляды Курбского несут на себе отпечаток интеллектуального ари стократизма. Требование полной точности в передаче текста касалось только ученой книжности — церковной литературы, богословия, фило софии, риторики. Грамматически обработанное и украшенное слово пред назначалось тем, кто понимал толк, по словам митрополита Даниила, «в писателнемь художьствии» (Жмакин 1881, Прилож., 32). Князь Андрей противопоставлял искусную декламацию в соответствии с пунктуацион ными законами грубому пению простолюдинов — калик перехожих, исполнявших духовные стихи. Он утверждал, что «риторски або фило софски сложенные писма риторски читаемы быти хотять, а не варваръ ски, ни калицки, яко строем у врат и под окны вспевати обычай» (Курб ский 1976, 8). Между тем его современникам было известно авторитетное мнение, осуждающее желание привести к единой форме разные списки одного памятника.

В Толковой Псалтири епископа Брунона Вюрцбургского, или Гер биполенского, в переводе 1535 — 1536 гг. Дмитрия Герасимова помещено полемическое сочинение, заимствованное из предисловия к Псалтири Флавия Кассиодора «Еже сиа Псалтырь ради различия точек и речении единых да не будет к образу иных исправляема, ниже иных к тоя образу исправляти» (Сол-1039, 5 —7 об.;

Порфирьев 1, 146 — 148).

Римский патриций и богослов Флавий Кассиодор Сенатор провоз гласил труд переписчика древних рукописей богоугодным занятием и внедрил этот принцип в монастырскую жизнь. В статье осуждается книж ник, который, увидев разночтения между списками Псалтири, «тщетныя славы желая, или кичением надмен, или неразсудным и неразсмотрели вым благоговением попечение имея, елика же чтет — преправляти спе шит». Автор настойчиво внушает читателю мысль, что если слова имеют одно значение или «иныи разум, но не убо чюждь или неправ и истине несъгласен, но благоутробна», то не стоит исправлять их (Сол-1039, 5).

Поэтому он не разрешает даже «народная словеса, в иных псаломскых книгах обретаемая.., пременяти на наши, разве в толкованиих» (Сол 1039, 5 об.).

Тем более не следует редактировать пунктуацию, перенося ее из одной Псалтири в другую, за исключением тех случаев, когда знаки пре пинания искажают смысл. Было запрещено даже из хорошо исправлен ных рукописей заимствовать «словеса и знамения и точкы», чтобы не причинить вреда авторскому замыслу. Ссылаясь на «Исповедь» епис копа Августина Гиппонского и на других отцов церкви, автор доказывает возможность разного языкового выражения одного содержания в зави симости от его понимания: «Егда различная в тех же словесех разуме тися могут, яже убо истинна суть, аще ли кто иное ощущает... Ничто же зла есть, егда обое истинно есть, тем же ни супротивляется» (Сол-1039, 6.

См. также: Ковтун 1975, 43, сн. 140, 63).

Своеобразие этой теории, и в особенности необычный для XVI в.

запрет исправлять «народная словеса» на книжные 7, можно было бы объяснить переводным характером статьи. Но и в русской литературе того времени высказывались похожие взгляды. Вынося свой труд на суд общественного мнения, средневековый автор обращался к читате лям с этикетной просьбой улучшить и украсить его несовершенное соз дание. В предисловии к «Новому Маргариту» Курбский откровенно признался в том, что забыл некоторые «высокие» церковнославянизмы и был вынужден перейти на разговорный язык: «И аще где погреших в чом, то есть не памятаючи книжных пословиц словенских, лепотами ук рашенных, и вместо того где буде простую пословицу введох: пречитаю щими молюся с любовию и христоподобною кротостию да исправят ся...» (Курбский 1976, 7). Приступая в «Истории» к рассказу «О страдании священномученика Филиппа митрополита Московского», князь Андрей вновь просил знатоков орнаментальной прозы «преукрасити и облаголепити» его «грубое» повествование ( Р И Б 31, 310, сн. 12, 14).

Иначе считал его современник монах Зиновий Отенский. Он при зывал отличать существенное от маловажного и утверждал, что дело не в точках и отдельных словах, а в смысле целого. В своем труде «Истины показание к вопросившим о новом учении» новгородский инок закли нал писцов «не пременяти простых речей на краснейшая пословицы и точки и запятыя, но тако преписавати, якоже лежат речи зде и точки и запятыя. Аще ли же учнем [учнешь. — В. /С.] пременяти ты, добрый мудрый писарю, пословицы и точки и запятыя: будут убо книжицы сия ниже твоя, ниже предположившаго их. И твоя бо краснейшая послови цы изгибнут в грубых пословицах сих, и грубыя твоим мудрованием смятутся. И будут книжицы вне истинны. Того ради молю тя преписова ти тако, якоже лежат речи и точки и запятыя, да будут не вне истинны книжицы сия» (Сол-605, 10 об. — 11;

Зиновий Отенский 1863, XI —XII).

Старец Зиновий выступал в литературных спорах с позиций язы кового пуризма. Но свое произведение он рассматривал как результат индивидуального творчества и требовал точности в передаче текста в силу осознанных представлений об авторской собственности. Отказы ваясь от помощи искусных книжников, новгородский инок стремился сохранить свою редакцию сочинения, пусть несовершенную, но точно передающую его замысел и особенности стиля. В данном случае сторон ник грамматической нормализации языка Курбский высказывает средне вековую точку зрения, между тем как традиционалист Зиновий придер живается новых взглядов, отразивших наметившиеся перемены в отношении к своему и чужому произведению.

В предисловии к «Новому Маргариту» князь Андрей выступил против другой установившейся традиции. У древнерусских книжников, как и у их собратьев по перу в Византии, Болгарии, Сербии, был распро странен обычай выдавать свои сочинения за писания отцов церкви и знаменитостей прошлого. Такое поведение представляло собой своего рода ссылку на литературный эталон, по образцу которого создавался новый текст (Успенский 1987, 56), было проявлением авторского смире ния и вместе с тем желанием придать написанному больший вес в гла зах читателей. Особой популярностью пользовалась личность Иоанна Златоуста. Е. Э. Гранстрем исследовала в славяно-русских рукописях XI —XIV вв. 287 проповедей с его именем. Авторство 65 произведений не установлено. Из остальных 222 лишь 6 сочинений в действительно сти принадлежат ему (Гранстрем 1974, 187).

Еще в переписке со старцем Вассианом Муромцевым Курбский обли чал еретиков, выдававших свои лжеучения за святоотеческие творения, и прежде всего за произведения Златоуста (РИБ 31, 377 — 380, 385, 386 — 387, 390). К этой теме он вернулся много лет спустя в предисловии к «Новому Маргариту». В примечании к нему князь Андрей осудил уже не еретиков, а талантливых поэтов-риторов, скрывавших свои имена: «Некоторые поетове, складающе прекрасные словеса и полезные и таяще имяна свои, подпи совалися Златаустовым титулом, что есть непохвално и тщеславно зрит ся чужим румянцом украшатися» (Курбский 1976, 6). Выступая против одной из характерных особенностей средневекового творчества, Курб ский видел в ней не нравственное смирение, а предосудительное жела ние украсить свой труд громким именем (ср.: Успенский 1987, 57 — 58).

Несмотря на стремление официальной литературы XVI в. к мону ментальному обобщению и этикетности, у писателей того времени суще ствовали разные, иногда прямо противоположные творческие установки и взгляды на текст. Зарождение «литературной теории» в Московской Руси проходило в борьбе идей и концепций. Одной из самых обсуждае мых проблем была теория перевода.

Теория литературного перевода На соборе 1551 г. церковные иерархи, признав необходимость ре дактирования рукописей, постановили: «... которыя будут святыя книги в коейждо суть церкви обрящете не правлены и описливы, и вы бы те книги с добрых переводов [списков. — В. ТС.] исправливали соборне...

Такоже которые писцы по градом книги пишут, и вы бы им велели писать с добрых переводов, да написав правили...» (Стоглав 1863, 95 — 96). Тек стологическое сравнение разных списков памятника было официально объявлено основным принципом «книжной справы». Важнейшим пока зателем надежности источника считалась его древность.

«Стоглав» узаконил давно сложившийся обычай. Старец Артемий, переписав «Постнические словеса» Василия Великого в 1543 г., отметил в послесловии о своей работе: «... а писал есмь не с единого списка, но с различных переводов» (Ув-255 — 1°, 451).

Зиновий Отенский, ссылаясь в богословской беседе на старинную пергаменную рукопись, отдавал ей предпочтение перед более новой, на писанной на бумаге книгой. «Правила же, яже предложих ныне вам, — объяснял он, — имут оправдание истинне;

понеже писана книга правила на кожах... во время новопросвещения земли нашей, в неже бываше и преложение книгам от греческаго языка на русский. Ростовская же книга правила писана на бумаги и попись нынешних писарей;

праведне неп щевати о ней есть, яко быти изкажене ей от человек не боящихся Бога или от врагов истине. И аще не бы искажена была книга ростовская, были бы правила писаны в ней тыяже, яже и в древних правилах писаны без всякого примесу» (Зиновий Отенский 1 863, 993 — 994). Логика это го рассуждения (если новая рукопись не согласуется со старой, то имен но она недостоверна) отражает ретроспективность средневекового мыш ления и веру в непогрешимомть текста, окруженного ореолом святой старины.

Такой подход к тексту заводил в тупик, если по каким-то причинам надежные списки — «добрые переводы» — были недоступны. Нил Сор ский, проделавший серьезную текстологическую работу, жаловался в предисловии к агиографическому «соборнику»: «Писах же с разных списков, тщася обрести правый, и обретох в спискех онех многа не ис правлена. И елика възможна моему худому разуму — сиа исправлях, а яже невозможна — сиа оставлях, да имущим разум болше нас тии ис правять неисправленая и наполнят недостаточнаа» (Тр-684, 1).

Новый этап в теории перевода на Руси связан с деятельностью Максима Грека, окончательно утвердившего ценность грамматики как средства исправления старых и создания новых текстов. Святогорец и его последователи предъявляли к произведению требование филологи ческой обработанности. В их глазах древность рукописи не являлась неопровержимым доказательством ее истинности. Старинный перевод мог быть отвергнут, если он противоречил законам грамматики и рито рики. Такой подход подрывал веру в непогрешимость церковнославян ских образцов и оправдывал критическое исправление старых перево дов (см.: Живов 1993, 1 0 6 - 1 2 1 ).

В «Послании Василию III», написанном по случаю перевода Толко вой Псалтири в 1522 г., Максим Грек разрешал исправлять свой труд лишь в том случае, если редакторы будут хорошо знать язык оригинала, грамма тику, риторику, образную многозначность слов, правописание и владеть всеми тонкостями литературной техники (Максим Грек 2, 314 — 315).

Зиновий Отенский ссылался как на истину в последней инстанции на авторитет первых переводчиков, живших во времена крещения Руси.

Максим Грек указывал на их ошибки и защищал свои приемы филологи ческой герменевтики в «Слове об исправлении книг русских»: «... ис правливаю их, в них же растлешася ово убо от преписующих их ненау ченых сущих и неискусных в разуме и хитрости граматикийстей, ово же и от самех исперва сотворших книжный превод приснопамятных мужей, речет бо ся истина: есть негде неполно разумевших силу еллинских речей и сего ради далече истины отпадоша...» (Максим Грек 3, 62. Ср.:

там же, 84, 8 7 - 8 8 ).

Критика предшествующей традиции была основана на обращении к иноязычным оригиналам и соотнесении «грамматичнаго устроения»

церковнославянского языка с грамматикой первоисточника. Максим Грек не решился широко цитировать в «Слове об исправлении книг рус ских» «Богословие» Иоанна Дамаскина, хотя и считал его вершиной христианской философии. Книга была «различно перепорчена» писца ми, «зело неразумна и неустроена». Афонский старец был вынужден отложить свой ответ до получения греческого подлинника (Максим Грек 3, 76 — 77). Однако мысль о необходимости нового перевода не оставля ла его. «Что, господине, лучше книги Дамаскиновы, аще бы пряме преве дена была и исправлена? воистину небесней красоте подобна есть и пищи райстей и сладше паче меда и сота», — писал он в «Послании киру Георгию на обеты некоего Латынина мудреца» (Максим Грек 3, 227).

По признанию Курбского, это письмо Максима Грека побудило его заняться переводами сочинений Иоанна Дамаскина (Курбский 1995, Ы.

О его переводе см.: Бестерс-Дилгер 1992;

Трендафилов 1994, 26 — 30).

Вслед за своим наставником князь Андрей считал, что «большая часть книгь учителеи нашых не преведена есть в словенскии язык и некото рые преведенны непрямо от преводников неискусных, а нецыи от препи сующых в конец испорчены» (Курбский 1995, Ь —Ы). Критика Курб ского была направлена против непосредственного преемника славянских первоучителей Кирилла и Мефодия.

В Древней Руси стал рано известен перевод «Богословия» Дама скина, выполненный болгарским писателем IX —X вв. Иоанном экзар хом, епископом столичного — Преславского — диоцеза. В рукописной традиции этот труд получил название «Слово о правой вере», а в более поздних списках — «Небеса» (Архангельский 1888а, 247). Внимательно изучив книгу, князь Андрей признал ее непригодной для чтения: «... обретох ее не токмо преведену недобре, альбо от преписующых отнуд разтленну, но и ко вырозумению неудобну и никому же познаваему, к тому и несполна преведену, многих бо словес в нашей не обретается» (Курбский 1995, Ы).

Действительно, Иоанн экзарх Болгарский перевел с греческого языка около половины трактата Дамаскина: 48 глав или, по другим данным, из 100 (Дамаскин 1878, 22;

Копреева 1983, 94). В распоряжении Курб ского находилась рукопись, содержащая всего лишь 42 главы (Курбский 1995, Ы — 1Л1). Ему вместе с Оболенским пришлось переводить недостаю щие части и редактировать текст по латинскому изданию. «... И так трудоносне, — жаловался князь Андрей в предисловии, — ижь нам лех чаише обреталося небывшее преводити, нежели испорченое и разтлен ное исправляти» (Курбский 1995, 1Л). Древнеболгарский перевод был далек от книжных норм XVI в. На приводимых ниже примерах хорошо видно, что основной задачей Курбского и Оболенского являлась языко вая правка текста:

Иоанн экзарх Болгарский Курбский и Оболенский нъ еже с присносущиимися есть провъ- но еже вечными времяны продол лъкло жается и съпаде множьство безведии, иже бяху и развратишася бещисленные множест гтод нимь, наречении ангели ва аггелов, еже бяху под ним устроени нашу преслуху целя и подъписание наше преслушание исцеляя, и нам бы послушанию нам быв, его же въне сущи вает образом послушания, кроме же его несть спаса получити несть удобно получити избавления испрахнело и неутвьржено стояние немощное и согнившее основание и уже раскыдавъшася и воняюща и уже распадшася и смердящаго вос въставль Лазоря кресил Лазаря (Дамаскин 1878, 35, 36, 51, 68, 69).

Не только князь Андрей, но и другие его современники выступали против малопонятных архаизмов и южнославянизмов в русских руко писях. Горячий поклонник Максима Грека Нил Курлятев критиковал старые переводы, привнесенные в Россию вторым южнославянским вли янием: «И прочна речи нам неразумны: бохма, васнь, реснотивие, цещи, ашут и много таковых мы не разумеем ино сербьски, а ино болгарс ки...» (Ковтун 1975, 97. Ср.: там же, 69 — 70). В редакции Курбского и Оболенского фраза Иоанна экзарха «обаче не бьхма» исправлена на «обаче не до конца», а сочетание «ти бьхма» заменено на «и исте» — 'верно, истинно' (Дамаскин 1878, 37, 57).

Для Курбского, как и для другого ученика Максима старца Силуа на, образцовым было произведение, созданное «по чину и разуму грамоти ческому» (Курбский 1976, 5 об. Ср.: Ягич 1896, 341). В предисловии к «Новому Маргариту» он подчеркивал, что в своем переводе неукоснитель но исполнял предписания грамматики и нигде не исказил «разума» — смысла — латинского подлинника (Курбский 1976, 7).

Повинуясь литературному этикету, князь Андрей предупреждал, что его работа далека от совершенства, и заранее извинялся за ее недостат ки. Но, подобно Максиму Греку, Курбский признавал право редактиро вать его перевод только за более учеными, чем он сам, книжниками и запрещал прикасаться к нему невеждам. В его заявлении обращает на себя внимание признание гуманитарной образованности как необходи мого условия для критики текста: «Может и зело может исправляти, хто искусен в грамотеческих чинех и во прочиих науках совершен, нежели аз. Аще ли хто тех неискусен будучи, да не дръзнет исправляти, понеже препортит и растлит, а исправити не может, но первие да учится, иску сится трудолюбие, многеми леты да навыкает и потом иных учит и писа ния исправляет...» (Курбский 1976, 7 — 7 об.). Предисловие к «Новому Маргариту» заканчивается апологией учености и осуждением невеже ства в церковнославянской книжности, гуманитарных и философских науках.

В кругу просвещенных книжников, близких к Максиму Греку, тре бование грамматического подхода к тексту сочеталось с теорией перево да по смыслу. Старец Силуан возражал против дословного перевода в предисловии к «Беседам на Евангелие от Матфея» Иоанна Златоуста:

«Несть бо, несть леть по истинне всяческы премудрейшему оному после Довати языку, понеже обрящется сопротивно;

ниже бо роды, ниже време на, ниже скончания подобна ея имеют, но вся пременена. Сего ради разу ма паче всего искати подобает, его же ничто же честнейше...» (Ягич 1896, 342). Утверждая так, троицкий монах призывал исходить из смыс ла подлинника, а не его внешней формы.

Исторические корни этой концепции уходят в глубь веков. Перево дя речи «О венке» аттических ораторов Эсхина и Демосфена, Цицерон отказался от формального подхода к тексту. Он поставил своей целью передать поэтику классического красноречия: «Перевел я их не как толмач, а как оратор, используя речения и формы их так, как если бы это были слова и фигуры, свойственные привычной нам манере изъяснять ся. При этом я не счел нужным переводить слово в слово, но сохранил характер речи и ее выразительность. Ибо рассудил, что читателю инте ресны не слова сами по себе, а их сила и впечатление, ими производи мое» (Цицерон 1994, 85).

Античные традиции были продолжены средневековыми авторами.

Иоанн экзарх Болгарский в прологе к «Богословию» Дамаскина писал о невозможности дословного перевода по причине словарных и грамма тических отличий разных языков (Дамаскин 1967, 24;

Матхаузерова 1976, 29 — 37). Писатель требовал соблюдать смысл и внутреннюю структуру оригинала, а не стремиться к буквальной передаче его формы (Дамаскин 1967, 26). Поэтому задачу своего труда он видел в том, что «разума ради прелагаем кьнигы сия, а не тъчью глагол истовыих радьма» (Дамаскин 1967, 26, 27). В доказательство Иоанн экзарх сослался на Дионисия Ареопагита, учившего внимать не внешней оболочке слов, а их значению — «силе и разуму» (Дамаскин 1967, 20).

В XVI в. пролог Иоанна экзарха переживал на Руси второе рожде ние. Он пользовался читательским спросом и переписывался не только в составе «Богословия», но и как самостоятельное грамматическое про изведение, включавшееся в разные сборники. Дионисий Ареопагит при надлежал к числу любимых авторов князя Андрея. Боярин читал его философские трактаты (см.: Р И Б 31, 362, 414, 430). Ему была хорошо известна древняя переводческая традиция.

Характерен протест Курбского в письме Константину Острожско му «против варвара неякаго, мнящегося быти мудра». «Варвар» раскри тиковал переведенную им беседу Иоанна Златоуста о вере, любви и на дежде на слова апостола Павла, впоследствии включенную в «Новый Маргарит» (изд.: Курбский 1987, 291 об. —295). Насколько можно су дить по ответу, не понравился ее славянизированный язык с характер ными для стиля Курбского ритмическими периодами (см.: Курбский 1987, 293 об.). Самолюбие переводчика было уязвлено. Князь Андрей резко упрекал своего друга за то, что он отдал его труд на рассмотрение одному из реформаторов — «человеку, не токмо в науках неискусному, но и грамотических чинов отнюдь неведущему» ( Р И Б 31, 412).

Разумеется, этот критик не был грубым невеждой. В противном случае умный и тонкий меценат Константин Острожский не поручил бы ему «пробовати» — оценивать — перевод и тем более не стал бы при слушиваться к его мнению. Неучем попытался представить его обижен ный автор. Он отметил как несомненное достоинство своей работы стро гое соблюдение грамматических правил и точную передачу смысла — «сенса» — латинского подлинника. Курбский был убежден, что нигде не погрешил против «словесной» науки: «... приведох от римска, не отме няючи сенсу, а ни граматического чину, а ни в намнеиших по силе моей;

а предложих ю на вожделенный и любимы праотец твоих прирожден ный язык словенскии...» ( Р И Б 31, 412). Проекция латинской граммати ки придавала языку перевода статус ученой разновидности книжного языка.

Константин Острожский предложил перевести беседу Златоуста «лепшаго ради выразумения на полыцизну» ( Р И Б 31, 413). Его поведе ние находит прямое соответствие в словах Петра Скарги, обличавшего православное духовенство за непросвещенность: «И потому попы ваши, когда что по-словенски хотят понять, к польскому должны обратиться за переводом...» ( Р И Б 7, 486). В письме Марку Сарыхозину Курбский также подтверждает упадок знания «словенского» языка в Юго-Запад ной Руси ( Р И Б 31, 416). Однако для московского боярина, воспитанного на ортодоксальной культуре, совет Константина Острожского был не приемлем в корне.

Поведение Курбского не слепая приверженность ревнителя стари ны к языку своих предков, он не просто защитник «притесняемого» язы ка родной веры. Князь Андрей убедился в достоинстве этого языка на собственном опыте переводчика (Ляпон 1971, 53). Возражая Константи ну Острожскому, он заявил о невозможности буквального перевода не только с церковнославянского, но и с классических языков: «... естьли бы и не мало ученых сошлося, словенска языка кланяюще [склоняя. — В. К. ] чины грамматические и прелагающе в польскую барбарию, изло жи™ текст в те[к]ст [глосса: слово в слово. — В. К.] не возмогут, а не токмо словенские або гретцкие беседы, а ниже слюбымыя их латинские.

Сенс быти неяко может, но околичность слогнеи зело будет далеко»

(РИБ 31, 413).

Курбский считал дословный перевод невозможным по причине лек сико-грамматических отличий разных языков. Он защищал теорию пере вода по смыслу, чистоту традиционного книжного языка и противопостав лял свой цельный идеал славяно-греческой православной культуры «польской барбарии» и другим инославным влияниям (Флоровский 1983, 33).

Латинизм барбария (ЬагЬапа) означает 'варварство, грубость, неве жество'. Называя так польскую речь, Курбский противопоставлял ей Церковнославянский не только как священный язык мирскому, но и как ученый язык профанному. Позднее в письме К. Чапличу, в имении которо го нашли себе убежище бежавшие из России еретики Феодосий Косой и Игнатий, князь Андрей упрекал протестантов за то, что они, не зная ни греческого, ни латыни — языков науки и культуры, умеют только ху лить, ругаться и обманывать на польской «барбарии» ( Р И Б 31, 444).

Курбский не одинок в своем отстаивании превосходства церков нославянского языка. Эта проблема остро стояла перед юго-западно русскими писателями второй половины XVI в. Сторонники Реформации считали необходимым переводить церковную литературу на «простую мову», понятную широкому кругу читателей — «людем посполитым к доброму научению», как указано на титульном листе Библии Францис ка Скорины (Скорина 1,5).

В 1569 г. Иван Федоров и Петр Тимофеев Мстиславец выпустили в свет в Заблудове, имении гетмана Великого княжества Литовского Григория Александровича Ходкевича, Евангелие учительное. Книга отк рывается предисловием, написанным от лица Ходкевича. Сначала Ход кевич собирался издать Евангелие в переводе «на простую молву» «вы разумения ради простых людей», но затем под влиянием искусных книжников изменил решение и приказал напечатать традиционную цер ковнославянскую редакцию текста: «И совещаша ми люди мудрые, в том писме ученые, иже прекладанием з давных пословиц на новые по мылка [погрешность. — В. К.] чинится немалая, якоже и ныне обретается в книгах новаго переводу. Того ради сию книгу яко здавна писаную велел есми ее выдруковати, которая кождому не есть закрыта и к выра зумению нетрудна...» (ЕУ 1569, 4 об. без фолиации).

В противовес мнению католиков и протестантов Ходкевич поддер жал идею понятности церковнославянского языка. Позднее эта мысль была развита Иваном Вишенским, доказывавшим в полемике с Петром Скаргой превосходство общедоступного интернационального «языка словенскаго» над непонятной простому народу латынью (Еремин 1955, 191). Неизвестно, кто были «мудрые» советчики Григория Ходкевича, но их точка зрения совпадает с литературной позицией старца Артемия, Курбского и книжников их окружения (ср.: Немировский 1979, 85 — 86). Князь Андрей отрицательно отозвался о популярной в Юго-Запад ной Руси Библии Скорины, язык которой приближен к «простой мове»

( Р И Б 31, 401—403). Среди книг второй жены Курбского Марии Голь шанской было Евангелие учительное, правда, неясно, что оно представля ло собой: заблудовское издание или рукопись (Иванишев 1, 161).

Взгляды Курбского перекликаются с высказываниями его совре менников в Московской и Юго-Западной Руси. В предисловии к грам матике Элия Доната в переводе Дмитрия Герасимова предупреждается, что «никии учитель, аще и вельми хитр будет и ведущ известно латынь скую речь и рускую, не будет мощен написати слово в слово по сущему латыньскому на рускии язык... без прибавлениа неких речей или убав ления» (Ягич 1896, 531. Ср.: там же, 562, сн. 1). В Библии Скорины, в предисловиии Иисуса сына Сирахова к Екклесиастику — Книге Пре мудрости, содержится жалоба на «недостаток в словах выкладания.

Понеже оскудеють слова еврейская, внегда будуть преложена во инъ шии язык». Там же говорится, что «всякие книги немалую имають раз ность, егда с единаго языка во другыи прекладаются» (Скорина 3, 511) Неканоническая Книга Премудрости Иисуса сына Сирахова, посвящен ная богодарованным людям знаниям, принадлежала к любимому чте нию Курбского. Князь Андрей находил в ней богословское обоснование своей литературной позиции ученого книжника и ориентации на запад ноевропейскую культуру (ПГК, 110;

Курбский 1995, П Н ).

В 1581 г. волынский шляхтич Валентин Негалевский, переведший «на реч рускую» польское Евангелие антитринитария Мартина Чехо вича, утверждал, что «трудная реч ест з греческого языка на латинскии прекладати, хотя ж тые два языки мают неякое товариство межи собою, так же теж немалая реч же бы с польского языка праве слово от слова на властную реч рускую преложити мел» (Назаревский 1911, 119). Это заявление обнаруживает явную перекличку с ответом Курбского Кон стантину Острожскому, хотя здесь, разумеется, мы имеем дело не с пря мым литературным влиянием, а с отголосками носившихся в воздухе идей. Неизвестно, был ли знаком князь Андрей с зтим Евангелием, но самого переводчика он должен был знать, хотя и далеко не при самых лучших обстоятельствах. В 1582 г. Негалевский подал в суд жалобу своей знакомой Настасьи, обвинившей Курбского в убийстве ее мужа Петра Вороновецкого, бежавшего вместе с ним из России (Иванишев 1, XXVIII-XXX;

он же 2, 126, 132, 134, 137-138).

Переводческая деятельность Курбского преследовала цель грам матической кодификации церковнославянского языка, создания его уче ной разновидности, доступной для образованной элиты книжников, кото рые могли оценить достоинства и недостатки переводов через обращение к иноязычным оригиналам и «свободным искусствам».

Стилистические идеалы По мнению Н. К. Гудзия, в литературе XVI в. существовали проти воположные стилистические традиции книжных пуристов нестяжателей («заволжских старцев») и своеобразных «антинормализаторов» иосиф лян. В этой теории языковая оппозиция как бы продолжает религиозно идеологическую борьбу нестяжателей и иосифлян, противников и за щитников монастырского вотчиновладения (Гудзий 1956, с. 315 — 316, 335, 337).

Концепция Н. К. Гудзия вызвала обоснованные возражения еще в 1960 г. (Казакова 1960, 116-124;

Лурье 1960, 503-504, 508-509), но это осталось неизвестным А. И. Горшкову. Он повторил выводы Н. К. Гуд зия без ссылок на его работы. Вновь нестяжатели, и в первую очередь их «духовный отец» Нил Сорский, были объявлены хранителями стро гих книжно-славянских традиций. Им якобы было свойственно «при стальное внимание и бережное отношение к слову как орудию выраже ния мысли.... „Чувство соразмерности и сообразности", которое Пушкин считал признаком истинного вкуса, было присуще Нилу Сор скому в полной мере. „Иосифляне", и особенно их глава Иосиф Волоц кий, в своих сочинениях были ближе к реальной действительности.., нема ло внимания уделяли конкретным событиям, касались деталей русского быта. Отношение их к языку не было таким пуристическим, как у „за волжских старцев"» (Горшков 1983, 124. Ср.: он же 1984, 132 — 133).

Таким образом, Иван Грозный с его свободной литературной мане рой продолжает стилистическое направление иосифлян, а его критик Курбский является последователем Нила Сорского и его единомышлен ников (Горшков 1983, 123-124;

он же 1984, 134-137. Ср.: Гудзий 1956, 315-316,335,337).

На основании тех же самых источников был сделан прямо противо положный вывод. Иосиф Волоцкий был «очень умелым» писателем-тра диционалистом, «по этой именно причине и не повлиявший на развитие литературного языка. Никаких изменений в традиционном жанре по сланий не замечаем и у других писателей иосифлянского толка. Их ориен тация на классическую древность и отстаивание феодальных прав церк ви диктовали им сохранение форм церковнославянского языка. Нигде так наглядно не проявился классовый взгляд на литературный язык, как в спорах между иосифлянами и нестяжателями. Последние совершенно иначе относились и к проблеме книжного языка, широко включая в свои тексты народную речь. Желание „общею простою беседою рещи" вы нуждало Нила Сорского к таким изменениям стиля, которых до него церковные писатели не допускали» (Колесов 1989, 103).

«Классовый взгляд на литературный язык» наглядно проявился не в прениях между иосифлянами и нестяжателями, а в современных ис следовательских интерпретациях. При всей противоположности обе тео рии имеют общий подход к источникам. Техника писателя поставлена в прямую зависимость от его идеологических убеждений, и на этом осно вании выделены разные стилистические направления.

Языковые установки древнерусских книжников следует рассмат ривать исходя из их литературно-эстетических, а не общественных пози ций. Царствование Ивана IV — время расцвета монументализма в книж но-славянской литературе. Авторы стремились поразить воображение читателей объемистыми произведениями, сложностью языка, риториче скими ухищрениями, ученостью и начитанностью (Лихачев 1973, 135).

Сложившийся стиль «объединил всю пестроту предшествующих прие мов книжного повествования в однородную, цветистую одежду, достой ную величавых идей Третьего Рима и пышности всероссийского само державства» (Орлов 1909, 346).

«Стиль эпохи» ярко проявился в деятельности литературного круж ка архиепископа Новгородского Макария, последователя Иосифа Во лоцкого. В 1528 — 1529 гг. по его поручению Досифей Топорков редакти ровал «Синайский патерик» для Великих Четиих Миней. Топорков — родной племянник волоцкого игумена и его ученик. Подчеркивая вер ность монашескому ордену, он называл себя по-гречески «Досифеос Осифитис» — Досифей Иосифлянин (Смирнов 1917, 149). Однако взгля ды на церковную жизнь нисколько не мешали ему требовать пуристи ческого отношения к слову. В предисловии Топорков особо отметил, что его целью было очистить текст «от поселянских речей», «старых и ино страньских пословиць» — непонятных архаизмов и чуждых русскому слуху грецизмов и южнославянизмов. Он хотел переложить патерико вые новеллы на «чистый» и «сладостный» книжный язык, «на ученая и искусная словеса» (Смирнов 1917, 149 — 150).

К этим же стилистическим идеалам Топорков стремился, работая над «Волоколамским патериком» — сборником рассказов о русских подвижниках XV — начала XVI в. (см.: Питирим 1973, 177 — 222). Кри тика «старых... и иностраньскых пословиць» прозвучала также и в Русском Хронографе редакции 1512 г., предполагаемым составителем которого считается Досифей Топорков (ПСРЛ 2 2 / 1, 440).

Редактируя «Синайский патерик», он выполнял установку Мака рия. Позднее, будучи митрополитом, тот писал в «Летописце» к Вели ким Четиим Минеям: «... но и паче же многи труды и подвиги подъях от исправления иностранских и древних пословиц, преводя ра русскую речь...» (ВМЧ 1868, II). «Русская речь» — это не разговорный, а тра диционный литературный язык Московской Руси. Господствовавшие взгляды на искусство слова не позволили Макарию включить в Великие Четии Минеи «Повесть о Петре и Февронии Муромских» Ермолая Еразма. Близкая к народным сказам, она резко расходилась с общеприня тыми житийными канонами. Уже в XVI в. ее стали исправлять, пытаясь привести в соответствие с требованиями агиографического жанра (Дмит риева 1979, 6 - 7, 94, 117, 327).

По-иному сложилась судьба «Жития Михаила Клопского» в ре дакции Василия Тучкова. Выполняя заказ Макария, он переработал бес хитростное народное житие новгородского святого по всем правилам риторики. Тучков последовательно устранял из своего источника диа лектизмы и просторечие, тщательно подбирал книжные синонимы к раз говорной лексике (о характере его исправлений см.: Дмитриев 1958, 80 — 81). Новая редакция пришлась по вкусу взыскательному Макарию и его современникам. О выпавшем на долю Тучкова успехе рассказывает ся в летописи. Заслугой агиографа было признано то, что он написанное «велми просто» житие «по чину постави и велми чюдно изложи» (ПСРЛ 6, 301). Летописца особенно восхитило, что столь совершенное сочине ние создал не монах, не священник, а мирянин, один из царских прибли женных. Произведения Василия Тучкова, царевича Ивана, князя Геор гия Токмакова, автора «Повести о Выдропуской иконе Богоматери», и, Наконец, самих Грозного и Курбского показывают, что представители знатных родов XVI в. обладали высоким уровнем традиционной книж ной культуры.

Писатели, перерабатывавшие старые жития, не упускали случая упрекнуть своих предшественников за просторечие, «грубое» и безыс кусное повествование. Они считали своим долгом переложить незамыс ловатый рассказ «от поселянских речей на ученая и искусная словеса»

(Смирнов 1917, 149). Приступая к жизнеописанию святого князя Федо ра Ростиславича — прародителя Курбских, иеромонах Спасо-Преобра женского монастыря Антоний подчеркивал свое намерение «похвалныа плести» (ВМЧ 1869, 1262). «Плетение словес» было не только стилисти ческим украшением, но также преследовало цель сообщить повествова нию внутреннюю логику: объяснить поведение героев, дать психологи ческие характеристики (Лихачев 1947, 351).

Сын Грозного царевич Иван составил новую редакцию «Жития Антония Сийского», принадлежавшего перу иеромонаха Ионы. Цени тель орнаментальной прозы, он снисходительно отозвался о труде свое го предшественника: «... зело убо суще в лехкости написано» (О. I. 22, 390). Иван украсил житие риторическими фигурами и цитатами из «по читаемых писаний». Рассказывая о монахе Геласие, не успевшем застать Антония Сийского в живых, Иона был немногословен. Его сообщение состоит из традиционных формул: «Зако[сне]вшу же ему и не пришед шу скоро в монастыр некиих ради великих нужд и не прилучися ему быти и на преставлении преподобнаго» ( 0 - 1. 335, 126).

Сухое и неопределенное сообщение не понравилось редактору. Он изобразил яркую сцену морской бури, помешавшей Геласию вовремя вернуться в обитель. «Закосневшу же ему и не пришедшу скоро в мона стырь неких ради великих нуждъ монастырскых, — повторил Иван слова иеромонаха Ионы и развил их в миниатюру: — Коснящу же ему время немало тамо, но внегда же изорудовати лотребы монастырьскыя, восхоте в монастырь возвратитися и не возможе морскаго ради тревол нениа и ветренаго ради противнаго надлежания, понеже воздуху уже пременшуся, во глубокую сень преложшуся, и морю возгремевшуся, вол ны яко горы ношашеся, и ветренему дыханию противну велику возбра няющу, и лды же уже на море плаваше великыя, и не дадущу ему возвра титися во обитель пакы блаженнаго и сицеваго ради морьскаго залогу нужнаго и озимети Геласие сему тамо и не приити ему в монастырь на преставление преподобнаго» (О. I. 22, 253 об. — 254 об. См. также:

Тупиков 1894, 367).

Царевич Иван почти дословно заимствовал текст оригинала, но использовал его только как рамку, в которую вставил красочную карти ну шторма (курсивом нами выделены повторяющиеся в редакциях мес та). Антоний Сийский пользовался покровительством и уважением Гроз ного. Монарх неоднократно рассказывал о нем своему сыну. «... Паче же и ото отца моего слышах, еже о любови ему, паче же и к матери моей», — отметил царевич в послесловии к житию (О. I. 22, 389 об. Ср.:

!

Преподобный Антоний Сийский.

Жданов 1, 125). Риторически украшенная редакция удовлетворила высо чайшего цензора.

В спорах о языке принял участие Зиновий Отенский, критик нестя жательной программы Максима Грека и Вассиана Патрикеева. Зиновий доказывал в трактате «Истины показание к вопросившим о новом уче нии», что если и нужны какие-либо реформы, то необходимо исправлять общенародный язык по образцу книжного, а не наоборот. «Мню же, — возражал он, — и се лукаваго умышление в христоборцех или в грубых смыслом, еже уподобляти и низводити книжныя речи от общих народ ных речей. Аще же и есть полагати приличнейши, мню, от книжных речей и общия народныя речи исправляти, а не книжныя народными обезчещати» (Зиновий Отенский 1863, 967). «Окнижение» живой речи означало ее усовершенствование, а упрощение «словенского» языка при равнивалось к богоборчеству. Оно расценивалось как очередная попыт ка дьявола победить ненавистный ему язык правой веры.

В обстановке религиозных брожений XVI в. чистота «книжного словенского языка» означала православную ортодоксию. С почтением относясь к Максиму Греку как обладавшему высокой духовной культу рой книжнику, Зиновий Отенский не мог принять его некоторые исправ ления в церковно-канонической литературе. Максим Грек подверг кри тике разночтения в Символе веры и заменил глагол чаю на жду в последнем члене «чаю воскресения мертвым». Он видел между этими словами важное смысловое отличие. Святогорец объяснял в «Сказании о еже како подобает известно блюсти исповедание православной веры»:

«Сию жизнь безконечную Иисуса Христа жду по гречестей пословице, а не чаю, жду, рекше твердою и несумненною верою уповаю получити...»

(Максим Грек 3, 58 — 59). По его мнению, глагол ждати выражал твер дое убеждение, а чаяти не имел такого значения.

Новая редакция вызвала серьезные разногласия. «Крылошане» — церковные чтецы и певцы — из Старой Руссы обратились с вопросом к Зиновию Отенскому: «... Максим Грек тако повеле глаголати, рек, чая ти — речь нетверда;

ибо чает, аще что или будет, или не будет, а еже аще что ждет, будет, твердо есть» (Зиновий Отенский 1863, 964). Зиновий назвал такое толкование еретическим. Его критика продолжает старые религиозные споры. Среди стригольников и «жидовствующих» были радикально настроенные вольнодумцы, отрицавшие воскресение мерт вых (Лурье 1955, 252, 150, 159, 473). Архиепископ Геннадий Новгород ский, обличая не веривших в бессмертие души, требовал в предисловии к пасхалии 1492 г. «внимательне глаголати и честно дръжати» стих «чаю въскресениа мертвым» ( Р И Б 6, 815).

Оправдывая Максима, Зиновий Отенский обвинил во всем прибли женных великого князя. Кто эти «христоборныя ереси вельможи», пре вратившие «частостию речи слово „чаяние" в безнадеждие» (Зиновий Отенский 1863, 966), — остается неясным. Насколько позволяют судить сохранившиеся источники, никто из знатных сановников и старого бояр ства не принял участие в московском кружке еретиков конца XV — начала XVI в. (Лурье 1955, 164). Это была среда по преимуществу дья ческой администрации, а не вельмож. Однако среди придворных были лица, пострадавшие по делу Максима Грека. По свидетельству Сигиз мунда Герберштейна, в 1523 г. Юрий Малый Дмитриевич Траханиот, один из ближайших советников Василия III, поддержал критические высказывания Максима о неисправности церковных книг на Руси и «был немедленно за это отрешен от всех должностей и лишился госуда ревой милости», но вскоре прощен (Герберштейн 1988, 106).

Имея в виду старые разногласия, Зиновий Отенский вспоминал:

«Максим прииде из Святыя горы семо, слово оное лукавое вообычаися уже во всех вельможах — чаяние неизвестно надежа, и Максим, навык от вельмож, такоже слово прият глаголати;

понеже языка нашего и еще не до конца навыче, и указал непреложное Божие завещания воскресе ния мертвым, рече: „жду воскресения мертвым" по общей речи» (Зино вий Отенский 1863, 966 — 967).

Зиновий Отенский иначе оценивал соотношение этих двух глаго лов. Он относил чаяти к литературному языку, а ждати к разговорно му, хотя они оба были известны еще в старославянских переводах. Ревни тели чистоты «словенской» в стремлении избежать все нетрадиционное и низкое пошли по пути сознательного усложнения языка. При наличии синонимов использовалось слово, имевшее наиболее книжную окраску. Его стилистически нейтральные варианты и синонимы отождествлялись с «об щей народной речью», так как были употребительны не только в литератур ном, но и в разговорном языке (см.: Успенский 1987, 194 — 195, 244, 248).

Старец Зиновий, разделявший церковное учение иосифлян, выступал в ли тературных спорах с позиций пуристического отношения к тексту.

Курбский, объединяясь в данном случае с Зиновием Отенским, про сил читателей исправить «Новый Маргарит», в котором он, «не памятаючи книжных пословиц словенских, лепотами украшенных», использовал «простые пословицы» (Курбский 1976, 7). В XVII в. справщики Мос ковского Печатного двора, готовя к изданию переводы князя Андрея, подвергли их редактированию. Ниже слева помещен отрывок из «Но вого Маргарита», посередине — переработанный текст в «кавычной книге»


1665 г. и справа — фрагмент из издания «Бесед на Евангелие от Иоан на» Златоуста, увидевшего свет в том же году:

«Новый Маргарит» Тип-198 3- И во время Лотово страш- И во время Лотово страш- И во время Лотово страш ные оные казни не ожы- ныя оны казни не чаяху ныя оны казни не чаяху (334 о б. - 3 4 4 об.) 9.

дали ( К у р б с к и й 1985, (367 об.).

239).

Московские редакторы исходили в своей работе из тех же стилис тических соображений, что и Зиновий Отенский в полемике с Максимом Греком. Идущие от XVI в. пуристические установки прочно удержива лись в книжно-славянской литературе XVII в. (см. § «Переводы Курб ского в изданиях Московского Печатного двора XVII в.»).

Литературный пуризм со всей определенностью заявил о себе в лингвистических декларациях иосифлян митрополита Макария, Доси фея Топоркова, архиепископа Феодосия, Зиновия Отенского. С этих же позиций выступали столь разные светские авторы, как Василий Тучков, Курбский, царевич Иван. Разумеется, в сочинениях иосифлян можно найти отступления от проповедуемых ими принципов. Зиновию Отен скому пришлось заявить о превосходстве содержания над формой, чтобы оправдывать допущенные им нарушения книжных канонов: «Не о кра соте бо слова бе чтимое, но о истине показание... И иже аще по лепоте произведеся слово, Богови есть благодать;

аще ли недостаточно обря щется в нем, отпущение грубыни буди» (Зиновий Отенский 1863, 1). Но такое же несоответствие между теоретическими установками и автор скими приемами наблюдается в творчестве Курбского. Его литератур ная техника часто оказывается ближе свободной обличительной манере Ивана IV и митрополита Даниила, чем стилю единомышленников нестяжа телей Вассиана Патрикеева и старца Артемия (ср.: Лурье 1960, 508 — 509).

Грозный читал труд жизни волоцкого игумена — «Просветитель»

(рукопись О. XVII. 15), знал и другие его сочинения, «много лет» дер жал у себя Триодь постную, переписанную Иосифом (Попов 1881, 64;

Зарубин 1982, 22 — 23, сн. 39, 44 — 45, 56 — 57, 89). Царь Иван был разно сторонним автором. Он преуспел в эпистолярном, богословском, лето писном, официально-деловом жанрах. В каждом из них существовали свои законы и правила построения текста. Грозный прекрасно знал ли тературные образцы и свободно чувствовал себя как в деловой прозе, так и в книжно-славянской риторике. В его творчестве можно найти влияние разных традиций, но монарх полностью не принадлежал ни к одной из них. Еще И. Н. Жданов справедливо заметил, что «он только пользовался ими, выдвигая то то, то другое, смотря по тому, что... представлялось ему более соответствующим его собственным целям» (Жданов 1, 166).

Литература XVI в. отмечена развитием противоположных тенден ций. Наряду с расцветом «словесных витийств» складывается теория «простого» текста, отразившая становление стилистической оппозиции красноречие — просторечие внутри книжного языка (Успенский 1987, 248 — 253). Просторечие, или «простословие», не означало неискусную манеру изложения. Оно могло рассматриваться как необходимое каче ство писательского мастерства. Еще в XV в. автор «Сказания о наше ствии Едигея на Русь» привел в качестве образцового летописного по вествования литературную манеру редактора «Повести временных лет»

игумена Сильвестра, «не украшая пишущаго, почет почиеши» — писав шиего без прикрас и скончавшегося в почете (РЛ 1, 227). Не только в летописях, но и в других жанрах компромисс между традиционностью и понятностью литературной формы достигался за счет отказа от изощрен ных приемов повествования, грамматических и риторических ухищрений.

Выразителем таких взглядов был троицкий монах Нил Курлятев.

В 1552 г. Максим Грек перевел по его просьбе Псалтирь «все по нашему языку прямо з греческаго языка и без украшениа» (Ковтун 1975, 97 — 98. Ср.: там же, 95, 96). Неприятие «иностранских и древних послойиц»

сближает митрополита Макария и Досифея Топоркова с Нилом Курля тевым, резко протестовавшим против непонятных южнославянизмов и архаизмов в русских рукописях (Ковтун 1975, 96 — 97).

В Соловецком списке Псалтири помещено сочинение «Преводные строки» (Сол-752, 209 — 222). Это подготовительные материалы, извле чения на книжно-славянском языке из греческих переводов псалмов Акилы, Симмаха, Феодотиона и др., которые были необходимы Максиму во время работы над Псалтирью. В одном из толкований объясняется, что слова смерть и успение различны по значению. Кончину святых следует называть успением, потому что праведники вскуфеснут для но вой жизни: «Акила и Симмах и Феодотион: „оживут мертвии твои и встанут";

„возбудятся" прочии преведоша аки усопшим им, не умер шим. Тем святых смерть успение именуется, последователне же успению воскресению» (Сол-752, 221 об. Ср.: Ковтун 1975, 37, 47 — 48). Как и в случае с редактированием Символа веры, Максим Грек видел в лекси ческих вариантах важное смысловое отличие.

В «Новом Маргарите» 74-я глава является переводом беседы Иоанна Златоуста на слова апостола Павла «братия, не хощу вас не ведати о усопшых да не скорбите». В ней успение во Христе истолковано как сон и на этом основании усопшие объявлены спящими. На поле сделано примечание: «Сказ. Зрите, иже ту старые преводники зело в том погреши ли: превели нам о умерших, а не о усопшых, а в грецком стоит о усоп шых, а не о умерших, также и [в] ыных месцох не мало погрешили. Аще и Максим исправлял преводы их, но не всего смел исправляти лютости ради и гонения на него бывшаго ото льжебратии» (Курбский 1987, 306).

Комментарий обнаруживает связь с «Преводными строками». Можно предположить, что Курбскому были известны не только подготовитель ные материалы, но и сам перевод Псалтири. В 1553 г. он в составе цар ской свиты посетил Троицу, где беседовал с Максимом Греком и, не ис ключено, встречался с Нилом Курлятевым ( Р И Б 31, 207 — 210).

Источники ставят под сомнение традиционное противопоставление Нила Сорского Иосифу Волоцкому как писателей. Между ними суще ствовали вполне определенные литературные связи, отразившиеся в трак тате против еретиков о почитании икон (Боровкова-Майкова 1911, 4 — 12;

Лурье 1955, 321 —322). Нил Сорский вместе с ближайшим учеником Иосифа Нилом Полевым изготовил парадный список «Просветителя», программного документа «стяжателей». Рукопись, подаренная Волоко ламскому монастырю до 1508 г. — еще при жизни Иосифа Санина (Клосс 1974, 150—167), явилась знаком признания его заслуг в литературной борьбе с еретиками. Ученик Нила Сорского Вассиан Патрикеев был близок с Досифеем Топорковым, откровенно обсуждал с ним спорные богословские вопросы и отозвался о своем собеседнике: «... старец вели кой, доброй, у меня в кельи бывал многожды» (Казакова 1960, 296) Даже Курбский, ненавидевший иосифлян, с уважением вспоминал об архиепископе Казанском Германе Полеве, что «он яко тела великого муж, так и разума многаго.., и священных писанеи последователь.., и Максима Философа мало нечто отчасти учения причастен был;

аще же и от осифлянских мнихов четы произыде, но отнють обычая лукаваго и обыкновенного их лицемерия непричастен был» ( Р И Б 31, 318 — 319).

Выделение антагонистических направлений иосифлян и нестяжате лей в стилистике русской литературы XVI в. следует признать несостоя тельным. В книжном языке этого времени развивается оппозиция красно речие — просторечие, получившая теоретическое обоснование в высказываниях писателей разных общественных позиций. Далеко не все в их творчестве отвечало стилистическим установкам. Но идеал всегда далек от действительности. В книжной культуре XVI в. наблюдается противоречие между традиционностью, подчинением общему и ростом авторского самосознания, проявившимся в становлении индивидуальных стилей и разрушении старых литературно-языковых канонов.

Образцовый христианский ритор Небольшое сочинение «О образех» (о риторических фигурах и тропах) византийского грамматика Георгия Хировоска (около 750 — 825 гг.) стало известно на Руси очень рано — в Изборнике князя Свя тослава 1073 г. Однако оно не получило практического применения и, насколько можно судить по сохранившимся источникам, оставалось пять веков единственным руководством по «литературной теории» в мире православного славянства. Вторым памятником такого рода может счи таться переведенный в кружке Курбского «Энкомий Симеону Метафра сту» византийского энциклопедиста Михаила Пселла (1018 — около 1097 гг.). Даже в византийской культуре, имеющей богатейшую ритори ческую традицию, энкомий был далеко не заурядным явлением и рас сматривался как образцовое сочинение по искусству красноречия и ли тературной критике (Любарский 1978, 260, 262). Тем более он важен для «литературной теории» Древней Руси. Его книжно-славянский перевод ранее не привлекался к исследованию. О нем, как и о миляновичских переводах Метафраста, даже не упомянуто в специальной работе Д. Ке нанова «Симеон Метафраст и его славянские последователи» (Кенанов 1997, 6 6 8 - 6 7 6 ).

Михаил Пселл относится к числу редких авторов в переводной литературе Древней Руси. Но его имя было известно восточнославян ским книжникам задолго до Курбского. Еще в XIV в. была переведена «Диоптра, или Душезрительное зерцало» Филиппа Пустынника с преди словием Михаила Пселла (Прохоров 1987, 64, 65 — 66, 69 — 70).

«Пселово слово похвально на святого Симиона Метофраста» со хранилось в агиографическом своде Курбского в списке Син-219 на л. 5 — 11 об. (далее ссылки на листы даются в тексте без указания шифра рукописи)10. Оригиналом перевода послужило латинское издание энко мия в шестом томе Лаврентия Сурия «Бе ргоЪа115 5апс(огиш Ы51оШ5» (Су рий 1575, 607 — 611. См. Прилож. 1 «Состав и источники агиографиче ского свода Курбского»), Агиографический свод открывает предисловие Курбского — «По весть кратка о Симионе Метофрасте, чего ради глаголютъся многие сло веса и повести, аще и не от него написаны, в Симионе Метофрасте»


(л. 2 — 4. Изд.: Владимиров 1897, 309 — 311). Метафраст, объясняется в предисловии, талантливо переработал старые жития и слова, украсил их всевозможными цветами слога: «И аще некоторые написаны были вар варско и неискусно, таковые он сам написал и ублаголепил и на славу и преукрашение церковное возложил и освятил» (л. 4;

Владимиров 1897, 311). После повести в сборнике помещен перевод энкомия.

Симеон Метафраст, происходивший из знатного рода, занимавший видные посты при императорском дворе, олицетворяет для Пселла идеал христианского писателя — ритора, философа и государственного деяте ля в одном лице. Михаил Пселл подчеркивает существовавшее до его героя разделение риторики и философии. Одни мудрецы усовершен ствовали свой ум философией и прославились возвышенными идеями, Другие — очистили язык риторикой, и их речь текла рекою. По ирони ческому замечанию Пселла, такие философы были лишены дара слова, а ораторы — мысли. В отличие от них Метафраст соединил риторику с философией, связал язык с мыслью, а мысль с языком. Посредством риторики он придал философии практический характер, а с помощью философии возвысил искусство красноречия. Соединив достоинства своих предшественников и избежав их недостатков, он сделал ум благо звучным, а язык мыслящим. В энкомии нашло отражение классическое положение риторик: требование убедительности, или «свидетельства», речи. Метафраст «мудроствовал... со благонравным свидетельством и был ритором со философскою глубиною» (л. 6).

Согласно античным и византийским представлениям, «риторика находилась в родстве с политикой и политическою деятельностью, при готовляла государственных людей, а философия склоняла к умозрению, к отвлеченным ученым занятиям, к удалению от мира, даже к монаше В В Калугин «Повесть кратка о Симеоне Метафрасте» Курбского ству, почему монахи назывались иногда христианскими философами.

Примирение в лице Симеона обоих направлений означало, что он будет и практическим мирским деятелем, и ученым, что политическое поприще не отвлечет его от служения высшим духовным интересам» (Васильев ский 1880, 3 8 3 ).

В энкомии Метафраст противопоставлен философам, деятельность которых не имела общественного значения, и ораторам, чуждым полити ки, превратившим риторику в искусство для искусства. Михаил Пселл насмешливо замечает, что первые из них погрузились в умозрительные вопросы, гордились длинными бородами, были мрачны лицом и жили в бочках, вторые бродили по площади, занимались многословием, пустыми «диалектическими гаданиями», сверх меры употребляли фигуры речи.

Занимаясь наукой, Метафраст оставался вельможей, не бесчестил своего рода новшествами, не сочинял за деньги судебные речи для других, не исполнял без пользы обязанности оратора (л. 6 об. — 7).

Метафраст взялся за труд по собиранию и обработке агиографи ческих сочинений по поручению императора (Константина Порфироге нета) и просьбам константинопольских книголюбов (л. 10 об.). Его свод должен был удовлетворить новые эстетические запросы читателей. Ста рые жития святых, написанные иногда лживо, а чаще всего грубо и неис кусно, содержащие нелепые и бессвязные мысли (л. 8), часто служили предметом язвительной критики. Одним было невыносимо читать про стые записки «памяти ради», другие смеялись над безыскусными рас сказами (л. 8). Так же относились к просторечию в литературе и древне русские знатоки орнаментальной прозы. Игумен Соловецкого монастыря Досифей, писавший в конце XV — начале XVI в., с грустью признавался в том, что его простые и неукрашенные записки «памяти ради» о святых Зосиме и Савватии Соловецких не были приняты учеными книжника ми. Они «глумящеся о написанных и в смех сиа полагааху» (Дмитрие ва 1991, 280).

Метафраст должен был устранить все эти недостатки в своем агио графическом своде. Под его руководством собралось немало помощни ков: одни из них записывали под его диктовку отредактированный текст, Другие переписывали его набело. Кроме того, были книжные справщики, которые просматривали написанное и исправляли ошибки писцов. Сам Симеон по причине большого количества сочинений не имел возможно сти несколько раз возвращаться к одному и тому же произведению и вновь пересматривать его (л. 11). Изображенное Пселлом разделение труда в целом характерно для средневекового творчества. Надо думать, что подобным образом работали и Курбский вместе с его «учеными му Жеми», и Грозный с его дьяками и «книгчими».

Редактирование житий имело прежде всего стилистический харак тер. Метафраст был предельно осторожен в сюжетных изменениях и 5' следовал принципу максимальной близости к оригиналу. Писатель смот рел на древние произведения как на первообразы, от которых не следо вало отступать, чтобы не показалось, будто он создает нечто новое вопре ки подлиннику. Симеон перерабатывал форму, оставляя нетронутым содержание, исправлял ошибки, но не смысл повествования (л. 10). За такие авторские приемы он и получил прозвище Метафраст, что означает по-гречески 'иным образом переложивший, пересказавший на свой лад'.

Образ совершенного христианского ритора раскрыт в противопо ставлении с эпигонами софистики и азианского красноречия, превративши ми красивость изложения в самоцель творчества. Эти сверхмудрецы — «паче чина премудрии» (л. 9) — упрекали агиографа за чрезмерную нравоучительность, недостаток философских идей, выраженных высо кими словами, отсутствие в житиях естественно-научных, математиче ских и даже геометрических (видимо, Евклида) рассуждений и терми нов. Им казалось, что его манера изложения суха и однообразна, что ей не хватает приличного смешения стилей, ярких риторических фигур.

Они желали, чтобы все писалось напоказ, для похвальбы, а не для ис правления нравов, как велел долг ритора (л. 9).

Эти проблемы стояли также перед древнерусскими писателями. В «Слове на латинов» Максим Грек, обращаясь к Федору Карпову, крити ковал служившего при дворе Василия III немецкого врача Николая Булева (Бюлова) за то, что он хотел «гиометриньскими образовании неизреченная и непостижимая божественнаго величия испытовати и изысковати» (Максим Грек 1, 295. Ср.: там же, 294, 296 — 297). «Слово на латинов» было известно Курбскому. Князь Андрей советовал читать его в «Ответе восточных, или Щите церкви правоверной» ( Р И Б 31, 436).

Назвав Карпова «разумным мужем» ( Р И Б 31, 436), он перефразировал обращение к нему Максима Грека: «... мужу разумом и православием украшену...» (Максим Грек 1, 320).

Возражая своим оппонентам, Пселл продолжает традиции антич ного красноречия, чуждающегося внешней красоты (Любарский 1978, 147— 148). Он выдвигает на первый план требование уместности стиля. Оно заключается в «изменчивости» и «пестроте» литературной манеры писа теля, его способности приспосабливаться к предмету речи, лицам и об стоятельствам рассказа. По словам хорошо известного Пселлу ритора аттикиста Дионисия Галикарнасского, искусный писатель напоминает мифологического Протея, меняющего свой облик в зависимости от необхо димости (Любарский 1978, 138).

Писательский «протеизм» является мерилом литературного мас терства в «Энкомии Симеону Метафрасту». Пселл соглашается с тем, что стилистические красоты не всегда встречаются в произведениях его героя, но никто не мог найти лучше него нужную форму. Метафраст знал множество способов построения фраз и умело пользовался ими, чтобы удовлетворить вкусу ученых мужей и вместе с тем быть понятным простолюдинам. Ритмом и красотой своей речи он привлек как избран ных слушателей, так и непросвещенную толпу. Тем и другим нравились его краткость и убедительность (л. 9 об.).

Я знаю, признается Пселл, что у совершенных риторов существуют более изящные приемы звуковой и ритмической организации речи, но я не знаю другого писателя, стиль — «образ глаголания» — которого так хорошо бы подходил к избранному предмету (л. 9 об.). У Метафраста цвет речи и высокое качество слога повсюду одни и те же, а изменения характера литературной манеры — «нравов» — разнообразны и искус ны. Симеон не менял тему ради искусства слова, но, напротив, приспо сабливал свой стиль к предметам и лицам, о которых рассказывал (л. 10).

Никто не мог превзойти его произведения во внутренней «прекрасности, во всем согласующей» (л. 10 об.). Эстетическое воздействие на читате ля гармонией отточенной речи — «светлым и сладосным вещанием»

(л. 9 об.) — становится у Пселла одним из главных достоинств автора (Любарский 1978, 143, 145).

Метафраст радует слух, когда его повествование поднимается в горы, спускается в пещеры, усаживает подвижника под деревом, дает ему про стую пищу от растений и воду из источников. Симеон украшает расска зы словами, цветущими красотой, различными цветами риторических фигур, и читатель как бы воочию видит происходящее (л. 10 об.). С точки зрения Пселла самоотверженный труд христианского писателя равен подвигу святого (л. 11 — 11 об.).

Я пишу много и о многом, заканчивает Михаил Пселл литератур ную характеристику Метафраста, но едва ли мои сочинения возбудят такую ревность и подражание: может быть, ученые мужи найдут их достой ными внимания, даже станут подражать им «слова ради и различных образов», но толпа будет всегда пренебрегать ими, так как она не забо тится о глубоких проблемах и мыслях «о гаданиях или повестях зело тайных» (л. 10 об.). Князь Андрей оценил «Пселово слово похвально»

как написанное «риторски прекрасне» (л. 2;

Владимиров 1897, 309).

Перевод, судя по технике, не принадлежит Курбскому. В его произ ведениях нередки новые латинско-польские заимствования, но их нет в переводе. В нем использованы лишь давно освоенные слова: филосо фия, лямпада, аер, ритор, догмат, диалектический, варвар (л. 5 об., 6, б об., 7). Переводчик старательно избегал иностранные заимствования, подыскивал сложным латинским терминам книжно-славянские соответ ствия. Ему не всегда удавалось преодолеть сопротивление латинского оригинала. Он иногда испытывал затруднения в выборе значения мно гозначного слова, путал конкретные и абстрактные понятия. По сравне нию с изданием Сурия он допустил такие характерные ошибки, как:

Сурий 1575 Син- 8(а(ио Принимать решение, решаться: 5(а(иепт Устанавливать, постановлять: узакони (1,607), щюац)С0|ат (Пселл 1, 93/3—4) 1 0. хом (л. 5).

Сотр1ес(ог Возникновение, рождение: аргтооПи Обнимать: облобызал (л. 5).

(III, 607), ех 710отт1? уеуёоеа)? (Пселл 1, 95/10).

Ог(и$ Достигать: егаЬ сотр1ехиз (I, 607), оъеь Восход (например, солнца): в возхо Хт1фёуа1 (Пселл 1, 9 4 / 1 2 — 13). ждению (л. 5 об.).

Переводчику не удалось разобраться в некоторых омонимах, омо формах и близко звучащих словах. Так, глагол сошраго 'сравнивать, со поставлять' (XI, 610) был принят за омоним сошраго 'приготовлять':

уподобилося (л. 9), причастие изиз 'пользуясь' от глагола и(ог 'пользо ваться' (XI, 610) — за имя существительное изиз: обыкновение (л. 9), дательный падеж уи1^о 'простому люду' от уи1§и8 'народ, толпа' (XII, 610) — за наречие уи1§о: просто (л. 9 об.). Глагол ёеНшо 'пленять, очаровывать' (XI, 610) был перепутан с ёеНпо 'уничтожать' (л. 9 об.). В тексте встречаются также семантические кальки и неточности. Термин пишегиз 'соразмерность, размеренность, плавность, ритм' (XIII, 610) оши бочно переведен как число (л. 10 об.). Слово (ешриз 'обстоятельства, при которых произносится речь' (X, 609) было понято буквально, как времяна (л. 9). В литературном языке XVI в. не хватало лексических ресурсов для передачи специальных риторических понятий.

Тем не менее перевод интересен с точки зрения становления вос точнославянской литературоведческой терминологии. Он знакомил чи тателей с категориями, выработанными греко-латинскими риториками.

С помощью одних терминов в энкомии показан идеальный образ хри стианского ритора, посредством других изображены его антагонисты:

представители софистики и азианского красноречия, схоласты, неискус ные авторы.

Ипат философии Пселл рассматривал творчество Метафраста исхо дя из классических требований правильности, ясности, убедительности, красоты речи, заключающейся в искусном выборе и сочетании слов, сти листических фигур, ритмическом построении фраз, соразмерности и гар моничности текста. Эти теоретические положения традиционны для западноевропейских, античных и средневековых риторик, но их аргу ментированное изложение было новым словом в восточнославянской литературе. Перевод энкомия стал знаком готовящихся перемен, свиде тельством пробуждающегося интереса к художественной технике слова.

Он предваряет восточнославянские руководства по красноречию. Через несколько лет после его появления, в 1586 г., в Львовской братской школе уже использовалось учебное пособие по риторике, «руским языком спи сано» (Буланина 1989, 52). В Московском царстве первой книгой по ораторскому искусству была так называемая «Риторика» псевдо-Мака рия. Ее самые ранние списки из числа известных ныне датированы 1620 г.

Князь Андрей нашел в энкомии подтверждение своей литератур ной позиции. Созданный Пселлом идеальный образ христианского пи сателя — ритора и философа, знатного и богатого вельможи, который «от цесарей был возлюблен.., близу престола стояша мудрости ради»

(л. 7), совпадал со взглядами Курбского, ученого книжника, полководца и бывшего сподвижника Ивана IV, с которым он вступил в открытую эпистолярную схватку.

Особенности эпистолярного жанра Грозный и Курбский вели спор в жанре эпистолярной публицисти ки. Ее особенности наложили отпечаток на характер литературной борь бы. В Средневековье искусство составлять письма ценилось очень вы соко. Автор киевской латинской поэтики 1687 г. повторил прописную истину, отметив, что «тот особенно и почитается за ученого, кто хорошо умеет написать письмо» (Петров 1868, 497). Письма занимали особое место в иерархии литературных жанров. Если для традиционалиста высоким образцом являлись апостольские послания, то для западноев ропейского гуманиста — эпистолы Цицерона. Не случайно князь Анд рей включил в «Третье послание Грозному» перевод двух отрывков из «Парадоксов» Цицерона, посвященных Марку Бруту — одному из убийц Диктатора Юлия Цезаря. Развитые Цицероном философские положе ния стоиков «добродетель сама по себе достаточна для блаженства» и «все мудрецы — граждане, глупцы же изгнанники» отвечали душевному настроению боярина, считавшего себя изгнанным «без правды» «от зем ли Божия» (ПГК 8;

Балухатый 1916, 1 1 5 - 1 1 6 ).

Не позднее начала XV в. в Московской Руси появляются письмов ники — первые сборники литературных образцов, содержащие стандарт ные послания на разные случаи жизни (см.: РФА 3, 554 — 570). Пись мовники означали конец эпохи, когда примерами для подражания служили произведения с индивидуально-авторскими особенностями, и вплотную подводили к литературной теории — учебникам риторики и поэтики, в которые входил курс эпистолографии (Буланин 1989, 189).

А. С. Демин обнаружил текстуальное сходство между первым пись мом Курбского Грозному и «Сказанием начертанию епистолиям, преди словиям и посланиям ко всякому человеку». В этом самом популярном древнерусском письмовнике дан образец эпистолярного обращения к бывшему другу, превратившемуся в заклятого врага: «Недругу. Преже бывшему обшему нашему приятелю и сердечному благодателю, ныне же грех ради наших супротивных обретеся, разумеваи, совесть свою прока женну имееши, такава же, якоже и ты, ни в безбожных языцех не обретаят ся, государю моему другу имярек» (0.XVII. 149, 192 об.;

Демин 1964, 168). Произведение князя Андрея начинается очень похоже: «Царю, от Бога препрославленному, паче же во православии пресветлу явившуся, ныне же грех ради наших сопротивным обретеся. Разумеваяй да разу меет, совесть прокаженну имуще, якова же ни в безбожных языцех обре тается» (ПГК 7).

По мнению А. С. Демина, Курбский воспользовался письмовником при составлении письма царю (Демин 1964, 168). Однако боярин напи сал послание в 1564 г., а «Сказание начертанию епистолиям» появилось, по предположению самого исследователя, позднее — в последней трети XVI в. (Демин 1964, 167). Датировка письмовника и его литературные источники нуждаются в уточнении. Возможны и другие соотношения между памятниками. Обличительное письмо Ивану IV было восприня то как образец послания недругу и использовано в «Сказании начерта нию епистолиям». Не исключено также, что оба произведения самостоя тельно восходят к общему источнику с устойчивыми формулами. В «Сказании начертанию епистолиям» в похожих выражениях советуется извиняться перед незаслуженно обиженным другом: «Прежебывшему моему приятелю и сердечному благодателю.., ныне же грех ради моих супротивно обретеся...» (О.XVII.149, 192 об.).

Если знакомство Курбского с письмовником пока не может счи таться доказанным, то точно известно, что Грозный знал этот памятник еще до полемики с боярином. В дарственной записи епископа Крутиц кого и Сарского Нифонта Кормилицына (умер в 1561 г.) сообщается, что переписанную им книгу «Просветитель» Иосифа Волоцкого «царь князь великии ч ея имал и чел» (Попов 1881, 64;

Зарубин 1982, 22 — 23, сн. 39, 44 — 45). Этот сборник сохранился до нашего времени. В состав его входит письмовник ( ф. XVII. 15, 405 — 411).

Эпистолярный жанр включал в себя разные типы писем. Литератур ные послания были одним из ответвлений книжно-славянской риторики.

Они могли использоваться как условная форма проповеди, панегирика, богословского трактата или публицистического сочинения. Официаль ные и дипломатические грамоты подчинялись законам деловой письмен ности, находившейся за пределами традиционной книжной культуры.

Частные, бытовые письма, непосредственно не связанные с приказным делопроизводством, имели еще более открытую структуру, свободно вклю чали в себя народную речь и образность. Между этими крайностями — литературным посланием и деловым письмом — существовали разнооб разные переходные формы. Степень их «литературности» различна, порой качественно не соотносима.

Хорошо зная приказное делопроизводство и будучи начитанным книжником (см., например: Шмидт 1958, 258 — 259;

Золтан 1983, 333 — 344), Грозный отразил в своих посланиях разрушение некогда строгих границ между жанрами литературы и деловой письменности. Многие его грамоты находятся на разных ступенях перехода от официальных документов к литературным посланиям, перерастают из деловой прозы в публицистику. Иван IV осознавал свободу, которую предоставлял эпис толярный жанр, и умело воспользовался ею в творчестве.

В письме Сигизмунду Августу 1562 г. Грозный упрекал польского короля в сношениях с крымским ханом: «А преже того посылал еси к перекопскому свою грамоту с своим человеком с Михайлом Харабур дою, укоряючи нас многими неподобными словы, подымаючи перекоп ского на наши украйны, хотел еси невинных христьянских кровей роз литие видети... И коли ужь так, и нам болши того на тебе чего смотрити?

всю есмя неправду в тебе достаточне осмотрили и противу твоей неисп раведливой душевной хитрости положили есмя на всемогущаго Бога волю: Тот по твоей неправде воздаст тебе яве, занже уста твоя умножи ша злобу и язык твой соплеташе мщения, и лук свой напрягл еси и уготовал сосуды смертными;

сего ради всемогий Бог, праведный судия, всех сотворитель, своими неложными усты рекл есть: „в ню же меру мерите, возмеритца вам... "» ( С И Р И О 71, 63).

Пока речь шла о конкретных фактах и передавала личное отноше ние автора к ним, Иван IV использовал деловой язык, народные вариан ты словоформ укоряючи, подымаючи, розлитие, украйны и разговор ные выражения вроде: «... и коли ужь так, и нам болши того на тебе чего смотрити?» Призвав в заступники Бога, царь сменил языковую установку. Он перешел на оценку событий с точки зрения христианско го вероучения и облек свои рассуждения в сугубо книжную форму.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.